Флинн Майкл

Река Джима

MICHAEL FLYNN

UP JIM RIVER

St. Petersburg Fantastika Book Club Publishers

2015

МАЙКЛ ФЛИНН

РЕКА ДЖИМА

Санкт-Петербург

«Издательство Фантастика Книжный Клуб» 2015

Michael F. Flynn UP JIM RIVER

Copyright © 2010 by Michael F. Flynn

All rights reserved

Cover illustration by Steve Stone

Перевод с английского Владислава Лотовского

ISBN 978-5-91878-123-4

УДК 82/89 ББК 84.7 США Ф 72

© «Издательство Фантастика Книжный Клуб», 2015

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Люсия Д. Томпсон — иначе известная как Мéарана, арфистка, дочь бан Бриджит

Донован (человек со шрамами) — иначе известный как Фудир, в свое время агент КЦМ

Цербер — секретарь Своры

Зорба де ла Суса — отставной Гончий, наставник бан Бриджит

Изящная Бинтсейф — Гончая, приписанная к Академии

Джонни Барселона — иначе известный как Восстанавливающиеся Службы, император Утренней Росы

Морган Чен-ли — гранд-секретарь блеска Утренней Росы

Бвана — председатель Терранского Братства на Чертополоховом Пристанище

Боо Сад мак Сорли, Энвелумокву Тоттенхайм — ювхарри с Арфалуна

Грейстрок — Гончий

Маленький Хью О’Кэрролл — его Щен, иначе известный как Ринти

Билли Чинс — терранский хитмутгар и актуарий с Арфалуна

Шмон ван Рвенгасира и Гасдро — директор банка тканей на Танцующей Даме

дама Теффна бинт Ховард — туристка с Англетара

Теодорк Нагараян — Дикарь

судья Трайза Доррайенфер — магистрат-обвинитель на Отважном Ходе

Чэн-боб Смердров — импортер-экспортер с Гатмандера

Дебли Джин Софвари — ученый-валлах с Кàунтусульфалýги

Мэгги Барнс — капитан торгового корабля «Одеяла и бусы»

Далапати Затартан ад-Дин — Д. 3., ее старший помощник

Март Пеппер, Дикий Билл, Халлахан и другие — команда «Одеял и бус»

Поули из Ястребов — второй Дикарь

Жавн Слоофи — переводчик из Нуксрьес’ра

Дьямос Тул — переводчик из Раджилура

Бармены, скользящие, терране, лакеи, рабочие, ’луны, торговые принцы, извозчики, журналисты, амазонки, гаты, резиденты, различные дикари и принцесса Далей

Карта района Лафронтера Периферии

Двухмерная проекция района Лафронтера. Вид с галактического севера. Вдоль главных дорог отображены не все промежуточные миры. Не все планеты расположены на одном и том же уровне.

Карта Великой Долины

АЛАП (ВИЛАМБИТ)[1]

Это ее песнь, но она не станет петь, и потому это придется делать кому-то менее умелому.

Есть одна река на Полустанке Дангчао, небольшом мирке под протекторатом Ди Больда. Река эта длинная, с многочисленными притоками, порогами и водопадами, она несет свои воды через удивительные и недружелюбные края. Поднимаясь по ней, можно потерять все. Поднимаясь по ней, можно обрести все.

Не такая уж объединенная Лига Периферии знает, что любая история либо начинается, либо заканчивается на Иегове. Эта из тех, что там начинается. Эта история о любви, потере и поиске и об иных подобных бедах.

Все дело в том, что солнце Иеговы — Око Аллаха — главный узел Электрического авеню, огромной сети сверхсветовых трасс, связывающих звезды воедино. Здесь сходится дорог больше, чем в любом другом месте южно-центральной области, и поэтому, по законам вероятности — или по прихоти судьбы, — рано или поздно сюда попадают все.

И когда это случается, они приходят в бар Иеговы, и только если удовольствия в их жизни не ограничиваются такой дикостью, как распевание гимнов, — а что может быть более диким? — на всей планете не найти более подходящего места. Распевание гимнов — занятие хорошее и поразительно увлекательное, но многие, кого прибивает к берегам Иеговы, стремятся избавиться от боли прошлого, а не тянуться к славе будущего. Для многих завсегдатаев бара будущего нет, как нет даже мыслей, что оно у них могло бы быть.

В Спиральном Рукаве, где «сильные берут то, что могут, а слабые принимают то, что должно», Иегова — как прекрасная жемчужина, которая стоит дороже рубинов, — ибо она слишком ценный приз. «Сотня рук тянется к ней, — гласит пословица, — и девяносто девять не позволяют одной схватить ее». Поэтому планета — своего рода убежище для многих и дойная корова для старейшин. И если временами дойная корова больше напоминает золотого тельца, то на это можно закрыть глаза.

Итак, хеттинадские купцы встречаются со своими соперниками с Большой Ганзы; команды бродячих грузолетов — с Межзвездной Компанией, с гладиольскими семенными кораблями, маршалами, колонистами и первопроходцами Лиги и, ясное дело, туристами: эти скользящие меж звезд прибывают на громадных лайнерах Хэдли, чтобы взглянуть на планету одним глазком, а дальше снова в путь! К звездам, достойным более долгих остановок.

Прибивает сюда и всяческий хлам со всего Спирального Рукава: те, кто скитается от звезды к звезде, всего на шаг впереди кредиторов, супруга или маршала Лиги; те, кто мечтает только о том, чтобы позабыть свою жизнь.

Один из них — человек со шрамами. У него было имя, много имен, но пока сойдет и это. Даже он сам не знает, какое из тех имен настоящее и есть ли среди них настоящее. Он так долго просидел в своей нише, что стал походить на работника бара или на часть интерьера вроде позолоченного канделябра, который отбрасывает дрожащий неуверенный свет на таких же дрожащих и неуверенных посетителей. Для небольшой компании ценителей он стал чем-то вроде достопримечательности. Он пришел, ибо прошлое оказалось слишком тяжелой ношей, а здесь он мог сбросить груз с плеч и отдохнуть. Но недавно часть прошлого настигла его…

…Но это не его история, точнее, не совсем его.

И наконец, — и этот вид самый редкий — здесь появляются те, кого направляет не прошлое, но будущее. Может показаться странным, что путь в будущее проходит через бар Иеговы, но, как говорится, дорога в рай лежит через чистилище.

Впрочем, как и дорога в ад.

I

ПРОПАЛА ГОНЧАЯ

Итак, история начинается, только если она не началась где-то еще и в другое время. Человек со шрамами сидит на привычном месте, сокрытый тенями высеченной в стене ниши. Другие ниши занимают влюбленные, жаждущие уединения, но здесь нет любви. А если и есть, то только самая примитивная.

Раннее утро — унылое и угрюмое время, и человек со шрамами всем видом выражает эти самые уныние и угрюмость. У него усталый и пустой взгляд, словно его высосали досуха, вынули даже душу. От него остались лишь кожа да кости, подбородок изогнулся крючком под обвисшим ртом. Он умеет улыбаться, но случается это нечасто, да и улыбка у него не самая приятная. Лицо обветренное, кожа почти прозрачная. Волосы выбеленные, но не чисто белые, ибо чистоты давным-давно нет. Кожа головы иссечена шрамами, и волосы торчат пучками. Рассказывая свою печальную историю, он зарабатывает на выпивку и еду. Иногда старик немного изменяет повествование, просто чтобы освежить его, но правды не знает никто.

Утро только наступало, но бар был полон. Люди, для которых ночь — это день, просачивались в зал, чтобы скрыться от восходящего солнца, обсудить ночные приключения и разделить улов. Докеры плелись по Смазочной улице с верфей космического порта, чтобы отметить конец смены. Заносило сюда скользящих и туристов, поскольку лайнеры и грузолеты придерживались собственного корабельного времени и лишь по чистой случайности оно могло совпасть с персональным меридианом бара. Скользящие, как правило, с рассветом едва волочили ноги, а ближе к сумеркам вваливались, пышущие жизнью.

И все они говорили. Рассказывали истории, жаловались на обиды, распевали песни. Мрачно бормотали и шепотом плели интриги, настолько изощренные и сложные, насколько им позволяло выпитое. Разговоры сливались в гул, который становился то громче, то тише в зависимости от количества людей и их скрытности, но никогда не умолкал полностью. Среди завсегдатаев ходила шутка, что некоторые беседы продолжались еще долго после того, как люди, что их вели, умерли; а в какой шутке нет доли правды? Есть задокументированные случаи, когда капитаны кораблей возвращались после рейсов и возобновляли разговор с того места, на котором прервались.

Человек со шрамами приступил к завтраку: даал, тушеная фасоль и жареные грибы, яичница и холодный жирный бекон. Старик шамкал и разговаривал с самим собой. Из-за этого некоторые люди считали, что он немного не в себе, хотя они ошибались — на самом деле он давно совсем слетел с катушек.

Наверху хлопнула дверь, и он на мгновение поднял взгляд, обмакнул наан в фасоль и поднес капающую смесь ко рту. На деревянной лестнице послышались шаги, но человек со шрамами так и не пошевелился. И вот девушка оказалась возле него, подтянула к себе стул и села напротив, скривившись при виде неаппетитного завтрака. У нее была лишь кружка черного кофе — или того, что в седом прошлом называлось кофе. Человеческая диаспора существовала тысячи лет, и на различных планетах скрещивались самые разные гены. Какао-бобы знали под многими названиями — кафф, чик, мок, джо, — но, даже когда они носили одно и то же имя, напиток не всегда был одинаковым на вкус.

Она была арфисткой, и пока это имя тоже сойдет. Она пришла к нему с метрическую неделю назад и выудила историю о Танцоре Января, заставив копаться в старых и болезненных воспоминаниях. И в утреннем свете, который лился сквозь распахнутые ставни, он увидел, что она причинит ему новую боль. Ибо в ее походке чувствовалась решительность, и он понял, что у нее появилась цель, к которой она намерена двигаться, а как сказал мудрец древности, «с движением существ начинает идти само время». Но как раз за временем человек со шрамами последние годы не следил.

Глаза у нее были цвета резко-острого, стеклянно-зеленого кремня, волосы красные, как пламя, но кожа темно-золотая. Бхисти, ученые-валлахи, работавшие с генами кофе, не оставили в покое и гены людей, породив как чудеса, так и ужасы; и хорошо, что их искусство успели забыть, ибо больше подобных чудес миру не вынести.

Арфистка ждала молча. Это был ее талант, не уступавший мастерству игры на арфе, ибо молчание похоже на вакуум, который высасывает слова из людей. Девушка поднесла кофе к губам, поставила кружку на стол, повертела ее.

Прошло несколько минут.

Но и человек со шрамами тоже владел искусством молчания и практиковался в нем куда дольше.

Наконец она подняла взгляд, на секунду заставив замереть его бегающие глаза.

— Я ухожу сегодня, — заявила она.

Голос прозвучал неуверенно, словно на самом деле она еще ни на что не решилась.

Человек со шрамами улыбнулся — только что он одержал небольшую победу в соревновании на терпеливость. Одна из его личностей хотела попрощаться с ней, а другая — не отпускать ее.

— Куда? — спросил он, выбрав нейтральный вопрос.

— Искать свою мать.

Человек со шрамами медленно кивнул. Теперь он разглядел в ней ее мать, ему стоило заметить раньше, когда арфистка уверенно вошла в бар, будто королева Верховной Тары. Арфистка была не столь эффектной и не такой хищной, как бан Бриджит, и она пока не успела настолько огрубеть. Ибо бан Бриджит владела искусством соблазнения, а ничто так не очерствляет душу, как слишком небрежное использование этого тонкого инструмента. Глубоко в душе арфистка сохранила то, что у ее матери давно затвердело или износилось.

— Твоя мать была ведьмой, — заметил он. — Королевой шлюх. Лучше забудь о ней.

Он ожидал какого-то ответа, но девушка просто опустила голову.

— Я понимаю твою боль. Ты любил и потерял ее, но я знала ее с другой стороны.

— Не будь так уверена, — ответил человек со шрамами. — Леопард не меняет своих пятен. Я полюбил ее не по своей воле. Ни один мужчина не в силах противостоять ей, если она чего-то хочет. Она играла со мной, как ты играешь на арфе, пока я пел под ее мелодию. Какие шансы у ребенка избежать расставленного ею капкана?

— Я думаю, ты слишком ожесточен. Ты сделал свой выбор. Это ведь ты бросил ее.

— Я спасся.

Человек со шрамами вспомнил утро в трущобах Чельвеки-стада, что на Старом Сакене: побег из постели бан Бриджит и путь к Танцору. Из всего, что он сделал в жизни, совершить это было самым сложным.

— Как давно она исчезла? — неохотно спросил он.

Некоторые его личности жаждали это знать, другим было просто любопытно.

— Три года назад. Она ушла, когда мне было шестнадцать метрических лет.

— Но ты отправилась на поиски только сейчас?

— Не думай, что тебя было легко отыскать. Я следовала за намеками и слухами. Они привели меня сюда.

— Не должны были. Ни одна девчонка не должна была выследить меня.

— Моя мать — Гончая. Она кое-чему научила меня.

Гончие Ардри были умелыми агентами, славились опытностью в делах как политического, так и военного толка, они становились безжалостны и непреклонны, когда предстояло сделать то, что должно. Гончий мог быть кем пожелает: вестником, разведчиком, шпионом, послом, диверсантом, убийцей, спасателем и правителем планеты. Воспитание детей входило в число многочисленных талантов бан Бриджит.

Он отодвинул завтрак.

— И что заставляет тебя, арфистка, полагать, что ты сможешь найти Гончую, если она не хочет, чтобы ее нашли? Гончая может заниматься делом годами. Прямо сейчас она может быть на пути назад.

— На наше семейное ранчо на Дангчао явился Виллги.

— Виллги!

— Он искал мать и думал, что я могу что-нибудь вспомнить, какую-нибудь мелкую деталь. Вот откуда я узнала, что она пропала, а не просто занимается какой-то работой.

— Еще одна причина не вмешиваться. Я встречал достаточно Гончих Ардри и не желаю их больше видеть, в особенности Виллги.

— Он показался… беспокойным человечком.

— Он мог убить тебя одним пальцем.

— Ты знаешь, насколько разбросана Свора. Заданий всегда больше, чем Гончих. Они не могут отказаться от других дел. — Она потянулась через стол и взяла его за руку. — Фудир, они прекратили поиск.

— А ты?

— Что я?

— Помнишь одну мелкую деталь?

Арфистка на секунду задумалась, играя медальоном на серебряной цепочке.

— Я… не знаю. Мать руководила восстановительными работами на Чертополоховом Пристанище. Она вернулась домой, побыла две недели, а потом ушла.

Голос арфистки стал тверже, и человек со шрамами посмотрел на девушку.

— И она не сказала, куда направляется?

— Если б сказала, — отрезала она, — я б ня искала! Она никогда ничего мне’ня говорила. Дела Гончих… ня мне о том знать!

На лице человека со шрамами мелькнуло раздражение, он поморщился.

— Ладно, — пробормотал он себе под нос. — Я спрошу.

И обратился к арфистке:

— Как она вела себя, пока была дома?

— Как… мать. Мы ужинали. Она послушала мой концерт. Подолгу засиживалась в кабинете, читая и составляя доклады. Она дала мне это.

Арфистка сняла с шеи медальон и протянула ему. Человек со шрамами схватил его: простой черный керамический диск, в центре которого сверкал бриллиант. Под камнем к краю украшения зигзагом вилась рубиновая лента.

— Конец сколот, — подметил он. — Она должна была тянуться за край. В ее духе дарить подарок с изъяном.

— Это просто безделушка с Чертополохова Пристанища. Она часто привозила мне подарки с заданий. Но главное — откуда они, а не для чего.

— Вот только эта работа не с Чертополохова Пристанища. Они не ограняют так драгоценные камни и отдают предпочтение броскости и замысловатости.

Он вернул украшение, и арфистка вновь повесила его между грудей.

— Неплохой образчик, — сказал он. — Выручишь два шекеля, может, два с половиной на рынке Иеговы. Меньше, если будешь вести дело с Товарной биржей.

— Я показывала его ювелирам в Дангчао-сити, возила даже на Ди Больд, в Коммерческую Петлю, что в Порт-Эльфьюджи. Стиль так никто и не узнал.

Человек со шрамами пожал плечами.

— Спиральный Рукав большой. — Он снова обмакнул хлеб в фасоль, повозил им и с отвращением бросил в тарелку. — Радостная? Грустная?

— Что?

— Твоя мать! Она была радостной, грустной, подавленной, пока была дома? Напуганной? Может, она от чего-то бежала, поэтому и скрывала, куда собирается.

— Мать напугана? Я даже не знаю, как это описать… Она казалась… возбужденной, полагаю. Я спросила у нее, в чем дело, а она лишь ответила, что это настолько возмутительно и чудесно, что не может быть правдой. Но если все так и было… Если так и было, то нам больше не стоило бояться Конфедерации.

Человек со шрамами и сам когда-то был агентом Конфедерации Центральных Миров, хоть и недостаточно преданным — о чем свидетельствовали шрамы на голове. Его хозяева бессердечны и безжалостны — по сравнению с ними Гончие казались игривыми щеночками, — и на миг ему стало не по себе. Если дочь расспрашивала у всех подряд, слова, которые она только что сказала, могли услышать многие, и неминуемо, как смерть, они дойдут до Названных и заинтересуют их. Они не поверят, что может найтись кто-то, кто не боится.

Арфистка протянула ему листок.

— Она оставила только это.

Человек со шрамами с неприкрытой злостью вырвал бумажку из рук девушки.

— Я не арфа, девчонка. Я не люблю, когда мной играют.

Развернув бумажку, он увидел записку и поразился. Прошло столько времени, а он все равно узнал ее почерк.

«На пределе, — говорилось в записке. — Огонь с неба. Скоро вернусь».

— Фудир, что это значит?

Арфистка снова использовала одно из его имен — или ему показалось. Он предпочел верить, что она не называла его как-то еще.

«Давай, Фудир, — усмехнулась другая его личность, — расскажи ей, что это значит».

— А как ты думаешь, что это значит? — спросил он.

— Не знаю. «На пределе». Возможно, она отправилась в Разлом, а может, на край заселенного космоса, за Кринт или Гатмандер, или к незаселенным мирам галактического востока.

Фудир хмыкнул.

— Что ограничивает Периферию.

Он вернул арфистке записку, и та исчезла в складках одежды.

— Но возможно, речь идет не о том пределе. Может, здесь имеется в виду вызов, который заставил ее действовать на пределе своих умений.

Он махнул рукой, чтобы привлечь внимание бармена, и указал на стол. Бармен-иеговянин, работавший под служебным именем Славобог Скелет, все понял. Подобно кукареканью петуха, первая выпивка человека со шрамами возвещала начало нового дня. Бармен принес стакан вискбеаты и поставил на стол перед ним.

— Не знаю, есть ли у ее умений предел, — сказала арфистка, — и есть ли такой вызов, какой смог бы довести мою мать до этого предела.

— Тем она глупее.

— Но зачем тогда писать «скоро вернусь»? Она считала, что задание не будет сложным. Но месяцы переросли в годы. А потом явился Виллги. Его визит напугал меня.

— Визит Виллги напугает кого угодно.

— Нет. Я о том, что, как говорят, Спиральный Рукав большой, а звезды зачастую разделяют многие недели пути. Но мать отсутствует слишком долго, и никто не знает ни где она, ни зачем ушла, ни что с ней стало. Я подумала…

Нерешительность в голосе арфистки заставила человека со шрамами отвлечься от стакана с виски.

— Что?

— Я думала, ты поможешь мне найти ее. Ты умнее. Ты многое замечаешь.

Человек со шрамами посмотрел в стакан, на свое отражение в янтарном напитке.

— Я слишком стар для путешествий, — сказал он. — Слишком стар для приключений. — Он провел рукой по столу. — Но она отправилась не к Разлому. Именно так я понимаю смысл записки. Если бы она ушла туда, то написала бы «в» а не «на». Как всякий лигиец. Только конфедераты говорят «на Разлом».

А теперь раз я такой умный, то скажу тебе, почему не стоит гнаться за ней и надо оставить ее поиски другим Гончим.

Арфистка перегнулась через стол, и человек со шрамами понял, что любые доводы, какие он может привести, лишь укрепят ее решимость. И все же он не мог отпустить ее без предупреждения.

— Гончий остается на связи со Сворой; — произнес он. — Всегда. Дроны-посланники. Быстрые челны и пакеты. А теперь и Круг Уробороса в мирах, где есть станции. Даже если бы она решила доверить сообщение какому-то бродячему капитану, идущему к Верховной Таре, времени у него было более чем достаточно, чтобы послание достигло Своры — даже от Гатмандера или Кринта. А это значит только то, что она не может отправить сообщение, иными словами, твоя мать…

— Нет, это не так. Я бы знала.

Человек со шрамами помолчал.

— По крайней мере, — предположил он, — это значит, что она в опасности. Виллги мог бы выбраться живым. Но не ты.

— Вот почему мне нужен ты, — взмолилась арфистка. — Ты терранин. У тебя есть… это…

— Жизнеопыт, — подсказал он. — Старое терранское слово.

— И ты старый терранин. Я могу… могу заплатить тебе.

— Если я не согласился из-за любви, почему ты считаешь, что соглашусь ради денег?

Арфистка отодвинулась от стола и встала.

— Ты прав. Я ошиблась. Я думала, ты любил ее. Думала, ты должен ей за то, что бросил ее…

— Ты слишком много думаешь, — сказал он.

Арфистка не ответила и лишь окинула его взглядом. Она была молодой девушкой, но с глазами старухи.

— Было одно дело… — произнес он. — Я подвел Тайное Имя. Меня наказали. Новый вид параперцепции.

— Параперцепция может быть полезной. Видеть каждым глазом по отдельности; слышать каждым ухом…

— Нет! Ты не понимаешь. Операция прошла неудачно. Или, может, намеренно неудачно. Они попытались дать каждому целостные личности. Каждый из нас был бы специалистом — настоящая команда в одном разуме. Но не получилось. Там творится настоящий хаос. — Он постучал себя по голове. — Половину времени я даже не уверен, кто я. Тебе нужен кто-то с целым разумом, чтобы помочь.

— Они «разрезали и перемешали» твой разум, как ты мне сказал, — медленно произнесла арфистка. — Фудир, Донован и… сколько еще?

— Я не уверен. Шесть. Возможно, семь.

— Хорошо, — ответила арфистка. — Тогда у нас будет компания.

II

ЧАСТИ ЧЕЛОВЕКА

Завтрак человека со шрамами стал таким же холодным, как и его сердце, но старик подобрал последнюю фасолину, дожевал последнюю полоску жирного бекона и запил все большим горьким глотком вискбеаты. Слова, которые он произнес, отказывая арфистке, все еще звенели у него в ушах и продолжали крутиться на языке, из-за чего даже еда утратила былой вкус. Славобог всегда поначалу приносил худший виски в надежде, что тот отвратит клиентов от выпивки, но этим утром огонь обжег глотку и внутренности человека со шрамами почти незаметно.

— Это был ужасный поступок.

Проходивший мимо алькова гладиольский ковчег-мастер испуганно покосился на нишу. Бесплотный голос прошелестел так, будто сами тени заговорили. Возможно, гладиоланин удивленно подумал, что ужасного он успел натворить и кто наконец пришел за ним.

— Чего она ждала от нас? — произнес Донован. — Что мы бросим все и отправимся в глупую погоню через весь Спиральный Рукав?

— Бросим все? — переспросил Фудир и обвел рукою стол, словно чтобы охватить то «все», что им пришлось бы бросить.

«Гусь довольно ценен, — сказала еще одна личность. — Кое-кто обрадуется находке».

«К тому же головоломка очень любопытная», — прокомментировал Ищейка.

— Ответ — «на пределе», — напомнил Донован. — Значит, в центре мы в безопасности.

«Есть такое понятие, как честь. Она имеет кое-какую ценность».

— Большую ценность, — сказал Фудир, — но она нечасто встречается.

Фудир редко слышал этот шелковистый, обольстительный голос. Он задался вопросом, сколько личностей скрывается у него в разуме. Где-то в глубине души послышался шелест, подобный шороху иссохшей листвы на осеннем ветру.

«Мне скучно. Делай либо то, либо это, но решай».

Этот голос Фудир узнал. Он и Донован называли его Силачом. Мастерски разрезая разум Донована, Названные сочли, что физическая сила будет не менее полезной, чем рассудительность и умение обольщать.

— Иди спать, — сказал Донован Силачу. — Позже мы побродим по Закутку.

«Мне она нравится. Она действовала».

«Глупо действовала».

«И что?»

«Ты должен ей».

— Мы никому ничего не должны, — произнес Донован. — Это нам должны все остальные.

Подошел Славобог с новым стаканом вискбеаты.

— Ты должен мне, — бесцеремонно заявил он, — это уж точно. Ты прилично задолжал.

Фудир рассмеялся:

— Они все считают меня сумасшедшим.

— Разве они не правы? — спросил Славобог.

Он собрал пустые стаканы и ушел, посмеиваясь про себя.

— Не знаю, зачем мы вообще это обсуждаем, — сказал Донован. — Подумайте вот о чем. Ты тоже, Силач, если есть чем. У кого во всем Спиральном Рукаве хватит храбрости заставить исчезнуть Гончую?

Все замолчали. Фудир вздрогнул, словно от зябкого ветра.

«И что с того, если это Те?» — спросил Силач с поубавившейся бравадой.

— Если кто-то, помимо Конфедерации, может поймать Гончую, — продолжал стоять на своем Донован, — мне хотелось бы узнать, кто это.

Он выждал пару ударов сердца, но голоса молчали.

— Вы хотите рискнуть и снова попасть в руки к Названным?

«Что еще они могут нам сделать?» — спросил Ищейка, стараясь казаться беззаботным.

— Хочешь узнать?

Силач рассмеялся.

«Вам всем известно, почему мы должны помочь ей».

Фудир полуобернулся, чтобы смотреть на стену ниши, а не на снующих по залу людей.

— Может, да, — произнес он, — может, нет.

«Когда-то ты любил ее мать».

— Этого «когда-то» мне хватило сполна. И кроме того, прошло почти двадцать лет.

«Да. Именно».

— Но спал с ней ты, — отметил Донован. — Я-то все пропустил.

— Не жалуйся. Удовольствия было меньше, чем ты думаешь.

— А почему бы мне не жаловаться? На меня возложили обязательства, хотя мне ничего не перепало.

«Это может быть, — предположил Ищейка, — что-то вроде операции по спасению Гончей. Признательность может облегчить кошельки».

«Или ослабить пояса. Тогда ты, возможно, получишь то удовольствие, которое упустил ранее».

Фудир вдруг ощутил укол злости. Он больше не сможет обладать ею. Слишком многие будут смотреть, слишком многие будут участвовать.

«Не уходи. Мне страшно».

И Фудир задрожал от неподдельного страха и незамутненного ужаса. Ниша, в которой он сидел, вдруг стала ловушкой. Спасения нет. Дверь слишком далеко.

Донован вздохнул.

— Святой Фрейд, кто разбудил Внутреннего Ребенка?

«Бу!» — припугнул Силач и расхохотался.

«Иди спать, Ребенок».

— Думаю, — сказал Донован, — она направилась в космический порт искать чартерный рейс.

«Логично, — отметил Ищейка, — двинуться вначале на Верховную Тару. Свора должна знать, откуда поступил последний доклад. И еще они могут знать, почему она ушла. „Почему“ может стать первой подсказкой на пути к тому, чтобы понять, „куда“».

«Виллги ничего не говорил».

«А стал бы, если б знал? Он собирал информацию, а не разбрасывался ею».

Фудир опустил стакан.

— Большой дхик, сахбы, но без толку. Можете припомнить кого-то другого, кому мы могли бы доверить ее поиск?

— Никого не могу вспомнить, — признался Донован, — не говоря уже о «другом». С чем бы ни столкнулась бан Бриджит, подобные нам вряд ли смогут спасти ее от этого.

«Тогда какой шанс у ее дочери? Ты отправишь арфистку одну разбираться с агентами Конфедерации?»

— Шансов у двух снежных комьев в аду не больше, чем у одного.

— Ты не сможешь прятаться от КЦМ вечно, — напомнил Фудир.

— Я не прячусь. Я на виду. Иегова — первое место, где Они станут искать.

«Прошло много времени. Никто не придет. Может, они забыли».

Донован промолчал. Названные многое забывали, но он знал наверняка, что о нем помнят. Они не просто так порезали его разум. Фудир кивнул. Много лет назад он и сам полагал, будто его оставили в покое. Но Названные призвали его. К нему прибыл агент, стройная, гибкая женщина, назвавшаяся Равн Олафсдоттр. Она явилась, чтобы пробудить Донована, если первый агент потерпит неудачу. Человек со шрамами вспомнил былые деньки, проведенные с Грейстроком, Маленьким Хью… и бан Бриджит. То были… «интересные времена».

«Интереснее, чем пить днями напролет, а вечерами проворачивать аферы в Закутке».

Где-то в его разуме раздался смех, похожий на рокот шторма.

Он встречал Олафсдоттр всего единожды, когда их обоих поработил Танцор Января и единственным выходом было пробудить незадетую личность Донована. «Тво-ой про-ошлый до-олх стал нынешним», — сказала она с ухающим алабастрианским акцентом. И Донован появился и перехватил управление у Фудира, который после этого долго пребывал во мраке.

— Как грубо! — сказал Донован. — Вспомни, сколько времени в изгнании провел я. А ведь это я первый, изначальный. Вы, остальные, — лишь опилки моего разума.

— Это ты так говоришь, — ответил Фудир.

Но возражение показалось слабым даже ему самому.

«Виски кончилось, — заметил Силач. — Что будем делать — закажем еще или?..»

— Мы отправимся с ней только до Верховной Тары, — сказал Фудир. — Чем мы рискуем?

Посторонним казалось, что пару минут человек со шрамами просто сидел неподвижно и что-то бормотал. Те, кто его знал, не обращали на него внимания, и это успокаивало тех, кто его не знал. Наконец он отодвинул стакан и поднялся из-за стола.

Славобог взглянул в его сторону, и его брови удивленно поползли вверх.

— Днем?

Человек со шрамами двинулся сквозь толпу. У него была особенная походка, позволявшая скользить в толчее почти без задержек и со скромным преимуществом. Достигнув бара, он с силой опустил на стойку чью-то банкноту в десять шекелей.

— Мне нужны твои молитвы, дружище Славобог. Я возношусь к язычникам.

— Я помолюсь за них. Непросто найти порядочного язычника.

Фудир улыбнулся и по-террански поклонился, сложив ладони перед грудью.

— Нанди, сахб. Я теперь гилди. Ты продавать мало-мало виски, когда я уходить.

— Ты всегда уходишь, — сказал бармен, — но всегда возвращаешься.

Он коснулся виска кончиками пальцев, ладонью наружу.

— Сах!

Когда Фудир достиг двери, Славобог взял банкноту в десять шекелей, спрятал ее в карман рубашки и мягко произнес:

— И может, помолюсь за тебя тоже.

Но Фудир притворился, будто не услышал.

Снаружи, прислонившись к стене и скрестив руки, ждала арфистка.

Поравнявшись с нею, Фудир проворчал:

— Не ухмыляйся.

ОН ЭСТИР[2]

Человек со шрамами и арфистка забронировали места на «Драгомире Пеннимаке», что шел из Хэдли Прим к Ганноверу и Танцующей Даме, минуя по пути Верховную Тару. Лайнер был из тех, что назывались «восемнадцатками», по числу альфвеновых двигателей, он перевозил три тысячи душ, считая пассажиров и команду. Его вытолкнули с высокой иеговянской орбиты в зону ползанья, а сеть магнитно-лучевых подушек Космического Транспортного Контроля равномерно поднимала корабль все выше, передавая от одной платформы к другой и наращивая ускорение, пока не метнула мимо орбиты Аштерата в объятия гигантских проекторов, выведенных на орбиту Шри Шивы, суперюпите-рианца во внешних пределах дорог Иеговы. К тому времени «Пеннимак» достиг значительной части скорости света и несся к червоточине в пространстве.

Однажды вечером Фудир решил объяснить арфистке процесс межзвездных перемещений. Они сидели в кормовом пассажирском холле под названием «Услада Деви» — огромном зале с отделкой, достойной тех бедняков, кто путешествует на палубах ниже восьмой. Их окружали голограммы Бэт Хэдли; но смежные панели надвигались одна на другую, поэтому общее впечатление складывалось не лучшее. Арфистка и человек со шрамами ели переваренные овощи и филе чего-то, напоминавшего свинину.

— Древний бог Шри Эйнштейн, — рассказывал Фудир, — заявил, что ничто не может двигаться через пространство быстрее скорости света. Как говорят, он сделал это для того, чтобы запереть человечество на родной Терре.

Арфистку не интересовало, как они доберутся до Верховной Тары, она думала о том, что им делать, когда окажутся там; но до тех пор охоту на бан Бриджит все равно не начать. Девушка вздохнула.

— И зачем это нужно было Шри Эйнштейну?

— Как говорят, он предвидел свержение Терры ее колониями и решил избежать этого, лишив людей самой возможности межзвездных путешествий.

— «Как говорят»… — скептически отметила арфистка.

Фудир пожал плечами.

— Шри Эйнштейн вещал столь серьезно, что ему ответила сама природа материи. Но бог обмана, Шри Максвелл, спустил своих демонов. В отличие от слова Шри Эйнштейна, однозначно и неизменно приводящего к высшему единству, слова Шри Максвелла биполярны и способны как отталкивать, так и притягивать. По его велению плазма стала перетекать от звезды к звезде, искривляя саму ткань пространства в сверхсветовые складки еще в те времена, когда Вселенная была космическим яйцом, которое могло бы уместиться в моей ладони. И именно благодаря этим дорогам человечество разбрелось по Спиральному Рукаву.

От кривой улыбки арфистки так и веяло недоверием.

— Но Шри Эйнштейн объявил, что ничто не может двигаться быстрее света. Если да, то это означает, что они были какими-то слабыми полубогами?

Фудир покачал головой, что означало терранское «да».

— Так и было. Но Шри Эйнштейн объявил, что пространство не может существовать без материи, поэтому само пространство не является материей. А вот «не-материя» может путешествовать быстрее света. Это то, что мы, терране, именуем «лазейкой». Плазменные петли создают червоточины в самом пространстве, и это обмануло Шри Эйнштейна, ибо то, что попадает в складки, невозможно увидеть из ньютоновских плоскостей. Таким образом, мы избежали его гнева, укрывшись от его внимания. В складках корабли вроде «Пен-нимака» все еще должны двигаться медленнее света, но и корабль, и сам свет идут со скоростью пространства.

— Избавь меня от притч, — арфистка вернулась к еде, — я не слишком хорошо знакома с теологией, но моя мать была скептиком. Она верила, что не может быть больше одного бога, а все остальные — это мудрецы, которых вела и направляла божественная мудрость. Она любила цитировать древнего пророка Оккама, который сказал, что поклоняться следует не большему числу богов, чем то необходимо, и что одного было бы вполне достаточно.

Человек со шрамами хотел засмеяться, но вдруг замер, так и не успев улыбнуться. Еще мгновение он сидел с ужасным оскалом, а потом вздрогнул, и черты его лица приобрели чуть более резкий, коварный вид. Губы хищно растянулись, и арфистке стало не по себе. Это была уже не та улыбка, которой он собирался одарить ее.

— Тебе придется простить старину Фудира, — произнес он. — Раньше он был картографом и считает, что теология сверхсветовых путешествий должна увлекать всех так же, как его самого.

— Ах…

Арфистка откинулась назад и посмотрела на спутника. Ей уже приходилось видеть внезапные изменения его настроения. Теперь она понимала, что они означали.

— Ты, должно быть, Донован.

Улыбка сквозила холодом.

— Да. Остальные могут проявляться, но я тот, кто должен быть. Я — первичная материя, из которой сформированы все остальные. Позволь сказать тебе: Фудир трижды спляшет вокруг бара, прежде чем переступить порог, но я отнял у него способность говорить, чтобы объяснить тебе то, чего он не скажет, а именно: ты отправилась в бессмысленное путешествие и твой поиск окончится неудачей.

— Что ж, — сказала арфистка, — ты прямо как синяя птица счастья.

— Смейся, арфистка, смейся. Оптимизм — дитя невежества.

— Жаль, что арфа сейчас не со мной. Я чувствую голтрэй, и моим пальцам не терпится его сыграть.

— О, какая бы меня ждала какофония! Как мы, семеро, можем существовать в гармонии? Будь внимательна. Спиральный Рукав — дом лишь для двух видов людей: тех, кто внимателен, и тех, кто мертв. Твоя мать была Гончей, которую разыскивали другие Гончие. Думаешь, твои метания увенчаются успехом там, где потерпело неудачу их мастерство?

— Это возможно, — арфистка отодвинула остатки обеда, — по двум причинам. Первая — дочь может знать свою мать лучше любого коллеги и увидеть ее след там, где не сумели другие.

— Но она ушла по делам Гончей, а не матери. Если она не выходила на связь ни с тобой, ни со Сворой, значит она не может; а там, где работают Гончие, «не может» означает, что она мертва. Смирись.

— Нет.

— Одного твоего отказа недостаточно. Не представляю, как твоя мать могла погибнуть в какой-то банальной катастрофе. Но есть кое-что в Спиральном Рукаве, что может привести к исчезновению Гончей, например — курьер Конфедерации.

— А вторая причина, — как ни в чем не бывало продолжила арфистка, — это то, что ее коллеги прекратили охоту. Будь там хотя бы намек на участие конфедератов, думаешь, они не бросились бы расследовать?

— А ты уверена, что это не так? Не стоит недооценивать Названных. Их слух остер, а руки длинны. Тебе известно Оружие Длинного Ножа? Они способны нанести удар со звезд, чей свет еще даже не достиг нас. Они могут ударить, просто сказав слово в нужное ухо или бросив монету в нужную ладонь. Но Фудир — сентиментальный глупец. Где-то в глубине его души скрывается горчичное семя привязанности, а ты немного полила его за прошедшие несколько дней. Будто камень, вдавленный в оконное стекло, это уязвимое место. Здесь он может сломаться, а вместе с ним и мы. Ностальгия, которую ты пробудила воспоминаниями о твоей матери, вскружила ему голову. И это ошибка, ибо человек, который оглянулся назад, не видит неприятностей впереди. И как бы мало он меня ни волновал, его благополучие неразрывно связано с моим. Мы приведем тебя к Своре. На это мы согласны. И там Гончие объяснят тебе, насколько безнадежно дело, за которое ты взялась. Если после этого ты решишь продолжать погоню, то отправишься уже без нас.

Донован нахмурился и яростно затряс головой.

— Без нас, — повторил он.

Человек со шрамами на краткий миг замер. Его улыбка погасла, словно угли, а черты вновь изменились. Если лицо Донована можно было назвать холодным, то Фудира — лишь хитрым и почти дружеским; лис по сравнению с Донованом-волком. Но теперь в его глазах не было веселья.

— Я ненавижу его.

Арфистка не стала спрашивать, кого он имеет в виду.

— Он напуган. Я понимаю почему.

— Нет. Не понимаешь. Ты не сможешь понять, если твой разум не похож на разбитое стекло — и ты не пережила тот момент, когда оно раскололось.

Арфистка посмотрела в его бегающие глаза.

— Ты тоже боишься.

— Ты глупа. Все мы боимся. Кроме Силача, он для этого недостаточно умен.

— Но ты все же хочешь помочь мне.

Он пожал плечами.

— Если мы идем, то все.

III

СТОРОЖЕВЫЕ ПСЫ

В большой иллюзии, нареченной Объединенной Лигой Периферии, Верховная Тара — вымышленная столица выдуманного царства. Но все не настолько условно и бессмысленно, как могло бы показаться на первый взгляд. У всего должен существовать центр; и все реальное начиналось с мечты. Она может появиться в конце или даже после конца либо может прийти заранее. Верховная Тара — мечта, что пришла заранее. Можно не кривя душой сказать, что и сама Объединенная Лига возникла только потому, что когда-то давным-давно некие мужчины и женщины представили, что она возможна.

Когда-то древний бог Планк утверждал, что даже мертвая материя нуждается в том, чтобы ее изучали. Что может быть более удивительным? Если сам факт бытия зависит от желания, то что говорить о конструкциях, возведенных на подобных фактах?

Но и фантазия не должна становиться чересчур настоящей. Мечта совершенна, а вот у воплощения есть изъяны. Потому, когда змей Планк изучил квантовое состояние и вывел порядок из хаоса, он оказал реальности медвежью услугу.

С орбиты Верховная Тара смотрелась как сплошной лес. Что-то в ее грунте было исключительно восприимчивым к воздействию древних семенных кораблей. На Новом Эрене начинали с голого базальта, а Верховная Тара обладала субстратом прокариотного исходного вещества. Этот мир был почти живым — в зависимости от того, как толковать понятие жизни.

Первые колонии были привычным смешением поздних времен Содружества: врадди и мурканцы, жунгво и рооми, которые общались между собой на тантамиже — лингва франка[3] той эпохи. То была романтическая эра, как и любые опасные и интересные времена. Никто не бороздит космос ради лишней цифры после запятой, а вот ради мечты — да. В моду вошли выдуманные анахронизмы из терранского прошлого, и таким образом — «как говорят» — жалкой горстке ирландцев удалось наложить отпечаток своего воображаемого и в некотором роде эксцентричного прошлого на целую колонию. Но после стольких лет древность стала всеобщим достоянием. Большинство людей понятия не имели, откуда родом их воссозданная культура. «Я — ’линианин», — могли они говорить, или: «Я с Ди Больда», или: «Гатмандер я». А другие названия, древние, вроде Полинезии, Британии или России вызывали лишь недоуменные взгляды. Поэтому пестрые толпы в клетчатых одеждах на Верховной Таре могли заплетать волосы в косички или скрывать их под тюрбанами, их кожа могла быть цвета золота, меди или киновари — и при этом они все равно называли себя кельтами.

В центре Балли Окли раскинулся большой ухоженный парк — Зеленый Гавейн. Живые изгороди вились настоящими лабиринтами, красочные сады буйно поросли дикими цветами. С постаментов и пьедесталов взирали забытые писатели и артисты. Журчали фонтанчики, а скамейки давали приют влюбленным парочкам и уставшим путникам. Повсюду были орнаменты: цветочные композиции превращались в живые картины, если на них глядеть издалека; по фонарным столбам ползли змеи; замысловатые геометрические оправы опоясывали бассейны и дорожки, то и дело выходя за границы и превращаясь в причудливые цветы или еще более причудливых зверей, лотосы, свастики и символы «инь-ян» либо просто вычурные заглавные буквы древнего тантамижа. Это было спокойное убежище, где человек мог расслабиться или прогуляться, беседуя со старым другом; в уединенных рощах можно было забыть, что находишься в самом сердце огромного города.

Но чувствовалось нечто искусное в безыскусности Зеленого Гавейна, нечто притворное в его обыденности. Несмотря на дикие травы и нарушенную симметрию, парк выглядел слишком ухоженным. Возможно, лабиринт из живой изгороди и был его настоящим сердцем: коварное место, где запросто можно затеряться.

Арфистка и человек со шрамами торопливо шагали к широкой площадке из блекло-серого камня на восточном краю парка. Скромно державшиеся за руки парочки оборачивались, потревоженные ими. Но арфистке не терпелось начать, а Фу-диру не терпелось закончить.

Главный офис Своры, повернутый фасадом к дороге вдоль Гавейна, казался крошечным по сравнению с соседями, словно стеснительная дева между бесстыжими сестрами. Ни фресок, ни статуй. Только возле простых черных дверей висела медная табличка с надписью «АН ШЕРИВЕШ ЛВРИХАЙ» («Особая служба»).

Фудир сразу обратил внимание на сканер и обхватил его ладонями.

— Лицераспознаватель древней модели, — поведал он. — Сканирует две дюжины параметров: черты лица, не подверженные изменению хирургическим путем, вроде расстояния между глазницами, — Фудир приложил к глазам указательный палец и мизинец, — сверяет тебя со своей картотекой ейгено-лиц.

Человек со шрамами уставился прямо в сканер, растянув губы указательными пальцами.

— Обязательно так делать? — неуверенно спросила арфистка.

— Нет, просто я тогда буду выглядеть красивее. Если моего лица нет в их записях, то им не следовало и устанавливать эту штуку. — Он хмуро посмотрел в камеру. — В древнем Тер-ранском Содружестве тут была бы ТВН.

— Ах, утраченная слава Терры! А что такое ТВН?

— Ох, девочка. На древнемурканском это означало «Техника выявления недруга». Она применяла «бесконтактные, автоматизированные, сенсорные технологии реального времени для выявления культурно отличных, многомодальных показателей неприятельских намерений».

Арфистка нахмурилась.

— Ты хочешь сказать, у терран была машинка, способная сказать им, что кто-то ведет себя подозрительно?

— О да, мемсаиб. Будмаш-человек не пройти, если ИИ сказать, что «он большой дхик». Такая машинка, очень чудно.

— Хотя еще чуднее было бы, если бы она им не требовалась. Что же тогда была за эпоха, если пришлось автоматизировать распознавание недругов?

Но щелчок замка избавил арфистку от новой истории о чудесах Терранского Содружества. Фудир толкнул дверь, и по короткому коридору путники прошли в широкий холл с мраморным полом и единственным столом в дальнем конце. За столом сидел темноволосый мужчина небольшого роста с мешковатыми щеками и приплюснутым носом, из породы людей, известной как шарпи. Казалось, однажды его череп заменили другим, меньшим по размерам, так что кожа, которая когда-то туго обтягивала голову, теперь обвисла складками. Мужчина посмотрел на новоприбывших и нацепил очки на нос, едва способный их удержать.

— Очки ему не нужны, — сказал Фудир. — Но Гончие ничего не делают просто так.

— Помолчи, — сказал Донован.

— У них’ня может быть чудо-машинок Содружества, — ехидно подметила арфистка, — и они ня могут знать наверняка, что выявили всех убийц. Тем не менее посадили в фойе только одного старика.

— Оглянись, — не оборачиваясь, произнес Донован.

Арфистка быстро взглянула за плечо, но ничем не выдала тревоги при виде пулеметного гнезда над дверью и сидевшей там пары Щенов.

— Откуда ты…

— Машикули[4]. Я бы так и поступил. В комнате есть и другие глаза. Ничуть не сомневаюсь. Не стал бы я сбрасывать со счетов и старого клерка. Думаю, его внешний вид обманчив. Вспомни лабиринт в парке. Это мир хитростей и уловок.

Комната была овальной формы, и коридор, ведущий в нее, упирался в стол. В нишах вдоль стен стояли небольшие ониксовые статуи, подсвеченные сзади желтыми лампами. Донован предположил, что это великие Гончие минувших дней, и от него не укрылось, что пара ниш пустовала. Как мило! Они будто намекали, что великие времена еще грядут.

Приблизившись к столу клерка, Донован понял, что тот располагается немного в стороне от прямой коридора и что ниши отличаются по размерам. Для злоумышленника, стоящего на этой прямой, перспектива чуть исказится, как и прицел, если он по глупости пронесет с собой оружие. Комната определенно предназначалась для того, чтобы убить недруга, если он осмелится зайти.

Очки клерка иногда мерцали, и человек со шрамами узнал в них инфоочки. Перед глазами мужчины сейчас пробегала вся жизнь Донована. Вне всякого сомнения, разные файлы на разных стеклах. Если секретарь не был параперцептиком, способным читать каждым глазом по отдельности, то Свора допустила промашку, вот только Свора никогда не допускала промашек.

Секретарь бросил на арфистку недоуменный взгляд, и Ищейка вмешался в ход мыслей Донована, предположив, что ее лицо могло не сойтись с тем, что хранилось у них в файлах. «Единственное, что может обмануть ейгенолица, — это рост костей, — с раздражающей радостью пояснил он. — Следовательно, если в картотеке есть только ее детский портрет…»

«Завали», — предложил Силач.

«Тихо, все вы!»

«Ты тоже завали».

— Могу ли я вам помочь? — поинтересовался Гончий-секретарь.

Судя по интонации, он едва ли мог им помочь, но крошечная вероятность все же оставалась.

На нем была черная приталенная рубашка с короткими рукавами, мышцы груди и рук, в отличие от лица, отнюдь не обвисли. На его шее красовался белый ошейник Гончего. Его одежда не слишком походила на форму, но среди расшитых, клетчатых и пестрых толп, копошившихся на Верховной Таре, Гончим Ардри не требовалось ничего доказывать. Судя по табличке на столе, мужчина носил служебное имя Цербер.

Проснулся Педант: «Цербер. Трехглавый сторожевой пес Тартара».

«Ага! Видимо, у него тройственное паравосприятие», — воскликнул Ищейка.

— Тогда он вполовину не такой человек, как мы, — пробормотал Фудир.

Донован молчал, пытаясь собраться с мыслями.

— Нам нужно увидеть Самого, — сказала арфистка. — Малого.

Это был титул Мастера Гончих, правой руки Ардри.

Брови Цербера поползли вверх — впечатляющее движение, учитывая то, как низко они располагались на его лице.

— Правда? — спросил он. — Иногда захаживают посетители, встретиться дабы с какими-нибудь нижними чинами, но никак не с Большим Псом, и день этот не сегодня. Можете заполнить бланк заявления, он в публичной сети, и мы рассмотрим его. У Самого будет свободное окно в Мишельмас Эйд.

Ни Фудир, ни арфистка не знали местных праздников, но Фудир понял, что едва ли тот наступит в ближайшее время.

— Нам нужно увидеть его сегодня, — заявила арфистка.

— О, и не все ли мы этого хотим? И что у вас за дело такое, если мне позволено спросить?

Во время разговора он субвокализировал. Параперцепция нередко включала в себя способность говорить двумя уголками рта. Донован, который наконец заставил умолкнуть какофонию у себя в голове, был уверен, что Цербер предупредил остальную Свору. Он взглянул на дальнюю дверь и на сторожевых псов в машикули над ней.

— Мы ищем бан Бриджит, — сказала арфистка, — и рассчитывали, что Малый может сказать нам, куда она отправилась.

— Дела Гончих не для праздного любопытства.

Щеки арфистки зарделись.

— Эт’ня просто праздное любопытство, — пылко заявила она.

Фудир прервал девушку прежде, чем она успела ввязаться в перебранку.

— Грейстрок здесь? — поинтересовался он. — Он поручится за меня.

На линзах-экранах Цербера вспыхнули страницы файлов.

— А ты уверен, Донован, что он даст тебе положительную характеристику?

Карты открыты. Впрочем, Донован не сомневался, что Цербер обыграл его.

— Щен в штабе или нет?

— Грейстрок уже Гончий, — продолжил Цербер. — У него есть свой Щен, но он не здесь.

Фудир хмыкнул.

— И как бы ты узнал, что он есть?

Что-то напоминающее улыбку создало новую складку на лице шарпи. Умение Грейстрока приходить и уходить незамеченным было почти легендарным.

— А почему ты считаешь, будто мы станем тебе говорить? Ведь ты — агент Конфедерации.

— Я в отставке, — проворчал Донован. — Имена и я поссорились, и это освободило меня.

Гончий пожал плечами. Он субвокализировал, его очки мигнули, обновляя данные.

— Бланки заявления в публичной сети, — произнес он. — Эф-Оу-Ай-три-девять-пять-восемь-четыре-Икс-Си.

Фудир повернулся к арфистке.

— Пока я с тобой, они ничего тебе не расскажут. Мне нужно вернуться на Иегову. Или по крайней мере, уйти отсюда.

Арфистка ринулась в атаку.

— Что насчет Виллги? Он явился ко мне на Полустанок Дангчао, поэтому я в курсе, что ваши люди искали мою мать. Мне нужно знать все, что известно вам, чтобы я сама могла начать поиск.

Цербер кивнул: его подозрения подтвердились. Он обновил файлы. Так теперь выглядит дочь бан Бриджит.

— А зовут тебя?..

Арфистка расправила плечи.

— Мéарана с Дангчао.

Цербер хмыкнул.

— Ты арфистка.

На галактическом слово «меар» при изменении интонации могло означать «быстрый» или «палец». Здесь же получилась игра слов — и имя охватывало сразу два понятия.

— Оллам, — поправила его арфистка.

Сторожевой пес постарался не выглядеть впечатленным. Всем своим понурым видом он показывал, что мастеров-ар-фистов хоть пруд пруди, не важно, насколько они молоды.

— «Быстрые Пальцы» — служебное имя. Мне нужно твое основное имя.

— Ее зовут Люсия Д. Томпсон, — произнес новый голос, высокий и пронзительный, но с низким отголоском. — Я знал ее, еще когда она мне по колено была.

Арфистка и Фудир обернулись, и первой мыслью Донована было: как кто-то настолько большой мог двигаться так бесшумно? За ней последовала вторая мысль: для него «по колено» не такая уж маленькая высота.

Он был длинным и костлявым, неуклюжим на первый взгляд, с печальным выражением лица, глаза немного выпученные, как у бассета. Ноги заключены в силовую обувь. Черная футболка и шорты без украшений — не считая того, что более темный участок на одежде цвета воронова крыла был Символом Ночи.

Новоприбывший казался высохшим как старый кукурузный стебель. В молодости он был выше, но теперь слегка горбился, словно от тяжести лежащих на плечах лет.

Фудир наклонился к арфистке.

— Остерегайся его, — шепнул он.

— Не говори глупостей. Я знаю его, сколько себя помню. Привет, дядя Зорба. — Она поднялась на цыпочки и поцеловала его где-то южнее подбородка.

Зорба де ла Суса — величайший Гончий. Старый? Да ему давным-давно следовало рассыпаться от дряхлости. То, что арфистка — Люсия — знала его с детства и называла дядей, едва ли успокаивало. На Бангалоре дети играли дома с кобрами и улыбались тиграм. Но при этом звери не становились менее опасными.

— Что ты делаешь в компании этого человека? — спросил Зорба. — Ты знаешь, кто он?

— Да, может, даже лучше, чем он сам.

Смех Гончего походил на верхние ноты волынки.

— Тогда тебе известно, что он такое? Если он похитил тебя, то здесь ты в безопасности.

— Нет, скорее, это я похитила его, дядя.

— Ха! Похоже на занятную историю. Цербер?

— Да, ку.

— Мы поймали того агента? Ту, которая называла себя Олафсдоттр?

— Секунду… — Его очки мигнули. — Нет, записи отсутствуют.

— Что ж, это было много лет назад. Ее могли отправить за более крупной рыбой. — Зорба снова засмеялся, но бросил на Фудира многозначительный взгляд.

— Мне вполне нравилось и там, где я был, — возразил Донован, — но твоя… племянница… была готова перевернуть весь Спиральный Рукав в поисках матери. Я убедил ее приехать сначала сюда. Счел, что твои люди вразумят ее. Когда вы закончите, я рассчитываю вернуться обратно на Иегову.

— Обратно к стакану. О, не отворачивайся. Круг Уроборо-са — чудесная штука. Мы можем получить ответы на интересующие нас вопросы практически в любое время.

— Моя мать… — произнесла Мéарана.

— Да, — Зорба повернулся к Церберу, — собери и отправь в мой офис отчеты о поездках бан Бриджит. Вы двое пойдете со мной.

— Ку, — замялся Цербер, — у вас нет офиса. У вас неактивный статус.

Де ла Суса остановился как вкопанный.

— Правда? Не будь теленком. Организуй все. И пусть кто-то зарезервирует место в «Трех Наседках» для ужина. Мой обычный столик.

Цербер неуверенно взглянул на Фудира.

— На двоих? Мы можем допросить этого, пока вы со своей протеже поужинаете.

Зорба рассмеялся:

— И что он может знать? Нет никого бесполезнее, чем агент с истекшим сроком годности. Что скажешь, Донован? Тебе есть что рассказать Своре?

«Осторожно…» — произнес один из голосов.

«Это проверка», — отметил Ищейка.

«Конечно, это проверка. Но для чего?»

Силач начал сжимать кулак. Зорба прищурился. Цербер потянулся под стол.

Фудир взял себя в руки.

— Я вел жизнь шаначи. Рассказчика историй. Почему бы мне не поведать их вам? Много я не попрошу.

Двое Гончих чуть расслабились. Донован услышал отдаленный щелчок предохранителей, вставших на место. Да. Являлся ли бывший агент Конфедерации Донован таким бывшим, как казался? Его согласие на допрос стало проверкой.

Цербер нашел для де ла Сусы незанятый офис. В нем стоял лишь пустой матовый стол из металлокерамики, удобное кресло да кое-что по мелочи. Де ла Суса умостился в кресло. Фудир обыскал соседние офисы и принес еще два. Они сели за стол и принялись ждать. Высокий Гончий несколько секунд шевелил губами с отстраненным взглядом. Какая-то из личностей Фудира подумала, не сбился ли старый калека с мысли.

Зорба улыбнулся и просипел:

— Хорошо. Дочь бан Бриджит и мастер-арфистка, не меньше. Тем лучше. Тем лучше. Стезя матери была не для нее.

Фудир не знал, как воспринимать сказанное, и арфистка тоже находилась в замешательстве. Это был не тот дядя Зорба, которого она помнила.

— Похоже, мне пора, — привстал Фудир. — Мне это ни к чему. Я согласился сопроводить сюда арфистку, но на следующем корабле вернусь на Иегову.

Но ни Гончий, ни арфистка не слушали его. Де ла Суса провел рукой по лицу, потер щеки.

— Твоя мать всегда вела себя слишком сдержанно. Мы любили друг друга, как брат и сестра, но в Своре всегда найдется место зависти. О да. Мне жаль это говорить, но это так. Определенная зависть. Братья и сестры… Между ними бывает семейное соперничество. Если она шла по следу чего-то крупного, то могла хранить это в тайне, чтобы другие не обскакали ее. Некоторые из нас способны на такое, знаешь ли. А если след окажется ложным, они не будут выглядеть глупо. Лучше разведать все в одиночку.

Фудир медленно сел.

— На терранском такие люди зовутся «одинокими рейнджерами».

— Правда? Как это будет на галактическом? Забудь. Уховертка уже переводит. Маор аонарах, верно? Ха, неплохо. — Его щеки затряслись от смеха. — Маор аонарах…

Он вновь посерьезнел.

— Когда я еще имел активный статус, такого не случалось. Тогда мы были братьями. Хотя до появления Круга мы работали по большей части в одиночку, насколько я помню. Поэтому это может быть просто привычкой. «Одинокий рейнджер»… Ха! Но мы всегда помним только самое лучшее, да? Самое лучшее. Нет, Донован, я хочу, чтобы ты остался и послушал. Не стоит рваться туда. Да, Изящная Бинтсейф, благодарю.

Худенькая девушка в бирюзовой повседневной форме и черном ошейнике-удавке шагнула в офис и протянула карманный накопитель информации. Одним взглядом она окинула комнату и все, что в ней находилось.

— Ошон, шин-ку, — почтительно поздоровалась она. — В комнате нет армиллярий.

Де ла Суса, содрогаясь, засмеялся.

— Да, Цербер немного подшутил надо мной. Со временем его настигнет ответный удар. Думаю, он завидует. Старик не волнуется насчет того, что я ошиваюсь подле Своры. Я — своего рода реликвия, призрак на пиру. Когда-то он и я… но это было давным-давно.

— Ку, — сказала Изящная Бинтсейф, — вы — сокровище.

— Да. Закопанное. Ха-ха! Цербер считает, мне следует отправиться на Узел Павлина отстреливать невинных уток и пить до отвращения приятный чай на тропической фазенде.

— Мне там не нравится, — произнесла Изящная Бинтсейф. — В тамошних склоках чувствуется какая-то низость. Мне бы хотелось вернуться назад к Разлому.

Старый Гончий ухмыльнулся.

— Не все обязанности настолько просты, как та, верно? Полагаю, ты подготовила для меня армиллярию.

Молодая Гончая поклонилась в пояс.

— Да, ку. Я не люблю игры.

Де ла Суса фыркнул.

— А следовало бы. Так время здесь пролетит незаметнее.

Он поднялся и махнул Мéаране:

— Следуй за бан-ку Бинтсейф. И ты тоже, Донован.

Оказавшись в коридоре, арфистка наклонилась к Фудиру и шепнула:

— Это и есть знаменитая Свора?

— Не дай им себя обмануть, — ответил Донован. — Они делают беспомощный вид, но загляни им в глаза. Они тверды как камни.

— Но к чему этот маскарад?

— Величайшее оружие человека — это недооценка его противником.

— Но мы пришли к ним за помощью. У нас общая цель. Как мы можем быть противниками?

— Они предпочитают держать себя в форме.

Но если Донован правильно понял старика, в рядах Своры были те, кто скорее стремился узнать, чем занималась бан Бриджит, нежели отыскать саму женщину.

Армиллярия находилась в конференц-зале. Изящная Бинт-сейф активировала ее заранее, и теперь она отображала трехмерную проекцию Спирального Рукава, согласно древней конвенции, принятой на Старом Сакене. Проекцию было бы невозможно прочесть, будь на ней показаны все звезды Рукава, поэтому отмечались лишь те, которые связывало Электрическое авеню. И все равно проекция представляла собой пугающую россыпь бриллиантов и золотых нитей. Юная Гончая-оператор взяла накопитель у де ла Сусы и вставила его в армиллярию.

Де ла Суса заговорил в приемник:

— Из внешнего хранилища — файлы — из отправленных — показать.

Зажглось несколько узлов сети, а другие потускнели.

— Добавить — координаты сотрудника.

Он сказал арфистке:

— В ее докладах упоминались миры, которые она посетила.

Он снова склонился над приемником.

— По «дате отправления» — последовательность.

По дисплею, будто река, заструился свет, перетекая от звезды к звезде. След вел от Полустанка Дангчао через Ди Больд и по Короткому пути к Узлу Павлина. От Узла Павлина бан Бриджит направилась по Шелковому пути через великую Развязку Иеговы, а оттуда к Арфалуну. После этого она стала петлять по району Лафронтеры: по Винтовой лестнице к Сигги О’Харе и Отважному Ходу; по Проспекту Горького к Самдею и Видермейерову Хиту.

— И на Хите она выходила на связь в последний раз? — невольно спросил Фудир.

Он дал Ищейке ментальный удар под ребра. Ищейка не мог контролировать язык, но иногда Донован или Фудир случайно озвучивали его мысли.

Де ла Суса вздохнул.

— Нет, она вернулась на Сигги О’Хару. После этого о ней ничего не слышали. Большая часть Лафронтеры вне радиуса действия Круга, поэтому сначала мы считали, что она вернулась на Сигги О’Хару, чтобы воспользоваться местной станцией Уробороса, и ждали запоздалого прибытия дронов или сообщений, доверенных попутным кораблям, но… Так ничего и не пришло. Возможно, она отправила послание с кораблем, погибшим из-за несчастного случая.

«Тогда получится два несчастных случая приблизительно в одно и то же время, — указал Ищейка. — Сначала исчезла Гончая, а потом ее сообщение. Вероятность подобного…»

— Тихо, — приказал Донован. — Никого не волнует, какая там вероятность.

Остальные посмотрели на него, и Мéарана произнесла:

— Не волнуйтесь. Иногда он разговаривает сам с собой.

Но почему им не стоит волноваться, она не сказала.

Фудиру было жаль, что ведьма исчезла. За прошедшие годы его гнев угас. Но пепел был горьким, и он не собирался тратить жизнь на ее поиски.

«Очевидно, откуда следует начать», — сказал Ищейка.

— Откуда арфистке следует начать, — тихо прошептал Донован. — Нас ждет Иегова.

«Ты же не отправишь туда Мéарану одну?»

— А почему нет? — шепнул он.

«Ты знаешь почему».

Внезапно Фудира пробрал озноб, и он вздрогнул, словно замерзший пьяница.

— С тобой все в порядке, Фудир? — спросила арфистка.

— Просто старый и дряхлый, — ответил он. — Зорба, можешь передать ей доклады Гончих, которые расследовали исчезновение ее матери?

— Ах, дитя, — обратился к арфистке старик, — как ты можешь надеяться отыскать ее, когда мы потерпели неудачу, пусть тебе и помогает эта развалина человека.

— Я не помогаю ей, — снова возразил Донован.

— Эт’ня столько «развалина человека», сколько «развалина того самого человека».

Высокий Гончий кивнул:

— А… понимаю, что это может означать.

— И я подумала, что, если последуем по путевому журналу матери, мы сможем заметить то, что упустили другие, — сказала Мéарана. — Ведь я как-никак ее дочь.

Зорба одарил ее еще более печальным взглядом.

— Слабая надежда.

— Когда есть только надежда, этого достаточно.

Старый Гончий задумчиво кивнул. Затем сказал:

— Изящная Бинтсейф?

— Да, ку?

— Передай им отредактированные доклады, которые составили Грейстрок и другие.

— Это разумно?

— Спроси — «это полезно?».

Достав карманный накопитель, он повернулся к Доновану и арфистке:

— Не думай, будто мы не посещали тех мест.

— Да, — Донован взял накопитель и передал его Мéаране, — но ваши доклады, по крайней мере, подскажут нам, по каким следам идти не стоит. И может, тщательность вашей проверки убедит ее, что усилия бессмысленны.

Старый Гончий снова потер рукой щеки и взглянул на Изящную Бинтсейф:

— Ты, конечно, расскажешь Самому.

— Конечно. — Молодая Гончая поклонилась.

— Она ведь шпион Малого, знаешь ли, — объяснил он арфистке. — «О, старик очень болтлив. Он слишком много говорит». Поэтому ее приставили ко мне второй тенью. Что ж, вот что я тебе скажу. До бан Бриджит дошли слухи. Она не говорила, о чем именно. Но она охотилась за чем-то крупным. По ее словам, это поможет навсегда защитить Лигу от Конфедерации. Или может нас всех уничтожить.

— В чужих руках… — медленно произнес Донован.

— О да. Но считайте это предупреждением. Если такая сила существует, она оказалась неподъемной для Гончей. С арфисткой и пьяницей разговор у нее будет коротким.

— Ты прямолинеен, — заметил Фудир.

— Разумно ли, шин-ку, — вставила Изящная Бинтсейф, — подвергать подобным соблазнам… дилетантов?

Фудир хохотнул.

— Не волнуйся, сахб. Я не держал в руках абсолютную власть почти двадцать лет.

Ресторан под названием «Три наседки» прятался в узкой улочке западнее Он Кэйслинн. Спустившись по трем ступенькам, посетитель оказывался в маленьком баре, а затем, минуя арку, попадал в большой обеденный зал, столики в котором расположены в огромных винных бочках. Сводчатый потолок выложен камнем, намекая на то, что это подвал крупного здания и в прошлом здесь находились складские помещения.

Ресторан назван в честь трех линий клонирования домашней птицы, которую до сих пор здесь разводят и ощипывают ради мяса. То, что выращивается в баках, нельзя назвать живым в прямом смысле этого слова, и существа эти мало чем напоминают наседок с картинок, которые украшают обеденный зал. Никому не ведомо, как долго линии еще будут воспроизводить свою продукцию. Легенды гласят, что их создали ученые Содружества и они будут работать вечно. И все же в архивах попадаются старые изображения, на заднем плане которых можно разобрать знак: «Четыре наседки». Ничто не вечно.

Еда аппетитная, вкус птицы подчеркивают утонченные соусы, а персонал внимателен к де ла Сусе и его компании.

Донован рассказывает Своре, что случилось с Танцором, а частично и то, что Имена сделали с ним после этого. По его словам, из-за дурного обращения он стал «рассеянным».

За «Наседкой охотника», картошкой с укропом и бокалом гехпарийской «Горной белизны» человек со шрамами старается отделаться от воспоминаний. Он позволяет Фудиру рассказать немного о передряге в терранском Закутке Иеговы. Старого Гончего забавляет история о спасении Маленького Хью О’Кэрролла. В свою очередь, он повествует об освобождении Гектора Ламоя, Друга Истины, которого на Камергере приговорили к смерти за сатирическую поэму об Элише Бо Ванаме-ере, Народной Надежде.

— Он мне не обрадовался, — с пронзительным смехом заканчивает Гончий. — Его мученическая смерть стала бы сигналом к восстанию. Он с нетерпением ждал ее. Но его фанатики были ничем не лучше головорезов Народной Надежды, поэтому я не видел смысла свергать одного негодяя ради того, чтобы его место занял другой.

Хозяин заведения подходит к их столику и шепчет что-то на ухо арфистке.

— Конечно сыграю, — отвечает Мéарана и тянется за футляром с арфой.

Она направляется за мужчиной к сцене, которую спешно готовят для нее. Донован заметил, как Зорба подал хозяину знак, поэтому знает, что Мéарану намеренно увели от их столика. Он ждет объяснений. Арфистка начинает с грустной песни о любви — клише, но вполне подходящее для столь умиротворенной и довольной публики.

— Люсия Д. Томпсон, — говорит Гончий.

Человек со шрамами ждет, что он разовьет мысль. Но молчание затягивается, и Фудир произносит:

— Странное имя, но ее мать с Ди Больда, а местные любят странно себя называть.

— Оплот Пашлика, — называет старый Гончий точное место рождения бан Бриджит. — Но она попросила политического убежища в королевстве еще до того, как я встретил ее. Я обучал ее, знаешь ли. Бан Бриджит.

Человек со шрамами кивает.

— Она была моим дарованием. Моей дражайшей. Дочерью. — Из старческих глаз текут слезы, дрожа на краю морщинистой щеки. — Ия очень боюсь, что она мертва.

Фудир ощущает в груди резкую боль.

— Вероятно, так и есть.

Арфистка переходит к более веселой мелодии, и Фудир узнает ее. Эту тему девушка придумала еще на Иегове. Побег из гулли Амира Нейта. Та история, которую за ужином ей поведал человек со шрамами. В памяти воскрешаются зловонные раддикучи, грязные лужицы, смерть Рыжего Суини, Маленький Хью, отчаянно пытающийся расшатать решетку, которая перекрывала путь. И он, Фудир, спускающийся с крыш, чтобы встретиться с убийцей.

— Я бы хотел, чтобы она…

Хотел чего? Он не стал объяснять, еще нет, не сейчас.

— Но, боюсь, ты прав.

У Зорбы вырывается вздох, словно воздух из волынки.

— Бан Бриджит… ее основное имя…

— Франсин Томпсон. Да, я знаю. У них традиция передавать имя от матери дочери, а от отца — сыну.

— Эх, Фрэнни, Фрэнни. Ей было нелегко. Когда она сбежала в королевство, то оказалась отрезанной от… нет, не от семьи. Семьи в Пашлике считались пережитком прошлого. Но от своей общины. От своих одногодков. А Люсия… Я присутствовал на ее церемонии наречения. В королевстве у них был обряд наречения ребенка, во время которого ему на голову лили воду. Я стоял подле нее, дабы стать тем, кого называют лучшим другом. Я держал ее, пока на нее лили воду. А мать Люсии часто исчезала. Фрэнни. Гончий понимает это. Но дочь Гончей, скорее всего, нет. Что катастрофы, переговоры, убийства и спасения значат для ребенка? Ее вырастили Дрейк и Мари Тенботтлз, техник на ранчо и его жена. А ее мать время от времени появлялась с чудесными подарками и еще более чудесными историями.

— Ку. — Человек со шрамами внезапно пугается.

Арфистка играет про маскарад на холмах у поместья Далхаузи, когда он и бан Бриджит обманули охранников леди Карго. Она ведет тремоло, пока успех обмана висит на волоске, а затем срывается в залихватский гянтрэй.

— Ку, — снова повторяет он, — зачем ты рассказываешь мне это?

В том, что старый Гончий пустился в воспоминания не просто так, он не сомневается. Зорба поворачивает голову, и Фу-дир снова ловит на себе его железный взгляд. Этот дряхлый старик еще кое на что способен.

— Я потерял свою Фрэнни, но не потеряю Люси. Я держал ее, пока на нее лили воду, но не удержу, когда на нее польется грязь. Я догадываюсь, куда это может привести, — в опасные края.

— Вели ей не идти.

— «Вели ветру ослабеть, вели рекам обмелеть», — напевает он. — Но не вели Люсии Д. Томпсон не искать мать. Она посвятила этому всю жизнь, а от старых привычек нелегко избавиться. Вряд ли я хорошо обойдусь с тем, кто потеряет мою Люси.

— Ку, я…

— Я бы отправился с ней сам, но вряд ли ноги далеко заведут меня. Ты видел их. Но ты…

— Я возвращаюсь на Иегову.

Гончий оборачивается к нему полностью, и Фудир видит смертоносность в мягком взгляде бассета.

— Нет, — говорит он, — не возвращаешься.

Одна из личностей человека со шрамами думает: «Высокомерный ублюдок!» Внутренний Ребенок хнычет. Силач говорит: «Он стар. Мы разберемся с ним. Он высокий, но они просто громче падают».

Человек со шрамами сжимает голову обеими руками, чтобы заставить всех замолчать.

— Нет, — говорит он. — Ты не можешь просить меня об этом. Пошли кого-то другого. Пошли Грейстрока. Или Гримпена. Или… прошло много лет с тех пор, как я…

Но Гончий качает головой:

— Девятнадцать метрических лет. Я умею считать. Пальцев мне хватит. А значит, ты должен сделать это. Как думаешь, сколько раз ее еще можно бросить? Ты — конфедерат. Тебе знакомо Оружие Длинного Ножа. Думаешь, только Названные знают, как обращаться с ним? Как говорят, «Спиральный Рукав большой». Но если ты потерпишь неудачу, он окажется недостаточно большим, чтобы ты в нем затерялся. Мы понимаем друг друга?

Человека со шрамами терзает душевная боль.

— Ты не знаешь, чего просишь.

— Полагаю, что знаю.

— Нет. Имена… мой разум…

Голова Гончего опускается, затем поднимается обратно.

— Я видел результаты нейросканирования. Твое задание несколько… усложнится.

— Если используешь сломанный инструмент и он подводит…

— Тогда я выбрасываю инструмент. Но лучше, если ты подведешь, чем другой преуспеет.

Арфистка играет тему бан Бриджит, и Фудир тихо проклинает ее, ибо она заставила его согласиться. Понукаемый угрозами Зорбы и музыкой Мéараны, куда он денется?

— Мы оба умрем, — стонет он.

— Это будет лучшим исходом для тебя, — говорит Зорба де ла Суса, — чем если умрет только она.

ОН ЭСТИР

«Вьющаяся заря» не была лайнером Хэдли, но она шла в нужном направлении, и поэтому арфистка и человек со шрамами приобрели билеты до Арфалуна. Донован с мрачным удовольствием использовал выданную Сворой карточку. Если уж его заставили скитаться по Периферии, то хотя бы пусть это оплачивает Свора.

Корабль был маршрутным лайнером, идущим от одной станции к другой. Он вышел с Иеговы на Шелковый путь и за два дня перелета миновал подъемники Верховной Тары, двигаясь в сторону Краевой Протяженности. Он не стал останавливаться и приземляться в столице. Вместо этого с планеты вылетел грузовой бот «Кормак Ду» и в зоне ползанья сравнялся с кораблем траекториями, пока тот проходил мимо. Состыковка на подъемниках и при высоком-н никогда не проходила рутинно, и человек со шрамами, все еще уязвленный угрозами Зорбы, нашел отдохновение в том, что описывал более нервным пассажирам, с которыми делил бот, самые плохие варианты развития событий.

— Если стыко-ово-очный маневр тако-ой о-опасный, — нахмурившись, произнес бизнесмен с Алабастера, — по-очему им так часто-о по-ользуются?

Как большинство людей из этого региона, он растягивал гласные, что неизменно служило мишенью для пародистов с десятка других миров.

— Он здорово сокращает путешествие, — заметила другая пассажирка — старуха с Йеньйеня. — Представь, что маршрутным лайнерам придется ползти к планете, потом ползти обратно! Всем известно, что самая длинная часть пути — полза-нье в ньютоновском пространстве. Такая трата времени! Да и риски преувеличены.

Грузовой бот с лязгом и шипением состыковался с маршрутным лайнером, по обе стороны соединительных переходов распахнулись двери воздушных шлюзов. Покидающие «Вьющуюся зарю» пассажиры выходили через задние двери, а те, которые поднимались на борт с «Кормака Ду», — через передние. Лайнер и бот так синхронизировали гравитационные решетки, что почти никто не заметил изменений. Но, даже несмотря на то что людей сопровождали стюарды, пересадка представляла собой настоящий хаос.

Человек со шрамами едва волочил ноги, пока не оказался позади толпы, а дойдя до порога, нерешительно замер. Это был маленький шаг, но куда больше того, который он сделал, покинув бар Иеговы. Тогда он согласился сопроводить Мéарану до Верховной Тары, собираясь вернуться сразу же, как только Свора объяснит всю глупость ее намерений. Но вместо того чтобы отбить у девушки желание, Свора дала ей необходимые инструменты, дабы начать безнадежный поиск. Часть разума Донована хотела сбежать и сесть на следующий корабль до Иеговы. Проблема в том, что другая часть толкала его вперед.

«Пошли. Делай хоть что-нибудь», — произнес Силач, следуя своей неопровержимой логике.

«Мы поклялись помогать ей. Что, если на дорогах она столкнется с опасностью?»

— Если так, — ядовитым голосом заметил Донован, — мы проведем еще одни дебаты, которые помогут ей не больше этих. Черт подери, мы без препирательств даже в дверь войти не можем.

«Это наш последний шанс уйти. Если попадем на борт, другого пути не останется».

«Скажи что-то, чего я не знак».

«Не забывай обещания Зорбы, — напомнил Внутренний Ребенок. — Повернуть назад тоже небезопасно».

Но в конечном итоге взойти на борт маршрутного лайнера человека со шрамами заставила не скука Силача, не страх Внутреннего Ребенка, не идеализм Шелковистого Голоса и даже не ностальгия Фудира. Он понял, что арфистка всего на миг тоже заколебалась у порога. Подобное невысказанное сомнение заслуживало поддержки.

Хотя Свора славилась глубокими карманами, а карточка позволяла путешествовать первым классом, Донован зарезервировал для них третий. Они нашли свои смежные каюты на палубе Н, где слышался гул работающих на холостом ходу альфвеновых двигателей, а серые стены слабо вибрировали, как будто корабль был живым существом, дрожащим от нетерпения. Стюард их секции, терранин, вскоре доставил багаж, и Фудир щедро заплатил ему гладиольскими переводными векселями и прошептал на ухо кое-какие распоряжения. После этого принялся ждать жалоб арфистки.

Которые вскоре последовали. Она вошла через межкомнатную дверь в каюту Донована и плюхнулась на диван.

— Ничего получше найти не смог?

— Мемсаиб привыкнуть к роскоши? Жаль, тут нет атласных подушек и шелковых простыней.

— Да и вкуса тоже. Но меня волнует не бедность, а убогость.

Комната была выкрашена в блеклые цвета, а койки и письменные столы можно было бы даже назвать спартанскими, не будь спартанцы таким веселым и жизнерадостным народом. Фудир пожал плечами.

— Это корабль линии Великой Звезды.

— Лучший корабль второсортной линии.

— И что с того? Второсортный — еще не худший. Сколько первоклассных линий ты вообще знаешь? — Он оглядел каюту. — На самом деле здесь не так уж плохо. Донован и я путешествовали в куда менее роскошных условиях.

— Ты не видел моей каюты. Но я говорила не об условиях.

— Если хочешь, можем поменяться. Кроме того, — добавил он, когда арфистка сделала жест, означавший «ничего», — в путешествии третьим классом есть определенная свобода. Для начала ты встретишься с лучшим сортом людей. И тут от тебя ничего не ждут. Выбери мы первый класс, нас бы пригласили на капитанский обед и усадили бы за столик к палубным офицерам.

— О, какой ужас!

— Да. «Будь тише воды, ниже травы». Терранин в первом классе станет объектом всеобщего внимания, и вряд ли приятного. Половина скользящих будет из шкуры вон лезть, чтобы оскорбить меня, а другая половина будет изо всех сил стараться показать, какие они толерантные. В любом случае я буду выделяться. А если добавить оллама с кларсахом, о нас будут трепаться от носа до кормы. А когда придет время, это может стать помехой.

— Я жаловалась насчет скорости, — вставила арфистка. — Этот корабль — всего лишь девятка.

Донован предпочел сделать вид, что не понял.

— Он достаточно быстрый, чтобы скрыться от большинства пиратов, и достаточно хорошо вооружен, чтобы остальные призадумались.

— Я о другом. Это означает более медленный путь к Арфалуну. Если бы мы действовали скорее, то успели бы на «Джоан Хэдли». Корабль не только быстрее, но еще и без остановок скользит к Арфалуну.

— Но я не жду пиратов на древнем Шелковом пути, — как ни в чем не бывало продолжил Фудир. — Не так близко к Верховной Таре. Пираты мало кого уважают, но верховнотарский флот — да. Ты читала доклады ведьмы Своре?

— Прекрати называть мою мать ведьмой. Еще успею. До Арфалуна три недели. О, постой. На этом корыте все четыре.

— Какая спешка! — воскликнул человек со шрамами, замахав руками. — Бегом, бегом, бегом. Будешь слишком торопиться, тебя быстрее постигнет разочарование. Кроме того, мы сходим на Чертополоховом Пристанище.

— На Чертополоховом Пристанище!

— Да. Вот почему я выбрал это корыто. В расписании «Джоан Хэдли» не значатся встречи с тамошними грузовыми ботами. И вот почему я выбрал третий класс. Если после Чертопо-лохова Пристанища мы не покажемся на капитанском обеде, все поймут, что мы сошли. А здесь… быдла никто не замечает.

— Но… почему? Мать ведь отправилась на Арфалун.

— Да, но перед этим она посетила Чертополохово Пристанище.

— Она руководила восстановительными операциями после землетрясений…

— Я читал. Это крутили по всем новостным каналам. Она пробыла там два года, верно?

— Да, но…

— Но она вернулась домой возбужденной, как ты сказала, и провела большую часть отпуска, читая что-то в библиотеке Ди Больда.

— Она постоянно читает. Ей всегда нужно быть…

— Не отвлекайся. Гончие исходили из непроверенного предположения, что во время отпуска бан Бриджит получила какую-то информацию и отправилась на поиски. Но я думаю, она узнала что-то на Чертополоховом Пристанище. Она вернулась домой, чтобы составить план, а потом пошла по следу.

Арфистка подалась вперед, и ее глаза внезапно заблестели.

— Ты уверен?

— Уверен? Ты в каком Спиральном Рукаве живешь? Ищейка уверен, но он любит читать между строк, которых, может, и не существует вовсе. Но посмотри: твоя мать покинула Дангчао в мобильном полевом офисе четырнадцатого десято-месяца, но прибыла на Арфалун семь метрических недель спустя. Полевой офис Гончих мог быть там за пять с половиной. Ищейка полагает, что она провела еще одну неделю на Чертополоховом Пристанище.

— Может, она просто завершила неоконченные дела…

— Она бы составила дополнение к итоговому докладу, и дядя Зорба рассказал бы нам. Помнишь карту, которую он показывал? Ни в одном докладе не упоминалась остановка на Чертополоховом Пристанище. Зачем она это скрыла?

Арфистка помолчала, ударила по подушке дивана и подняла взгляд.

— Что ты думаешь?

— Мы не думаем. Мы голосуем.

Мéарана вскочила на ноги и хлопнула в ладоши.

— Это что-то новенькое. Под таким углом на проблему еще никто не смотрел! О, Ф… Фудир! Я знала, что взять тебя будет правильным решением! — Она обняла человека со шрамами, и он не успел отстраниться, чтобы избегнуть обвивших шею рук. — Мы найдем ее. Я точно знаю.

Донован осторожно высвободился из объятий и отступил назад.

— Нет, не найдем. Если повезет, мы найдем то, что заставило ее отправиться в последний поиск. Если повезет еще больше, найдем то, на что она охотилась. А если еще сильнее повезет, то вовсе ничего не найдем.

— Ты ужасный человек.

— Что бы ни убило твою мать, на нас ему потребуется еще меньше времени. Одно дело узнать, что это такое, совсем другое — добраться до него.

— Если мы найдем это, — уверенно сказала девушка, — то найдем и мать.

Человек со шрамами безучастно посмотрел на нее, но ничего не сказал и отвернулся.

— Я хочу, чтобы ты связалась через Уроборос со своим домом на Дангчао. Там есть кто-то, кому ты можешь доверять? У тебя есть тайный код?

— Это был код матери. И да, Ханг Тенботтлз с рождения жил с моей семьей, а его отец практически вырастил меня. Он управляющий на ранчо и был мне как старший брат.

— Хорошо, хорошо. Ты можешь доверять этому Тенботтлзу. У него имеется доступ к домашним божествам?

— К ларам или пенатам?

— К пенатам. Не думаю, что домашняя система безопасности скажет нам что-то полезное. Только если кто-то вынюхивал поблизости…

— Только Виллги, но он пришел не таясь.

— Будь иначе, ты бы не узнала. Обычные домашние системы безопасности не засекут Виллги.

— Моя мать — Гончая. В нашей системе безопасности едва ли есть что-то обычное.

Донован хмыкнул.

— Ладно. Я хочу, чтобы ты зашифровала сообщение для этого Тенботтлза. Пусть он проверит домашнюю базу данных и узнает, что во время отпуска читала твоя мать.

— Но Виллги уже…

— Что-то может оказаться более важным после того, как мы поспрашиваем на Чертополоховом Пристанище. Иди завтра в пассажирский комм-центр и поставь сообщение в очередь на струирование к следующей системе со станцией Уро-бороса, мимо которой мы будем проходить. Думаю, это Хла-фалон. Попроси Тенботтлза отправить ответ в «Плуг и звезды» на Арфалуне. Мы получим его там.

— Почему бы не отправить его на Чертополохово Пристанище?

— Я не хочу, чтобы какие-то записи связывали нас с Чертополоховым Пристанищем. Свора может отслеживать передачи с Дангчао.

Арфистка нахмурилась и закусила губу.

— Ты хочешь держать Свору в неведении? Но разве мы не работаем заодно с ней? Они дали нам карточку, разрешение на перелеты…

Человек со шрамами скрестил руки.

— Давай для начала узнаем, что выведала бан Бриджит, прежде чем направить туда Гончих — или кого-то еще.

IV

НА ХЛИПКОМ ЧЕРТОПОЛОХОВОМ ПРИСТАНИЩЕ

Есть древнее терранское слово: «хлипкий».

Мудрецы уже и не помнят значения этого слова, но то, что оно применимо к Чертополохову Пристанищу, — несомненно. «Хлипкий Черто-полох» — так его называли испокон веков, еще в дни до приземления первых кораблей. По крайней мере, если верить легендам, которые, как и все прочее, здесь ненадежны. Дело в том, что на планете постоянно происходят землетрясения разной степени мощности. Кто-то определенно забыл замазать швы литосферных плит, поэтому они отрываются и расходятся куда легче, чем в более стабильных мирах. «Прочный, как чертополохов небоскреб» — такая пословица ходит на половине планет южноцентральной Периферии. ’Полохи не настолько безумны, чтобы возводить небоскребы, — поэтому пословица двусмысленна. «Что может быть прочнее того, что не построено, — шутят они. — Здание, еще не построенное, рухнуть не может. Ха-ха!». Но ’полохи, кроме язвительного остроумия, славятся исключительным чувством равновесия и уверенностью в том, что нет ничего такого, что в конечном итоге не могло бы развалиться.

Некогда они исхитрились создать четырнадцать государств в тропическом поясе между Возносящимися горами и Извилистой рекой, но их политические структуры не более постоянны, нежели архитектурные. Когда-то давным-давно они входили в состав одного государства — империи, как ее скромно величали ’полохи, — но она тоже развалилась.

«В дни богов явились семенные корабли», — с этих слов начинается их древняя история, первая из «Поучающих книг». Большинство жителей Периферии воспринимает богов полусерьезно. Само собой, боги реальны — и они забывчивы и непостоянны. А как же иначе? Но на Чертополоховом Пристанище все обстоит по-другому. Только великие небесные боги — Эйнштейн, Планк, Альфвен — надежны и постоянны. И кто может винить ’полохов? Лишь звездные небеса пока не обрушивались на них.

Арфистка и человек со шрамами покинули маршрутный лайнер, не вызывая излишнего интереса, и тут деньги, которые Фудир дал стюарду — и особый хват при рукопожатии, — окупились сторицей. Стюард согласился провести их через выходной шлюз и так же просто, как Фудир дал ему бакшиш, поддерживать видимость того, будто они все еще на борту. По прибытии лайнера на Арфалун стюард должен был убедиться, что их багаж доставят в отель «Плуг и звезды». Терране пойдут на все, что угодно, за бак’, а иногда даже ради Братства.

«Вьющуюся зарю» отделяло три дня от платформы «Парящий гиацинт» на стационарной орбите над большим городом Хифокаль, в прошлом имперской столицей. Грузовые боты и платформы контролировал дом Чан, который владел контрактом на портовые операции в нескольких мирах. С «Парящего гиацинта» боты направляли к каждому из четырнадцати государств.

Бан Бриджит следила за восстановительными работами из Йенлуши, блеска Утренней Росы, который пострадал сильнее прочих. ’Полохи называли свои государства «блесками», а Йенлуши переводилась как Утренняя Роса.

— Все имеет определенный смысл, — заметила Мéарана, — если копнуть глубже.

Донован считал, что если копнуть глубже, то всякий смысл потеряется, но не стал делиться такими мыслями со спутницей. Впрочем, это мнение он не разделял даже с самим собой. Он был противоречивым человеком, но большая часть этих противоречий наличествовала между его собственными личностями.

Они сели на «скоростную ветку» от космопорта до Йенлуши. Поезд двигался медленно. Существовал предел ускорения на случай, если земля встряхнет монорельс в самый неподходящий момент. С другой стороны, считалось, что чем быстрее будет идти поезд, тем меньше вероятность, что по дороге его застанет землетрясение. Отсюда и пошел девиз «Чертополоховой пули»: «Спешите медленно».

Йенлуши оказался в эпицентре мощного землетрясения, и две трети Росы разметало в щепки. В этом не было ничего удивительного. Многие здания строились из картона, укрепленного прутьями. Но дворец возводился из более прочного материала, и сам император, гранд-секретарь, а также пятеро из шести министров умерли под завалами. По всей стране в обрушившихся провинциальных городках, в селях, потопах и пожарах погибло две трети окружных комиссаров и половина конной полиции. В столь жестко централизованном государстве, как блеск Йенлуши, это было сравнимо с фронтальной лоботомией.

Некоторые административные комитеты дергались, словно пришпиленные лягушки, но каждое решение чиновников Йенлуши нуждалось в ратификации вышестоящими официальными лицами — а большинство вышестоящих лиц были мертвы. По собственной инициативе префект Восточных Топей отправилась в Хифокаль, в соседний блеск, чтобы через Круг Уробороса запросить помощи у Лиги. За нарушение филиального подчинения Надзирательный комитет Восточных Топей наказал ее избиением палками, и не важно, что начальства, которому следовало подчиняться, больше не было.

Впрочем, вскоре прибыла бан Бриджит, взяла дело в свои руки и два года пробыла императрицей Утренней Росы.

Она надзирала за восстановлением санитарных условий, водоснабжения и коммунальных услуг, за отстройкой домов и дорог, за общественным порядком. Главным образом это удалось ей потому, что она стала авторитетом, перед которым преклонились выжившие комиссары. Местное общество основывалось на четко выраженной иерархической системе. Префект Восточных Топей, по сути, побежала искать мамочку и папочку, которые подули бы ей на ранку, — и была за это больно отшлепана.

Покойный император определенно утратил благоволение неба. А какие еще требовались доказательства, кроме сошествия его преемницы с того самого неба? ’Полохи понимали, что бан Бриджит, как и все остальные, прибыла на корабле, но они видели смысл в каждой взаимосвязи. Когда пришло время создать новую династию, бан Бриджит избрала Джимми Барселону, который занимал должность начальника отдела гражданского строительства столичного района. По ее предложению он взял служебное имя Восстанавливающиеся Службы, а в качестве королевского девиза — «Прочная и надежная инфраструктура». Конечно, он звучал не столь вычурно, как иные королевские девизы, но в нем чувствовались взвешенность и продуманность.

Последний выживший министр имел другое мнение, но, когда трое имперских цензоров вместо открытия дебатов открыли огонь, он понял, что Гончая, которая доселе считалась не более чем символом, может быть смертоносной. Голоса против Джимми складывались четыре против одного, но тот единственный голос принадлежал бан Бриджит, поэтому Барселону возвели на престол, а остальных кремировали.

Никто не может вести дела в Йенлуши без императорского соизволения. Точнее, никто не мог попасть сюда без того, что терране называли «извещение». Как правило, аудиенция у чертополохового императора представляла собой долгое, трудоемкое и дорогое мероприятие. Восстановление еще не закончилось, и у главы государства были более важные дела, чем устраивать шоу для туристов с Периферии. Донован рассчитывал на это как на еще одну задержку в путешествии арфистки, хотя уже смирился, что не сумеет разубедить ее.

Но если просителем была дочь той самой Гончей, которая посадила императора на Трон Плюща, двери раскрывались с обескураживающей легкостью.

Гранд-секретарь настоял на соблюдении протокола. Требовалась особая, официальная одежда, хотя детали нарядов отличались для людей с разных миров. К счастью, арфистка привезла с собой пару отрезов меграномерского всякнаряда, поэтому наутро перед аудиенцией девушка сверилась с «Путеводителем по Спиральному Рукаву» Бенета и запрограммировала материал на выбранный цвет, крой и текстуру.

Фудир наблюдал за ней.

— Формально, — произнес он, — нам не требуется разрешение императора, чтобы попасть в Закуток.

Терранские Закутки существовали в большинстве главных городов Спирального Рукава. Лишившись родного мира, тер-ране так и не нашли себе дом, поэтому их можно было встретить везде.

Мéарана оторвалась от настройки всякнаряда.

— «Нам»? Ты сейчас имеешь в виду, терран в целом или толпу внутри своей головы?

Когда Донован использовал множественное число от первого лица, его нельзя было понимать однозначно.

— О, терран, мемсаиб, — время от времени Фудир срывался на жаргон, — ’полохи не видят один народ, кроме терри.

Она закатила глаза.

— Говори на галактическом, Фудир. Половину твоей болтовни я вообще не понимаю.

— Половину тебе и не нужно понимать. Я имею в виду корпоративные организации. Их здесь попросту нет. Ни университетов, ни больших городов, ни гильдий, ни медицинских сообществ.

Арфистка запустила программу. Одежда задрожала.

— Не говори глупостей. У них есть университеты и города; если мы сейчас не в большом городе, тогда где?

— В округе имперского двора. Требуется нечто большее, чем проживающие вместе люди, чтобы появился большой город. Городок Йенлуши не управляет сам собой. В законодательстве он не определен как единое целое. То же и с имперским колледжем: это отдел гранд-секретариата под управлением Третьего министра. А доктора — рабочие, нанятые Вторым министром. Именно он устанавливает правила и предписания, а не медицинское сообщество. Закутки Терры — единственные места на планете, которые определяются как самоуправляющиеся корпоративные организации.

— Похоже, ты этим гордишься. — Она отсоединила всяк-наряд от порта и уступила место Фудиру. — Не желаешь изготовить себе одежду?

— Думаешь, мне не по силам достичь требуемого уровня официальности? Конечно, я горжусь этим. Это означает, что, когда я появлюсь во дворце как терранин, у меня будут определенные права и свободы. Как и у гражданина Дангчао.

— Тогда я не понимаю. Если мы на законных основаниях находимся вне пределов действия имперской системы, зачем эти шутовские наряды для… как они называют аудиенцию? Полдник?

Фудир фыркнул.

— Есть закон, а есть традиция, и она сильнее. Пусть у них нет судебных инстанций на тот случай, если мы неправильно оденемся, но это не значит, что у них нет инстанций вообще.

Арфистка надела белоснежное льняное лете с облегающими рукавами и узорчатой красной вышивкой на воротнике, манжетах и кромке. Оно было подобрано и стянуто кожаным криосом на поясе, в сумы которого поместились рабочие инструменты арфистки. Поверх девушка накинула шерстяной брат ярко-зеленого цвета с золотой оторочкой. Он выглядел как плащ, закрепленный на правом плече большой золотой брошью в виде змеи, обвившей розу. Арфистка осталась босой, и ногти на ее ногах и руках были того же цвета, что вышивка на лейне. Рыжие волосы свободно ниспадали на плечи, указывая на то, что она незамужняя, а на голове она носила серебряный обруч оллама.

Человек со шрамами облачился в терранские одеяния, и если его оценивало меньше глаз, нежели арфистку, то лишь потому, что он рядом с ней походил на луну рядом с солнцем. На нем было темно-желтое шервани, джутти с узором и курта-пижама под стать. Он был обут в сандалии из коричневой кожи с золотыми полумесяцами на ремешках. Шрамы на голове скромно прикрывала кипа, а через плечо он перекинул боа-гарчолу. Запястья и лодыжки украшали золотые лакированные браслеты, а на щеках краснели румяна. Когда Фудир того хотел, он умел произвести впечатление.

В коридоре перед залом для аудиенций Фудир поклонился гранд-секретарю и сказал на местном диалекте:

— Сей ничтожный червь молится, чтобы сии жалкие обноски не нашли осуждения в очах благороднейшего гранд-секретаря.

Благороднейшего звали Морган Чен-ли, и в кулуарах он был известен как «Звонкий» — благодаря звону монет, которые столь часто проходили через его руки. Он излучал ауру самодовольства, что нередко встречается у мелких сошек. Его жабья физиономия, куриная грудь, выпученные глаза и раздутые щеки создавали впечатление, будто он на долгое время задержал дыхание.

У терранского персонала дворца Фудир заранее узнал, что Звонкий считал себя великим каллиграфом, поэтому достал гладиольский вексель немалого номинала.

— Возможно, — произнес он, низко склонив голову, — самый достопочтенный сможет сказать сему скромному слуге ученое мнение о рисунке на этом жалком векселе?

Гранд-секретарь махнул рукой, и мелкая сошка мелкой сошки торопливо шагнула вперед, взяла вексель кончиками пальцев и подержала перед глазами Звонкого.

— Варварская работа, — отметил тот, воспользовавшись местным названием иномирян, и вставил лупу в правый глаз. — Не без достоинств, но не хватает, — (взмах рукой), — рисовки. Возможно, — неодобрительно добавил он, — разработан на компьютере.

— Вы мудры в своей проницательности.

— Пф! Даже ребенку видны такие изъяны. Посмотри на лик портрета. Где безмятежность? Где равновесие?

— Возможно, рука эксперта внесет улучшение. Возможно, использует вексель как образец.

— И еще раз — пф. Работа для ученика чертежника. Большого мастерства не надо. Но он может взять задание в качестве этюда.

Кивок мелкой сошке — и вексель исчез в складках ее одежды, а она поспешно вернулась на свое место.

В назначенное время гранд-секретарь отправил дворцового помощника заместителя секретаря иномировых дел сопроводить их в тронный зал.

— Обноски? — прошептала арфистка на галактическом, пока они шли по коридору. — После всех трудов, что я в них вложила?

— Самоуничижение тут обязательно, — кратко ответил Донован.

Фудир добавил:

— Тебе стоит увидеть, как чиновники уступают друг другу места за обеденным столом.

— Ох! Мы с матерью ценили скромность, но такое раболепие попахивает недостойным тщеславием. И я полагала, что иномиряне освобождены от дачи взяток…

— Ты же даешь чаевые прислуге? Взятка — не больше чем чаевые, которые даются перед оказанием услуги. Кроме того, я просто спрашивал его мнение насчет каллиграфии гладиоль-ского векселя.

Донован оборвал его:

— Тихо, вы оба. И помни, что мы сказали. Не упоминай о том, что твоя мать пропала. Она пришла с неба, а если она исчезнет в небе…

— …тогда она потеряла благоволение звезд, — устало закончила арфистка. — Знаю, знаю.

— А через нее и назначенный ею император, — продолжил Донован. — Скажи им, что твоя мать пропала — и это будет равнозначно призыву к революции. И будь уверена, старина Жабья Морда возглавит ее.

По кивку помощника заместителя секретаря Белый Жезл стукнул навершием скипетра по золотым дверям. Двери из палисандра с затейливой резьбой тянулись к самому потолку, и на каждой панели створок были изображены сцены из жизни Утренней Росы. От Мéараны не укрылось внимание к деталям: напускное равнодушие мудреца за терминалом, скука на лице пилота челнока. Подобных дверей больше не найти во всем Спиральном Рукаве.

Двери распахнулись в большой зал. Трон, на котором восседал Восстанавливающиеся Службы, был отлит из чистого золота. Ступени выкованы в виде вьющегося плюща, а над ними на витой проволоке висели листья из умело окисленной меди. Это придавало им зеленый отблеск, при движении они покачивались и звенели, как колокольчики. Под троном по какой-то древней позабытой причине лежал огромный камень. На спинке, которая возвышалась над облаченным в желтую мантию императором, красовались четыре иероглифа: девиз блеска.

— Узрите августейшее величество, — промолвил Глас блеска. — Узрите владыку Восстанавливающиеся Службы, который дает блеску прочную и надежную инфраструктуру!

«Похоже на боевой клич, чтобы созывать войска», — произнес Силач.

«Он уместен. Землетрясение так много разрушило. Почему не сделать восстановление квазисвященным долгом?»

Фудир выбранил их:

— Тихо! Мы здесь не для того, чтобы насмехаться над их обрядами.

— Кто, — вопросил Глас, — приближается к августейшему величеству?

Фудир поклонился и, прижав левую руку к сердцу, взмахнул правой.

— Известен я как Донован-буиг с Иеговы, специальный эмиссар Особой службы при дворе Утренней Росы. Моя спутница — оллам Мéарана с Дангчао, мастер кларсаха.

Император побледнел, потом залился краской.

— Ах вот оно что! — произнес он. — Ты очень сильно напоминаешь мою знаменитую предшественницу, и я счел… Ах, я счел, что она вернулась, дабы вновь приступить к своим обязанностям.

Император хлопнул в ладоши, и лакей ударил в гонг.

— Подать пышки и лепешки!

Помощники и лакеи сновали, казалось, совершенно беспорядочно, но вскоре в центре комнаты появился стол со скатертью, салфетками и чашками из тонкого фарфора. Вокруг стола поставили три кресла с мягкими спинками, прикатили серебряный чайный сервиз. Церемониальный эскорт принес тарелку с бисквитами, и посетителям указали на их места. Император сошел с Трона Плюща, снял желтую мантию и передал помощнику представителя заместителя секретаря придворного гардероба, который принял ее, сложил и с отточенным мастерством отступил назад.

Под мантией на императоре был обычный повседневный наряд: укороченный полотняный китель темно-синего цвета с медными пуговицами поверх темно-желтого жилета и панталоны под стать. На ногах были сапоги для верховой езды с золотыми шпорами. Горло прикрывал накрахмаленный платок. Император сел во главе стола и, взмахнув ладонью, отпустил обслугу и министров. Те торопливо отошли к стенам, где приняли непринужденные позы, притворяясь, будто общаются между собой, но неусыпно следя, не вызовет ли их его величество.

— Чаю? — спросил его величество, поднеся чашку к самовару.

Он следовал церемонии с безукоризненной точностью. Один кусочек сахара или два? Крем? Лепешку? Джем? Каждое движение выверено, каждое помешивание ложечкой имеет определенный радиус и количество оборотов.

Фудир предположил, что это чертополохов эквивалент терранской церемонии хлеба и соли. Более утонченный, само собой, в безумно вычурном чертополоховом стиле.

Собственноручно все приготовив, Восстанавливающиеся Службы нараспев произнес формальную фразу:

— А теперь мы немного побеседуем.

Арфистка не знала, с чего начать, но Фудир непринужденно произнес:

— Как обстоят дела после большого землетрясения, ваше императорское величество? Надеюсь, восстановление идет полным ходом?

— О да. Вполне, благодарю вас. И на время полдника зовите меня Джимми. Порт-Цинчестер пока еще не отремонтирован, но, возможно, к концу шестомесяца. Ты, — указал император на арфистку, — я спутал тебя с другой. Она тоже из Своры. Она дала мне мандат на правление. Как я проклинаю тот день.

— Бан Бриджит может быть очень убедительной, — заметил Фудир.

— Ах, так вы ее знаете!

— Она — моя мать, — ответила арфистка.

— А мне поручили сопроводить к ней дочь.

Император склонил голову набок.

— И куда же?

— Прости, э-э, Джимми, но это конфиденциальная информация. Ты знаешь, как работает Свора.

— Почему ты проклинаешь тот день, когда моя мать сделала тебя императором? — спросила арфистка. — Она назначила тебя императором одного из четырнадцати государств.

— Это проклятие. — Джимми полуобернулся в кресле. — Видите вон те символы над троном? Возлюбленные небеса. Человек. Защищать. Нижние небеса. На древнем языке: лоу тьен чай, поу тьен-ша. Это означает, что тот, кто любит вышние небеса, защитит империю. Но небеса идеальны. Никогда не ошибаются, никогда не обрушиваются. Нижние небеса, блеск Йенлуши, во всем стремятся к этому идеалу. И всегда неудачно. Но если император любит небеса достаточно пылко, внизу тоже все хорошо. Никогда не ошибается, никогда не обрушивается. Император должен быть столь же постоянным, как небо, и никогда не изменять себе. Я двигаюсь по орбите, словно планета. Иди туда, иди сюда. Одни и те же церемонии, одни и те же слова. Все эти министры, словно мухи, роятся вокруг меня. Жу-жу-жу. «Делай то, делай это». Точно вам говорю. Ошибка на нижних небесах влечет ошибку на небесах вышних. Очень плохо. Мертворожденный теленок? Моя вина. Неверно прочел рассветную молитву. Бандит обчистил казначейство в Бристоль-фу? Моя вина. Неправильно совершил омовение. Вселенная едина. Все влияет на все. Сель в Нортумберчоу Шань?..

— Твоя вина, — закончил Фудир. — Мы поняли. Насколько я вижу, у космического единства есть изъяны. Если ты забудешь подстричь ногти на ногах, кто знает, какие ужасы могут обрушиться? Теперь я понимаю, почему ни одно из четырнадцати государств не ходило друг на друга войной. Учитывая то, что может пойти не так в каждом из блесков, быть императором такой кучи-малы, вероятно, сущая дьявольщина.

Джимми непонимающе нахмурился.

— Что, простите?

— Не обращай внимания, — сказала арфистка. — Он тер-ранин.

Император покачал головой.

— Только здесь, на полднике, да и то не всегда, император снова становится Джимми. — Он вдруг повернулся к девушке. — Расскажите мне о своем родном мире, госпожа арфистка.

— Полустанок Дангчао? Это небольшой мир, зависимый от Ди Больда. Его единственный континент, Великую Протяженность, почти полностью покрывают дикие прерии, где мы разводим зверей Нолана. Есть пара крупных поселков. Когда мы отправляемся на Ди Больд, то говорим, что идем «в город». Могу я попробовать те канапе? Что это за паштет?

— Крем пименто и девончао. Готовится в префектуре Диких Фиалок. Я слышал о планете в Глуши, где-то в Выжженном регионе. Они тоже говорят о «городе». — Он взмахнул императорской дланью. — Где-то за Ампайамом и Гатмандером. Где-то там.

— Выжженный регион, — повторила арфистка.

— Рассказы путешественников. Иногда звезды становятся сверхновыми. Сжигают города.

— Если звезды становятся сверхновыми, — произнес Фу-дир, — то они сжигают куда больше, чем города. После такого рассказывать было бы некому.

— Глушь, — сказала арфистка, — регион романтики. Там все может случиться.

— В том числе романтика, — заметил Фудир. — Но обычно там поджидает только смерть или страдания. Или и то и другое. Большая часть миров нецивилизованные. Всего на нескольких умеют летать в космос, но никто так и не восстановил технологию скольжения. Их города грязные и смрадные, и тебе повезет, если выберешься оттуда здоровым. Романтика лучше всего оценивается с расстояния.

— Вы взяли с собою арфу, госпожа? Естественно. Оллам никогда не расстается с инструментом. Вы несете завтрашний день. Сыграйте нам о своем далеком Дангчао.

Мéарана осторожно поставила чашку на блюдце.

— На самом деле… Донована и меня ждут здесь кое-какие дела…

— О нет, — произнес Восстанавливающиеся Службы. — Я вынужден настоять.

Это прозвучало как приказ, и арфистка растерялась.

— Я планировал наведаться в Закуток, — сказал Фудир. — А ты пока можешь развлечь императора.

— Да, — согласился император Утренней Росы, — так и сделайте.

На следующее утро, когда Мéарана готовилась к концерту во дворце, Фудир собирался войти в Закуток Йенлуши. Он не стал наряжаться. Терранин вообще был почти не одет. Клетчатое сине-белое дхоти обмотано вокруг пояса. На ногах сандалии. Туловище смазано маслом.

— Так проще выскользнуть из чьей-то хватки, — с ухмылкой сказал он.

Гардероб завершало большое количество разнообразного оружия, спрятанного в самых невероятных местах.

Арфистка оглядела его перед выходом.

— Да на тебе ведь обычное полотенце, — сказала она. — Как ты в нем будешь нагибаться?

— Крайне осторожно. Постарайся, чтобы император был доволен. Похоже, он увлекся тобой. Но помни: ни намека на то, что на небесах что-то не так.

— Сколько раз ты мне будешь напоминать, старик? Просто веди себя осторожно в Закутке. Консьерж сказал, что там небезопасно.

— Там полно терран. Ты тоже будь осторожна. Во дворце терран нет, но это не значит, что там спокойнее.

Он выскользнул через служебный выход отеля и по улице Жестянщиков попал на улицу Заливщиков Пластика, откуда свернул налево и вошел в Закуток.

Раньше Фудир не бывал в Закутке Йенлуши, но сразу узнал его. Дома на Чертополоховом Пристанище тяготели к хлипкости даже без землетрясений; чем дальше Фудир шагал по переулку Нищих, тем менее прочными они становились. Некоторые даже не озаботились такой мелочью, как стены. Что может стена, кроме как рухнуть? Пускай занавески и ковры не помешают проникнуть вору, но зато, когда упадут, они не ранят хозяев. Да и что в этих лачугах может привлечь внимание вора?

Естественно, так люди приспособились к геофизическим реалиям, но Альфвена ради! Терранам не следует бояться того, что на них упадут стены! По сравнению с изгнанием их предков со Старой Терры какой вред им могли причинить несколько кирпичей да балок? Им не стоило подражать одежде ’по-лохов и общаться на местном диалекте гэлактического. На Иегове терране с гордостью разговаривали на старом жаргоне.

Маршрут, поведанный Фудиру помощником заместителя отельного прачки, привел к фонтану Тиббли, который играл роль социального центра Закутка. Фудир увидел женщин, наполнявших кувшины водой. Из-за великого землетрясения нарушилось водоснабжение, а коммунальные службы все еще не восстановили. Чем больше Фудир видел в Утренней Росе, тем сильнее понимал, сколько всего бан Бриджит не успела сделать. Что же она узнала, раз ей пришлось бросить здесь все в таком состоянии?

Фудир зашел под навес какой-то лавки и, прислонившись к шесту, принялся оценивать обстановку и изучать толпу.

Его родной Закуток на Иегове был крупнее здешнего, а его обитатели — более торопливыми. В местных же ощущалась неспешность, оставлявшая время для созерцания. Молодые девушки со смехом брызгали друг на друга водой. Из-за этого их сари намокали, соблазнительно облегая фигуры. Почтенные мамаши наблюдали за ними из дверных проемов и с балконов. Воры и кидалы ошивались неподалеку. Никто так и не обратил на него внимания, хотя в таком небольшом Закутке чужак должен был выделяться.

Фудир задумался, к кому бы подойти, и выбор пал на маленького человечка с крысиным лицом, который сидел на корточках на противоположной стороне площади, судя по всему, ничем особо не занятый. В любой толпе у Совета Семерых имелись глаза и уши, и искушенный человек умел их определять. Но он вдруг засомневался. Человечек с крысиным лицом наверняка был вооружен и недружелюбно настроен к чужакам. И кто знает, как Семеро примут его после стольких лет? Была ли у Закутка Йенлуши своя улица с известняковыми ямами для ритуального сожжения, которая делала Закуток Иеговы столь опасным местом для непрошеных гостей? За долгие годы бездействия его навыки убеждения и обращения с ножом могли и заржаветь. Если его постигнет неудача, что ждет Мéарану?

«Что за чертова трусость?» — зло спросил Силач. Нога Фудира дернулась, словно пытаясь сделать шаг.

«Тот, кто сомневается, — покойник». И это вдвойне верно для тех, кто сомневается в терранском Закутке.

«Товарищи? Предлагаю выйти из ступора», — предложил Ищейка.

«Нет, — сказал Внутренний Ребенок. — Нет-нет-нет-нет-нет…»

— Донован? — шепнул Фудир. — Мне не помешала бы помощь.

— Все ради того, чтобы оставаться притаившейся уткой, — заметил Донован, — верно, голоса?

«В движущуюся цель сложнее попасть…»

Фудир подошел к фонтану неуверенной походкой, которую можно было бы списать на хромоногость. Болтовня и веселье продолжались, как и прежде, но теперь за ним следило два десятка пар глаз.

«Жребий брошен, — объявил Ищейка. — Или, как сказал Цезарь, aléa iacta est».

«На самом деле Цезарь сказал это по-гречески, цитатой из драмы Менандра: „Aveppitpdco Kppç“». Педант. Кто же еще?

«Заткнись. Заткнись-заткнись-заткнись…»

Фудир уставился на фонтан. Человечек с крысиным лицом притворился, что не заметил его, и продолжил ничего не делать с еще большим усердием. Фудир потянулся и будто бы невзначай подал знак правой рукой. Человечек с крысиным лицом вертел в пальцах палочку. Заметив знак, он выронил ее, быстро подобрал и показал ответный жест.

Терранское Братство не было объявлено вне закона на территории Лиги Периферии, в отличие от Конфедерации, но предпочитало не привлекать к себе излишнего внимания. С одной стороны, агенты Конфедерации, будучи не на задании, могли согласиться на пару заказных убийств, а некоторые терране искренне симпатизировали Конфедерации, даже невзирая на то что Старая Терра была у нее в заложниках. С другой стороны, время от времени правительства Лиги решали проводить политику «разрядки» и начинали гонения на Братство, чтобы выслужиться перед ‘федами.

Тайные сигналы не остались незамеченными на площади, и одна из девушек неодобрительно поджала губы. Среди тер-ран существовала и третья фракция, притом далеко не маленькая, которая считала, что потерянное не вернуть. Они еще верили в Терру, иначе перестали бы быть терранами, но они верили в идеальную Терру, Терру из снов, «Град на холме», к которому всегда следовало стремиться и куда они попадут после смерти. Сама мысль о том, что они в реальности могут вернуться на Терру, казалась им греховной. Для них Конфедерация не была ни другом, ни врагом, но чем-то не стоящим внимания.

Человечек с крысиным лицом встал, прошелся по площади и нырнул в зазор между одноэтажной плетеной хижиной, в которой продавались хендифоны, и открытым навесом, где обнаженный мужчина в сварочной маске ремонтировал грузовик. Чуть повременив, Фудир последовал за ним.

Но стоило свернуть в проулок за салоном связи, как его схватили грубые руки, на голову набросили холщовый мешок. Шелковистый Голос захныкал, Внутренний Ребенок в панике закричал. Силач всего на миг перехватил контроль над конечностями человека со шрамами и стал отбиваться, но Фудир забрал его обратно и расслабился. Если они намеревались навредить ему, то уже прикончили бы. Они собирались куда-то отвести его и не хотели, чтобы он знал, куда именно. Фудир был в большой опасности, но она проявилась лишь тогда, когда мешок сняли и он обнаружил себя в уютной комнате с улыбающимися людьми.

— Хотел бы я увидеть цветущие равнины твоего родного мира, — сказал император после того, как Мéарана сыграла несколько песен с Восточных равнин Дангчао. — Нестись во весь опор за зверем Нолана с лассо и боло. Вести стадо на рынок в… как ты говорила? Порт-Куис-и-нао? Нет, Порт-Китч-и-нир. — Он тщательно выговаривал чужеродные звуки. — О, жизнь ковбоев, вольная жизнь под звездами!

Иногда Мéаране хотелось отвесить императору Утренней Росы затрещину. Он путал музыку с реальностью. Зверей Нолана не загоняют, так можно испортить мясо. И жизнь на равнинах под звездами, и сопровождение стад на оглушающие заводы для дальнейшей отправки на Ди Больд — это грязная, утомительная, тяжелая работа, отнимающая сон, здоровье и саму жизнь. Ковбои куда лучше выглядели в песнях, нежели на равнинах.

— Сыграй мне снова о Пыльном Шарме Заточке, — попросил император, попивая чай «Павлинья роза», и с плохим акцентом прощебетал: — Лу’шем погонсчике на’ех Высоких равнинах.

Пыльный Шарма действительно был погонщиком сто пятьдесят метрических лет назад, а Заточкой его прозвали потому, что он прятал нож за голенищем сапога. Историки говорили, что встреча с ним вряд ли сулила что-то хорошее, даже когда он не был пьян, но его имя оказалось настолько овеяно легендами, что за ними исчез настоящий человек.

И арфистка сыграла гянтрэй, разудалую песню, повествующую о том, что погонщики с Дангчао называли «Туда и обратно». О «горах огромных, тянущихся в небо, тучи трясущих, хладных, сухих да высоких». По крайней мере, это не вызывало сомнений у заплесневелых историков.

Когда с него стянули мешок, Фудир зажмурился от яркого света и обнаружил, что смотрит на семерых человек, восседавших на подушках за широким низким столиком. Поначалу Фудир был несколько озадачен, ведь при каждой его встрече с Семерыми на Иегове по меньшей мере один или двое «уходили с ветром» из-за разногласий с иеговянскими пасторами. Но терране Иеговы жили более опасной жизнью, чем здесь, где они держались обособленно. Фудир не сомневался, что йенлушские терране тоже проворачивали разные делишки, но, похоже, они меньше пересекались с жителями блеска.

Мужчину в центре — бледнокожего, белобрысого, остроносого — называли Бваной. На нем были только замшевые шаровары с бахромой по швам. Он сидел на больших подушках, украшенных вычурными зелеными, черными и красными узорами. Будь у Закутка правительство и президент, он бы считался президентом, а остальные шестеро — правительством.

— Ах, Бвана, — произнес Фудир, поклонившись со сложенными перед грудью руками. — Могу ли я представить свою скромную особу?

Но Бвана ответил ему на непонятном диалекте, напоминающем старую тантамижскую лингва франка. Даже Фудиру пришлось напрячь слух, чтобы разобрать сказанное.

— Известны вы нам, о Фудир, как человек обещания. Обещали вы мемсаиб Иеговы, обещали вы фэнди Ди Больда, обещали вы возвратить нам Терру. Так было молвлено. Сие обещание гилди летело от Закутка к Закутку потаенными шепотами. Хатт, хатт, от Гатмандера до Малой Ганзы. Но много лет минуло с той поры, и, — он развел руками, — нет Терры.

Фудира поразило, что чем дальше разлетался слух, тем более пылко его воспринимали. Мемсаиб и фэнди не приняли его обещание и поражение близко к сердцу. Ключ к успеху крылся в малых ожиданиях.

— Инструмент, который я надеялся использовать, — сказал он, — оказался слишком опасным. Большой дхик, сахбы. Кинжал с двумя лезвиями можно вонзить и в того, кто его держит. Поэтому моя надежда изначально была ложной, и никто не лил слез горше, чем я.

— Но есть иные сказы, — продолжил Бвана. — Что ты не кто иной, как агент Конфедерации, что гнетет Старую Терру. Опровергни.

— Бвана, я лишь скажу, что это давно в прошлом. Многие терране работали на Названных — поскольку они держат Старую Терру в плену. Давным-давно человек по имени Донован взял у них монетку, и когда-то я был тем человеком. Он передавал им сведения, касавшиеся Лиги, — а что ты или я должны Лиге? Мы в ней, но не из нее, — но он никогда не доносил на Братство и не вредил интересам терран. А затем, спустя некоторое время, Имена усыпили его, дабы пробудить, когда возникнет необходимость. И в то время он позабыл о них, хотя они о нем — нет.

Тут вмешался Донован, не позволив Фудиру сболтнуть лишнего. Фудир согласился, что это не для всех ушей, но все равно возмутился самоуправству Донована. Крупица доверия не помешала бы. Но Донован только рассмеялся, ведь он не протянул бы так долго, доверяя кому попало, даже себе самому.

Бване показалось, будто Фудир просто закашлялся. Он забарабанил пальцами по столу, взглянул на Совет, понял их вердикт и покачал головой. Затем дважды хлопнул в ладоши.

— Хлеб и соль! — воскликнул он. — Хлеб и соль нашему гостю!

Фудир облегченно вздохнул. Внутренний Ребенок всхлипнул от радости, но Силач остался недоволен из-за потерянной возможности подраться. Донована и Ищейку позабавила их реакция, а остальные разозлились. Облегчение, радость, разочарование, веселье, злость. Энзимы и гормоны смешались, от противоборствующих эмоций так закружилась голова, что человек со шрамами едва не свалился на пол. Бвана нахмурился и спросил, все ли с ним в порядке, но Фудир лишь отмахнулся.

Слуги внесли серебряные подносы с исходящими паром лепешками, только что из тандыра, и маленькими чашами с морской солью. Имел место и кувшин с кофе, и Бвана собственноручно обслужил человека со шрамами.

Когда все было съедено, а внимание Фудира вновь обратилось на Семерых, Бвана устроился поудобнее на подушках и промолвил:

— Теперь поведайте нам, Фудир, почему вы искали Братство. По какому праву взываете вы к Терре?

— Я ищу совсем немногого, Бвана. Всего-навсего уста, готовые поведать о делах, происходивших на Чертополоховом Пристанище. Тебе ведомо, что у терран большие уши, но немые рты.

— Как и надлежит народу в нашем положении. А даете ли вы обещание, что сие не касается священной Терры?

— За исключением кое-чьих слов, что это может расстроить Конфедерацию, но то не более чем шепот предположения.

— А всем нам ведома цена допущений! Ха-ха! Что же за дела тебя интересуют?

— Те дела касаются Своры, Бвана, и о них не следует упоминать.

Лицо Бваны окаменело, а щеки вспыхнули багрянцем.

— Есть такая малость, как вопрос доверия, Фудир. Свора — не враг, не друг, но они и не терране. Цените ли вы их более, чем собственную кровь?

Фудир снова почувствовал опасность. После подношения хлеба и соли Братство не причинит ему вреда, но в Закутке полно терран, которые принадлежат Братству, и одно слово, сказанное в определенное ухо, могло очень осложнить его уход.

— Я поведаю столько, сколько вам будет безопасно знать, братья. Но вы должны дать большую клятву, что слова не покинут этих стен. Я хочу знать о делах Гончей бан Бриджит, пока она была здесь. Люди должны поговорить со мной, открыв сердца.

Бвана внимательно посмотрел на него, размышляя. Потом опять хлопнул в ладоши и воскликнул:

— Книгу!

Остальные неловко переглянулись. Одна из Семерых поднялась и пробормотала:

— Лучше мне не слушать.

Бвана щелкнул на нее пальцами, после чего встали двое других, поклонились Бване и Фудиру и торопливо вышли из комнаты.

Вскоре принесли книгу. Это был увесистый фолиант в древнем переплете с завитками тантамижского письма. Печатные буквы поистерлись, некоторые из них покрывали бурые разводы. Из заголовка Фудир сумел разобрать только «Гость — это Бог», но даже от этих слов его сердце екнуло. Они были написаны архаичными буквами, а их произношение уходило корнями в седую старину. Атхитхи Дхево Бхава вместо Адиди Дьефо Вапха. Имени автора было не разглядеть, но Фудир задался вопросом: не могла ли книга принадлежать самому святому Шантхананду Сарасвати? Насколько она старая? Ее хранили в пластиковом футляре — уничтоженную и сохраненную одновременно, — поэтому возраст перестал иметь значение. Она могла быть с самой утраченной Терры, любовно вывезенная с родного мира на Старые Планеты, а оттуда — сюда, на хлипкое Чертополохово Пристанище.

Фудир, считавший себя не подверженным сентиментальности, с удивлением понял, что стоит на коленях перед книгой, а по щекам его катятся обжигающие слезы; но случилось ли это из-за древнего полулегендарного святого или из-за того, что терране когда-то потеряли, он не знал. Фудир положил руку на футляр вместе с Бваной и оставшимися членами Совета, при этом их пальцы коснулись друг друга: бледные, эбеновые, серовато-коричневые и землистые. Цвета Старой Терры.

— Синими небесами и зелеными холмами,

Всем, что было, и всем, что может быть,

Короной, стеною и горой многоликою —

Мы клянемся, что сказанное нами будет сказано здесь и сейчас.

Да не увидим мы зеленой Терры, если солжем.

Фудир поднялся на ноги. Его пальцы еще лежали на книге, словно он ощущал переплет, обложку и страницы, которые навсегда останутся непрочтенными под пластиком. За свою жизнь он дал немало клятв и некоторые даже исполнил. Эта же стала первой, которая показалась ему священной.

Поэтому он поведал Семерым, что мать арфистки исчезла и дочь отправилась за ней в безнадежный поиск, а он пришел как ее проводник и защитник. Терране знали все о безнадежных поисках, поэтому приняли историю близко к сердцу. Они разрешили ему отправиться в Закуток, чтобы расспросить людей. Это не вызовет особых сложностей, ведь Фудир готов заплатить за информацию из глубоких карманов Своры.

— Да, есть еще кое-что, — сказал он, достав из сумы позаимствованную у Мéараны цепочку. — Это может быть ничем, а может и всем. Гончая купила это здесь, на Чертополоховом Пристанище, или получила в подарок. Где-то тут есть торговец или перекупщик диковинок, который помнит это и, возможно, помнит, откуда оно.

Бвана и его советники поочередно изучили медальон.

— Он мне незнаком, — произнес Бвана. — Если это черто-полохова работа, то из дальнего блеска. Но мы видим на своих базарах товары даже из Огня Надо Льдом, самого далекого из четырнадцати государств, и ничего похожего я не встречал. Перед уходом зайдите к Мвере Нг, дабы она приготовила свои цельнограммы. Я разошлю образец по ювелирам и поставщикам, и пусть удача направляет ваше любопытство.

Прошло несколько дней. Мéарана играла песни Периферии и вела светские беседы с императором, а Фудир вынюхивал в терранском Закутке и иных закоулках городка, расспрашивая о деятельности бан Бриджит и происхождении медальона. Путешествие в тысячу лиг начинается с первого шага, но арфистке казалось, что ни она, ни Донован не продвинулись в поисках ее матери даже на этот шаг. Она словно застряла в мире грез. Дни различались лишь песнями, которые она играла, а Фудир каждый вечер неизменно возвращался ни с чем.

Время от времени, просто чтобы напомнить, куда их занесло, мир шевелил плечами и земля дрожала. Однажды Мéарана проснулась посреди ночи от тряски, потом долго не могла заснуть, а наутро обнаружила, что на улицу Великих Небес упало большое дерево.

Поскольку Восстанавливающиеся Службы нашел ее игру расслабляющей, он попросил ее присутствовать на полуденных собраниях и плести нежные сунтрэи, пока он изучал доклады, которые конная полиция привозила из отдаленных районов, префектур и от окружных чиновников. Таким образом, ей досталась роль музы на встречах руководящего персонала.

Ни одно решение в блеске Йенлуши не считалось окончательным без одобрения императора: ни смертный приговор убийце в Вустершау, ни фестиваль в Ксампстедшау, ни список кандидатов на прохождение имперских экзаменов. Шесть министров тщательно изучали каждое дело и представляли выводы, распечатанные в трех экземплярах.

Сунтрэй должен был усыплять слушателей. Мéарана удивлялась, почему император счел это необходимым. Само рассмотрение дел могло повергнуть в кому.

Выводя заученные мелодии, девушка узнала, что у каждого чиновника имелась квота на отклоненные решения. Число могло возрастать для особо нерадивого чиновника, но сокращаться — никогда. «Если все решения будут приниматься, — объяснил Морган Чен-ли, провожая ее из дворца, — чиновники станут превышать свои полномочия, определенные правом рождения и экзаменами. Поэтому совет может отклонить какой-нибудь проект просто ради урока смирения».

Сам Восстанавливающиеся Службы несколько раз отклонял решения совета, как Мéарана сочла, по тем же причинам. Как-то раз император поставил запрет на «привилегию инь» для дочери министра Всего Естественного. «Инь» была привилегией уклонения от экзаменов на получение места в иерархии. Судя по всему, она существовала для детей чиновников, поскольку на лице министра промелькнуло раздражение.

Гранд-секретарь заметил это и отрывисто бросил:

— Пять ударов! Сыновняя непочтительность!

Пристав, стоявший у стены с длинной палкой, вытянулся по стойке смирно, но Восстанавливающиеся Службы, оторвавшись от чтения очередного доклада, произнес:

— Отставить, пожалуйста. Императорское помилование.

— Я испугалась, — призналась арфистка Фудиру, когда сей достойнейший явился из терранского Закутка слегка униженный, но сильно просветленный, — по крайней мере, чуть-чуть.

Они встретились в номере Фудира в отеле «Сердитая гора». Мéарана сидела на удобном диване, пока человек со шрамами разглядывал свое лицо в зеркале.

— Кого? Твоего юного императора? — Фудир наложил пластырь на порез над левым глазом, поморщившись от жжения.

— Не столько его, сколько за него. Каждую его прихоть тут же выполняют. Во что это может превратить душу человека? Все пресмыкаются перед ним. Человеку не идет на пользу, когда перед ним пресмыкаются.

— Вероятно, ему лучше, — заметил Донован, — чем тем, кто должен пресмыкаться.

— Там было столько докладов… Ты знал, что вторая, независимая иерархия существует только для того, чтобы следить за поведением простых чиновников и составлять отчеты о любых «негармоничных словах и действиях»?

Фудир потрогал другие порезы.

— Бюро Теней, — произнес он. — Могло быть хуже.

— Куда уж хуже!

— Они могли бы следить за простыми людьми. Если правительство собирается вести слежку, то может сначала следить за своими членами. Систему можно отточить до совершенства, если первой группе чиновников ограничить возможность слежки за второй. Когда ты собираешься закончить эти полуденные встречи?

Мéарана вытянулась в струнку. Что-то в голосе Фудира…

— Что ты выяснил?

— Два факта. Во-первых, мастер-ювелир Хеннеси фу-линь помнит твою цепочку. Он взял ее под залог у человека с Арфалуна. Тот за ней не вернулся, поэтому он продал ее твоей матери.

— Арфалун. Следующая остановка матери. Она следовала за цепочкой? А во-вторых?

— Терране помнят, что она пару раз встречалась с человеком с Кàунтусульфалýги, который застрял здесь из-за землетрясения. Это все, что я услышал, кроме бесед о восстановительных работах.

— И кто он? О чем разговаривал с матерью?

Фудир поднял руку.

— Это может совершенно ничего не значить. Ищейка всегда слишком рьяно пытается найти связь. Остальные указали ему на это, а он обиделся и ушел…

— Фудир… Ищейка внутри твоей головы. Куда он мог уйти?

— Он дуется, не разговаривает. Из-за этого остальным сложно собрать мозаику воедино. Терране говорят, что, когда твоя мать вернулась, она спрашивала о том каунтлинге. Деб-ли Джин Софвари. Он был ученым-валлахом или притворялся им, поскольку носил любимую ими белую одежду. По словам терран, он мотался по всему блеску и брал мазки у людей из ртов.

— Что он делал?

Фудир развел руками.

— Показать?

— Наверное, поэтому мать встречалась с ним. Она хотела узнать, не безумен ли он.

— Я дал взятку диспетчеру на посадочном поле Дьюпорта, но, похоже, у Софвари был личный корабль. В записях об отбытии о нем не упоминается. Автоматическая система была повреждена во время землетрясения, поэтому все приходится делать вручную. Я провел еще один день, вынюхивая что-нибудь насчет Софвари, но, если бы терране знали больше, я бы понял. Непонятно, чем он заинтересовал твою мать. Он был слишком молод для ее постели.

Мéарана ощетинилась.

— Ня болтай так о моей матери.

— Мéарана… тебе следует понимать, что постель твоей матери не была запретной зоной. Маленький Хью бывал там, я бывал там. Даже Грейстрок там бывал. Как и бизнесмен с Ди Больда, директор КТК Павлина…

— Прекрати!

— И все это лишь за то короткое время, что мы с нею были напарниками. Не стоит затыкать уши. Твой внутренний голос не лжет.

Мéарана убрала ладони от ушей.

— Ты не знал ее так, как я.

— Надеюсь, что нет.

— Она больше не такая.

Человек со шрамами промолчал. В памяти всплыла пословица насчет леопардов и пятен. Спор продолжился, но уже у него в голове.

«Заткнись! — сказал он себе. — Заткнись! Заткнись! Заткнись!» Он отвернулся от арфистки, согнувшись и сжав руки, повалился на колени на ворсистый ковер гостиной, и…

…Вдруг все вокруг стало незнакомым, как будто он сошел со сцены. Что он тут делает, в этой неуютной комнате, так далеко от Иеговы? Он проклял Зорбу де ла Сусу. Проклял Мéарану Быстрые Пальцы. И сильнее всего он проклял бан Бриджит.

«Но все случилось в ином месте, — произнесла какая-то часть его, — и к тому же распутница мертва».

Из глаз брызнули слезы. Но почему он скорбит о смерти баи Бриджит? Она была мертва для него много лет.

Кто-то содрогнулся от утробного смеха, Внутренний Ребенок кинулся наутек, а безмолвствующий Донован притих — ибо есть тишина более глубокая, чем просто молчание.

Каждая его часть осознавала себя как личность, несмотря на то что тело у них было одно на всех. Его охватило ужасное предчувствие. Возник образ ссутулившейся вдалеке тени. «Мертва», — подумал он, или часть его. «Все слезы — прах».

И слово — «прах, прах, прах» — эхом прокатилось по закоулкам его разума. Он увидел маленькую группу людей как будто с высоты птичьего полета. Один из них указал посохом на тьму под ногами. «Там что-то есть, — произнес он, — что не может говорить».

Когда Фудир пришел в себя, была ночь. Комната утопала во мраке, единственный свет исходил от настольной лампы в углу. Терранин лежал на кровати, свернувшись калачиком, а в мягком кресле дремала арфистка. Он медленно выпрямился, стараясь не шуметь, но Мéарана тут же открыла глаза.

— У тебя был припадок, — сказала девушка. — Хуже, чем раньше.

Он еще немного полежал, потом рывком поднялся и сел на край кровати, положил руки на колени.

— Было легче, — сказал он, — когда я думал, что забыл.

Арфистка не стала допытываться, о чем он думал, что забыл. Она сказала:

— Я вызвала доктора. Он прописал отдых и какие-то травы.

Старик тихо и невесело рассмеялся.

— Знаменитые травники Чертополохова Пристанища. Он не втыкал в меня иголки? Слышал, они это любят. Куриный бульон?

Он вспомнил преследовавшие его мысли о смерти. Но чьей смерти? И чьи мысли? С его головой что-то не так. Он снова грустно усмехнулся. Было бы удивительно, если бы в его развороченном разуме остался хоть какой-то порядок. Как такая мешанина поможет уберечь Мéарану? Де ла Суса не понимал, чего просит у него.

’Полохи делили световой день на двенадцать часов, начиная с церемонии восхода, но, в отличие от жителей других миров, они не обозначали часы цифрами. Вместо этого каждый час носил свое название. Таким образом, третий час после экваториального восхода именовался Часом Самоотверженного Труда — вероятно, потому что к тому времени большинство людей были на работе. Остальные часы назывались схожим образом, согласно ритмам жизни, — так полохи упорядочивали свою деятельность. Когда в Час Полуденного Перекуса человек ел бисквиты и сыр, он чувствовал гармонию, зная, что каждый в блеске делал сейчас то же самое. Существовал диссонанс с другими блесками и даже с районами в Восточных Топях, где рассвет начинался до назначенного времени, но все сходились во мнении, что Восточные Топи негармоничны не только из-за восхода солнца, а жителей других блесков считали странными.

Общедоступных часов не существовало. Право объявлять наступление следующего часа принадлежало императору. В дворцовом комплексе стояли единственные, невероятно древние цезиевые часы. Давным-давно они были откалиброваны для совершенно иного мира и не сходились с чертополоховым временем, но Мудрецы Часов отмечали отображаемое время и проводили ритуал, называемый Переводом Времени, дабы определить наступление нового местного часа. Несметное количество людей в бесчисленных мирах проводили рабочие дни следя за стрелками часов, и только на Чертополоховом Пристанище за это платили деньги. Глас блеска под рев труб и удары в гонг объявлял час с парапета имперского дворца, а кабельные каналы транслировали его слово по всему блеску.

Мéарана услышала трубы, шагая по Птицеводческой улице — узенькому проулку, где курятники и бойни давно уступили место торговым пассажам и лишь ароматы напоминали об изначальных обитателях. Мéарана выругалась и ускорила шаг, ибо рев труб означал, что она опаздывает на выступление. Она терпела причуды Донована, но на этот раз он попытался помочь ей собраться, и из-за этого она задержалась.

Белый Жезл был бледен, как его служебный скипетр, когда Мéарана наконец пришла. Дрожа, он провел ее в тронный зал, где за столом в одиночестве сидел Восстанавливающиеся Службы, всем своим видом выражая разочарование. Мéаране подумалось, что придется сыграть сунтрэй, дабы успокоить его. Она подождала, пока подчиненные Белого Жезла отодвинут для нее кресло. Слуги топтались в нерешительности, но император поднялся, и гости принялись рассаживаться. Очевидно, традиция требовала, чтобы тот, кто подает чай, садился последним, но, поскольку напиток разлили до прибытия Мéараны, гармония нарушилась. Девушка не понимала, что в этом такого важного и, тем более, ужасного, но подумала, что где-то наверняка родился двухголовый теленок и это непременно спишут на ее опоздание. Она была дибольдкой до мозга костей и реалисткой. Сакральные связи между событиями казались ей абсурдом.

Предполагалось, что арфистке известно все о гармонии, сказал ей император, как только порядок восстановился. Это был завуалированный упрек, в котором крылась немалая доля осуждения.

— Это страшная грубость с моей стороны, так закончить свои визиты, — извинилась она.

Император Утренней Росы откинулся на спинку кресла. Сегодня на нем был ярко-зеленый смокинг с красной вышивкой и широкий, собранный складками галстук на шее. На голове красовался белый напудренный парик с длинной, ниспадающей на плечи косой.

— Закончить свои визиты? — протянул он, словно проверяя, может ли быть у фразы иной смысл.

— Да. Мы с Донованом отбываем с вечерним ботом, чтобы встретиться с маршрутным лайнером «Шрини Сиддики». Мать ждет меня.

— Твоя мать. Да. Сыграй мне, — сказал он, налив вторую чашку чая и серебряными щипцами бросив в нее кусочек сахара, — песню о своей матери.

До сих пор император просил песни о приключениях, чужих планетах, романтике и космических далях. Арфистка начала играть о матери гянтрэй: быструю мелодию о том, как бан Бриджит шагала по палубам «Пылающих врат», словно королева Верховной Тары, — высокая, величественная, решительная. Но отчего-то, когда ее пальцы бродили по струнам, в них вкрался голтрэй: плач, душераздирающий, как все скорби мира. Ее подхватил вихрь музыки, что иногда случалось, когда арфа брала верх и струны играли ее пальцами, а не наоборот.

Всхлипывания императора вывели ее из транса, и, осознав, что натворила, девушка перевела музыку обратно в гянтрэй, последовательно поднявшись из седьмого лада и ослабив его черную горечь восьмым. Чтобы так быстро найти правильный каданс, не вызвав диссонанса, требовалась умелая работа пальцев. Закончив, она накрыла рукой струны, чтобы они затихли, хотя ей казалось, будто они хотели, чтобы их перебирали еще, и продолжали слабо вибрировать.

— Я не хотела тебя расстроить, Джимми, — сказала она.

— Нет-нет, вовсе нет. Чин-чин. Император должен иногда расстраиваться. Трудно всегда оставаться в равновесии, в гармонии. — Быстрая улыбка и кивок на арфу. — Как ты, должно быть, знаешь.

— Возможно, я смогу сыграть песню о твоем мире. Что-то ласковое и исполненное надежды.

— Мир безнадежен. Постоянно ломается.

— Но вы продолжаете жить. Моя мать всегда говорила, что храбрость — одно из четырех великих достоинств.

— Твоя мать. Да. Какие остальные три?

— Рассудительность, справедливость и сдержанность.

Император кивнул.

— Это хорошие достоинства для правителя.

— Как начинается ваша «Первая поучающая книга»? Я попробую сыграть это.

Пальцы Мéараны приготовились извлечь мелодию из струн, а Джимми затянул монотонным голосом:

В дни богов явились семенные корабли.

Из ночи вечной, дабы жизнь принести И всколыхнуть оливковые моря. «О, облучаем,

О, облучаем», — молвили отважные капитаны.

И ян с небес встретилось с инь на земле,

Глубоко пронзив ее…

После окончания песни Мéарана сказала:

— Сей червь дрожит от одной мысли, что должен уходить так скоро.

Но она мало походила на дрожащего червя, поскольку не оттачивала мастерство в этом искусстве.

Джимми положил руку на ее обнаженный локоть.

— Не уходи, — попросил он с увлажнившимися от горя глазами. — Когда еще я услышу о далеких краях? Долг навсегда приковал меня к Йенлуши, словно бабочку к дощечке. Останься. Станешь императрицей. Будешь играть мне песни о местах, которых я никогда не видел.

Мéарана мягко освободила руку и набросила зеленую шаль на плечи.

— Я не могу. Я буду здесь пленницей.

— В золотых цепях, — ответил он. — В бархатных оковах.

— Разве золотые цепи перестанут быть цепями? Мне нужно идти. На мне гейса.

Император Утренней Росы поник.

— Обязательство, да, я понимаю. Ты должна найти ее.

Она помолчала, перебирая струны арфы так, что они только шептали, но не говорили.

— Как ты узнал?

Император элегантно указал на арфу.

— А как иначе? Подобную скорбь вызовет лишь смерть или потеря. А смерть не повела бы тебя через весь Спиральный Рукав.

Мéарана закрыла глаза.

— От нее не было вестей три метрических года. Многие искали, я больше всего.

Джимми Барселона поднес чашку к губам и окинул взглядом придворных у стен, которые притворялись, будто разговаривают.

— Тогда, — сказал он, понизив голос, — я тоже буду искать. Отправлюсь вместе с тобой…

Мéарана ждала приглашения остаться, но не предложения уйти с ней.

— Ты… ты ня’можешь, — сказала она, сбившись на родной акцент. — Ты нужен Йенлуши. Мать выбрала тебя из-за познаний в инфраструктуре. Ты должен остаться и отстроить Утреннюю Росу, чтобы она пережила следующее землетрясение.

Но Джимми отбросил ее доводы взмахом руки.

— Ни одно здание не прочнее Чертополохова Пристанища. Сей жалкий червь, он инженер. Прокладывает трубы, просчитывает пропускную способность водостоков по древним правилам. Оценивает нагрузки домов и строительные издержки. Мосты… он любил строить мосты. Никогда не просил об этом.

Арфистка коснулась струн.

— Никто не просил, — прошептала она.

— Я отдаю приказы. Модифицирую систему, внедряю сдвиги установочных допусков и степени статистической неопределенности, усиливаю надежность инфраструктуры. Министры… пресмыкаются передо мной, чтобы порадовать и держать в рамках. Древние правила. Однажды все рухнет снова. Нет. Лучше уж искать бан Бриджит по всему Спиральному Рукаву. Возможно, в этом мы преуспеем.

Поддерживать гармонию, стараясь при помощи закономерностей астрологии определять поведение людей, казалось настоящим безумием. И все же мистики, от астрологов до составителей компьютерных моделей, на протяжении веков пытались сделать это. Но они забывали, что даже небеса таят сюрпризы.

Джимми Барселона, по крайней мере, видел тщетность своих усилий, пускай не вполне понимал, почему они тщетны. Мéарана едва не проговорилась, что ее поиск почти столь же безнадежен, но пока она не призналась в этом даже самой себе.

Поэтому она решила сказать олицетворению власти правду:

— Ты долшен искать бан Бриджит ради ее блага, а ня потому, что хочешь избавиться от ответственности.

Олицетворению власти не понравилось то, что оно услышало, иначе император понял бы, что девушка говорит правду.

— Если цель одна, — прошептал император, — то какая разница, что мотивы разные? Продолжай улыбаться. Мы притворимся, что болтаем о пустяках. Придворные не должны догадаться. Послушай. Если бан Бриджит потерялась, одобрение небес тоже утрачено. Если что-то в вышних небесах не поддержат в Йенлуши, наверху наступит хаос.

— Это абсурд, Джимми! То, что происходит в Спиральном Рукаве, не зависит от того, как хорошо ты правишь Утренней Росой!

— Это Чертополохово Пристанище. Ничего абсурдного. Ты знаешь, где «Сад семи услад»?

— Что? Но… Это переход на светскую беседу? Да. Мы с Донованом были там пару раз. Еда…

— Слушай. В «Саду» есть сквозной проход. Я приду ночью, в Час Домашнего Веселья. Зайду с парадного входа, запру дверь для свиты и выйду сзади. Ты будешь ждать меня там с фливвером. Возьми самый быстрый во всем блеске. Я выйду, запрыгну в него, а ты «помчишься до Техаса», как говаривал мой друг. Полетим так быстро, как только это возможно, к большому городу Хифокалю в соседнем блеске. Возьмем челнок. Как только купим билеты… — Он расслабился и откинулся на спинку кресла. — Власти порта защитят. Затем ты, я, твой Донован — мы полетим в небеса, отправимся… может, в Техас, может, за бан Бриджит.

Арфистка взяла салфетку и вытерла губы. Полдник подошел к концу, и слуги собирались укатить кофейный столик и привести тронный зал в порядок.

— Я должна поговорить со своим другом.

Император взглянул на приближающуюся свиту.

— Нет времени. Никаких обсуждений. Решай.

Мéарана сделала глубокий вдох, выдохнула.

— Второй ночной час. За «Садом семи услад».

— С самым быстрым фливвером. Давай. — Он поднялся из-за стола и заговорил так, чтобы его услышали остальные: — На сегодня хватит песен. Приходи завтра, споешь о Верховной Таре.

Мéарана встала, изящно поклонилась и подняла футляр для арфы.

— Ваше величество повелевает, сие ничтожество подчиняется. — Она перекинула футляр за плечо и направилась к двери.

По пути девушка задавалась вопросом, что скажет Донован о таком развитии событий, но ей казалось, что она догадывается.

— Ты с ума сошла? — воскликнул Донован.

Фливвер «Золотой орел» с обтекаемыми обводами скользил по улице Двойной Луны на подушке, создаваемой магнитным полем в плитке.

— Лучше надейся, что нет, — ответила арфистка. — Ведь я за рулем.

На западе темнели холмы Килуорси, их высокие пики ловили последние лучи солнца, переливаясь ослепительными бликами.

— Похитить императора? Еще скажи, что это разумно.

— Это не похищение. Он сам это предложил.

— Тогда ты не знаешь Чертополохово Пристанище. Пусть он император, но «над всем властвует традиция».

— Донован, послушай. Пусть он подчиняется традициям, хотя как раз от них хочет сбежать, но он способен задержать нас здесь и требовать, чтобы я развлекала его каждый полдень до конца своей гребаной жизни! И как тогда я найду свою мать?

— Дядя Зорба сказал, чтобы я оберегал тебя от неприятностей. Думаю, он вряд ли мог предположить, что ты сама будешь в них вляпываться.

— Тебя император отпустит. Тебе нечего ему сыграть.

Часть разума человека со шрамами вспыхнула от злости, и Донован хохотнул.

«Это ты, Фудир? Тебя уязвило, что она считает, будто ты бросишь ее? Я потрясен».

Фудир доходчиво объяснил ему, куда он может засунуть свое потрясение.

«Это опасно, — сказал Внутренний Ребенок. — Похищать императора, даже с его согласия».

«Нам не нужно вывозить Джимми с планеты, — возразил Шелковистый Голос. — Нужно лишь похитить Мéарану из лап императора».

«Эх, — вздохнул Силач, — с тобой не повеселишься, дорогуша».

«Много не потребуется, — прошептал еще один голос. — Легкий удар в висок — и она очнется на полпути к Арфалуну».

«Императору это не понравится», — подсказал Внутренний Ребенок.

Донован хранил молчание.

«Силач, сможешь это сделать, не навредив ей?»

«Без проблем».

«Да? А потом ты расскажешь об этом дяде Зорбе или это должен сделать я? — спросил Фудир. — Если мы огорчим императора, он перекроет границы. И даже если мы каким-то образом выберемся, нас мигом вернут».

«Каким образом? — спросил Донован. — Разве были такие границы, которые ты или я не могли преодолеть?»

«В одиночку, а не с бесчувственной арфисткой на плечах».

«И не останавливаясь на каждом перекрестке, чтобы поспорить», — сказал Ищейка, хранивший до этого молчание.

Мéарана потрясла его за плечо:

— Фудир. Мы на месте.

Человек со шрамами пришел в себя и осмотрел проулок. Плитка здесь не была магнитной, Мéарана переключилась на воздушную подушку, и от машины, кружась, разлетался мусор. Банки дребезжали, бумага шелестела. Узкая улочка не освещалась, а тот свет, что проникал с улицы Гейвей, едва разгонял подступавшие тени. Справа у каждой двери вдоль задних стен магазинов выстроились мусорные баки. Слева жилые дома скрывались за каменной стеной. Император с умом выбрал место для похищения. За исключением «Сада», остальные заведения были закрыты на ночь. Без разрешения войти в «Сад» его свите придется обходить весь квартал, чтобы добраться до проулка, а к тому времени фливвер скроется.

— Ты и впрямь собираешься сделать это? — спросил Донован.

— Конечно да, — ответила Мéарана. — Это единственный способ покинуть планету.

Поняв, что вопрос предназначался не ей, она бросила на старика испытующий взгляд:

— Тебе не нужно этого делать, ты ведь знаешь.

— За меня не волнуйся, — сказал Фудир. — Я пообещал Зорбе, что присмотрю за тобой.

— Я не беззащитна. Мать научила меня паре трюков.

— На самом деле он сказал, что выследит и убьет меня, если с тобой что-то случится.

Мéарана рассмеялась.

— Дядя Зорба — большой шутник.

Фудир не ответил. Зорба не шутил. Терранин поднял крыло фливвера и вышел в проулок. Воздушной подушки как раз хватало, чтобы держать шасси над плиткой.

— Переключи турбины в режим парения.

Он встал у служебной двери «Сада семи услад», приготовившись затащить императора в ожидающую машину.

«Как думаешь, где они?» — спросил Ищейка.

— Заткнись, — ответил Донован.

Он услышал отдаленный рев труб на дворцовых стенах, и громкоговорители разнесли по городу Глас блеска, объявлявший о наступлении Часа Домашнего Веселья. Хорошо подобранное время, подумал Фудир. Большинство жителей Йенлуши сидят по домам с включенными визорами и смотрят любимые вечерние передачи.

Вскоре до него донесся вой фливверов, влетающих на парковку ресторана с гейвейской стороны здания, за которым последовало шипение и лязг поднявшихся и опустившихся дверей.

— Приготовься, — сказал он Мéаране.

Он услышал стук, быстрые приближающиеся шаги, а затем служебная дверь распахнулась настежь и в проулок выскочил Джимми Барселона. Фудир перевернул мусорный бак, чтобы задержать возможную погоню, взял императора под руку и быстро повел к машине.

И тут из окружающих теней возникли люди в черной одежде и прицелились в них из парализаторов.

«Да, — сказал Ищейка, — именно там я и ожидал их увидеть».

Фудир огляделся в поисках пути для отхода, разрываемый между желанием Внутреннего Ребенка бежать и порывом Силача сражаться. Донован, в которого не раз стреляли за время службы, поднял руки человека со шрамами. Шелковистый Голос зарыдал от неудачи. Терзаемый полудюжиной разных побуждений, человек со шрамами остался неподвижен.

Арфистка продолжала сидеть во фливвере, сжимая штурвал. Она чувствовала одновременно ярость и облегчение. Ее руки слабо дернулись, и рев турбины чуть усилился. Донован, знавший возможности человека и машины, счел поступок отчаянным, но с крошечным шансом на успех. Сбежать, бросив союзников. Он так бы и поступил. Но вой фливвера стих. Мéарана обернулась к Фудиру, и человек со шрамами прочел на ее лице страх.

К обоим концам переулка подлетели фливверы и остановились. Вышел Морган Чен-ли, за которым следовал Белый Жезл, несущий желтую мантию.

— Ах, ваше величество, — произнес гранд-секретарь, — сей червь униженно просит прощения за вмешательство в вашу хитроумную вечернюю забаву, но Ежемесячная Заря ждет августейшее величество на плацу.

Он вытянул ногу и, взмахнув рукой, с поклоном пригласил Восстанавливающиеся Службы во фливвер.

Джимми Барселона поник и посмотрел на Донована и Мéарану.

— Что я говорил? Это Чертополохово Пристанище. Все планы терпят крах.

Двое из Теней провели Восстанавливающиеся Службы к фливверу, у которого ждал Белый Жезл.

Арфистка встала рядом с Фудиром.

— С тобой все в порядке? — шепотом спросила она.

Он не знал, что ответить. Он замер, когда требовались быстрые и решительные действия. И в следующий раз они могут не спастись из-за того, что на него нельзя положиться в трудную минуту. Сумма его частей была меньше того целого, каким он был когда-то. Вместо него ответил Донован.

— Не беспокойся, — сказал он. — Тихо, к нам идет Звонкий.

Гранд-секретарь кивнул и взмахнул рукой.

— Не следовало потворствовать ему, — сказал он на галактическом. — В нем слишком сильно нуждаются здесь.

— Он угрожал взять меня в плен, если я этого не сделаю, — ответила арфистка.

Взмах унизанной драгоценностями руки.

— Это противоречит договору «О дружбе и общих целях». Все четырнадцать государств подписали договор с Лигой. Думаете, мы хотим, чтобы сюда заявились Гончие и разнесли тюрьму, чтобы освободить вас?

Донован не знал, пошла бы Свора на подобный шаг, — по крайней мере, точно не ради него. Хотя ради дочери бан Бриджит — вполне.

— Вы шпионите за собственным императором? — спросил он.

Звонкий казался искренне удивленным.

— Само собой! Вам известно о Тенях? Провинциальные следящие комитеты дублируют провинциальные административные комитеты. Инь, ян. Каждый чиновник, каждый префект, каждый конный полицейский имеет свою Тень. Тени доносят о благочестии и гармонии имперскому цензору.

— Да, это я знаю.

— Итак. Кому нужна гармония больше, чем императору? Все равновесие зависит от него. Я говорю «равновесие», но ни одно слово на галактическом не может передать весь его смысл.

— Понимаю.

— Нет, — резко сказал Звонкий, — не понимаете. Только ’полохи понимают. Наша звезда — центральная звезда в целой Вселенной. Одинаковое расстояние во всех направлениях. Это тяжкое бремя — держать всю Вселенную на плечах. Ни у одного человека нет таких сил. Многие сгибаются, иногда ломаются. Как сегодня. Ни одному человеку не управиться со всем. Но Утренняя Роса, все Чертополохово Пристанище объединено этой целью. Все делят общее бремя, все помогают императору. Как сегодня.

У него за спиной Белый Жезл набросил желтую мантию на плечи императора и с уважительным кивком посадил его в ждущую машину.

— Уходите, — сказал Звонкий, — и не возвращайтесь в Йенлуши.

Мéарана поклонилась, следом за ней Донован. Выпрямившись, она увидела августейшее величество в желтых одеяниях и затравленный взгляд Джимми Барселоны, который просто хотел строить мосты.

ОН ЭСТИР

Маршрутный лайнер «Шрини Сиддики», идущий от Мегранома до Арфалуна, по всем статьям превосходит «Вьющуюся зарю», но ни арфистка, ни человек со шрамами не могут этого оценить. Донован не желает, чтобы путешествие попало в записи Своры, поэтому они заплатили наличными за места в четвертом классе, а оттуда все лайнеры выглядят одинаково.

— Хоть бы раз, — говорит Мéарана, впихивая чемодан в шкафчик, которыми их обеспечили на борту, — попутешествовать с комфортом.

— Ты многое упустишь, — подмечает Фу-дир, — побывав среди обычных людей и не выжав из этого максимум.

Арфистка захлопывает шкафчик с чуть большей силой, чем требуется.

— Но общая спальня…

— Считай это возможностью обрести новых друзей. По крайней мере, тебе не придется ни с кем делить кровать. Как-то раз, путешествуя с Салдмапудры до Нигглеворса, я снимал койку на бродячем грузолете и…

— Даже слышать не хочу.

Общая спальня представляет собой большую открытую площадку. Вдоль стен стоят трехъярусные кровати, а гравитация снижена до половины стандартной, чтобы облегчить жизнь неудачливым путешественникам с верхних коек. В центре расположены столики, игровые столы — разнообразные средства скоротать время. Когда арфистка и человек со шрамами входят, зал уже полон. Мужчины и женщины занимают места и столики, дети со смехом носятся по отсеку, арфистка едва успевает уклоняться от их стремительных движений.

Пару человек замечают ее и зовут к себе. Дети радостно хлопают в ладоши. Семьи эмигрантов улыбаются. А те, кого ведут к фронтиру призраки прошлого, отрываются от раздумий и задаются вопросом, может ли она оказаться тем бальзамом, который так нужен их сердцам. Есть что-то в том, как она ведет себя, как держит футляр с арфой, обещая необычные мелодии. Трубадурам всегда рады. Враги отставят распри, уберут прижатые к горлу ножи и соберутся, словно братья, у их ног.

Рой мужчин, женщин и детей из спален четвертого класса «Шрини Сиддики» — сброд со всего Спирального Рукава: шарпи с обвисшими складками на лице, мертвецки бледные приземистые югуртане с широкими приплюснутыми носами, чернокожие блондины с Алабастера, младшие сыны верховнотарской знати, закутанные в бахромчатые одеяния и перебирающие молитвенные четки иеговяне, скучающие юноши, с презрением отринувшие манерность Старых Планет, ‘линиане, не пожелавшие сложить головы в Залах Покаяния. Они пришли с Аба-лона и Мегранома, с Рамажа и Валентности, с Малой Ганзы и Гладиолы, с Нового Эрена и Боярышниковой Розы. Их больше, чем коек в спальне, ведь за небольшую плату койки можно делить и спать поочередно. И все они направляются к Арфалуну, «Вратам в Лафронтеру».

Спальня сама поделилась на секции для одиноких мужчин, женщин и семей. Арфистка и человек со шрамами заняли койки в соответствующих секциях и встречаются за общим столиком. Арфистка открывает футляр, инструмент удобно ложится в ладони, и она настраивает его. Скоро, думает Донован, он потеряет ее в собирающейся толпе.

«Это способ скоротать время», — произносит Шелковистый Голос.

«Он зол не поэтому», — возражает другой.

Донован хмурится, ожидая, когда Фудир скажет свое неизменно ценное мнение, которое не стоит и полдуката. Но аферист молчит, чем еще сильнее раздражает Донована.

— Думаю, гянтрэй, — говорит арфистка, проводит ногтями по струнам и подтягивает некоторые. — Музыка должна отражать надежду в их сердцах.

— Это называется попустительством, — отвечает Донован. — Думаю, ты должна сыграть голтрэй. Антидот может требоваться им больше, чем яд.

Она смотрит на него, потом на пассажиров.

— Надежда — это яд?

— Все, кто умер от разочарования, вкусили сначала надежду.

— Отчаявшиеся не ведают разочарования. Здесь я тебе уступлю. Если только, несмотря ни на что, все не обернется к лучшему. Полагаю, это тоже будет своего рода разочарованием.

— Чего никогда не случается. Я о том, что все обернется к лучшему. Взгляни на них. Они думают, будто улицы Лафрон-теры вымощены платиной. Но все совсем не так. Они вымощены кровью и слезами.

— Правда? А я полагала, асфальтом или магпластиком.

— Насмешка не очень подходит твоему милому личику. Позднейшие поколения назовут их героями — но из четвертого класса они редко кажутся таковыми. Горящий мост пылает куда ярче на расстоянии, чем в глазах тех, кто его пересекает. Некоторые из твоих слушателей — бродяги. Их надежды тщетны. Каждый уверен, что его неудачи — следствие обстоятельств, а не сущности характера и что если он переберется на новое место, то сможет начать все сначала.

— Кое-кто так и поступает.

— Нет, нет, нет. Это огромное заблуждение, ты разве не понимаешь? Все уже началось. Это началось со шлепка повитухи, если не раньше. После этого уже нельзя начать сначала.

Пальцы Мéараны танцуют над струнами, срывая лепестки музыки.

— Что насчет той семьи? Молодой мужчина и женщина, трое детей. Они выглядят довольными и упитанными. Судя по одежде, с Мафеканая. Они не бродяги, которые бегут от неудач в старых мирах. Они — переселенцы, что стремятся обрести счастье в новых. Фронтир голоден, и они надеются достичь успеха в Лафронтере.

— Если фронтир голоден, — отвечает человек со шрамами, — он поглотит и их, и все их чаяния. Если они ищут там счастье, это означает лишь то, что они не нашли его на Ма-феканае, поэтому все равно потерпели неудачу, пусть несколько иного рода, чем бродяги. Если человек способный, он сможет сколотить состояние где угодно. Ему не нужно бросаться в опасности странного необжитого мира. Каждый третий переселенец сломается и вернется домой.

— Значит, двое из трех выстоят и обретут дом. Как насчет тех, кто просто желает идти за созвездиями? Для них даже Лафронтера может оказаться слишком прирученной, слишком оседлой. Они отправляются в Глушь — возможно, к самой Окраине.

— Тем они глупее. Что может предложить новое небо, чего не могло дать старое? Новые созвездия означают непознанных богов, что неизменно предполагает неопределенность. В Глуши существуют человеческие миры, где еще не открыли межзвездных перелетов, а кое-где едва научились строить шалаши и мастерить каменные ножи. Там человек может стать богом или святым. Либо еще хуже.

Пальцы Мéараны наигрывают залихватскую, воинственную мелодию.

— В конце концов, не важно, вело их прошлое или манило будущее. Бродяга, переселенец или просто искатель приключений… важно движение. Каким бы был Спиральный Рукав, если бы люди так и не покинули Терру?

Человек со шрамами хмыкает:

— Менее шумным, полагаю.

— Вот как, значит, ты расцениваешь наш поиск?

— Твой поиск. Нет. Я помню, что ты сказала Зорбе: «Когда есть только надежда, этого достаточно». Из всех добродетелей она — самая лживая.

Арфистка смеется, но в смехе чувствуется грусть.

— Я понимаю, что могу и не отыскать ее. Если с ней что-то случилось… я не могу… не должна… — Она прерывается, чтобы отдышаться. — Но я должна узнать, что случилось. Ты понимаешь? Мать исчезла в пустоте, и я не знаю, где и почему.

Человек со шрамами не отвечает.

Девушка уходит и играет веселые песни для всей палубы, несмотря на боль в сердце или, может, благодаря ей. Какой-то мужчина достает скрипку и, положив ее на сгиб локтя, начинает подыгрывать. Еще одна женщина находит тамбурин, другая — гитару. Музыка помогает им достичь взаимопонимания. Парни и девушки танцуют, то приближаясь, то отдаляясь, грохоча ботинками по полу в такт мелодии, и пол превращается в барабан.

Как, удивляется человек со шрамами, арфистка в такой печали может играть с таким задором? Желал бы и он так уметь.

V

АРФАЛУН, ИЛИ НЕУДАЧА

Арфалун — мир, в который стекаются потоки людей со всего Спирального Рукава. Это старейшая из заселенных планет на границе Лаф-ронтеры, и среди переселенцев, бродяг, искателей приключений и младших сыновей, спускающихся или улетающих, затерялись местные, величающие себя потомками изначального населения. Временами этот народ отмечает странные праздники и проводит удивительные фестивали. Каждые триста сорок метрических дней, независимо от сезона, они украшают волосы трехлистным клевером и всем скопом идут на бесплодные равнины Джаза, где по одним им известным причинам пьют зеленое пиво и бросают камни в песчаниковый столп.

Во времена Великой Диаспоры люди расселялись повсюду, но немногих забросило настолько далеко, как ’лунов. После Воссоединения, когда исследователи с Куддалора и Нового Шандонга открыли и поделили Арфалун, они обнаружили на планете лишь захолустные деревеньки, рыночные городки и хрупкие остатки древних машин. Полупустой мир заполнили другие народы, в конечном итоге превысив число местных жителей и даже старую куддл-донгскую аристократию. Все это не осталось не замеченным ‘лунами, которые называли новоприбывших «кофферами» и «гуллами» и испытывали к ним стойкую неприязнь, иногда вскипавшую в открытых мятежах. Но коффе-ры их даже не замечали, ведь жизнь на Арфалуне и в лучшие времена была неспокойной.

Арфалун был не единственным миром, считавшим себя «вратами в Лафронтеру». Сигги О’Хара заявлял о том же, как и Танцующая Дама и еще парочка других. Фронтир — огромное звездное пространство, и туда вело немало дорог. Но Арфалун находился в конце легендарного Шелкового пути, и если не все путешественники тянулись к нему, то значительное их число. На парковочных орбитах теснились корабли, а в точках либрации громадные суда ждали переселенцев. Каждый крупный корабль транслировал маркеры своих ботов: «Мир Тен-Бек, идите к этому маяку!»; «Поселенческая компания Слуфута! Скорое отбытие! Последнее объявление»; «Мир Ставронофски, терраформирование окончено на 90 %! Есть свободные места! Подавайте заявки сейчас!»

Возможностей хоть отбавляй. Большой зал на станции «Приток народа» усеивали кабинки, взятые в аренду различными компаниями, каждая под собственной вывеской, к ним и хлынуло большинство пассажиров четвертого класса «Сид-дики». Зачем проходить таможню Арфалуна, если тебе лететь дальше?

«Парящий купол» скрывал под собою бары и рестораны, жонглеров и магов, площадки для симулированных, интерактивных, записанных и живых представлений. Тут и там кто-то популярный или печально известный собирал вокруг себя последователей и почитателей.

Над головой тянулись знаменитые арфалунские фрески, написанные пятьдесят лет назад Хендриком Паком Гбонжу. Они изображали сцены великих миграций из мифического прошлого. Крепкие мужчины и храбрые женщины двигались на запад в запряженных волами фургонах переселенцев, казаки брели на восток по с’бирским снегам, семьи жунгво ехали в скрипящих двухколесных телегах по коридору Гансу, магрибцы расселялись в зловонных пригородах Юрупы. На берегах Великой рыбной реки идущие на север четырехтрек-керы встречались с пастухами манту, идущими на юг. Изображены здесь были и легендарные личности: Яцинта Росарио осматривала ржавые пески Марса, Янь Хуан-Ди простирал длань над поросшими лишайником равнинами Дао Хетта, Хеттиван Махадеван, уперев руки в бока, взирал на обрушившиеся руины первого найденного города предтеч на Новом Бомбее.

Маловероятные события, думала арфистка, стоя в очереди к таможне. Воображение Гбонжу боролось с реальной историей и уложило ее на обе лопатки. Многие герои тогда попросту не знали, что они герои, и им редко представлялся случай принять драматическую позу. Росарио была мифом, книжным персонажем; то же, по всей видимости, касалось Яня. И хотя Махадеван являлся исторической личностью, историю, похоже, изменили до полной неузнаваемости.

Посадочные ворота в город Пришдад заполонили люди: приятели-пассажиры со «Шрини Сиддики», путешественники, переселенцы, которым требовалось убить время до отправления ковчега, работники таможни и миграционной службы, возвращавшиеся домой со смены. Арфистка и человек со шрамами вклинились в эту толпу, поскольку бан Бриджит связывалась со Сворой именно из Пришдада.

Неподалеку стояли мужчина с вытянутым лицом и женщина с губами, напряженными, как струны арфы. Рядом с ними топтались двое детей в неброской одежонке и с ужасно торжественными лицами. До слуха Мéараны донеслись обрывки приглушенного разговора:

— Я же говорила, что мы опоздаем! Говорила ведь!

— Они сказали, что придержат наши места. Откуда я знал, что они их отдадут?

— Ты мог привезти нас вовремя. Что нам теперь делать?

— Будет еще один рейс. Они обещали.

— Как обещали придержать места? На что нам жить до тех пор? На билеты ушли наши последние дукаты. Нам нужны те деньги.

— Обменяй билеты на наличку — и можешь распрощаться с миром Тен-Бек. Нам невозможно, супружеская пара заметила арфистку, поскольку они заговорили еще тише и отошли в сторону, потащив за собой на удивление молчаливых детей. Донован хохотнул.

— Узрите благородных пионеров!

— Ты умеешь только язвить? В конце охоты я надеялась увидеть лучшего человека.

— А вместо этого нашла обычного, более-менее.

— Скорее более, чем менее. — Девушка постучала пальцем по его лбу. — Когда я встречу тех, других, которых ты таскаешь за собой?

Человек со шрамами попятился.

— Они выйдут тогда, когда Фудир и я выпустим их. Он и я — консулы нашей маленькой республики.

Арфистка еще раз посмотрела на семью переселенцев. Она была не настолько глупа, чтобы смешивать частное с общим, но уже облекала встречу в голтрэй, плач по потерянному миру. Какая участь может быть грустнее, чем утрата будущего?

«Пваирт на При», посадочное поле для ботов, раскинулось на равнинах Джаза, в паре лиг к востоку от столицы. Оттуда управляли движением планетарных ботов, а также полетами с поверхности на орбиту. Большинство пассажиров, которые спустились вместе с Донованом и Мéараной, потянулись к соединяющим воротам, направляясь к недавно открытым поселкам в Благоземлях, как их называли местные жители. Впрочем, монорельсовая платформа за терминалом все равно была переполнена теми, кто желал вкусить городской жизни Пришдада.

Они ступили на платформу, и их одежду затрепал жаркий песчаный ветер. Плащи развевались, с голов слетали шляпы, хлопало зеленое знамя планетарной лиги: золотая арфа в серебряном полумесяце.

«Символ на флаге мне что-то напоминает», — сказал Педант.

«Тебе все что-то напоминает», — ухмыльнулся Ищейка.

Человек со шрамами постоянно вертел головой, словно стремления некоторых его частей изучить флаг боролись со стремлениями других частей следить за спутниками на платформе.

«Здесь может быть опасно», — заметил Внутренний Ребенок.

— Вам нездоровится? — Женщина, стоявшая возле человека со шрамами, взяла его под руку, но Внутренний Ребенок вскрикнул и отшатнулся.

— Все в порядке, — заверила Мéарана участливую женщину. — У него мышечный спазм. Иногда случается.

Она крепко взяла его за руку. Фудир успокоил разум и поклонился женщине:

— Спасибо, мисси. Ты очень добра к этому человеку.

Но женщина ничуть не успокоилась. Она отступила назад.

— Ты терри, — произнесла она, непроизвольно взглянув на руку, которой коснулась его.

Ожидавшие пассажиры отреагировали по-разному. Один мужчина нахмурился и шагнул к женщине, стиснув кулаки, словно чтобы защитить ее. Некоторые, недавно прилетевшие с других миров Периферии, поджали губы, зацыкали или просто отвернулись, но Фудир не знал — это из-за неприязни к терранам или из-за поведения местного жителя.

— Следите за нами, — предупредил Фудир свои «я». — По-видимому, здесь не очень благожелательны к терранам.

— Принимая во внимание, что во всей Периферии не очень благожелательны к терранам, — ответил Донован, — это большое преуменьшение.

Вот почему Донован предпочитал Иегову. Иеговяне не любили терран, но они не любили вообще никого, и, пока они не выказывали откровенной неприязни, Донован расценивал это как теплые объятия.

Из города подходил поезд, магниты в платформе станции загудели, тормозя его.

— Вот почему нам следовало остаться там, — сказал он остальным. — Как я и полагал.

Фудир возразил:

— Тогда кто бы оберегал нашу… нашу Мéарану?

«Пока я не видел, — сказал Ищейка, — чтобы ей требовалась охрана».

— Пока нет. Но ты знаешь, что все еще впереди, — сказал Фудир.

«Конечно, — ответил Ищейка. — Я понял это в офисе де ла Сусы».

«Формально это был не его офис».

«Заткнись, Педант».

— Что, если ей придется опереться на нас? — спросил Фудир. — Мы надломимся. Сломаемся.

— Да, — согласился Донован. — Вспомните проулок в Йенлуши, когда пришло время быстрых и решительных действий.

«Если бы вы, парни, оставили меня за главного, нам не пришлось бы…»

— Быстрых и решительных, Силач, — а не быстрых, решительных и глупых.

Пришдад был столицей клифа на Мурф, крупнейшего суверенного государства Арфалуна, и по умолчанию являлся номинальной столицей планеты. Это был средних размеров город, столь же хлипкий с виду, как Йенлуши. Но если Йенлуши постоянно рушился, то Пришдад возводился. Его здания походили на разноцветные кусочки, торопливо сшитые вместе, словно народ Арфалуна все время гнался за чем-то новым.

Весь этот народ был склонен к неожиданным поступкам, люди всю жизнь куда-то спешили. Мятежи считались городским видом спорта; но человек был готов сражаться с кем-то сегодня, а завтра покупать ему выпивку. На Чертополоховом Пристанище все планы терпели крах, а на Арфалуне их даже не успевали додумать, как уже появлялись другие.

Городок расположился в чашевидной долине на западном краю Джаза, играя роль порта благодаря естественной бухте

' на восточном берегу Окруженного моря. Большую часть местного года морской ветер поддерживал прохладную и влажную погоду, иногда пригоняя бури. Но дважды в год воздушные течения меняли направление и несли пыль с лугов — горячий сухой ветер назывался шрого, — и тогда людям приходилось снимать влагостойкие твидовые шляпы и надевать яркие клетчатые косынки, известные как кепии. То было дурное время года — жаркий песчаный ветер выводил из себя, и даже самые спокойные горожане становились раздражительными. Количество убийств обычно увеличивалось в эти сезоны — в хорошие годы не очень, но резко подскакивало в плохие.

Несколько минут стояния на платформе убедили Мéарану, что шрого в самом разгаре. Бродячие продавцы с тележками оживленно торговали головными уборами для защиты волос и шеи от пыли. Мéарана купила разновидность кепии под названием чабб. Обрамленная кисточками, сшитая из невесомой ткани — шодди, она прикрывала ее золотистое лицо изумрудной вуалью, так что оно как будто выглядывало из окошка и казалось крошечным и почти детским. Вшитые свинцовые шарики позволяли опускать вуаль и не давали свободным краям развеваться на ветру.

Девушка считала Донована закаленным настолько, что его лицо не нуждается в защите от ветра. Впрочем, он приобрел красно-белую клетчатую кепию и две пары защитных очков, называемых здесь гойнго сантас.

От них не укрылось, что некоторые арфалунские слова поразительно напоминали галактический, в котором сиода означало вид шелка, а ангиоини косанта значило «очки защитные». Но кепия, чабб и другие слова были им незнакомы и, по всей видимости, характерны только для Арфалуна. Педант предположил, что слова родом из изначального языка ’лунов.

Отель «Плуг и звезды» располагался неподалеку от станции, и Фудир обнаружил, что все устроено точно по распоряжениям. Члены Братства, действуя с солидарностью, рожденной угрозами и закрепленной взяткой, даже создали иллюзию, будто в номере кто-то жил. Кровати были расстелены, постель смята, повсюду разбросана одежда. Заказано обслуживание номеров. Воистину, товарищество!

Или возможность красиво пожить за чужой счет. Донован смахнул сентиментальную слезу с глаз Фудира. И при ближайшем осмотре беспорядка выяснилось, что недоставало нескольких мелких вещиц.

Арфистка отметила это с немалой толикой веселья. Основное занятие Фудира на Иегове как раз касалось исчезновения мелких вещиц. В прошлом ее не раз обирали, но ничего важного не пропало, и «это честная компенсация за их старания, ведь так?».

— Братство покрыло расходы, — проворчал Фудир, оглядывая развороченный багаж. — А я компенсирую причиненные Братством убытки за счет карточки Своры.

— Возможно, стюард с «Вьющейся зари» недостаточно хорошо все объяснил своим людям на поверхности.

— Возможно, стюард «Вьющейся зари» носит сейчас наши почти самые лучшие браслеты.

— Может быть. Но заметь: он взял не самые лучшие.

В комнате их ждала запечатанная посылка с логотипом Круга Уробороса — кусающей себя за хвост змеей: ответ Ханга Тенботтлза на запрос, который арфистка струировала по пути. Мéарана взяла посылку, но Донован выхватил ее из рук девушки и пристально осмотрел.

— Ее не вскрывали, — сказала арфистка.

— Или вскрывал эксперт. — Он хмуро изучил обертку и вернул Мéаране. — Что говорит Тенботтлз?

Арфистка разорвала конверт и достала бумажку.

— «Пятьсот восемьдесят пять тчк пятнадцать зпт пятьсот семьдесят пять тчк ноль два! — прочитала она. — Тысяча сорок один тчк ноль семь девятьсот тридцать семь тчк двадцать плюс четыреста семь тчк одиннадцать тчк восемьсот семьдесят тчк ноль семь двести пятьдесят три тчк ноль девять».

— Как информативно! — проворчал Донован.

— Тут еще есть, — сказала она.

Донован взял листок.

— Послание закодировано, — сообщила она.

— Правда?

— У тебя тяжелое чувство юмора. Сообщения Круга шифруются. Это экономит время для отправки.

— Хорошо. На чем основан код?

— Разве ты не был шпионом?

Донован пожал плечами.

— Зачем подбирать отмычку, если кто-то может дать ключ?

«Мне нравится загадка, — сказал Ищейка. — Я с радостью вопьюсь в нее зубами».

— Это если бы у тебя были зубы, — указал ему Донован. — Думаю, они в ведении Силача.

«И я с радостью тебя искусаю», — сказал Силач, проявив нехарактерный для него юмор.

«Дам посмотреть сообщение, — попросил Педант. — Я никогда ничего не забываю».

«Мы знаем», — хором ответили ему.

Мéарана отсканировала сообщение в персональный комп. Она поняла, что Донован ведет очередной внутренний спор, и ей вдруг захотелось узнать, о чем говорят остальные. Из половины диалога можно уловить суть разговора, но слышать всего двоих из галдящей толпы — совсем другое дело.

Ханг перечислил все, что во время отпуска отправляла, получала или брала бан Бриджит. Книги, журналы, письма, записи звонков… некоторые были местными или с Ди Больда, и во многих Мéарана узнала адреса, что касались ведения дел на ранчо. Еще был вызов по Кругу в Колледж мудрецов на Кàунтусульфалýге и ответ оттуда же, но содержимое не вошло в память пенат.

— Колледж мудрецов, — сказал Донован. — Скорее всего, она проверяла этого Дебли Джина Софвари.

— Софвари числится в списке прочитанного, — сказала Мéарана. — Вот история из «Журнала собранных фактов». «Двадцать седьмая Ева: генетическая реконструкция Старых Планет». И что это значит?

Человек со шрамами пожал плечами.

— Это значит, что Софвари рассказал твоей матери что-то, во что сложно поверить, и она захотела узнать, имеется ли у него лицензия.

— Да, думаю, это так; но я том, что означает название истории?

— Я похож на мудреца? Ладно, Педант, тебе известны всякие бесполезные факты. Что… И какой от тебя прок? Ну конечно, пусть остальные отдуваются, пока ты обижаешься. Фудир, что ты!..

Мéарана раздраженно отвернулась. Отправившись на поиски человека со шрамами, она нашла больше, чем ожидала.

— Донован не умеет находить подход, — сказал ей Фудир. — Он недостаточно дипломатичен. Нам некоторое время придется пробыть несведущими, пока Педант не появится снова, поскольку Донован не умеет целовать собственную задницу.

Мéарана все еще не смотрела в его сторону.

— Несведущими? — спросила она.

— Педант отвечает за нашу долгосрочную память — по крайней мере, за большую ее часть. Когда он обижается, мы многое забываем.

Арфистка посмотрела в его беспокойные глаза.

— Тебе стоит ладить с ним.

— Ладить? Он — это я.

— Тогда тем более.

Они умолкли. Были нарушены негласные договоренности. Обычно человек со шрамами не позволял внутреннему хаосу вырываться наружу, арфистка же делала вид, что не замечает его. Мéарана взяла расшифрованный лист и притворилась, что перечитывает письмо.

Спустя некоторое время Фудир сказал:

— Педант не знает всего. Ему известно только то, что мы видели, слышали или читали. Он просто ничего не забывает. Но память не такая простая штука, поэтому мы на самом деле не забываем все, когда он… в своем укрытии. Генетика — древняя догма. Она имеет отношение к предопределению. Нужно попытаться заполучить копию той истории. Ведьма на время вышла из игры, чтобы прочесть ее, поэтому она может что-то значить. Что еще она читала в отпуске?

Мéарана откашлялась и продолжила изучать перечень.

— Справочники Спирального Рукава. Переписка с отелями. Возможно, резервирование номеров на планетах. Она читала книгу Мани Латапоори под названием «Дни Содружества: взлет и падение Старой Терры». Тебе это понравится, Фудир. Роман Нгози дан Виткин «Цветение надежды». Я помню дан Виткин еще со школы. Нам требовалось читать древнюю литературу, но мы изучали…

— «Уход», — сказал Фудир. — Каждый читал его в формирующей школе. Классический роман времен Диаспоры, мемуары ее прародителей. Я даже не знал, что у нее есть и другие книги. Что-то еще?

— «К Окраине! История Лафронтеры». И — это уже научное — «Собрание хартий гладиольского института терраформирования». «Пехотная баллада: конституция Отважного Хода». А вот то, что можно отыскать здесь: «Традиции племен ’лунов клифа на Мак Ребб».

— Ой-ой! Сколько твоя мать пробыла дома?

— Она быстро читает, а если знала, что ищет, могла отфильтровать тексты и разом покончить с ними.

Мéарана вынула карманный накопитель. Фудир кивнул на маленькую коробочку.

— Ключ к твоему коду там?

— Верно, но тебе его не найти. — Арфистка бросила коробочку ему, и он поймал ее одной рукой. — И скажи мне, что это поможет отыскать мою мать.

— Подсказки где-то в текстах.

— Ты имеешь в виду, где-то среди десятков тысяч экранов, которые она прочла за время отдыха. И кое-что из этого, — она помахала твердой копией, — а возможно, даже все было просто для развлечения. Иногда она расслаблялась.

— Правда? Мы в этом не так уверены. Не верю, что она делала что-нибудь без цели. Она была самой целеустремленной особой, которую я знал. — Человек со шрамами посмотрел на часы. — Лучше нам отдохнуть. У нас космическая задержка. Корабельное время на четыре часа опережает при-шдадский полдень. Я разбужу тебя, когда потребуется выходить на охоту.

— Найти ювелира, продавшего медальон?

— Попытаться найти его. Ювелир с Чертополохова Пристанища сказал лишь только, что человек, который оставил медальон под залог, был с Арфалуна.

— В твоем изложении дело кажется безнадежным.

Человек со шрамами хмыкнул.

— Хорошо. Я это и имел в виду.

Ювелиры Арфалуна, называвшиеся ювхарри, были рассеяны по всему городу. Мéарана и Донован благодаря карточке Своры и небольшому бакшишу под сукно стола достали перечень магазинов в муниципальном управлении и, разделив список пополам, обходили их следующие пару дней. Они не ожидали найти того ’харри, который продал украшение, но кто-то мог вспомнить, что бан Бриджит приходила к ним с расспросами, а кто-то мог узнать стиль или руку мастера. Выстрел стоил пули, хотя Донован надеялся, что выстрел пройдет мимо цели и Мéарана бросит безнадежную охоту, пока та не завела их слишком далеко.

Вскоре они выяснили, что бан Бриджит действительно расспрашивала о происхождении подвески. Несколько раз ювхарри по ошибке даже приняли Мéарану за вернувшуюся мать, узнав рыжие волосы, зеленые глаза и кошачью грацию в походке, хоть и сильно ошибаясь насчет возраста. Но они выведали не больше того, что и сама Гончая, то есть ничего.

До тех пор, пока им не улыбнулась удача. Дважды. Или трижды, в зависимости от того, что считать удачей.

Первый раз это случилось на четвертый день, когда Донован зашел в небольшой магазин на улице Алгебры. Эта крошечная улочка когда-то была главным бульваром При-шдада. Номера зданий все еще делились на западные и восточные от нее, хотя деловой центр давно переместился в новостройки. Теперь на улице Алгебры ютились лишь обветшалые пансионы, бордели, салоны и крошечные магазинчики. Район этот назывался Каспер или Вольница.

По мнению Донована, ночью улица могла выглядеть зловещей, но в ярком полуденном свете она казалась просто старой. Она кишела праздношатающимися людьми: ‘лунами, мнимыми куддл-донгскими аристократами, переселенцами из Благоземель в грубой одежде, среди которых выделялись пестрые туристы, выманенные из центра. Они искали выгодных сделок, острых ощущений или запретных удовольствий, и каждого со всех сторон зазывали торговцы. Каспер представлял собой обширный лабиринт переплетающихся улочек: Аонша-рад и Дхашарад к востоку, Трикавалл и Трикатханни к западу, — и казался еще более людным из-за узости улочек и из-за того, что ни одна не вела прямо.

«БОО САДД МАК СОРЛИ», — гласила вывеска на галактическом, то есть «драгоценности, залог и продажа». Над текстом бежала строчка изящно изгибающихся символов, которые могли изображать всего лишь декоративную рамочку. За небьющимся стеклом лежали разные безделушки, с которыми мужчины и женщины почувствовали необходимость расстаться. Доновану стало любопытно, сколько людей, отдавших под залог свои драгоценности, вернулись, чтобы выкупить их.

— Донован, — произнес Фудир, — дать мне букх с этим дукандаром.

Протискивавшийся сквозь толпу местный житель бросил на него встревоженный взгляд и заторопился дальше. Человек со шрамами пожал плечами.

— Давай. Я утомился от болтовни. Это четырнадцатый магазин в нашем списке. Не думаю, что она собирается сдаваться.

«Мы можем просто сказать ей, что обошли все места, — подсказал Ищейка. — Зачем тратить свое время только потому, что она тратит свое?»

«Это будет бесчестно».

«Для чести ты выбрал не то дело, Шелковистый».

— Мы вышли из того дела, — напомнил Донован своим «я».

Боо Садд, явившийся на звон дверного колокольчика, был ’луном: крупный нос, рыжие волосы, карие глаза и смуглое лицо, на котором едва проступали веснушки. Если появление покупателя и обрадовало его, он отлично это скрыл.

— Шоран, ты часом не сбился с орбиты, коффер, ага-да?

Фудир улыбнулся и выбрал валентнианский акцент:

— Не пер’селенец я. Есть вопросец по камням, и мож’ ты смож’ мне помочь. — Он протянул голограмму с медальоном Мéараны. — Пацан загнал на Чертополоховом Пристанище, сказал, отседова…

Ювелир глянул на изображение.

— Ах, нет, фенди, — сказал, помавая рукой. — Как буйные потоки на опаленных равнинах Джаза, ’полохи в моем скромном дооке. Это не с Арфалуна. Скорблю, что не могу тебе помочь.

Выражение его лица показало всю глубину скорби. Фудир облокотился на стол.

— У тя длинная память, друг, для такого быстрого ответа. Это было пару годков назад. Если не работа арфи, мож, ты знаешь откедова? Я ж не прошу много, ага?

Всем известно, что Валентностью правила череда крайне жестоких тиранов и поэтому большинство людей охватывало непреодолимое желание помочь, когда валентнианец просил таким тоном.

Ювхарри взял изображение и пристальнее изучил его.

— Сложно сказать, о наилучший, по столь никудышней репродукции. Откуда мне знать, что цвета именно те? Ниоткуда. Могу я оценить прочность? Не могу. Я видел работу — клузни, как ее называют, — из клифа Анны де Луизы, далеко за Джазом, которая… Но… Нет. Это не луизианская работа.

— Но ты видел что-то похожее? Импортный товарец?

— Теперь я вспоминаю кофферку, пару лет назад спрашивавшую о том же. Я поделюсь тем, что поведал ей. В моем дооке нет работ кофферов. Такие вещи — зло. Но иногда они попадают в руки эссдиккасов, а они несут их мне, чтобы не марать пальцев…

Он прошептал что-то в микрофон, проверил результат и нашептал еще несколько параметров. Секунду спустя он повернул стойку, чтобы Фудир увидел итоговое голо.

— Полагаю, эти украшения похожи на твою работу.

Над стойкой парили два кольца и мужской браслет. Каждый предмет украшали такие же пастельного цвета камни, изящно ограненные и выложенные в форме абстрактных фигур.

— Педант? — шепнул Фудир.

Ювхарри ослышался.

— Нет, фенди. Только кольца и браслет.

«Что? — спросил Педант. — О! Да. Украшения из той же художественной традиции».

Сердце Донована екнуло. Похоже, поиск продолжится.

— Откуда они? — поинтересовался Фудир.

‘Харри сверился с записями.

— Человек, называвшийся Боо Зед О’Калинан. Он получил их от Дикаря, который не приглядывал за своим кошелем.

— Мы учимся на своих ошибках.

— Тогда ему стоит поблагодарить Боо Зеда, ибо он отбыл с Арфалуна умудренным мужем.

Фудир рассмеялся.

— Ес не знаешь правды, лучше знать свои ошибки. Из какого дикарского мира эт парень?

— О наилучший! Кому под силу сосчитать песчинки на Дюймовой полоске? Так же и миры Глуши. Лишь немногие Дикари добираются до Арфалуна, поэтому они заметнее прочих кофферов… — Ювхарри склонился и ударил себя в грудь. — Прошу прощения у твоей чести. Я слышал, он прибыл с мира где-то в Выжженном регионе. Что-то вроде Орама, Эхку или Эньруна, но кто может запомнить те языческие названия?

У человека со шрамами заныл затылок. Эньрун был ему незнаком, но два других названия поразительно напоминали старый тантамиж. Он непроизвольно сложил руки перед грудью и поклонился.

— Нанди, дукандар. Очень ты…

Ювхарри зло сощурился.

— Я что, похож на лося, коффер ты смердящий? — И притворился, что сплевывает на пол.

Внутренний Ребенок испуганно вздрогнул, и Фудир сказал:

— Без обид, лады? Че за лось?

Он знал два вида животных, известных под этим наименованием. Первый был породой гигантского оленя на Браке, другой — разновидностью грызуна, обитавшего в нескольких мирах Йеньйеньского скопления.

— Терри, — бросил ювхарри, и в этот раз плевок был настоящим.

— Какие-то проблемы… — начал Фудир.

Но Донован перехватил контроль.

— Ей, не кипятись, — сказал он, вернув валентнианский акцент. — Ты сам трепался, как терранин. Дибольдские терра-не зовут своего главного «фэнди». На Иегове они зовут магазин «дукан», а ты свой «доок».

’Харри коснулся груди, губ и лба, затем поочередно каждого плеча.

— Шоран, они воруют все, даже нашу речь. Они хуже переселенцев, семьдесят раз по семь хуже. Терри бросили нас, когда мы рискнули всем ради них.

Голос человека становился все громче, пока не сорвался на крик. Но вдруг он замолчал, и его обуяла глухая ярость.

— Тебе лучше уйти. Никогда не называй ’луна лосем. Шоран, это смертельное оскорбление. Тьма придет на улицу Алгебры, и я не могу отвечать за твою безопасность, когда угаснет свет. Иди, и, индила, ты доберешься целым до своего плунда.

Во второй раз удача улыбнулась Мéаране в тот же день у ювхарри Чинвеммы. Поскольку ее магазин находился в Кон-дефер-парке на восточном краю Пришдада, где начинались прерии, арфистке пришлось сесть на воздушный автобус из Шдад-центра. Поток туристов обмельчал, но на борту оказалась семья переселенцев с Гладиолы. Их дети радостно закричали, когда автобус покинул пусковые рельсы и ушел в свободное падение. Троица ’лунов скривилась, пробормотав что-то о кофферах и их исчадиях. Двое парней с козлиными бородками носили кепии под залихватским углом, нижнюю часть лица их подруги скрывала тканевая маска, а волосы убраны под таммершаннер. Это был наряд «Молодых ’лунов», молодежного движения, которое набирало все большую популярность на планете.

Под ними до самого горизонта тянулись увядшие поля. Автобус исчерпал баллистический рывок, активировались двигатели, и машина устремилась вперед. Дети бросились к окнам, тыча пальцами и болтая межу собой, когда в поле зрения появились пологие холмы. Мéарана успела бросить лишь беглый взгляд, а автобус уже начал снижаться к приемной платформе и почти без тряски и шума закрепился на тормозных рельсах.

Ювелирная лавка Чинвеммы оказалась сувенирным магазинчиком рядом с парком. Арфистка поняла, что ювелирка эта только по названию. Да, там продавались драгоценности, по большей части дешевки, чтобы завлекать людей в Кондефер-парк, и то, что здесь мог работать настоящий ювелир, представлялось маловероятным. На вывеске над дверью красовалось название магазина и, к удивлению арфистки, надпись, гласившая, что «Бог владеет всем прекрасным». Как и множество других вывесок на Арфалуне, эту оплетали декоративные завитушки.

За прилавком стояла бледнокожая плосконосая девушка, с улыбкой следившая за послеполуденным потоком машин. Она была худая, среднего роста, всего на пару метрических лет старше Мéараны.

— Простите, — сказала Мéарана. — Вы — Чинвемма? Ювелир… в смысле, ювхарри?

Глаза девушки сверкнули.

— О, вы со Старых Планет, верно? Могу определить по акценту. Вашему галактическому не хватает ритмичности Верховной Тары, и вы слишком прямы.

— Эм… Я с Полустанка Дангчао.

— Следовало догадаться, что это Ди Больд. Далековато вас занесло от родного дома. — Ее взгляд упал на пальцы Мéараны, отметив ногти. — И я спрошу, куда же делась арфа ваша?

Последние слова были произнесены с настолько точным подражанием верховнотарскому галактическому, что Мéарана заулыбалась.

— Я оставила ее. А здесь, на равнинах, найдется песнь?

— Возможно, но вам лучше не петь ее. Хотя бы до тех пор, пока вас и улицу Алгебры не будет разделять парсеке.

— Э-э, парсеке?

— Местный термин, означающий «большое расстояние». Это священные земли ‘лунов. Место, где приземлились их предки. По их словам, Железные конусы — это челноки, на которых они спустились на поверхность. И они действительно похожи на челноки, только огромные. В таком случае это единственные челны с дней Диаспоры, уцелевшие до нашего времени. Историки души готовы продать, чтобы изучить их, но ‘луны им не позволяют. И еще им не нравится, когда их оскорбляют. Нет, меня зовут Энвелумокву Тоттенхайм. Зовите меня просто Энвии.

Мéарана была благодарна как сокращению имени, так и паузе.

— Я не собираюсь насмехаться над священным местом. Думаете, Чинвемма будет сегодня?

— О нет, нет, нет. «Чинвемма» — название магазина. Так звали мою мать. По ее словам, имя на каком-то древнем языке означало «Бог владеет всем прекрасным», и я подумала, что это будет отличный девиз для ювелирного магазина.

Уховертка Мéараны молчала, поэтому ей пришлось согласиться. В мире существовали настолько позабытые языки, что переводчики даже не знали их названий. От них остались только обрывки фамильных традиций — имена людей и городов да пара каких-нибудь фраз.

— А что насчет Энвел… Эневела… вашего имени. Оно тоже что-то значит?

— Мне есть что сказать.

Мéарана подождала, но затем поняла, что Энвии уже ответила, и снова засмеялась.

— Как и всем нам. Был бы только тот, кто выслушает…

— Мэхвии. А разве… Простите. Спасибо, сэр. Это будет стоить пять фунтов, четыре диннера… гладиольские векселя? Конечно, мы принимаем их.

Энвии проверила обменный курс и выдала человеку сдачу. Она провела статуэтками через упаковщик и вернула их обратно.

— Заходите еще.

Когда мужчина ушел, Энвии улыбнулась.

— Комплект из трех невзрачных стальных конусов. Но это копия знаменитых Железных конусов Арфалуна. Так написано у них на дне. Конус Момада, конус Финмакула и конус бен Хомера. Стоят всего пять с половиной фунтов. Позволю вам угадать, во сколько обходится их изготовление для Уимбли и Чаттерджи.

— Вы не особо пытаетесь мне что-то продать.

— Вы ведь не пришли сюда что-то покупать?

Мéарана достала медальон.

— Узнаете его? Я о работе, а не самом украшении.

Энвии взяла его в руки и положила под увеличительное зеркало.

— Хм. Нет, не могу сказать, что узнаю… Конечно, я не настоящий ювхарри, полагаю, вы уже сами догадались. Садд! — позвала она стоявшего неподалеку паренька. — Солнце бьет в окна. Будь хорошим мальчиком и опусти створки.

Когда парень поплелся прочь, Энвии прошептала:

— Его отец — мелкий ’харри с улицы Алгебры, что в Каспере. Он отправил его сюда в ученики, чтобы мальчик попробовал вкус бизнеса — и, может, поглядел на святую землю. Я прожила на Арфалуне большую часть жизни, но я простой переселенец. Моя мать была югуртанкой, отец ’линианином — только представьте такую парочку! — поэтому кто я такая? Садд — хороший малый, но он ’лун, и приходится присматривать за ним, чтобы он… Ого! А это что? Тут на задней стороне надпись. Секундочку, Садд. Пока не закрывай створки. Солнце высвечивает ее… Вот, глядите… — Энвии выпрямилась и моргнула. — Как вас зовут?

— Люси. Люси Томпсон.

— Забавное имя. Без обид. Это ведь Ди Больд. Как там у вас говорится? «Ди Больд, живи, больдец!» Вот, видите надпись? Давайте выведу на экран. Свет должен упасть под правильным углом. Вот.

На золотом обороте медальона, до сих пор казавшегося плоским и безликим, теперь появились крошечные тени букв.

— Что там написано? — спросила Мéарана.

— Без понятия. Никогда такого не видела.

— Можете сохранить изображение? Мой партнер знает кое-какие языки.

Энвии коснулась увеличителя, и из принтера выехал листок.

— Томпсон, — произнесла она, чуть нахмурившись. — Звон колокольчика.

— Звон?.. Простите. Я не знаю этой идиомы.

— В смысле, я слышала это имя раньше… — Владелица магазина наклонила голову. — Где-то лет пять назад.

Сердце Мéараны подскочило.

— У нее тоже были рыжие волосы?

— Не знаю. Никогда не ложился на нее глаз.

— Не ложился?..

— Никогда не видела ее. Так о чем это я?.. Простите. О, а вот и они. Должно быть, экскурсия закончилась. Дайте мне… — Она прошептала в микрофон, вызвала что-то на сенсорную стойку и протерла рукой. — Но нет. То была посылка, оставленная для Франсин Томпсон. Пять лет назад. Но вы говорите, вас зовут Люси? Интересно, здесь ли она еще. Сейчас вернусь, нужно помочь покупателю.

— Пять лет? Но в то время мать была на Чертополоховом Пристанище. Она не прилетала на Арфалун до… А, локальных лет! По метрическому времени это будет два года, верно? Тогда все сходится. Можете отдать ее мне. Я собираюсь встретиться с ней.

— Франсин Томпсон была вашей матерью? Думаю, вы можете это доказать. Возможно, я давным-давно выбросила ту посылку. Подождите здесь. Я скоро.

Подождать? Да ее словно пригвоздили к месту!

«О Донован! Мы отыщем ее! Я знала, что отыщем».

Мéарана порылась в кармане в поисках документов. А что, если Энвии откажется отдавать посылку? Что, если она уже выбросила ее?

Владелица магазина вернулась из подсобки с небольшим свертком в руках. Размером с ладонь, он был обмотан гладкой коричневой бумагой самого дешевого сорта. На прикрепленной к нему бирке было напечатано: «ФРАНСИН ТОМПСОН. ХРАНИТЬ ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ».

— Я вспомнила имя только потому, что оно такое необычное, — сказала Энвии. — Могу ли я взглянуть на ваши документы? Полагаю, раз мы хранили посылку так долго, она должна попасть к нужному человеку.

Мéарана протянула голо.

— Это сойдет? Ее сделали в Дангчао-сити. Слева — я, на концерте; а вот мать. Франсин.

— Я же говорила, что прежде не видела ту женщину… — Она резко остановилась.

Голограмму сделали на званом ужине на Полустанке Данг-чао после концерта Мéараны. Бан Бриджит стояла рядом с дочерью, одетая в украшенный ленточками парадный китель и широкие брюки. Подобный наряд Гончие называли «служебное зеленое».

Энвии, заметно побледнев, оторвала взгляд от голограммы. Мéарана показала карточку, которую вручил ей Зорба, держа ее так, чтобы не увидели посторонние. Она полыхнула тусклым золотом, как значок в руке законного владельца.

— Забирайте ее, — сказала Энвии, отправив посылку через стойку. — Мне она тут не нужна.

— Вы все делаете правильно.

— Не важно. Дела Гончих? Это магнит для неприятностей. Не хочу быть замешанной.

— Я передам, что вы верно хранили посылку для нее.

— Лучше ничего не говорите. Вот…

Она взяла комплект стальных конусов и провела их через упаковщик.

— Мой вам подарок. Просто заберите… посылку отсюда. Воздушный автобус уходит… — Взгляд на часы на стене. — Через десять метрических минут.

Мéарана снова поблагодарила девушку и направилась к выходу. Энвии не предложила, чтобы она заходила еще.

Десять метрических минут составляло чуть меньше семи гроссударов в додека-времени, которое использовалось на Старых Планетах, или почти четверть часа по терранскому времени Донована. Арфистка успела прогуляться по платформе обозрения и посмотреть на знаменитые Железные конусы.

Закатный свет контрастно очерчивал их. По прерии протянулись длинные рыжие тени. Низовья поросли травой и кустарниками, но возвышенности оставались голыми, и из них выступал изломанный и ржавый металлоцен полупогре-бенных конструкций, грандиозных, не ниже окружавших их холмов. Энвии была права. Если это челноки, то это самые крупные челноки, о которых арфистка когда-либо слышала. В большинстве миров Периферии ходили собственные истории о первых кораблях, но она не слыхала, чтобы их описывали настолько огромными.

Челноки или нет, но конусы, вне всяких сомнений, крупнейшие артефакты, пережившие древние времена; скорее всего, это были жилые здания, заводы или даже гробницы первых правителей. В древней стране Старой Терры, называемой Ме-есар, королей хоронили в огромных каменных пирамидах. Возможно, именно так конусы и получили названия. Момад, Финмакул и бен Хомер могли быть древними позабытыми королями. Конусы были огорожены заборами, а знак на галактическом предупреждал туристов не заходить дальше. Арфистка предположила, что там, среди разрухи и запустения, небезопасно. Древние строили на века, но века миновали, и остались только руины.

— Нагляделась, гулл?

Мéарана встрепенулась от внезапно раздавшегося голоса. Это был ‘лун из автобуса: парень с приятным смуглым лицом и голубыми глазами, обычными для его народа. Темно-красные волосы в закатном свете казались шоколадно-коричневыми. Судя по тону вопроса, он уже нагляделся.

Мéарана откинула голову.

— А тебя это волнует?

Парень пожал плечами:

— Возможно.

Обыденным жестом он достал из кармана выкидной нож и принялся чистить ногти. Мéарана уставилась на лезвие.

— Я могу тебе помочь, — произнесла она, и ’лун озадаченно прищурился.

Мéарана повела плечом, и из рукава в ладонь выпал кин-жал-квилон. Она взяла его горизонтальным обратным хватом, острием чуть в сторону, так, чтобы в случае необходимости использовать для удара наотмашь или сверху. Клинок удобно лежал в руке, казался почти живым.

— Пару раз приходилось делать маникюр, — добавила арфистка.

Парень посмотрел на квилон, затем на собственный выкидной нож, пожал плечами, и лезвие исчезло в ручке.

— Тогда делай свою чертову фотку, брассер. Пусть кот пожрет тебя, а шайтен пожрет кота.

Насмешливо поклонившись, он отступил.

— Благодарю, — учтиво сказала девушка и вложила квилон обратно в ножны.

Включая камеру, она надеялась, что ее рука не дрожит слишком сильно. Напускная уверенность — половина победы. Она задалась вопросом, смогла бы воплотить угрозу в жизнь. Одно дело — упражняться на манекенах в спортзале матери, совершенно другое — сразиться с живым человеком.

Солнце еще сильнее склонилось к закату, осветив западную сторону конусов. В пробоине самого крупного — того, который назывался Момадом, — открылось месиво разбитых палуб. Вероятно, там располагался зал, именуемый гаван гофтаийн, где был погребен повелитель. В дыру залетела птица — скорее всего, к свитому внутри гнезду, и Мéарана быстро сделала снимок.

Панорама поражала воображение не меньше. Холмы за конусами оттеняло заходящее солнце, и в слабом свете они казались такими же конусами, высившимися иззубренными рядами.

Какая глупость. Целая горная гряда подобных штук?

С платформы воздушного автобуса донесся предупредительный гудок, и магниты на рельсах с гулом активировались, готовясь принять приближающуюся машину. Мéарана распихала по карманам куртки пакет и комм, плотнее запахнула чабб от ветра-шрого и заторопилась к рампе отбытия. Оглянувшись на прощание, она увидела, как преклонивший колени перед конусами ‘лун пальцами правой руки поочередно коснулся груди, губ, лба и плеч.

Несмотря на нож и угрозы хвастливого задиры, сердцем арфистка была вместе с ним. Ведь все заслуживают в жизни чего-то священного.

Мéарана договорилась встретиться с Донованом в кафе «Гийом» и, войдя туда, увидела человека со шрамами, успевшего заказать привычную вискбеату на два пальца. Он не был пьян, скорее, углубился в мрачные закутки своего разума. Пьяницы хотя бы иногда бывали веселыми. Арфистка нерешительно замерла на пороге, поскольку не видела его в таком состоянии с тех пор, как они покинули Иегову.

Она задумалась, не отправиться ли дальше в путь без него. Если оставить его здесь, он вряд ли даже заметит это, погруженный в терранский полусвет и тьму собственного прошлого. Но Мéарана приложила слишком много усилий, чтобы найти его, и теперь хотела окупить труды. И если у Фудира имелось темное прошлое, разве не было у нее темного будущего? С возрастом она познала искусство терпения.

Мéарана позабыла, что человек со шрамами был парапер-цептиком и одна его личность, которая наблюдала через правый глаз, отметила ее колебания; он призывно махнул ей рукой. Арфистка взяла в руки себя, свои мысли и чувства и торопливо прошла к столу.

Кафе, в отличие от бара на Иегове, было светлым и открытым: просторное там, где бар тесен, хорошо освещенное, где бар темный, посетители более беззаботны, тогда как в баре — более безучастны. И все же человек со шрамами ухитрился, словно заварочный шарик, брошенный в горячую воду, придать заведению что-то от атмосферы бара.

Как всегда, выбранный им столик находился у задней стенки, так что он сидел лицом к остальным в комнате. «Никогда не сиди к залу спиной, — как-то сказал он ей. — Ты должна видеть, кто приходит». Хороший совет, подумала арфистка, для того, кто занял то место, которое и советовал. А чтобы видеть, кто приходит, разве не нужно вначале оторвать взгляд от стакана?

Мéарана заняла опасное место напротив него, отважно показав спину залу, и поставила посылку на стол. Человек со шрамами не поднял головы, но девушка поняла, что его беспокойный взгляд заметил имя адресата, поскольку он стиснул стакан так крепко, что побелели костяшки.

— Посылка ждала ее в Кондефер-парке два метрических года, — сказала арфистка. — Я едва сдержалась, чтобы не вскрыть ее в воздушном автобусе, но… Ты знаешь, что это значит? Кто бы ни оставил посылку, он известил мать через Круг, и… если мы просто подождем возле парка, рано или поздно она придет за ней или пошлет сообщение, куда передать ее.

— Мы прождем столько же, сколько те конусы, и птицы совьют гнезда в наших бородах, — с нажимом произнес он. — Она не явилась сюда за два года, и рано или поздно ты поймешь, что это должно значить.

— Может, она поменяла журнал и сообщение ушло не в тот мир; или оно достигло отеля после ее отбытия, а в отеле не знали, куда переслать его; или она отправилась в мир вне зоны действия Круга; или…

Человек со шрамами поднял глаза.

— Или она мертва! Что бы она ни искала, она это нашла. Или оно нашло ее.

Мéарана вздернула подбородок.

— Или посылка значит для нее меньше, чем для отправителя.

— Думаешь, она нарочно бросила ее?

Арфистка заколебалась, отвела взгляд.

— Она многое бросает.

Они замолчали, погрузившись в свои мысли.

— Никто, с кем я говорила, ничего не знал о медальоне, — наконец сказала она. — Конечно, через город проходит множество людей, кроме ’лунов и терран, а после ее появления сменилось немало ювхарри.

— Лоси, — сказал человек со шрамами, глядя в стакан с виски. — Нас здесь зовут лосями.

— Я думала, кофферами.

— Для них каждый чужак — коффер или гулл, оба понятия взаимозаменяемы, но у них есть специальное прозвище исключительно для терран. В их священных книгах говорится, что когда-то мы бросили их. Лось — «тот, кто склоняется». Но перед кем склоняется и как это относится к тому, что мы их бросили, никто не говорит.

— Их священные книги…

— …запрещено читать чужакам. «Биракид Ши’ас Накоп-тайини» и «Асейан Робабинах».

— Первое название звучит почти как галактический. «Плевание начальников с высоты».

— Этим и занимается большинство начальников. Плюют на всех остальных с высоты.

— Погребальная комната короля, в конусах, называется гаван гофтайин. Звучит так, словно его можно к чему-то привязать.

— Начальники ’лунов. Коптайини. Гофтайин. Капитан. Да какая разница? Завали, Педант. — Фудир схватился за голову. — Все эти годы он молчал. А теперь он не желает сидеть тихо. Болтает, болтает, болтает. Да, ты!

Если Мéарана правильно поняла эти лингвистические метаморфозы, то гаван должен означать тбан, то есть «кабина». Значит, погребальная комната короля — это «кабина начальника». Но когда она изложила это умозаключение Фудиру, он покачал головой.

— Прошу, мисси. Это место нехорошо для терри. Сильно будмаш. Мы идти отсюда, гилди.

Перейдя с жаргона на обычную речь, он добавил:

— Но я бы не прочь почитать их священные книги. Хотелось бы узнать, чем мои люди заслужили гнев ’лунов.

— У них хотя бы водятся приличные арфисты, — сказала Мéарана. — У ‘лунов. И они обучены старинному ремеслу. Айслингам и эфирам. Я слышала их, проходя мимо ‘лунтауна. Но у них нет гянтрэя. Его я не слышала.

Она взглянула на плакат, висевший над барной стойкой, — с арфой и полумесяцем — и задалась вопросом, что бы это могло означать.

— Ты видел конусы? — спросила она. — Было в них нечто на фоне закатного неба, нечто древнее и одинокое.

— Это были корабли изгоев. Ты ожидала веселья?

— Донован, я думаю… Посмотри. — Она щелчком развернула комм в голостойку и показала снимок, сделанный в послеполуденный час. — Взгляни на конусы. Слишком удивительные, чтобы считать их гробницами. Но если это в самом деле челноки… Посмотри на холмы. У них та же коническая форма. Может…

Донован оторвал взгляд от изображения.

— Что?

— Может, однажды здесь приземлился целый флот. И остался. Думаю, шрого замел их песком и по чистой случайности обнажил только три южных. Может, там погребены сотни кораблей.

Но Донован смотрел не на холмы. Он смахнул слезы и взял у нее снимок. Конусы воспарили над столом, словно взлетая.

— Ты только посмотри!

— Что? Птица?

— Нет, переборка над гнездом. — Он увеличил разрешение. — Видишь? Это Большой Сполох старого Содружества Солнц. Тсол в центре, а вокруг него Семь Колоний. Конечно, потом их стало куда больше семи. Возможно, семьсот. Какие же были легендарные времена, если даже их осколки величественны!

— Величественны? Они сгоревшие, прогнившие и ржавые, но… если предки ’лунов прибыли на тех кораблях, то они тоже терране.

— Все мы терране. Но что значит древность, если ее не помнят и преследуют тех, кто помнит? — Донован закрыл глаза и безмолвно зашевелил губами. — Думаешь, сотни? Что ж, ты не первая, кто заметил схожесть, но никто не возьмется за раскопки, покуда переселенцы и лоси не перережут глотку последнему ‘луну. Иногда мне кажется, что на Сакене поступили умнее всего.

Мéарана удивилась:

— Брошенные разобрали челноки в первые дни и использовали материал для постройки поселений. Двести лет назад они замостили первое посадочное поле и застроили его. Сентиментальность — не их конек. Я думала, ты сказал, что память важна.

Лицо Фудира вспыхнуло свирепостью.

— Я предпочту, чтобы прошлое замостили, чем чтобы в нем гнездились птицы.

Арфистка не стала класть ему на плечо руку для утешения — знала, что оттолкнет.

— Иногда, — сказала она, — предки пренебрегают потомками.

— Так и есть.

— И что ты выяснил, Донован, у ювхарри?

Человек со шрамами заглянул в стакан.

— Донован, он ничего не найти.

Вздох Мéараны был протяжным и уставшим.

— Значит, медальон завел в тупик. Нужно отыскать след матери каким-то иным способом. Возможно, посылка…

Фудир открыл было рот, но тут возле них раздался резкий и чуть грубоватый голос:

— Тут частная вечеринка или можно присоединиться?

Мéарана быстро спрятала посылку, а человек со шрамами обернулся, чтобы зарычать на незваного гостя, но застыл, потрясенный, и вместо этого воскликнул:

— Хью!

Словно ветер прогнал тучи десяти тысячелетий, и яркое солнце радости озарило его лицо. Но миг прошел, лицо омрачилось снова, и улыбка стала грустной. И все же арфистка была рада видеть ее, пусть совсем недолго.

Человек, обменявшийся с Фудиром рукопожатием, имел крепкое телосложение. У него была мощная челюсть и пыльно-красные волосы. На левой щеке белел едва видимый шрам.

— Должно быть, ты Маленький Хью О’Кэрролл, — сказала она, протягивая руку.

— Должно быть, — согласился Призрак Ардоу, низко поклонившись и поцеловав ей руку, — ведь больше никому не нужна такая черт’ва работенка.

Он подтянул кресло к левому краю стола. Сейчас судьба улыбнулась им в третий раз — в зависимости от того, что считать удачей.

— И как у тебя дела, Фудир? Все еще впереди закона?

— Я отошел от дел, — сказал Донован. — Закон запыхался гнаться за мной.

— Это печально, когда ты не нужен даже пасторам Иеговы.

— Донован много о тебе рассказывал, — вмешалась арфистка.

Хью ласково улыбнулся.

— Надеюсь, не только плохое. — Он ткнул в нее пальцем. — А ты, позволь угадать, маленькая Люси.

Арфистка прикрыла лицо.

— О нет! Меня так давно не называют.

— Наверняка, не слишком давно! Фудир, — произнес он, — как ты можешь пить эту дрянь? Позволь заказать тебе портер.

Он развернулся в кресле и щелкнул пальцами официантке.

— Фудир и я, — сказал он Мéаране, — корешились в старые дни. Я правильно сказал? «Кореш»? Наверное, он рассказывал об этом? В последний раз, когда я видел его, он вырубил меня и бросил у порога отеля в трущобах Чельвекистада. Я так с ним и не расплатился за это.

— Сдачи не надо, — пробормотал Фудир.

Хью рассмеялся.

— Ты не изменился.

На лице Донована последовательно отразились разные чувства. Спустя пару ударов сердца, под прикрытием слабой улыбки, он сказал:

— Хорошо выглядишь. Вел еще какие-то партизанские войны?

— Две. Нет, три.

Хью рассмеялся, увидев их реакцию, и, порывшись в карманах, достал значок.

— Все во имя добра, — произнес он. — Я теперь Щен Гончего, и два тирана с пиратским королем больше не станут нарушать мир Ардри.

Донован взял у него значок, и золотое свечение померкло, когда тот покинул руки Хью. Он передал его Мéаране.

— Я бросил тебя в дурной компании. Тебя совратили.

— О, все не так плохо. Я был чуть старше, чем предпочитала Свора, но обучение у Ориэля планетарному управлению привило мне навыки администрирования, а гражданская война на Новом Эрене дала, скажем так, тактические навыки. Кроме того, у меня была мотивация.

— Какая?

— Они пообещали, что моим первым заданием будет выследить тебя.

Фудир хмыкнул.

— Если найдешь, дай знать.

При этой шутке Méapana, всего на мгновение, положила руку ему плечо.

— Но ты не пошел, — сказала она, вернув значок. — Ты отправился на поиски приключений с моей матерью.

Хью кивнул и умолк, проведя пальцем по шраму на щеке.

— Да, так и было. В Разлом… К тому времени боль предательства притупилась. Нет, не говори мне, что это было для моего блага, старый друг. Судя по тому, что я слышал, это именно так. Но теперь оно больше не важно. Иногда… я вспоминаю те дни. Гулли Амира Нейта, скольжение с Январем и его командой — интересно, что же с ними стало, — или восстановление Нового Эрена, или… «Даешь Хадрамоо!».

Он стиснул кулак.

— Помнишь? — Хью вздохнул. — Жаль, что всего этого не вернуть, да?

Его взгляд стал печальным и далеким.

— Не знаю, — тихо сказал Фудир.

Спустя некоторое время, когда к нему вернулась толика хорошего настроения, он добавил:

— Поскольку ты больше не охотишься за мной, я желаю тебе удачи. Какое у тебя служебное имя? Не Маленький Хью. Ты больше не работаешь на Клан Ориэль и не можешь использовать их имена.

— Для тебя я все еще Хью. Но для Своры я — Ринти.

— Ринти. И кто твой песик?

Подошедшая официантка поставила четыре кружки. Хью расплатился.

— Грейстрок, — ответил он.

— Грейстрок! — Фудир рассмеялся и хлопнул по столу. — Ни один человек не умел так же хорошо растворяться в пространстве, как он. Кстати, где он?

— Здесь, — сказал Грейстрок, сидевший за четвертым краем стола.

Он вернул значок Хью, взял кружку и улыбнулся Доновану. Человек со шрамами покачал головой.

— Хотелось бы узнать, как ты это делаешь. — Он взял свою выпивку. — Я тебе не рассказывал, арфистка? Он настолько обычный, что его никто не замечает.

— Только когда он того хочет, — сказал Хью. — Иначе он может быть столь же заметным, как… да как ты.

— Вы отличная пара, — сказал Фудир. — Призрака Ардоу тоже нелегко найти.

— Это сослужило мне службу, — согласился Хью.

— Кстати, — произнес Грейстрок. — Мы только что закончили одно дело на соседнем Хлабаше и решили, что можем заскочить сюда и просеять информацию касательно бан Бриджит.

Он поочередно посмотрел на Донована, Мéарану и улыбнулся.

— Представьте только, что мы и вас тут нашли! Насколько я понимаю, вы заняты тем же.

На улице начинало темнеть, и они заказали ужин. Официантка принесла особые подушки для сидения, медные тарелки и чашечки с горьким кофе. Им подали МакЛуб — вареную курицу с жареными овощами и рисом. Иногда это называли «планетарным блюдом» Арфалуна, хоть оно пользовалось популярностью только в клифе на Мурф и соседних странах. Они вспоминали времена, когда гонялись за Танцором, и Фу-дир получил возможность объяснить, чем закончилась та история, и поведать о встрече с Равн Олафсдоттр.

— Все еще на свободе, я слышал, — сказал Грейстрок. — Надеюсь, она больше не охотится за тобой. По всей видимости, многие агенты вернулись домой. Какие-то проблемы в Конфедерации.

Гончий и Хью поведали о некоторых делах, которыми они занимались в последнее время, — тех, о каких можно рассказывать. Мéарана говорила о музыке и даже пообещала на следующий день сыграть для них. Когда Фудир сообщил, едва ли не с гордостью автора, о песенном цикле про Танцора, Хью беззаботно заметил:

— Не забудь сыграть о том, как Фудир вырубил меня.

Они говорили о матери Мéараны, восхваляя ее умения. Но Шелковистый Голос видел на лице арфистки лишь мысль, будто все они оплакивали умершую.

— Она была женщиной, в которую легко влюбиться, — сказал Грейстрок, — но одновременно и сложно.

— Да, — согласился Маленький Хью, — ее было легко любить, но ей любить было тяжело.

— Она использовала обольщение как оружие, — сказал Грейстрок.

Он поднес кофе к губам, но не отпил и вернул чашку на блюдце.

— От такого использования оно притупляется, — закончил он мысль. — Она становилась черствой, бесчувственной. Не ощущала заботы других.

Третье лицо. Прошедшее время.

— Иными словами, — произнес Фудир, — ты хотел, чтобы она любила тебя, но она не хотела.

— Или не могла, — возразил Гончий.

— Мы все трое этого хотели, — сказал Хью. — Разве не так? Мы хотели, чтобы она выбрала, а она просто желала, чтобы мы любили ее. Я не имею ничего против. Тогда я не мечтал, чтобы меня любили. Только не тогда.

— Нет, — сказал Фудир, — она хотела контроля, а не любви. Узы становятся поводком, когда они крепятся лишь на одном конце.

— Сколько в вас злобы! — вскрикнула Мéарана. — Вы треплетесь, пото’что получили от ворот поворот. Что еще она могла сделать — как Гончая? Чтоб любить кого’то, нужно отдаваться целиком. А она ня могла себе этого позволить. Крепкий поводок? Она держала его на сябе. Дома, со мной, все было иначе.

Она отвернулась и умолкла. Фудир обменялся взглядом с остальными.

— Странно, — наконец сказал он в тишине, последовавшей за вспышкой Мéараны, — это то, что я яснее всего помню о ней.

— Что же? — спросил Грейстрок.

— Вы могли бы подумать, что это… оружие, которое она испытывала на мне, — произнес Фудир. — Но яснее всего я помню тот флер, с которым она все делала. Она не всегда была веселой, но постоянно была исполнена радости. С ней ты чувствовал, что нет ничего невозможного.

Мéарана взглянула на него через плечо. Левый глаз, тот, который она могла увидеть, задрожал, и по щеке покатилась слеза.

— У меня было иначе, — сказал Хью. — Скорее, это походило на упражнение. Она расставила ловушку на мое сердце, но я увидел ее и попался по своей воле. Можно сказать, мы оба угодили в ловушку.

— Тогда, возможно, — сказал Грейстрок, — она любила каждого из нас по-своему.

Фудир поморщился.

— С Хью она отдыхала. Со мной ей могло нравиться мериться характерами. Но лишь богам известно, что она нашла в тебе, Грейстрок. Без обид, но у нее был флер и была артистичность, а они вряд ли входят в число твоих многочисленных качеств.

Гончий улыбнулся.

— Разве ты не слышал? Противоположности притягиваются.

Острота разозлила Фудира почти так же, как смешки голосов в его голове.

— Меня, по крайней мере, не поймали в западню, — бросил он. — Это я ушел от нее.

— Ты ушел не только от нее, — заметил Хью. — Но скажи мне вот что: ты ушел или сбежал?

Фудир вспыхнул и неуютно поерзал на подушке.

— Она сильно на тебя злилась, — добавил Щен, — и долго.

— А что может вызвать больший гнев, — произнес Фудир, улыбнувшись Грейстроку, — чем отвергнутая любовь? Она не привыкла к отказам.

Хью ухмыльнулся.

— Грейстрок бесился сильнее всех. Это значит, он любил тебя еще больше?

Вопрос застал Фудира врасплох, и, взглянув на Грейстрока, он понял, что его тоже. Он послал Гончему воздушный поцелуй и сказал:

— О, Серый! Я даже не подозревал.

Они рассмеялись чуть душевнее, чем того стоила шутка, и Мéарана вновь присоединилась к разговору, уже с сухими глазами.

Им подали десерт, и, когда все отведали манговый шербет и печенье МакМоул, Грейстрок спросил:

— Как продвигается поиск? Зорба передал по Кругу, что нам стоит сотрудничать, если наши пути пересекутся. Отставные агенты не могут приказывать, но вы знаете, как у нас все делается… Но я не понимаю, как вы надеялись преуспеть там, где мы потерпели неудачу.

Арфистка закрыла глаза.

— Я подумала, что, как ее дочь, замечу то, что могли упустить ты и твои коллеги. Без обид.

Грейстрок поморщился.

— Ничего. Что ты нашла?

— Немного, — ответил Донован, прежде чем арфистка успела что-то сказать. — В Закутке мне рассказали, что она встречалась с некими терранами и лидерами ’лунов. И еще она путешествовала под именем Франсин Томпсон — но это вам уже известно.

Грейстрок вздохнул.

— Еще так много предстоит узнать, — задумчиво произнес он. — Как насчет ее предпочтений в драгоценностях, к примеру?

Внутренний Ребенок вздрогнул, и человек со шрамами опрокинул чашечку с кофе. Все отшатнулись от стола, и их обступили официанты, чтобы вытереть лужицу. Человек со шрамами извинился перед всеми. Маленький Хью озабоченно посмотрел на него.

— С тобой все хорошо, Фудир?

— Я-друг тхик хай. Не волноваться, сахб.

Если Грейстрок и заметил, как они ушли от темы драгоценностей, то не подал виду.

Поднимаясь к номерам на пятом этаже, Мéарана сказала:

— Мне понравилось то, что ты о ней сказал.

Фудир с опаской покосился на девушку.

— Что такого я сказал?

— Ты сказал: «Она не всегда была веселой, но постоянно была исполнена радости». А в этом, старик, заключается сущность надежды.

Войдя в номер, человек со шрамами знаками показал ей, чтобы она молчала и сменила одежду. Мéарана собиралась спросить зачем, но Фудир вновь призвал к молчанию, и она, удивившись, сделала как велено. Пока девушка переодевалась, он болтал в соседней комнате с Хью и Грейстроком о былых приключениях на Иегове и Новом Эрене и о том, как рад их видеть.

— Из всех кафе во всех мирах Спирального Рукава, — произнес он, — вы зашли в наше.

Фудир рассмеялся, словно над ему одному известной шуткой.

Когда она снова вышла в гостиную, Фудир был в шавкёад фавсуке, который на Полустанке Дангчао назывался охотничьей курткой. В один из вместительных карманов он спрятал посылку из «Чинвеммы».

— Наверное, приятно, — сказала арфистка, разглядывая его, — встретиться со старыми друзьями.

— Встреча была поучительной, — ответил он. — А это всегда приятно.

Он достал из куртки проигрыватель и поставил на стол.

— Я не рассказывал, как работал инструментальным техником на корабле Января? Позволь объяснить тебе принципы астрогации.

Когда он включил проигрыватель, Мéарана услышала запись разговора, который они вели несколько недель назад на «Драгомире Пеннимаке». Он плавно продолжился с вопроса Донована, и, пока они беседовали о дорогах и течениях пространства, о червоточинах в космосе, он бесшумно вывел ее из комнаты.

Их кепии висели на крючках в прихожей, но он лишь махнул рукой. Дверь тихо открылась, и они вышли в коридор. Мéарана собралась спросить, что он делает, но Фудир быстро прикрыл ей рот. Его губы зашевелились: «Никаких разговоров».

Он провел ее в дальний конец коридора, затем вниз по ступеням к служебному выходу, и они шагнули под ночной ветер, сразу взъерошивший волосы и забивший нос пылью. Она закашлялась и принялась отряхиваться.

— Я буду неделю отмываться! Зачем мы оставили чаббы?

Он наклонился к ней поближе.

— Ты знаешь, что такое эймшифары?

— Микроскопические навигаторы. Отправители вставляют их в посылки, чтобы отслеживать по спутнику их местоположение… О!..

— Да. «О». Из всех кафе Спирального Рукава? Я не верю в совпадения. Они зашли в наше! Пойдем.

Они пересекли темную парковку и заглянули в галантерейный магазин на другой стороне Комфортной улицы. Там оказался большой выбор головных уборов, и они быстро разжились новыми капюшонами и пылевыми очками.

— Грейстрок из тех, кого терране зовут хитрюгами, — пояснил Донован. — Но он не глупый хитрюга. Вся встреча в кафе была тщательно спланирована. Он хотел узнать, что нам известно о твоей матери. Если не он, то Маленький Хью обязательно догадался бы насыпать эймшифары на нашу одежду во время приятного ужина.

Продавец вернулся с кепиями, и Мéарана заметила, что по внешнему виду они сильно отличались от прежних.

— Потеряли свои, ага? — произнес он с меграномерским акцентом — судя по всему, переселенец или сын переселенцев. — Частенько случается, если не подвязывать и’как надо. Ветер дует и — э-ге-гей! — летит, как’душный змей. Это будет стоить пятнадцать фунтов, восемь диннеров.

Выйдя из магазина, Донован сказал:

— Я бы прогулялся по парку.

— Ночью? На что там смотреть ночью?

Человек со шрамами усмехнулся.

— Ты будешь удивлена. По крайней мере, надеюсь, что будешь. Для меня ночь — привычная пора.

Они миновали дома, услышав только шорох песка по камням и, всего единожды, разозленные неразборчивые голоса за темным окном. Фудир остановился и огляделся.

— Талант Грейстрока — сливаться с толпой, — пояснил он. — Для этого ему нужны другие люди. Открытая местность способна победить его.

— Тогда мы…

— Но с другой стороны, талант Хью — это скрытность. Дай ему тень — и он сольется с нею.

— Но… если они установили жучки в наших комнатах, то будут думать, что мы все еще там, беседуем об астрогации.

— Я надеюсь. Но полагаться на это было бы глупо.

Они вышли на Прибрежное шоссе. По обычно загруженной дороге в столь поздний час лишь изредка проезжали авто да грузовики из поселков с продуктами для рынков. В этом фронтирном мире не было сети, поэтому машинами управляли водители.

«Почему их называют „авто“, — удивился Педант, — если ими управляют вручную?»

Парк Вардалбахр тянулся вдоль Окруженного моря — несколько рощиц и заповедник дикой природы на каменистом мысу, дальше к югу. Он опоясывал длинный пляж под названием Дюймовая полоска. Они пересекли пешеходный переход над шоссе и вышли на пляж, где уставшие волны облизывали берег.

Из-за того что Арфалун имел не очень большой спутник, приливы и отливы в Окруженном море были почти незаметны. Мéарана смотрела, как вода накатывает на песок. Землеподобные миры с крупными лунами встречались нечасто. Говорили, спутник самой Терры имел более четверти ее диаметра — результат удивительного космического события, и именно эта безумная гравитационная мельница взбалтывала ее океаны и гнала самоорганизующуюся органическую материю на землю. Арфалуну повезло меньше. Столкновение в доисторическом прошлом оставило шрам на его лике, создав глубокую впадину Окруженного моря и вырвав клок земли, который и стал Гуммар-Гуялаком. Большая луна, но не огромная.

Если бы немного больше, говорили некоторые арфалуны, «Старый Г-Г» смог бы оживить местные моря, как это удалось Луне Терры. Просто немного больше… Здесь чувствовалась мелодия для арфы — возможно, даже голтрэй. Элегия о жизни, которой никогда не было. Но плач тот был так стар, что все слезы давно высохли. Никто не думал, что на планете появится хоть что-то сложнее псевдоживых организмов — архей, бактерий или простейших, — как и о том, что они станут обмениваться генами. «Перемешанные, но разделенные» — так однажды написал Шишак сунна Пьодер, великий алабастрианский поэт.

— Ты действительно думаешь, что Грейстрок может слышать нас? — спросила арфистка. — Или это просто твоя паранойя? Внутренний Ребенок, как ты его называешь.

Донован стоял рядом, глядя на море.

— Я понимаю. Ты привел нас сюда, чтобы прибой скрыл шепот, — на случай, если они навели на нас микрофоны, верно?

Донован пожал плечами:

— Я бы именно так и поступил. Он почти наверняка прослушивает наши комнаты. Он мог следовать за нами — Грейстрок знал, что мы расспрашиваем ювелиров, но не знал почему. Но к завтрашнему дню узнает. Мне только интересно, как долго мы были под наблюдением. Будь он проклят!

— Ты ведь не думаешь, что он стоит прямо за нами?

Донован дернулся и оглянулся. Она решила, что это снова Внутренний Ребенок. Старик нахмурился.

— Ей, не смеяться над старым терри, лады? Кто бы ни баккин, лицом к океану. Кто бы ни харрин, смотреть на пляж. Вот… — Он достал из кармана посылку. — Открывай.

Она развязала тесемки и обнаружила под оберткой подарочную коробку из ювелирного магазина «Чинвемма». В коробке лежал стандартный карманный накопитель. И записка.

— Прочитай, — сказал Донован.

Возможно, это было единственное ненужное указание из тех, которые он ей давал.

Госпожа Гончая, — говорилось там, — автор полагает, что достиг Арфалуна раньше Вас. Сложности координации путешествия по дорогам. Но он провел отличные полудюжидни в Великом Зале, собрал и сопоставил образцы со всего Спирального Рукава. Улов даже богаче, чем на Иегове. Охват территории значительно увеличился, и для Вашего изучения прилагается этот обновленный чип. Предварительный анализ свидетельствует о крайне любопытной модели, которая не вписывается в предыдущие результаты. Для уточнения вопроса требуются дополнительные данные, возможно с Отважного Хода, поскольку, по всей видимости, маркеры передаются от матери к дочери. Как и было условлено ранее, для получения этой информации понадобится Ваша помощь. Автору до сих пор не ясно, при чем здесь глупая старая байка о Флоте Сокровищ.

Воистину, огонь с неба!

Мéарана свернула записку, развернула и прочла еще раз. «Огонь с неба». Опять эта фраза. Что она означает? Больше, чем казалось сначала. Арфистка протянула бумажку Доновану, но тот бросил на нее лишь мимолетный взгляд, не отводя глаз от окружавших их теней.

«Именно из таких теней, — сказала одна из его личностей, — возникли ниндзя Йенлуши».

«Давай их сюда».

«Нет!»

Человек со шрамами вздрогнул, и его взгляд заметался, пока они боролись за контроль над телом.

«Хью не нападет на нас!»

«Почему нет?» — спросил Ищейка.

— Люди меняются, — прошептал Фудир. — Я знал его тогда, но не знаю сейчас. И он был очень хорошим убийцей.

Мéарана забрала у него послание, свернула и положила обратно в коробку.

— Какие данные? — спросила она шепчущие волны.

— И кто оставил их? — произнес Донован. — Я вижу quid, но где quo?

Песок под ним как будто всколыхнулся, и разум содрогнулся от звука, напоминавшего смех. Внутренний Ребенок встрепенулся, а Силач стиснул кулаки Донована.

Мéарана коснулась его руки.

— Пойдем, старик. Здесь, на пляже, нам не прочесть чип.

Человек со шрамами повернулся спиной к теням и вгляделся в неспешные волны Окруженного моря. Прибой с шипением катился по песку. На далеком горизонте висела охряная луна. Крупнее Аштерата Иеговы, крупнее Юбилейной Луны Старого Сакена, намного крупнее «спутникового флота» Узла Павлина, но меньше Луны, которой он никогда не видел, Луны, к которой влекло его кровь, словно волны океана к берегу. Он вздохнул. Он не знал, друг или враг теперь Хью, и эта неопределенность нагоняла на него тоску.

Человек со шрамами протянул руку арфистке.

— Семьсот восемьдесят семь тчк ноль девять, — сказал он, — сто шестьдесят один тчк двадцать шесть тчк двести двадцать восемь тчк пятнадцать!

Когда они снова пересекли шоссе, Мéарана заметила группу людей, собиравшуюся возле перекрестка между ними и отелем. Около двадцати человек, по одежде и бородкам арфистка узнала «молодых ’лунов». Она рассказала Доновану о встрече с таким в Кондефер-парке.

— «Молодые ’луны», — произнесла она, — не поддерживают конформизм старших.

Человек со шрамами неодобрительно глянул на парней.

— Я бы не сказал, что старшие — такие уж конформисты.

— Они хотят изменений.

— Изменение существующего порядка — не проблема. А вот изменение его к лучшему…

Они достигли ступеней, спускающихся на улицу. Мéарана заколебалась и оглянулась.

— Думаешь, они пристанут к нам? В смысле, мы просто туристы, не переселенцы или…

— Или лоси? Боюсь, мисси, я он и есть.

— Но ты не…

— Не выгляжу как терранин? Не думаю, что для них это будет иметь значение. Они недолюбливают всех кофферов и гуллов, а не просто переселенцев и не просто терран. Они даже ненавидят остатки своей куддл-донгской аристократии, а сколько они прожили здесь!

— Но я арфистка!

— Возможно, они поинтересуется у тебя насчет этого, прежде чем изобьют нас.

Мéарана глубоко вдохнула и выдохнула.

— Может, это просто толпа молодежи, бездельничающей на углу улицы.

— Звучит безобидно… и мы можем судить о них несправедливо. Но парни, бездельничающие на углу улицы посреди ночи, не внушают доверия. — Он подтолкнул ее. — После ступеней поверни направо, потом иди к следующей улице слева. Улочки здесь запутанные, но я успел сориентироваться, и мы сможем обойти их. Пошли. Пока нас не заметили.

Арфистка и человек со шрамами поспешно спустились и свернули на следующую улицу, удаляясь от отеля. Но прежде чем они достигли проулка Тчилбеббера, как гласил указатель, со стороны перекрестка послышался окрик, быстрый топот, а следом — грохот множества ног. Донован оглянулся. К ним по Прибрежному шоссе мчался мужчина в развевающемся пыльнике. Юные ‘луны неслись за ним. Он коснулся руки Мéараны.

— Они не за нами, — сказал он.

Впрочем, они все равно нырнули за угол. Толпы, даже небольшие толпы, при встречах с вероятными жертвами любили расширять горизонты.

«БЕГИ!!!» — заорал Внутренний Ребенок.

— Торопись, — сказал арфистке человек со шрамами. — Но бежать не нужно.

— Этот бедняга! — крикнула Мéарана.

— Он направляется к пляжной полосе. Мы подождем в переулке, пока они пройдут, и вернемся к отелю.

— Разве не нужно ему помочь?

— Двое против двадцати? Трое, если бедолага остановится и поможет нам. Скорее всего, он побежит дальше, когда мы отвлечем на себя толпу. Я бы так и поступил.

— Нет, позовем полицию!

— Мéарана, это Арфалун. Полиция тут приходит под утро и подсчитывает тела… Тихо, вот и они… Черт, будь прокляты боги!

Божества, которых он проклял, не выполнили своих обязанностей, ибо бегущий человек свернул и забежал в проулок Тчилбеббера с толпой ‘лунов на хвосте.

— Убираемся отсюда, — начал говорить Донован, но бегущий человек с разбегу навалился на него.

— Прошу, прошу, ты-друг. Ты помочь бедному терри! Будмаш друзья гнать его просто так! Ай! — Он спрятался за Донованом.

Преследователи остановились, заметив арфистку, человека со шрамами и их жертву позади него.

— Натуральный лось, — произнес один. — Прячется за шонером и белой юбочкой.

— Проваливайте, кофферы, — добавил второй. — Шоран, научим этот терранский мусор манерам.

— Слышал, валад, — произнес третий.

Вокруг него хором рассмеялись подельники.

— Эта госпожа — арфистка, оллам, — заговорил Донован. — Эр иу ше? Вы не тронете ее.

Первый говоривший, которого Донован принял за главаря, сказал:

— Шоран, нам все равно на бинтов кофферов, шаунир. Просто валите, чтобы мы научили этого пса уступать нам дорогу, как хороший маленький лось.

Донован повернулся к Мéаране.

— Тебе лучше идти к отелю.

— Донован?.. — неуверенно произнесла она.

Но в душе у нее неуверенности не было. Она знала, что он собирается делать.

— Мне жаль.

Она повела плечом и почувствовала, как в руку, незаметно для толпы, упал нож. Арфистка очистила разум от всего, кроме уроков матери. Похоже, скоро она узнает, хорошо ли усвоила их. Но против двадцати?

— Валите!

— Нет, нет, прошу, — закричал сзади терранин. — Большой дхик! Ты-человек спасать меня!

Донован резко развернулся и, схватив его за воротник, вздернул на ноги.

— Я не стану спасать человека на коленях, — прорычал он.

Главарь банды ухмыльнулся и шагнул вперед.

— Хаза мунтаз! Дальше мы сами.

Донован повернулся к нему и поклонился, сложив руки перед грудью.

— Ах, нет, сахб. Он-человек на дать дакутам его. Хатт, хатт, вы, чангары. Вы, чумары!

Главарь банды замер от неожиданности. Затем его лицо расплылось в еще более широкой ухмылке.

— Ей, парни, шоран дал нам два билета! А ты, шавнира, уже одной ногой в борделе.

— Обычно я играю медиатором, — сказала арфистка, подавшись чуть вперед и балансируя на пятках.

Она взяла кинжал обратным хватом, готовая колоть или резать.

— Но я могу подергать струны твоего сердца другим способом.

Губы человека со шрамами зашевелились. Донован вздохнул и достал из кармана шокер.

— Фудир, мы согласны?

— Другого выхода нет.

— Вставай, Силач.

Силач не любил трепаться. Он ударил без предупреждения, ткнув главаря шокером так, что тот, дергаясь, рухнул на плитку. Одновременно он ударил собранными пальцами левой руки в грудину его приятеля, и тот сложился пополам. Мéарана, выгнувшись, словно кошка, махнула ножом, и парень напротив нее отпрыгнул назад. Другой терранин захныкал.

«Минус двое, — подумал Силач, — еще восемнадцать». Мéарана может порезать двоих, если пересилит себя. Но они не победят, даже если другой терранин, дрожащий сзади, поможет. Силач увидел в толпе дубинки и по меньшей мере одну пневматическую винтовку. Будет весело. Он ударил шокером второго парня, но у того лишь онемела левая сторона тела.

Прогремел выстрел. Силач дернулся, но, не ощутив боли, в панике обернулся к Мéаране. Нет! Только не она! Но арфистка тоже не была ранена. Толпа ’лунов замерла. Пришдад-ские ’луны привыкли к насилию, но лишь немногим приходилось ощутить его на себе.

Из темного проулка слева прогремел голос:

— Бросайте оружие! Вы окружены!

А затем, справа, другой голос:

— Люди на местах, капитан!

’Луны вглядывались в безликие ряды закрытых магазинов и домов по обе стороны переулка, но видели только смутные тени.

— Кофферы-копы?

— Чертов переселенческий режим!..

— Откуда они взялись?

Кто-то в гуще толпы не выдержал:

— Валим отсюда!

И банда кинулась наутек из проулка Тчилбеббера к Прибрежному шоссе.

Терранин повалился на колени и стал целовать пальцы и край куртки Донована, называя его спасителем и призывая ему на голову благословение богов. Силач чуть было не пнул его, но Донован и Фудир вовремя остановили его.

«Ага, — горько бросил Силач, — „Силач, спаси нас“, когда нужно что-то сделать, но „Силач, фу“, как только барабаны перестают бить».

Он передал контроль прежде, чем Донован или Фудир успели отнять его, и человек со шрамами пошатнулся. Мéарана и другой терранин поддержали его, схватив под руки.

— Почти успели, — сказал Грейстрок, отряхнув руки и отбросив дубинку, которую забрал у одного из банды.

— Они ушли, ку, — сказал О’Кэрролл, шагнув из теней справа. — Я проследил за ними до угла, а они все бежали. Как сам’чувствие, Фудир?

Грейстрок подошел к Доновану.

— Это была глупая затея, Донован. Мéаране могли навредить! Кто заставил тебя полезть на толпу линчевателей?

Другой терранин вернул Доновану шокер и стал отряхивать и приглаживать его одежду. Человек со шрамами отмахнулся.

— Назовем это нелюбовью к линчевателям, — сказал он Гончему. — В особенности терран.

— Этот-человек большой арул, — сказал терранин Грейстроку. — Спасать бедного Билли Чинса от акамиям. От бесчестия и унижения. Он — благословенный свет, благой. Моя атангку его. Всегда его хитмугар.

Донован застонал.

— Атангку? Вот как все будет? Вечный лось, ты?

Грейстрок непонимающе нахмурился и обернулся к Мéаране.

— Будет лучше, если с планеты ты улетишь вместе с нами.

— Мы с радостью возьмем тебя с собой, — сказал Хью.

— Ты следуешь по пути бан Бриджит, — произнес Гончий. — Отсюда она отправилась на… — он щелчком открыл карманный накопитель, — на Танцующую Даму. Тебе повезло.

— Как обычно, — заметил Донован, — но вопрос в том, к добру это или к худу.

Хью усмехнулся, Грейстрок развел руками.

— Мы можем доставить вас туда. У нас с Ринти есть дело на Юберге, Танцующая Дама как раз по дороге.

— Вы еще хотите арестовать меня? — не моргнув глазом, спросил Донован.

Грейстрок покачал головой:

— Нет.

— Тогда, полагаю, ты больше не тот назойливый педант, каким был когда-то.

Грейстрок улыбнулся.

— А ты не тот льстивый, лживый аферист, каким был в прошлом.

— Хорошо. Тогда мы можем выпить за тех людей, которыми стали.

Хью вздохнул.

— Не знаю, — сказал он, всматриваясь во тьму проулка. — Мне больше нравился тот мелкий лживый аферист.

ОН ЭСТИР

У терран существует традиция под названием «атангку». Понятие означает нечто вроде «подчиняйся, будь смиренным», что завуалированно намекает на «принадлежи другому». Если коротко, оно значит «будь лосем». На практике традиция выражается в том, что при спасении чьей-то жизни ты как бы забираешь ее себе, то есть спаситель становится хозяином жизни, которую спас, а спасенный посвящает себя выплате арендной платы за нее.

Таким образом, в лице Билли Чинса Донован получает слугу. Человека со шрамами ничуть не радует такой поворот событий. Для чего ему бремя владения? Но когда он пробует отпустить Билли, тот падает на колени посреди проулка Тчилбеббера. Если Возлюбленный Небесами не возьмет его, жизнь Билли ничего не стоит и ему останется только избавиться от нее!

Все действо кажется Маленькому Хью несколько театральным, но Донован понимает, что терранин говорит всерьез, и часть его разума хочет прогнать Билли просто для того, чтобы воспользоваться обретенной властью.

Держать в руках человеческую жизнь ужасно, и его охватывает не менее сильное искушение выпить чего-то хорошего и крепкого. Донован разглядывает мягкие пухлые губы, глаза как у бассета. В драке он бесполезен, но, возможно, в нем сокрыты иные таланты.

— Госпожа арфистка летит с мира, — предупреждает он человека. — Нет пути на Арфалун.

— Не хотеть пути сюда. — И Билли снимает сандалии и отряхивает с подошв пыль. — Я идти с вами, хатт, хатт. Я служить Дитю Чуда. Готовить. Стирать одежду. Снимать сандалии. Билли Чинс не подвести. Ты увидеть.

Донован бросает взгляд на Маленького Хью, который улыбается в кулак. Он вздыхает, признавая поражение.

— Оки-доки, — говорит он Билли. — Ты-друг приходить рано-рано в «Плуг и звезды», весь бунгим вантаим. За путь назад не плакаться. Повезти наши вещи. Лететь гилди, на корабле этого-человека.

Он указывает на Грейстрока, который умело скрывает радость из-за появления дополнительного пассажира.

Мéарана успокаивает бедолагу.

— Там, куда мы летим, больше не будет ‘лунов, Билли, — произносит она. — С нами ты в безопасности.

Снаружи корабль Грейстрока столь же невзрачен, как он сам. Его очертания, название, цвет, даже регистрационный номер не запоминающиеся. Но внутри все иначе. Вся яркость личности Грейстрока будто передалась кораблю. Дверные проемы окаймлены рифлеными спиралевидными колоннами, стены украшены фресками. Ручки управления выполнены в форме звериных голов. В глиняных горшках и вазонах распускаются пестрые цветы, а обоняние ублажают ароматы цветков чам-пы и дерева къяра.

Мéарана, увидав свою каюту, восхищается чаттерчуффо-выми подушками — а еще конфетами, кружевами и ванной! — и демонстрирует ее Доновану так, словно лично занималась декором.

— Вот это, — с легким укором говорит она, — это первый класс!

Донован осматривает каюту и поправляет подушку.

— Никогда не видел более милой клетки.

То, что они поднялись на борт не просто как гости, арфистка не отрицает. Пусть даже решетки из шелка, а цепи из чистого золота, как она сказала Джимми Барселоне. Конечно, это не дружеский визит, но и не заточение. Они не пленники Грейстрока. Не вполне.

Гончий желает попотчевать их на пиру знаний, каким бы скромным он ни был. А почему нет? Они ведут один и тот же поиск, и, судя по всему, больше всех выигрывает арфистка. Гончий и Щен не могут сейчас знать меньше нее.

Не в первый раз она задается вопросом, ошибался ли человек со шрамами, играя в одиночку. Некоторые Гончие могли ценить превыше всего собственную выгоду, но точно не Грейстрок и Маленький Хью! Но Мéарана явилась к Доновану из-за того, кем он был ши кем она его считала, а какой глупец станет советоваться со специалистом, только чтобы проигнорировать совет?

Донован не позволит Своре узнать, что искала ее мать, прежде чем перешит, что им можно доверять. Довольно честно. Но тут возникает другой вопрос — можно ли доверять самому Доновану? Издесь у нее был единственный неоспоримый факт. Когда настал час испытания, когда однажды он держал в руках абсолютную власть, Донован разжал ладони и дал ей улететь в открытый космос.

Ее собственные стремления куда опаснее. Пока Донован пытается понять, что искала бан Бриджит, она ищет саму бан Бриджит. Ради этого арфистка охотно бы пожертвовала всем Спиральным Рукавом.

Билли Чинс настоял на том, чтобы прислуживать Доновану за обедом, нависая над креслом хозяина в ожидании любой его прихоти. Стоило Доновану сделать хотя бы глоток, как его стакан наполнялся вновь. Если он изъявлял желание попробовать что-то, блюдо сразу появлялось у него на тарелке. А если прихотей не возникало, Билли нервно выпытывал, чего он хотел бы. Таким образом, тарелки Донована, подобно котлу Дагды, никогда не пустели.

Донован даже не мог перенести что-нибудь из одной комнаты в другую — подлетал Билли, с извинениями вырывал вещь из рук и нес вместо него. Агрессивно услужливый — так охарактеризовал его человек со шрамами. Это стало своего рода игрой: Донован пытался сделать хотя бы небольшую работу без посторонней помощи, а Билли прилагал все усилия, чтобы помешать ему. Маленькому Хью происходящее казалось до ужаса забавным.

Чтобы отпраздновать выход с орбиты, Грейстрок приготовил ужин: черный тигр со смесью овощей. Блюдо довершалось подливой из хвойника и зережикового барбариса и подавалось с темным вином из давленой слипскины гирдианы.

Попивая напиток, Донован поднял вопрос, крутившийся у него на языке с самой стычки в переулке Тчилбеббера.

— «Вы окружены»? — спросил он.

Грейстрок повертел бокал в руке, сделал глоток. Хью громко рассмеялся.

— ’Луны оказались между Грейстроком и мною.

— Все равно, двое против двадцати… — задумалась Мéарана.

Хью поставил бокал на стол.

— Я заметил, вы двое были готовы вступить в драку.

— Арфистке следовало бежать за помощью, — произнес человек со шрамами. — Но она не побежала. А это был даже не ее бой.

— Когда против одного выходит двадцать, — сказала Мéарана, — то это мой бой.

— Как благородно! — оскалился человек со шрамами. — Когда против одного выходит двадцать, обычно я нахожу причину, почему это не мой бой.

Заметив саркастические взоры остальных, он вздохнул и посмотрел на слугу.

— Но кровь взывает к крови. Я — терранин. С твоей стороны было глупо остаться со мною, арфистка.

— Ты уже называл меня глупой, — ответила она. — К чему это недовольство?

Человек со шрамами повернулся к Грейстроку:

— Мне бы хотелось узнать, куда ты спрятал эймшифары. Вы слишком быстро нашли нас.

Грейстрок отмахнулся:

— О, они были в пиве. Ты раньше уже проворачивал этот трюк с одеждой.

То, что корабль напичкан жучками, казалось логичным. Эмпирических доказательств тут и не требовалось. Когда Билли Чинс «убить болыную-болыиую таракану» в каюте Донована, раздавленное подслушивающее устройство лишь разрядило обстановку. С тех пор арфистка и человек со шрамами общались, используя код Мéараны, но не настолько часто, чтобы привлечь внимание Грейстрока. Этот концептуальный код не так просто взломать без «Тезауруса Рози». Но не стоило лишний раз махать красной тряпкой перед быками.

— Сто семьдесят пять тчк десять и восемьсот пятьдесят четыре тчк двенадцать, — посоветовал он ей.

Медленно и спокойно. След уже два года как остыл. О какой спешке может идти речь? Лично он надеялся, что чем холоднее окажется след, тем менее охотно Мéарана будет идти по нему.

«А что с бан Бриджит? — спросил Шелковистый Голос. — Ты бросишь ее?»

— Она давно канула в Лету.

«Ты этого не знаешь, — указал Ищейка. — Нет намеков. Нет свидетельств».

— И поэтому нет причин считать, что она еще жива. Ни одной весточки почти два года.

«Отсутствие доказательств, — стоял на своем Ищейка, — не доказательство отсутствия».

Ему ответил далекий звон колокола, который эхом разнесся во тьме безвременья у него в голове. Страх заставил его вздрогнуть, и Внутренний Ребенок опасливо оглядел комнату.

«Перестань, Ребенок», — пророкотал Силач.

«Вы знаете настоящую причину, — сказал им всем Фу-дир. — След уводит в Глушь. К Ораму, Эхку и другому, безымянному миру. То миры, покрытые джунглями, где обычного чувака с Периферии ждет только измена и жестокость. Как мы можем надеяться отыскать ее в Глуши?»

— Никак. Но не это настоящая причина, — ответил Донован. — Настоящая причина кроется в том, что мы с тобою там умрем.

— Кто умрет? — спросила Мéарана.

Донован понял, что произнес это вслух. Билли Чинс, державший его одежду, взглянул на него с внезапной тревогой. Но Донован лишь покачал головой.

— По большей части люди, которых ты не встречала.

Позже, в тот же корабельный день, Хью навестил Мéарану в кают-компании. Она попивала чай Грейстрока и читала книгу из библиотеки Грейстрока. Хью налил и себе чашку и присел за стол напротив нее. Арфистка краем глаза наблюдала за ним.

— Завтра утром мы войдем на Шелковый путь, — как бы невзначай заметил Щен.

Мéарана положила планшет на стол, экраном вниз, взяла чашку и отпила глоток.

— Все хорошо… — как там говорится? — в желобе?

— О да. Грейстрок — сертифицированный сверхсветовой пилот. Обычно мы проводим небольшую церемонию, когда входим на дороги. Ужин, пара тостов. Возможно, ты сыграешь нам?

Мéарана склонила голову.

— Сочту за честь.

— Отлично. — Он потянулся через стол и взял планшет. — Что читаем?

В то, что чипы Грейстрока не отслеживали файлы, которые читали они с Донованом, ей верилось с трудом. Хью, еще даже не войдя в кают-компанию, уже должен был знать, что именно открыла арфистка, а это значило, что спрашивал он вовсе не о книге.

— Странную историю, — сказала девушка. — Один мудрец выяснил, что все жители Старых Планет произошли всего от двадцати семи предков женского пола.

— Значит, ты не выслеживаешь свою мать целыми днями?..

М барана отвела взгляд.

— Как я могу? Пока мы не достигнем Дамы, я не узнаю ничего нового.

— Это безнадежный поиск. Ты ведь понимаешь?

— В любом поиске есть надежда, иначе никто бы никогда не искал. Вот почему я найду ее, а вы — нет.

Хью покачал головой, возможно даже с уважением.

— Думаю, ты ошибаешься, но надеюсь, что нет. Всего двадцать семь? — переспросил Щен. — Как такое может быть? Во время чисток туда свезли миллионы людей.

— Автор имел в виду, что каждый житель Старых Планет имел в предках по крайней мере одну из тех женщин, а не то, что у них больше никого не было.

— Откуда он это узнал? Люди были слишком заняты выживанием, чтобы отслеживать своих предков.

— Он заявляет, будто выяснил, что определенные гены, которые он называет синлаптаи, передаются от матери к дочери. С каждым поколением они видоизменяются. Подсчитав количество изменений, он может сказать, как давно жила праматерь клана.

— Правда?..

— А изучая их распространение по Старым Планетам, он может узнать, где матери кланов обитали.

— Синлаптаи.

— Он говорит, это древний термин, означающий «маленькие формы нитей» или «могучие кондриане».

— О! Так «маленькие» или «могучие»?

— Каким-то образом и то и другое. Он не говорит, где эта Кондрия. Может, «могучие кондриане» открыли маленькие формы нитей. Полагаю, он считал, будто читателям известен этот термин.

— А значит…

Хью взял чашку в обе руки и отпил из нее.

— Ты не из тех читателей, на которых он рассчитывал. Как его зовут?

— Э-э… — Мéарана взяла планшет и пролистала до оглавления. — Софвари Д. Д. Софвари, как тут написано. Но если ты спрашиваешь, зачем я это читаю, то идея насчет двадцати семи матерей кланов заинтриговала меня. Я размышляла над песенным циклом.

— Не говори. Дай угадаю. Двадцать семь стансов.

— Эта техника зовется «случайное мышление». Выбери что-то наугад и играй о нем, пока к тебе не придет мысль. Я открыла ее несколько лет назад совершенно случайно. Я возвращаюсь к ней время от времени, чтобы посмотреть, удалось ли моей музе найти что-то.

«Я стала столь же двулична, как Фудир, — горько усмехнулась Мéарана. — Если Гончие проверили домашних богов на Дангчао, то нашли записи о том, что к ним получали доступ, но они не знают, обращалась к ним мать или я».

— Фудир занят книгой под названием «Дни Содружества». Легенды. Он гонится за мечтой, которая потеряна намного давнее твоей, Мéарана.

— Я не теряла свою мечту, Хью. Она до сих пор передо мной.

Хью поднялся из кресла и взял чашку с чаем.

— Люси, не полагайся слишком сильно на Фудира. Он из тех, кто использует людей.

— К фэшу это, мун! Быть полезным — уже нимало! Многие прожили жизнь, ня достигнув и этого! Он обманом заставил тебя покинуть Новый Эрен во время того дела с Танцором, но так было лучше для всех, включая тебя!

— Думаешь, это оправдывает его поступок?

— Я слышала историю от него самого… Возможно, тебе тоже стоит послушать ее.

— Проблема историй в том, — сказал Маленький Хью О’Кэрролл, — что в жизни никогда все так красиво не складывается. Некоторые концы с концами все равно не сходятся.

Щен погрузился в раздумья, замерев с чашкой в руке. Мéарана пристально разглядывала его, что в конечном итоге отвлекло Хью от мыслей.

— Что? — спросил он.

— Ничего. Я искала того человека из истории.

Когда они скользнули на Шелковый путь, Грейстрок провел обещанную церемонию, а после торжественного обеда Мéарана сыграла им древние мелодии Пакстона с Терры, нежную «Фанни Пауэр» легендарного слепого арфиста О’Каролана, острую саркастическую «Вперед, герои, вперед, к славе!», изящный песенный цикл «Зеленый, о, зеленый» Галины Луис Казан с Ди Больда. Но самое главное, она сыграла отрывки мелодий из цикла о Танцоре. Она выбрала пассажи об их товариществе — Грейстрока, Фудира и Маленького Хью, — надеясь струнами арфы ослабить напряженные струны их отношений. Если она не могла объединить их так, как раньше, то, по крайней мере, могла напомнить, кем они когда-то были.

Грейстрок являлся мастером ухищрений, и касались они не только дознаний, но и внешнего облика. Хью был более прямолинейным, насколько таковым может быть убийца, но за время партизанской войны на Новом Эрене он научился залегать на дно и выжидать, пока дело не прояснится. Фудир знал это, он и сам умел залегать на дно. Он проводил время за чтением «Дней Содружества», «К Окраине!» и «Традиций племен ’лунов», которые нашлись в корабельной библиотеке Грейстрока.

— Похоже, Донован забросил поиски твоей матери, — однажды в кают-компании сказал Мéаране Грейстрок.

— О, он никогда и не искал ее, — заметила арфистка. — Фудир лишь присматривает за мной. Такое соглашение он заключил с дядей Зорбой.

Губы Грейстрока дернулись. У него имелся кое-какой опыт соглашений с Зорбой де ла Сусой.

— Так Донован — твой компаньон? Твой телохранитель? Ты знаешь о его недостатках?..

— Где-то о двух из семи.

Если такая точность смутила Грейстрока, он не подал виду. Гончий налил себе чаю «Серые помыслы» — сорт, который специально для него производили чайные мастера с Узла Павлина.

— Я как-то заметил у тебя медальон. Могу я взглянуть на него?

Он принес чашку к столу и сел напротив Мéараны.

Арфистка колебалась всего мгновение. Донован был прав. Грейстрок мог выведать все сам множеством способов. Она достала медальон и, держа за цепочку, протянула Гончему. Он пристально изучил его, провел пальцем по абстрактным фигурам.

— Грубо, — высказался он, — но не без мастерства. Это сувенир, который твоя мать привезла с Чертополохова Пристанища, тот, что ты показывала Виллги?

— Верно.

— Но вы с Донованом расспрашивали насчет него на Арфалуне, а не на Чертополоховом Пристанище.

— Мать сказала, что приобрела украшение на Чертополоховом Пристанище, но оно с Арфалуна. — Мéарана покраснела. — Я думала, раз мы там, то смогу купить себе что-то ему под стать.

О тщеславие, имя тебе «женщина»! Кто, разыскивая мать, остановился бы, чтобы прикупить драгоценностей? Определенно тот, кто залился бы краской, сознаваясь в этом! И то, что тот же самый человек может смутиться, обманывая маршала Лиги, лишь добавляет двусмысленности. Гончие всегда вынюхивают, но угадать, почему люди краснеют, не могут даже они.

— Но это не их работа… — задумался Грейстрок.

— Нет, никто из ювхарри…

— …он из Глуши.

— Что?

— Не это ли ювхарри Боо Зед сказал Доновану? Эньрун, Орам или Эхку, он не был уверен насчет названия. — Грейстрок пожал плечами. — Где-то в Выжженном регионе.

Человек может залиться краской и от злости.

— Мне его привезла мать! — крикнула арфистка и потянулась к медальону.

Но Грейстрок отстранился и еще раз провел по украшению пальцами. Почувствовал ли он надписи на обратной стороне? Донован предположил, что они произошли от древнего тантамижского письма, хотя алфавит он не узнал. Но Гончий лишь фыркнул.

— Он надколот. Красный камень должен тянуться за край диска. Так было всегда?

— Я не заметила, — вспыхнув, ответила Мéарана.

— Немного похоже на торнадо.

Грейстрок поднял медальон. На него упал свет, и Мéарана увидела слова.

— Мастер огранил драгоценный камень так, чтобы казалось, будто он крутится.

Гончий вернул украшение, и Мéарана торопливо спрятала его в карман.

— Красное торнадо в черном диске, — задумался Грейстрок. — В моем родном мире, Кринте, торнадо иногда закрывали небеса. И еще я слышал о белых торнадо в мире Огил-ви — воронки из снега и льда приходили из приполярных зон и могли за пару секунд заморозить человека. Может, красный торнадо — горячий, вулканический?

Он рассмеялся, хотя и безрадостно.

— Никогда не думала, что он может что-то означать, — сказала Мéарана. — Я считала его просто символом.

Грейстрок пожал плечами.

— Каждый символ что-то означает. Последний подарок твоей матери… Понимаю, почему ты хотела выяснить о нем все, что можно.

— Нет, — сказала Мéарана, — ты ошибаешься. Это ее крайний подарок, не последний.

Грейстрок открыл было рот, но передумал. Он пришел сюда не для того, чтобы развеивать иллюзии девушки. Кроме того, рано или поздно до Зорбы дойдут записи разговора и он увидит, как обходились с дочерью его протеже.

— На все воля Дружественных, — сказал он. — Но пока мы не узнаем, что Шедингер отсек ее нить, возможно все.

«Холодная кринтская поддержка» стала притчей во языцех во всем Спиральном Рукаве. Но он хотел утешить ее, даже по-своему подбодрить, и из троицы он сильнее всех любил бан Бриджит, а это чего-то да стоило.

— Спасибо, — сказала арфистка.

Грейстрок поднялся, но остановился и оглянулся.

— О, — произнес он, — чуть не забыл. Один ювхарри был убит. Я подумал, может, ты захочешь знать.

Сердце Мéараны стиснула ледяная рука.

— Кто?..

Грейстрок поднес руку к уху, совещаясь со своим чипом.

— Мы перехватили сообщение по новостному каналу, пока ползли из системы… А, вот оно. Женщина по имени — о, во имя Совы! — Эн… вел… ум.

— Энвелумокву Тоттенхайм, — закончила Мéарана, обмирая. — Энвии.

— Да, она. Кондефер-парк. Судя по всему, очередное нападение ‘лунов. Похоже на то, что чуть не случилось с бедным дьяволенком Чинсом. Они выцарапали свои слоганы на стенах магазина. Маршал Пришдада сказал, что недавно по городу прокатилась волна подобных инцидентов. Мне жаль. — Он достал из рукава платок. — Не думал, что ты это так воспримешь.

— Нет, дело не в этом, — сквозь слезы произнесла Мéарана. — Мы разговаривали всего пару минут, но она была такой милой и дружелюбной.

«Дела Гончих? — сказала Энвии. — Это магнит для неприятностей. Не хочу быть замешанной».

Разбой был обычным делом в Пришдаде, и ювелирные магазины казались соблазнительной целью… Нападение могло быть не связано с поисками арфистки. Но Мéарана отшатнулась от Грейстрока, внезапно осознав, кем он был и на что мог пойти в погоне за призом для Ардри. Она не верила в случайности.

Как не поверил и Донован, когда она рассказала ему. Он прошел к монитору в каюте Мéараны и обнаружил, что доступ к рапорту маршала Пришдада открыт.

— Хитрюга, — сказал он. — Грейстрок хочет, чтобы мы знали об этом.

— Почему? Это предупреждение? Мог ли он или Маленький Хью?..

— Что? Нет. Грейстрок может быть виноватым во множестве грязных дел — некоторые из них ты сочла бы ужасными, — но он никогда не дослужится до Символа Ночи.

Мéарана села и положила подбородок на сложенные руки.

— Никто не хочет, чтобы я нашла мать. Ты то и дело вставляешь палки в колеса. Пытаешься отбить у меня охоту. Ты, Грейстрок, Маленький Хью. Они сомневаются в тебе. Ты сомневаешься в них. Ты утаиваешь от меня информацию.

— Какую информацию я утаиваю от тебя?

— Орам, — отчетливо произнесла арфистка. — Эхку. Эньрун.

Донован закрыл глаза. Грейстрок действительно умел подкрасться незаметно.

— Вот мерзавец! — сказал он. — Шлюхин сын!

— Полагаю, я не должна была узнать о тех местах.

Донован огляделся.

— Может, стоит пригласить сюда Грейстрока и Хью или достаточно того, что при желании они и так подслушают наш разговор?

— По крайней мере, Грейстрок…

— Будь Серый действительно заинтересован в том, чтобы найти бан Бриджит, он бы искал сам, а не пытался узнать, что известно нам. Во имя богов, надеюсь, он слышал это!

Он тяжело стукнул кулаками о столешницу. Монитор подскочил, а рожок смерти с Мира Фрисинга слетел с крючка и упал на пол. Из общей комнаты торопливо прибежал встревоженный Билли Чинс.

— Что за крики-вопли? Хозяин хотеть Билли?

Человек со шрамами почесал щеку, и на мгновение воцарилась тишина. Он рывком поднялся на ноги и прошел к двери, подобрал упавший инструмент. Фудир сыграл несколько нот из мелодии с гор Кельк-Барра с ужасными, неестественно длинными интервалами, повесил рожок на крючок, но он снова свалился. Билли Чинс подобрал его и прижал к груди, словно защищая.

Фудир повернулся к Мéаране:

— У Грейстрока есть причины пытаться запугать тебя. Нет, останься, Билли. Ты имеешь право знать.

Фудир вернулся в кресло и постучал по экрану.

— По словам маршала Пришдада, эту Тоттенхайм зверски избили. Но я смотрел фотографии из морга, загруженные в рапорт, и не заметил в увечьях ничего зверского. Это было тщательное и методичное избиение, чтобы добыть максимум информации. Это называется каовён.

— Каовён? Максимум информации? Энвии ничего не знала! У нее была…

Донован приложил палец к ее губам.

— А теперь Названные знают, что она ничего не знала.

— Названные?

Донован словно погрузился в себя.

— Что-то идет за нами.

VI

ЗМЕЯ В ТРАВЕ

Великий сакенский философ Честер Демидов, известный как Акобунду, однажды описал Объединенную Лигу как «изюм в тарелке с овсянкой». Многие читатели восприняли его слова как очередную заумь, но люди, действительно бросавшие в овсянку изюм, — а такие все же были — поняли, что он имел в виду. Лучшая философия рождается из опыта восприятия, а тарелка с овсянкой — вполне осязаемый объект Изюм — крупные сгустки цивилизованных миров: Старые Планеты, Йеньйень, Гарпунный Трос, Рамаж, Валентность и иные подобные места. В таких сгустках великие и могучие миры разделяют считаные дни пути, между ними кипят войны и торговля, там растут большие города, а в них развивается творчество, которое делает жизнь чем-то большим, нежели просто существование. Именно здесь можно найти «великий континуум культуры» Акобунду: выдающуюся литературу, музыку, высокое искусство, туризм, наслаждение живописной природой, спорт, моду, светские рауты, чувственное опьянение. По его словам, качество цивилизации можно измерить до определенной точки в том континууме, в котором люди проводят черту и говорят: «За ней лежит вульгарность».

Все остальное — овсянка. Она состоит из рассеянных миров-одиночек вроде Узла Павлина или Уродца либо варварских регионов наподобие Цинтианского Хадрамоо. Там случаются великие свершения, но основное действие происходит в других местах.

Большая Ганза — одна из таких изюминок, и притом сочная. Здесь сколачивают состояния — и многие младшие отпрыски прибывают сюда в простодушной надежде добыть его. Ганза их безжалостно пережевывает и выплевывает. Она обгладывает их, будто очищая от шелухи, и получает в итоге машину для зарабатывания денег.

Согласно теории континуума Акобунду, ганзарды создали разветвленную социальную сеть, состязаясь с соперниками не только на рынках и распродажах, но и на балах, в моде, в орденах знати, в клубах и организациях, на обедах и вечеринках. Но они избегают переизбытка чувств. «Выпивка растворяет выгоду, — говорят они, — и смывает мечты». Человек, охваченный чувствами, редко способен думать трезво, поэтому женщины стали своего рода оружием для опьянения соперников. Они перекидываются не ракетами, но дамами. Одурмань противника парфюмами и ласковьш обхождением — и ты сможешь вертеть им любым способом.

Танцующую Даму заселили выходцы с Агадара и Гладиолы. Говорят, когда приземлился первый корабль, после тяжелого путешествия по тогда еще не исследованной дороге, офицер десантной группы разделась догола и в чистой исступленной радости помчалась сквозь высокую, по пояс, траву посадочного поля. Впоследствии эмблема в виде темнокожей нагой танцовщицы появилась на флагах всех, кроме одного, государств Дамы и на гербах большинства торговых домов.

У легенды имеется продолжение, где фигурирует гадюка Урсини, на которую неосторожно наступила танцовщица, но гиды и рассказчики мифов редко упоминают эту подробность. Укус оказался не смертельным, хотя и болезненным, из этого происшествия родились местные поговорки, призывающие остерегаться избыточного восторга. Единственное государство, воздержавшееся от образа танцовщицы, разместило на флаге змею и девиз: «Не наступай на меня».

Но другая легенда гласит, что офицер десанта была уроженкой Дансинга, одного из городов Старой Терры, который находился в земной Ганзе. Но где здесь романтика? Нагие женщины и змеи в саду юного нового мира куда более захватывающи.

Безмен был чем-то большим, чем просто космическим портом. Тут находилась главная Счетная палата Дамы. Хотя порт располагался в столице круга Восточного Мыса, он обладал экстерриториальным статусом, а торговые принцы каждого из кругов и других ганзардских планет имели здесь своих агентов.

Традиции были тут куда сильнее, чем на Арфалуне. Пошлинный клерк, как его называли, внимательно изучил выданные Сворой пропуска, с помощью лупы проверив водяные знаки на бумагах, и просканировал сетчатку глаз каждого прибывшего. С Билли Чинсом возникли проблемы. Чумар — нижайшая каста терранских рабочих — не имел при себе никаких бумаг, и никто даже не предполагал, что его сетчатка стоит того, чтобы ее сканировать.

Правила на Большой Ганзе значили много, и чиновники не брали взяток за то, чтобы их нарушать. Но здесь продавалось все, включая въездные визы. Существовали положения, как обойти другие положения. Для этого требовались трое присяжных, готовых поклясться в добрых намерениях Билли Чинса, и уроженец Дамы для покупки контракта. Клерк вызвал биржевого маклера, и вскоре из лифта вышел широкогрудый мужчина в отороченном куньим мехом жакете, с серебряной медалью на шее.

— Что у нас тут? — спросил он у клерка и, когда ему объяснили ситуацию, повернулся к Билли Чинсу. — Ты-друг терри? Ладно-ладно. Мы работать, гилди хитмутгар, ты? Охо! Кто твой хозяин? Этот?

Он окинул Донована скептическим взглядом, но быстрое рукопожатие показало, что они оба — члены Братства.

— Все минуем быстро мы, брат мой, за номинальную пошлину. Наречен я Хендрик тен Муктар, старший маклер дома Колперк. Я возьму с вас не более одного марека, ради чести. — Он совершил сложные пассы руками. — Но для Кошеля Безмена они возьмут не менее сотни мареков, каким бы мелким ни был контракт наш.

— Прошу, прошу, — затараторил Билли Чинс. — Я-друг принадлежать этому человеку, Доновану. Не принадлежать тебе-другу.

И добавил, уже Доновану:

— Я принадлежать тебе. Не принадлежать ему. Прошу, не гнать Билли Чинса!

Донован помахал пальцами и обратился к тен Муктару:

— Простите ему его нетерпеливость.

— Ничего. Вот. Узрите стандартный контракт. Впишите имена свои здесь, здесь и здесь. Да, световая ручка, способная сканировать. Охо! Карточка Своры! Знай я о ней, пошлина ваша взмыла бы до самих небес. Глубокие карманы имеет Свора.

Когда все процедуры были завершены с точностью, согласно Ганзардскому стандартному положению № 189.3, статьи 5, параграфа 6.2 (а), Билли Чинс подергал тен Муктара за полы одежды и с трепетом спросил:

— Все-все терри иметь тут много всякого, как ты-друг?

Тен Муктар грустно улыбнулся и обратился к Доновану:

— Скажи своему мальчику, что на Ганзе не чинят препон тем, кто жаждет работать, и многие из изначального народа озолотились здесь. Но от вас не утаилось, что, когда клерку понадобился маклер для приобретения терранского контракта, он послал за терранином. Мы процветаем здесь и пользуемся большими вольностями, но двери общества заперты для нас.

— Насчет притеснений, — заметил Донован, — им не сравниться с линчевателями Арфалуна.

— Это почти одно и то же, — пожав плечами, произнес тен Муктар. — Дела здесь ведутся на вечеринках и партиях в гольф. Где ожидаешь большего, мелкие обиды раздражают сильнее.

Переходы шли над залом биржи, и компания остановилась, чтобы с балюстрады оглядеть кипевшую внизу деятельность.

Целая толпа арфалунских пьяниц не смогла бы устроить столько шума и суеты, как люди в зале. Они кричали и отправляли сообщения, вели переговоры и торговались, размахивали пальцами в загадочных жестах. По табло текли перечни товаров и грузов, прибывающих на орбиту, и брокеры, сидящие у стен, отправляли курьеров спрашивать и предлагать цены, которые метались вверх и вниз по шкале, пока не совпадали и товар не продавался. По большей части все происходило, когда корабль еще только полз, а его груз мог быть продан и перепродан еще до того, как он достигнет высокой орбиты Танцующей.

Толпа последовала по коридору к широкой площади на уровне третьего этажа. В этом регионе Танцующей Дамы наступала зима, и снежинки ложились на плитку и рукава, липли к подошвам одетых не по погоде иномирян. Новоприбывшие рассыпались, вызывая воздушные такси или скопом направляясь к трамвайной станции, либо же торопливо пересекали площадь, спеша к отелю «Странствующий квазар».

Отель — прочное семиэтажное здание из темного грабового бруса — считался крупнейшей деревянной постройкой во всем Спиральном Рукаве. С обеих сторон его окружали торговые дома агентов со всей Дамы: от морского Гиникспера до тропической Денгерминды и Калмшдада в Восточных пустошах. Чуть дальше расположились более скромные магазины других миров Ганзы — Юберга, Гановера, Риггера и иных, так что весь проспект представлял собой нерушимую стену зданий, различающихся размерами, стилем и расцветкой. Пестрые гербы горели на световых вывесках, голопроекциях и матерчатых флагах.

Грейстрок зарезервировал для них номера на седьмом этаже «Странствующего квазара», и, распаковав вещи, компания собралась в общей комнате перед панорамным окном. Под ними раскинулся город Провеншвай: разнообразие архитектурных стилей, ветвящиеся улицы, рассекаемые широкими прямыми авеню, белые вкрапления площадей и зеленые — парков. По склонам, куда не осмеливались подниматься улицы, ползли лестницы. Тут и там небеса пронзали башни.

Это был город, возведенный из дерева и его производных. Оно было повсюду: отвесы, тимпаны, антревольты, вимперги, косяки, створки и паркет. Оно принимало форму василисков, виверн, грифонов, дистельфинков[5], горгулий, цветов, листьев и кружев. Со стен самых крупных зданий взирали высокие статуи.

— Выглядеть странно-странно, — сказал Билли Чинс. — Никогда не бывать за Арфалуном.

— Никогда не бывала в таком большом городе, — заметила Мéарана. — Даже Эльфьюджи более компактный.

— Стоит увидеть его ночью, — добавил Грейстрок. — Его называют Ковром Света. А посреди зимы, когда все скрывает снег, люди зажигают свечи у каждого окна и расставляют их в маленьких мешочках вдоль переходов. В той стороне, — указал он, — Башня Змеи. Напомните мне, чтобы я поведал ту историю. Можешь пересказывать ее за выпивку, Донован, когда вернешься на Иегову.

Донован не отреагировал на шпильку.

— Где Пошлинные врата? — спросил он.

— Прямо за отелем. Отсюда их не увидеть. Это первый выход из международного анклава круга Восточного Мыса.

Донован склонил голову набок.

— А где второй?

— Можно взобраться по внешней стене отеля, — сказал Маленький Хью, подавшись к окну и указав налево. — В кладке есть упоры и трещины. Затем — видишь? — можно спрыгнуть с вон того уступа на крышу этого склада и спуститься по водосточной трубе.

Мéарана взглянула на него, чтобы понять, шутит ли он. Призрак Ардоу мог пройти в самых маловероятных местах.

— Мы выберем легкий путь, — сказала она.

Хью переглянулся с Грейстроком.

— Иногда это самый легкий путь.

— Довольно, — предупредил его Гончий и повернулся к арфистке. — Я не знаю, что ты ожидаешь здесь найти, чего бы не нашел Виллги. Бан Бриджит останавливалась тут всего на два дня. Она не заходила в Восточный Мыс.

Донован фыркнул:

— И ты удивляешься, что она вообще тут делала.

— Мы все удивлялись этому. Если бы мы знали, зачем она спускалась… — сказал Хью. — Спасибо, Билли.

Чинс нашел бар и собрал на поднос различные напитки. Как любой хороший слуга, за время перелета с Арфалуна он изучил предпочтения хозяев. Компания прошла в центр комнаты.

— Если бы мы знали, зачем она здесь останавливалась, то поняли бы, куда направилась потом. Но если это была остановка для отдыха…

— Зачем спускаться на поверхность, чтобы отдохнуть? — спросила Мéарана.

Хью поморщился.

— Иногда просто нужно выбраться из корабля.

— Может, она надеялась с кем-то встретиться, — предположил Донован.

Он остался у окна, разглядывая крышу складского навеса.

— Виллги тоже так полагал, — сказал Хью, — но она не встречалась ни с кем, о ком бы знал персонал отеля.

Донован и Грейстрок фыркнули.

— Верно, — добавил Хью. — Но Виллги проверил всех, кто останавливался в отеле, и…

Донован отвернулся от окна.

— Всех?

Хью кивнул.

— Персонал и постояльцев. Пусть Виллги не настолько дотошен, как Гримпен, но он знает свое дело.

— Ты все еще можешь быть прав, — сказал Грейстрок, материализовавшись возле Донована и кивнув на опасный путь в Восточный Мыс. — Есть только один изъян: во всем Прбвеншвае нет ее следов.

«След есть всегда», — пробормотал Ищейка.

— Грейстрок, — приглушенным голосом сказал Донован и отвел Гончего от Хью и Мéараны, которые пробовали закуски с принесенной Билли тарелки. — Мы знаем, что ювхар-ри в Кондефер-парке…

— …была убита курьером Конфедерации. Элементарно. В ком еще так тонко сочетается скрытность и жестокость? Это убедило ее?

— Оставить поиски? Пока нет.

— Это могло быть совпадением, но…

— Это было не совпадение.

— Согласен. И мы не продвинемся вперед, считая так. Вопрос вот в чем: какое у курьера задание? Он охотится за тем же, что и бан Бриджит? Или за тобой?

— За мной.

Донован случайно позволил Внутреннему Ребенку тревожно оглядеться.

— Нет, — сказал он, обернувшись как раз вовремя, чтобы заметить жалость на лице Грейстрока. — Нет. Если он охотится за мной, зачем пытать ювхарри?

— «Идя по следу зайца, — процитировал Грейстрок, — охотник вспугивает оленя». Иногда пути пересекаются. В этом смысл везения, знаешь ли. Дружественные плетут свои причинно-следственные нити. Временами они пересекаются, и вот это мы называем везением. Когда ты попался на глаза курьеру, он мог задаться вопросом, чем ты занимаешься.

— Ты считаешь, он узнал меня?

Грейстрок кивнул.

— У тебя есть характерные метки.

Но Донован покачал головой.

— Нет. Я провел в баре Иеговы много лет. Если бы Они хотели найти меня…

— Они могли просто проверять, там ли ты еще. Пока ты сидел на месте и попивал виски, Им было все равно. Донован-пропойца для Них не угроза. Донован-странник — другое дело.

Человек со шрамами промолчал, рассматривая деревянный город.

— Если ты отправишься обратно на Иегову, — сказал Грейстрок, — Они могут снова утратить к тебе интерес.

Донован ощутил, как внутри поднялся вихрь.

«Безопасность!» — крикнул Внутренний Ребенок.

«Но», — произнес Шелковистый Голос.

«Там шансы выше», — добавил Ищейка.

— Мéарана, — прошептал Фудир.

— С нами ей будет безопаснее, — ответил Грейстрок.

Мéарана, болтавшая в другом конце комнаты с Билли и Маленьким Хью, рассмеялась. Донован и Грейстрок молча наблюдали за ней, и, возможно заметив их взгляды, девушка призывно махнула рукой. Они вернулись к компании и, поговорив о разных пустяках, пошли обедать в ресторан отеля. Но Донован увидел тревогу в глазах остальных — кроме Билли Чинса, который, целиком вверив себя в руки хозяина, больше ни о чем не беспокоился.

Выпивка то помогала, то нет. В руинах его разума оставались уцелевшие кусочки; и иногда алкоголь поднимал их на поверхность сознания. Барный зал «Странствующего квазара» занимал пару комнат в полуподвале, отделанных так, чтобы походили на пещеры. Он назывался «Лозовая веранда», и в нем подавали вино «Хоириген», что означало «утром из-под пресса». Оно пока не настоялось, не полностью вызрело. В отличие от вискбеаты, которая оглушала, словно удар молотком, от этого вина человек будто медленно шел ко дну.

После обеда Фудир отправился вниз, где мог сидеть в тусклом свете и чувствовать себя одиноким, как обычно. Кругом, внутри и снаружи, звучал шепот и приятный смех, иногда слышались бесстрастные ганзардские тосты. Местные жители искали удовольствий. «Бидермайер», как они называли это, «гемоот’». Но главным образом они искали свою удачу, гениальную идею; поэтому удовольствия оставались на долю скользящих да туристов, преклонявшихся перед причудливыми традициями купцов Большой Ганзы.

Столик из грубо отделанного граба украшала лишь короткая толстая свеча, парившая в красной стеклянной чаше. Пламя не разгоняло сумрака, но он все равно задул ее, и, когда чуть позже геллрин, официантка, попыталась зажечь огонек, он только рыкнул, и девушка убралась восвояси.

«Следи за человеком в углу, — услышал он перешептывания. — Он сердится, когда напивается».

Как мало они о нем знали! Для этого ему не требовалась выпивка.

— Ей будет безопаснее пойти с Грейстроком, — убеждал он себя.

«Курьер не убил ювхарри из Каспера, — подсказал Педант. — Как и других».

— Нет, Грейстрок бы рассказал нам.

«Думаешь?»

— Да, — сказал Донован. — Он хочет отпугнуть нас. Для этого одно убийство лучше подходит.

«Одного хватило. О, это точно».

«Помолчи, Ребенок».

«Ты знаешь, что это значит», — сказал Ищейка.

«Не-a, но ты же расскажешь нам, пройдоха?»

«Это значит, что, даже если Донован и пересекся с курьером, его заинтересовала Мéарана».

Внутренний Ребенок вздрогнул, и человек со шрамами пролил немного вина.

«Ты этого не знаешь наверняка».

«Значит, она не в безопасности, даже с Грейстроком и Хью».

— Я сказал, ей будет безопаснее, — произнес Донован. — Я не говорил, что она будет в безопасности.

«Она обрадуется этому».

«Шансы Своры защитить…»

— Не будь задницей, Педант, — сказал Фудир. — Шансы тут не имеют значения. Какая для трупа разница, что вероятность его смерти составляла один к миллиону?

Внутри него прогорклым пузырем вскипела злость.

«Я чувствую, мне здесь не рады».

«Единственное твое верное чувство за весь вечер».

Педант ушел, и Донован вдруг осознал, что кое-что забыл.

— Хитрый ход, Фудир. Педант — наша база данных.

— Да кому он нужен?

«Там было что-то о бан Бриджит», — сказал Ищейка.

«О покойной бан Бриджит».

Донован помахал геллрин пустым графином.

— Красное, — заказал он.

«Ищейка, — произнес Шелковистый Голос, — почему агента могла заинтересовать Мéарана?»

В груди Фудира болезненно отозвалась надежда.

— Потому что он рассчитывает, что она приведет его к бан Бриджит?

«Она может быть жива? Или он просто не знает, что она мертва?»

«Их агенты используют Круг, — сказал Ищейка. — Если один догнал ее, к этому времени остальные бы уже знали».

— Или он надеется, что Мéарана приведет его к тому, за чем охотилась бан Бриджит. Оружие, которое защитит Лигу от Них. Она бы не рассказала им, что это такое, если бы ее поймали. Она бы умерла, не проронив ни слова.

Геллрин пришла с полным графином и, решив воспользоваться подвернувшимся случаем, снова попыталась зажечь свечу, но Донован грозно зыркнул на нее.

— Отлично, — сказал Фудир, когда та поспешно удалилась. — Одно дело — выводить из себя Педанта, совсем другое — злить официантку. Что будем делать, когда опустеет и этот графин?

«Помашем гладиольскими векселями. Она мигом примчится».

— Силач, — произнес Донован, — в твоем простодушии есть нечто очаровательное.

«Ага. А иногда нам нужно очарование».

— Но что с бан Бриджит, Ищейка? — спросил Фудир.

«Я забыл. Педант знал. Он никогда ни о чем не забывает».

— Что ж, расцелуй его при встрече. Может, тогда он расскажет.

Он повысил голос. Двое влюбленных за ближним столиком, тонувшие во взглядах друг друга, обернулись и резко посмотрели на него.

— Почему бы вам просто не пить свое вино? — зло спросила женщина.

Возможно, виноват был тусклый свет, но на мгновение ему показалось, что это бан Бриджит, советующая ему отступить. Волосы у нее были короче и темнее, чем у рыжей Гончей, — но волосы можно покрасить и укоротить. Кожа такая же темная, как у нее, и могла оказаться даже золотой при лучшем освещении. Но… никто бы не стал урезать восемнадцать дюймов роста ради маскировки, а женщине как раз столько не хватало до роста ведьмы. Человек со шрамами откинулся на стул.

Через столько лет чары ведьмы не ослабели. Хорошо, что он тогда бросил ее. Он закрыл глаза — и десяток человек расслабились. Двое отложили оружие.

Фудир вспомнил теплый весенний полдень на вершине поросшего лесом холма, откуда открывался вид на поместье Далхаузи на Старом Сакене. Он и бан Бриджит изучали поместье, притворяясь, будто наблюдают за птицами. С Северных холмов дул слабый прохладный ветерок, птицы выводили трели и чирикали, и бан Бриджит накрыла его ладонь своей, возможно всего на секунду забыв о задании, и с нескрываемым наслаждением сказала:

— Послушай, это же красношейка! Они водятся у нас на Дангчао.

Педанту отведены факты, высушенные, как кирпичи в печи для обжига. Воспоминания о прикосновениях и запахах, звуке ее голоса могли захлестнуть Фудира, как живая река, неспешно несущая свои воды по равнинам.

— Вот любопытная птица, — услышал он Фудира из прошлого. — Двубрюхая соня.

К ним приближался орнитоптер с двумя охранниками. Он и бан Бриджит использовали клички в той игре. Тогда мать Мéараны называла себя…

Факт никак не приходил. Печь для обжига остыла.

На него накатило странное ощущение, будто сзади стоит нечто огромное и неодолимое. А он сидел спиною к стене. Внутренний Ребенок вздрогнул, Силач стиснул под столом кулаки.

«Я тоже это почувствовал, — произнес Шелковистый Голос. — И не в первый раз».

Все личности Фудира замерли в ожидании. Ощущение постепенно растворилось, словно лужица пролитого вина, впитавшаяся в ненасытную грязь. В зале как будто посветлело. Он выдохнул. Внутренний Ребенок заплакал, и по щекам человека со шрамами покатились слезы.

Ночью Мéарана проснулась и поняла, что больше не сможет заснуть. Она все думала о несчастной Энвии, жестоко убитой за то, чего не знала. Маленький Хью считал, что убийца — агент Конфедерации, который, занимаясь другим заданием, узнал Донована. Но он мог наблюдать за Донованом еще на Иегове и последовать за ним оттуда. В любом случае в смерти Энвии была виновата она. Человек со шрамами никогда бы не оставил Иегову, если бы не ее назойливость. Именно эта мысль разбудила ее и теперь не давала уснуть.

Не в силах обрести покой, она поднялась с постели, принесла в гостиную арфу и стала тихо наигрывать сунтрэй по Энвелумокву Тоттенхайм. Струны плакали, но Мéарана вдруг осознала, что сейчас не может выразить всю глубину своей печали. Поэтому она отложила кларсах и молча сидела в темной комнате. Спустя некоторое время она заметила, что дверь в комнату Донована чуть приоткрыта, и, удивившись, заглянула туда.

Комната пустовала. Постель была смята, одеяло откинуто. Мéарана вспомнила, с какой горечью Хью рассказывал, как Фудир бросил его двадцать лет назад. Должно быть, Фудир сильно тогда приложил Щена, раз ему до сих пор больно.

В Прбвеншвае был свой терранский Закуток, и терране Ганзы добились богатства и власти, возможно, даже больших, чем это устраивало ганзардов. С помощью Братства Донован мог прятаться вечно.

Она первым делом заглянула в ванную, ожидая по непонятным даже ей самой причинам увидеть его повесившимся. Но тело не висело на крючке для душа, окровавленного трупа не оказалось и в ванне. Она посмеялась над собой, списав все на поздний час и собственное чувство вины.

Вернувшись в комнату, Мéарана открыла шкаф и увидела, что его одежда и сумка на месте, хотя все разбросано в страшном беспорядке. Если он сбежал, то ничего не прихватил с собой. Но о чем это говорило? Он оставил такой же бардак и в Чельвекистаде, когда ушел от бан Бриджит.

Арфистка взяла его щетку. Поставив ее на полочку, девушка заметила на зеркале туалетного столика небольшую голограмму размером с ладонь. Она сняла ее и поднесла к свету, лившемуся через открытые жалюзи.

Четыре человека в кафе на залитой солнцем мостовой площади Чузера в Эльфьюджи, столице королевства Ди Больд. Такие картинки уличные художники делали для туристов. Донован, Грейстрок, ее мать и Хью. Изображение было старым, но моложе выглядел один только Хью. Тогда в уголках его губ не было твердости, и в нем еще оставалось что-то от юношеской беззаботности, как будто весь мир был шуткой и лишь он знал ее суть. Бан Бриджит сидела посередине — этого сложно добиться в группе из четырех человек, но Грейстрок словно растворился на заднем плане, почти скрытый Донованом и матерью. Мéарана слабо улыбнулась, подметив эту деталь. Серый Гончий был обаятельным мужчиной, хоть и не совсем в ее вкусе.

Мать в дорожной одежде придворной леди сидела боком, но смотрела в камеру. Широкая улыбка, в глазах соблазн, на волосы падает тень, словно она только что откинула голову, чтобы взглянуть на художника. Левой рукой она обнимает за плечо Маленького Хью, правая накрывает руку Донована на столе. Рука Грейстрока лежит у нее на плече. Все они улыбаются, играя роль случайных знакомых, но Мéарана подумала, что они улыбались еще и потому, что были счастливы.

Взгляд и улыбка Хью предназначались бан Бриджит — он повернул голову к ней. Донован и Грейстрок улыбались в камеру, но тоже косились на бан Бриджит; Грейстрок — потому что стоял позади нее, Донован же старался смотреть на художника, но взгляд его поневоле обращался на Бриджит.

Тогда он был Фудиром, напомнила себе Мéарана. Донована еще не разбудили, а других не существовало. Девушка задалась вопросом, почему он сохранил эту голограмму, и ей стало любопытно, уцелели ли три другие копии.

Конечно, Хью злился даже не на то, что Фудир сбежал. Он, если говорить точнее, скрылся. Он рассудил, что лучше сделает сам — то, что требовалось. Акт самопожертвования, как грудью на амбразуру. Но тогда он был совсем другим человеком. Развалина, которая теперь называлась Донованом, проявляла робость там, где Фудир оставался храбрым. Он сбежал в Закуток Иеговы только потому, что понял, кто такая Мéарана. Тогда она выследила его — а если точнее, приманила к себе.

Вернувшись в гостиную, она спрятала арфу в футляр, забросила на плечо и выскользнула из номера. Но, направляясь к служебному выходу — а оттуда к Пошлинным вратам Восточного Мыса, — арфистка проходила мимо спортивного зала отеля и увидела бегущего на тренажере человека со шрамами. Некоторое время она наблюдала за ним с облегчением, которое, впрочем, не пыталась понять. Затем она приоткрыла дверь и тихо вошла.

Тренажер представлял собой беговую дорожку и мультипояс, генерирующий голографический пейзаж. Человек со шрамами бежал по городу, и пояс приспосабливался к его движениям, дергая вверх, вниз, заводя за углы. Он мчался с яростной целеустремленностью, не видя ничего, кроме симулятора и собственного тела. Мéаране показалось, что он немного крупнее обычного. Его лицо было более суровым. Руки и ноги как будто бугрились мышцами.

Но это была иллюзия. Физически он не изменился. Кожа оставалась той же, и мускулы — прежними. И все же Донован выглядел более крепким, словно крупный мужчина в одежде не по размеру. Арфистка опустилась на ближайший мат и скрестила ноги. В ее руки легла арфа.

Он запрограммировал пояс на создание случайных препятствий, поэтому на пути то и дело возникали машины, люди появлялись из боковых улочек и дверей или не спеша шли впереди него, и он уворачивался, а однажды даже изящно прокрутился, чтобы не столкнуться с матроной с тремя собачками на поводках.

Пальцы Мéараны перебирали струны в поиске мелодии, которая лучшим образом передала бы решимость этой бегущей машины.

Он обернулся! И сенсоры симулятора изменили направление ножного привода, так что он выбежал на улицу и будто бы ринулся прямо на арфистку. Мéарана резко откатилась в сторону, но, конечно, стремительное приближение было только иллюзией, созданной поясом.

Сердце человека со шрамами екнуло, и он начал замедлять бег. Он указал на нее пальцем, его лицо расколола ухмылка, и он рассмеялся. То был ужасный смех. Он напомнил Мéаране голоса людей, разговаривающих во сне. Она наиграла стаккато.

— Должно быть, ты Силач, — догадалась она.

Человек со шрамами кивнул, не переставая бежать.

— Донован и Фудир иногда жаловались на боль в мышцах по утрам, — продолжила она. — Они думали, это от старости. Теперь я понимаю причину.

Силач снова улыбнулся и махнул рукой.

— Кого они волнуют, да? Ты немой. Ты не контролируешь голос, так они мне говорили.

— Спя-ат, — простонал Силач.

— Когда Донован с Фудиром спят, ты можешь немного разговаривать. Должно быть, ты имеешь доступ к мозговому центру речи, иначе не смог бы общаться с ними.

Он повел плечами.

— Я-а-а-а не-э-э-э а-а-аю-у-у.

— Ты понятия не имеешь о мозге и параперцепции, верно? Ты создан для боя и физических упражнений?

Еще одна улыбка и поднятый кверху большой палец.

— Понимаю. Если это все, в чем ты хорош, по крайней мере ты хорош хоть в чем-то. Ты… не обижайся. Ты — звериная часть души Донована?

Силач нахмурился, и его глаза налились кровью. Он вскинул голову, словно лошадь или собака.

— Легче, дружок. Каждый из нас зверь — ощущения, восприятие, эмоции и действия. Есть понятие «я», — она дернула струну, — что лишь касается струн и слуха… «я», что не ведает музыки, а знает лишь звук. «Я», которое думает, запоминает и воображает, но лишено понимания. Я не слишком путано изъясняюсь?

Силач пожал плечами и улыбнулся. Он поднял правую руку и развел на дюйм большой и указательный пальцы.

— Но «я», которое только слышит звуки, и «я», которое понимает музыку… это одно «я». Звериная и человеческая сущности едины. Не могу представить, каково это, когда они разделены.

Силач поднял все пальцы и развел их.

— Разделены на десять частей? Донован говорил, их только семь.

Силач нахмурился и попытался сосчитать пальцы, потом покачал ими, словно хотел сказать: «Кто знает?» Внезапно его глаза потеряли фокус и черты лица исказила тревога. Он перешел на шаг, остывая. Симуляция вокруг него растаяла, и над платформой возникли цифры, на которые, впрочем, Силач не обратил ни малейшего внимания. Он снова пересчитал пальцы и уверенно поднял семь, будто ряд копий. Потом еще три и опять пожал плечами.

— Я не понимаю.

Пояс выключился, Силач спрыгнул с дорожки и присел возле нее. Мéарана вздрогнула и отодвинулась. Силач понурил голову.

Мéарана почесала ему затылок.

— Прости. Я не хотела. Но ты немного пугаешь.

Силач ухмыльнулся и покачал головой.

— Мы-ы-ы мно-ох-о-ох пуха-аи-им. Да-на-а-до, — простонал он.

«Мы многих пугаем. Так надо».

Арфистка улыбнулась в ответ.

— И верно, кто бы испугался пушистого кролика?

Силач затрясся от беззвучного смеха. Потом взял ее за подбородок и заглянул в глаза.

Арфистка знала, что звериное тело обучено смертоносным искусствам и мышечная память вряд ли его подведет. Она понимала, что, если его что-то встревожит, он одним поворотом запястья сломает ей шею. На Дангчао жила семья Сяо, которая держала пару охотничьих пуделей. И однажды один из их четырех сыновей в детской невинности не так ткнул их, и преданные зверушки в мгновение ока превратились в убийц. То, что Силач мог немного разговаривать, отчего-то еще больше пугало.

— Бть-г-то-ова, — протянул он. — Н-во-о-олнуйся.

Но арфистка не поняла, что он хотел сказать.

Когда она провела его обратно в номер, то обнаружила, что остальные ждут в гостиной, вне себя от беспокойства. Стоило им войти, на них обрушились требования, тревога и упреки:

— Вот ты где! Ты где была? О! Хозяин не бросать Билли!

Билли бросился в ноги Силачу и обнял за лодыжки. Это разбудило человека со шрамами, и Мéарана заметила, как Силач посмотрел на нее, прежде чем утонуть в сознании Донована. Человек со шрамами гневно огляделся.

— Какого дьявола тут происходит?

— Это я и хотел спросить, — сказал Грейстрок.

Хью взял арфистку за руки.

— Мы волновались за тебя. Если… ты знаешь.

— Значит, в этот раз ты не сбежал, Донован? — осведомился Грейстрок.

— Если за нами шли с Арфалуна? — спросила Мéарана у Хью. — Маловероятно.

— Но вполне возможно. В обочинах дорог остаются окаменевшие изображения. Умный сможет отследить корабль, а по смещению синего спектра понять, где он вышел. Поэтому…

— Поэтому, — сказал Грейстрок арфистке и человеку со шрамами, — не пришло ли время рассказать нам все и передать работу профессионалам?

— Пока вас не поймали конфедераты, — добавил Хью.

Донован хлопнул Билли Чинса по голове.

— Прекрати или я действительно освобожу тебя! Жизнь, проведенная в пресмыкательстве, не стоит ломаного гроша.

Билли Чинс отпустил лодыжки Донована и поднялся на ноги.

— Простите, хозяин. Я не служить хорошо? Я еще служить вам?

— Служи, если должен. Но не теряй достоинства! Что я здесь делаю?

— Ты ходил во сне, — сказала Мéарана.

— Ладно, — бросил Грейстрок. — Каков твой ответ?

Донован кивнул на Мéарану.

— Ответ должна дать она. — И добавил, обращаясь к арфистке: — Это разумный ход. Я говорил тебе это с самого начала.

— Знаю. Но… Профессионалы искали ее два года и бросили охоту.

Маленький Хью вздернул подбородок.

— Грейстрок и я не бросили. И никогда не бросим, пока не узнаем, где и как она…

Щен помедлил и закончил другим голосом:

— Пока не узнаем.

— Тогда ты должен понять. Я не могу просто сидеть на Дангчао и ждать.

— Вспомни ювхарри с Арфалуна, — сказал Хью.

— Я помню. И это еще одна причина, почему я не могу уйти. Я в долгу перед ней.

Хью подавил улыбку.

— Тебя припугнули, но не спугнули?

Донован покачал головой.

— Мы все устали. Сейчас глубокая ночь — а ночи на Даме необычайно долгие. Давайте выспимся, и утром… — Он не сказал, что могло принести с собой утро.

Все разбрелись по номерам. Донован обернулся, чтобы закрыть дверь, и увидел, что Грейстрок стоит в его комнате. Он покачал пальцем.

— На две вахты, да?

— Я неотступно следую за тобой.

— Ты знаешь, что это. Поэтому давай с этим покончим.

Гончий прошел к рабочему столу и умостился в кресле, махнув Доновану на кресло для чтения в углу.

— Она не понимает, — сказал Грейстрок, когда человек со шрамами тоже сел. — Она не знает, насколько опасно дело.

— Именно молодые ловят скользящую змею.

Грейстрок наклонил голову.

— Перестань вести себя как загадочный терранин.

— Терранская пословица. Молодые совершают опасные поступки в своей невинности.

— Итак, какое у нас оправдание? Забудь. Это больше не просто вынюхивание у Лафронтеры. Не просто случайное везение в диких переселенческих мирах и проживание в дорогих отелях за счет Своры. Это больше не хренова шутка!

— Она понимает.

— Ты думаешь? Здесь рыщет агент Названных. Это не банда ’лунской деревенщины. Это… да судьба его подери! Она ведь ее дочь!

— Тогда, возможно, ты понимаешь, почему она не сдается.

Грейстрок собирался что-то сказать, но передумал и скрестил руки.

— Когда я вспоминаю то, что случилось двадцать лет назад…

Его глаза загорелись при виде голограммы на зеркале туалетного столика.

— Что ж… — Гончий помолчал. — Ты останешься с ней?

— Я пообещал Зорбе.

— Нет, это он пообещал тебе. Я знаю его методы. Но я не хочу, чтобы ты помогал лишь потому, что под угрозой твоя шкура. Такой человек, скорее всего, испарится, как только сочтет, что для него это безопаснее. И что тогда ждет ее?

— Есть и другие, — сказал Донован, — которые не могут бросить ее оттого, что не помогли первыми.

На невзрачном лице Гончего вспыхнул гнев.

— Она пришла к тебе, — произнес он.

И Донован задался вопросом, что же стало причиной гнева — его насмешка или ее выбор.

— Не волнуйся, Гончий, — сказал Донован. — Все зависит от того, как решат боги.

— Боги, — бросил Грейстрок, — просто деспотичны. Но за богами стоит судьба, а вот она смертоносна.

— Как она могла прийти к тебе или к Призраку за помощью? Она нуждалась в ком-то… необремененном.

Грейстрок фыркнул, подумал, достал из кармана накопитель и бросил его Доновану. Человек со шрамами поймал устройство, посмотрел на него, затем на Грейстрока.

— Здесь один из моих личных кодов, — объяснил Гончий. — Если я тебе понадоблюсь, зашифруй сообщение с помощью этого устройства и отправь в Свору. Они передадут его мне по Кругу, где бы я ни был. Мы с Ринти прибудем так быстро, как только сможем.

Донован ничего не сказал, но лишь посмотрел на Гончего. Грейстрок отвел взгляд.

— Мы скоро отправляемся на Юберг. На задание.

— Это была не уловка?

— Нет. Наши пути действительно пересеклись.

Донован изучил карманный накопитель, повертев его между пальцами. Потом резко сжал в кулаке.

— Зачем?

— А ты как думаешь? — Грейстрок кивнул на голограмму. — Двадцать лет назад мы четверо были партнерами. Ты мне не нравишься, а я не нравлюсь тебе. Прошу, избавь меня от своих льстивых терранских оправданий. Но тебя и Ринти связывали обязательства, а теперь они появились и у меня с ним. И все мы связаны с ней, конечно же. Но между тобой и мной звено отсутствует. Просто ответь мне. Скажи, что не бросишь ее.

Теперь наступил черед Донована гневаться.

— Думаешь, я так поступлю?

Молчание Грейстрока было красноречивее всяких слов.

Наконец Донован махнул рукой, и Фудир ответил:

— Нет, сахб. Я не поступать так.

— Потому что если поступишь…

— Да, я знаю. Ты будешь защищать Мéарану до последней капли моей крови. Моя борода горит, а ты греешь руки у жара.

Грейстрок опустил руки и рывком поднялся.

— Я думал, что, возможно, я… Но нет, мне хватило одного взгляда на нее. По крайней мере, в одном мы согласились. Мы оба хотели бы, чтобы с ней отправился кто-то другой.

Донован принялся тянуть время.

— Разве может нам встретиться что-то опаснее Арфалуна? Бангтоп, Сигги О’Хара, другие миры… Я умею бронировать места на маршрутных лайнерах и номера в отелях. А когда мы достигнем Хита и след угаснет, возможно, она сдастся.

Грейстрок хотел что-то сказать, но только пожал плечами и отвернулся.

Когда дверь закрылась, Донован еще долго сидел в кресле, уставясь в пустоту, и вертел в руке карманный накопитель Грейстрока. Он взглянул на голограмму, заметил, что она немного сдвинута, и задался вопросом, кто ее трогал — Грейстрок или Хью.

— Я становлюсь тростником в отжимном прессе, — сказал он самому себе, процитировав пословицу своего народа, — и соломинкой на морских волнах.

Утром Грейстрок и Маленький Хью ушли, их комнаты выглядели так, словно в них никто и не ночевал. Отчего-то Мéарана расстроилась. В их компании она не чувствовала себя такой одинокой. Билли едва ли стоило принимать во внимание, а от Донована оказалось меньше пользы, чем она ожидала. От человека мало проку, когда у него два мнения о проблеме, а у Донована их семь — или десять, если она правильно поняла Силача. Гончий и Щен на время подарили ей иллюзию, будто у нее есть союзники, и еще большую иллюзию, что они снимут ношу с ее плеч.

Разве из-за этого ее можно считать плохой дочерью? Или это означало лишь, что она боялась потерпеть неудачу? Иногда она вспоминала, что ей всего двадцать метрических лет. «Отчаяние — единственный непростительный грех, — твердила мать, — ибо только оно одно не ищет прощения». И все же Мéарана ощущала, что оно вот-вот накроет ее.

Впервые мать поведала ей эту максиму, когда маленькая Люсия бросила детскую арфу, обозлившись на неподатливые струны. Она плакала, но мать поддержала ее, и она выдержала и в итоге обрела определенную славу на Старых Планетах. Она выдержит и сейчас.

Она даже не помнила, что встречалась с Грейстроком раньше. Но она помнила Хью и как расцветала мать, когда он приезжал. Она сделала из этого определенные выводы, которые теперь выглядели совершенно фантастическими. Хью всегда был доброжелательным и немного грустным. Спустя некоторое время его визиты прекратились.

А теперь он бросил ее снова. «Зов долга», — сказал Донован, но долг — холодная и неверная любовница.

— Это так? — спросил Фудир. — Не по той ли причине пытаетесь обрести вы матерь свою?

— Это любовь, а не долг, — пояснила она.

— Любовь, — заметил Донован, — тот же долг, притом тяжелый.

Они собрались за столом в гостиной, Билли Чинс принес из кладовой тарелки с яйцами и колбасами, томатный сок, даал, и бобы, и собственноручно приготовленное блюдо, которое назвал «пюре». Он заварил калвах, по вкусу напоминавший обычный дамовский кафф, вот только он был горьким и мутноватым.

— Билли смекнуть дело, — сказал слуга, заняв отведенное хозяином место. — Дело, я, сахбу Доновану.

— Ты можешь передумать, — сказал Донован. — Давай обсудим планы. Нет, Билли, останься. Ты имеешь право узнать, во что ввязываешься. И можешь решить, что лучше убить себя прямо сейчас.

— Он пошутил, Билли.

Донован разорвал ломоть наана надвое.

— Думаешь? За нами идет курьер Конфедерации. Почти наверняка. Мы не можем позволить себе полагать, что он остановится здесь. Если он узнает, что мы покинули Арфалун вместе с Грейстроком, то через другие контакты сможет выведать, что Гончий отправился на Юберг. Поэтому он спустится по Винтовой лестнице к Танцующей Даме. В этой точке, если он отслеживает окаменевшие изображения в обочинах, он увидит синее смещение спектра и догадается, где мы остановились. Отслеживание — дело неспешное, поэтому мы опережаем его где-то на день. Курьер может уже ползти по системе. Поэтому давайте заканчивать и, как говорят терране, «линять отсюда». Если улетим до его появления, он не будет знать, куда мы отправились дальше, и мы оторвемся от него.

Билли Чинс быстро закивал.

— Хатт, хатт, идти гилди! Одну секунду, мне.

Он начал подниматься, но Донован задержал его.

— Перед отбытием нужно проверить еще кое-что. Отправимся завтра.

— О, Фудир, — сказала арфистка, — мы потратили недели на Арфалуне.

— Тогда, — произнес Донован, бросив салфетку на стол, — нельзя терять ни секунды. Билли! Это сильно-дело. Мы идти, госпожа арфистка и я, но быстро вернуться. Не отвечать, если только не постучать так. — Он постучал по столешнице. — Слышать это, отвечать вот так, — (еще один стук), — но только если все пукка. Если все дхик, не стучать в ответ. Смекаешь, ты?

Он заставил Билли повторить пароль и ответ несколько раз.

— Нет особого стука — не отвечать в дверь. Ни «обслуживание номеров», ни горничных. Ничего-ничего вообще.

— Я с вами, — сказал Билли. — Вот посмотреть. Я идти с вами кудахошь. На Окраину? Я идти. На Разлом. Я идти. Ваше кудахошь-место плохо, Билли Чинс там. Я — хороший парень, посмотреть.

Неимоверно растроганный, Донован протянул руку, как равный равному, и Билли, после мимолетного колебания, пожал ее.

Они выбрали легкий путь.

— Возможны только две причины, почему Свора не почуяла ее, — объяснил Донован арфистке после того, как на Пошлинных вратах проверили их визы и за денежный взнос выдали зеленые карты. — Или она вошла в Восточный Мыс тайно — в этом случае нам не взять ее след, — или она назвалась именем, которое они не догадались проверить. Обычно в официальных делах она использовала служебное имя — бан Бриджит, — а в неофициальных — свое, личное.

— Значит, Виллги проверил, входила ли в Восточный Мыс бан Бриджит, а она вошла как Франсин…

Донован уставился вдоль коридора здания. Стены были покрыты светлой плиткой с фризом на уровне головы, украшенным рельефными гирляндами и завитками.

— Виллги не дурак. Он проверил оба имени. Мы знаем, что на Арфалуне она работала как Франсин Томпсон.

— Значит… что?

— У бан Бриджит достаточно имен. Виллги проверил все, какие знала Свора.

— Значит…

— Свора могла не знать всех. Как-то ты упомянула, что твоя мать верила в четыре достоинства. Храбрость…

— Храбрость, рассудительность, справедливость, сдержанность.

Донован кивнул.

— Если верить в богов, то эти всухую победят Дружественных Грейстрока.

— Да, четыре к трем.

Донован бросил на нее удивленный взгляд.

— Ты выглядишь жизнерадостнее, чем прежде.

— Солнце встало. Жизнерадостной быть легче при свете дня.

— Даже при зимнем свете? Забудь. Рассудительность. Ведьме хватало храбрости идти на риск, тут сомнений нет.

Иначе она бы уже вернулась домой. Но она была достаточно рассудительной, чтобы оставить… хлебные крошки.

— Хлебные крошки?

— Старая терранская легенда. След из подсказок. Об этом догадался Ищейка. Пришлось напоить его, чтобы выудить информацию. Временами помогает, когда мы устраиваем попойки. Но потом Педант ушел, и мы все забыли… А-а-а, ты не хочешь все это знать. Послушай, и маллум бат. Твоя мать не ждала проблем. Она сказала тебе, что скоро вернется. Но проиграла. Она сообщала Своре, где она, но молчала о том, чем занимается. Она не была готова рассказать, что ищет. Если бы это оказался дикий гусь, она бы выглядела глупо, а — ты уже успела оценить политику Своры — этого не хочет ни один Гончий. А если бы то оказался гусь, который несет золотые яйца, она хотела забрать первые.

— Гусь? — непонимающе спросила Мéарана. — Яйца?

— Вот и пришли.

Они зашли в офис, который, как большинство офисов во всем Спиральном Рукаве, с утра кипел деятельностью. Клерки заполняли бумаги, хмуро пялились в экраны, читали твердые копии, вводили данные с помощью голоса, ключей или прикосновений.

— Вот если бы у них был искусственный интеллект Старой Терры, — сказал Фудир.

Мéарана лишь рассмеялась в ответ.

Он помахал карточкой Своры; должно быть, на Даме чаще имели дело с агентами Лиги, чем на Чертополоховом Пристанище и Арфалуне, поскольку клерк за стойкой лишь взглянул на нее, протянул комплект бланков и указал на ближайший столик, где их можно заполнить.

— Многовато бумаг, как для таинственной Своры, — пробормотал Донован.

— Пока мы их заполним, — пожаловалась Мéарана, — конфедерат догонит нас.

Бланки представляли собой «умные формы», или глугарди на диалекте Восточного Мыса. Они походили на пару мембран толщиною в несколько волосков, зажимавших между собой процессор. Встроенная логическая система была стандартной электронной таблицей, куда в соответствующие ячейки требовалось ввести нужные данные, после чего они автоматически копировались. Донован опробовал три световые ручки, прежде чем нашел работающую, потом стал рыться в документах, чтобы отыскать бланки, которые ему действительно необходимы, — запрос Лиги о неестественной чужеродной личности и запрос Лиги на записи использования карточки чужеродной личности. Была даже графа для ввода номера карточки Своры.

— Неестественной? — спросила Мéарана.

— Не натурализованной здесь. — Донован приготовил ручку, но заколебался.

— В чем дело? Забыл номер карточки?

— Он крутится у меня в голове, — пожаловался Донован. — Но Педант все еще не в духе.

Он оттянул ремешок, к которому под рубашкой крепилась карточка, и прочел светящийся номер на обратной стороне.

Когда бланки были заполнены, клерк сказал:

— Вы не вписали номер карточки чужеродной личности для использования запроса на регистрацию.

— Я не могу ввести номер карточки до того, как вы обработаете запрос о личности.

Клерк отдал второй бланк и, взяв первый, отправился к считывателю бланков и вставил его в сканер.

— Какое имя ты проверяешь? — спросила арфистка у Донована.

— Леди Жульен Мелисонд. Она использовала это имя, когда мы разведывали подступы к поместью Далхаузи на Старом Сакене. Это выстрел во тьме. Если он попадет в цель…

Он попал. Леди Жульен Мелисонд почти три метрических года назад вошла в круг Восточного Мыса с документами Верховной Тары и вышла в тот же день. Значит, номер карточки чужеродной личности. Донован скопировал данные во второй бланк и протянул клерку, который провел его через считыватель.

— Откуда ты узнал? — спросила Мéарана.

— «Шепот прелестницы слышен дальше, чем рев льва». Но я знал это ее имя, а Виллги мог не знать. Она использовала его лишь единожды. А, вот и развязка…

Клерк протянул ему распечатку.

— Неестественные чужаки должны открыть депозит в ган-зардском банке, чтобы доказать, что не обременят общественный бюджет за время своего пребывания. Потом они пользуются карточками для покупок, бронирования номеров, еды, посещения общественных зданий… этот список должен сказать нам, куда она ходила, с кем встречалась… Вот и оно… А! Она посетила два места: ювелирную биржу «Гросс Шмуггери» и планетарный банк тканей.

Мéарана взяла у него листок и прочла сама.

— Ювелирная биржа. Значит, она все еще пыталась отследить медальон. Но почему банк тканей?

Директор планетарного банка тканей по имени Шмон ван Рвегасира-и-Гасдро был широкогрудым мужчиной с угольночерной кожей; казалось, его глаза и зубы парят в воздухе перед лицом. В бесцеремонной, но сердечной ганзардской манере он пожал руки гостям и провел в гостиную, обшитую панелями из темного дерева и украшенную массивными растениями на высоких пьедесталах. Книжные шкафы перемежались с нарисованными пером нечеткими изображениями анатомических препаратов. Он попросил кувшин каффа и развлекал их беседой, пока его не принесли. Ганзарды считали главной добродетелью уют, который они называли гемоот, и ван Рве-гасира был настоящим его знатоком.

Когда дружелюбие достигло предела, директор спросил, что привело Свору в банк тканей. Донован ответил:

— Мы расследуем деятельность леди Жульен Мелисонд с Верховной Тары. Она посещала банк тканей семнадцатого гербсмоната, одиннадцать семьдесят шесть по местному времени. По метрическому времени…

Директор лишь взмахнул рукой. Голоэкран уже отображал календарь.

— Да, что ж… я помню ее. Иномиряне обычно сюда не заходят. Но получить сразу двух посетителей, одного за другим, — это неслыханно.

— Двух, — повторил Донован, переглянувшись с Меара-ной. — Кто второй?

Ван Рвегасира скривил пухлые губы и провел пальцем по парившему перед ним экрану.

— Где же он? А, вот и он. Другого звали Софвари из Ккунтусульфалуги. — Он удивленно моргнул. — Они ведь не попали в неприятности? Вы не охотитесь за ними?

Его лицо одновременно выражало ужас и любопытство. Свора успела обрести популярность в массовой культуре.

— Нет. Наоборот. Им может грозить опасность, и нам нужно предупредить их.

Директор встревоженно кивнул.

— Банк тканей хранит образцы практически всех жителей круга Восточного Мыса и трех других кругов, с которыми мы поддерживаем связи. Это обеспечивает наше правительство ресурсами, как для системы здравоохранения — для замены клонированных тканей посредством ретрогрессии, так и для поддержания правопорядка — для сравнения со следами на месте преступления. Наши ключи для кросстабуляции лучшие в своем роде, а архивы иногда используются регсваллерами — как их у вас называют? Право-валлахами? Законниками? Точно, законниками, для установления права наследования имущества. Всего пять лет назад было дело лже-Хьюберта из Миггелталли, который заявил права на коммерческую империю ван Йаттарйее, и мы…

Донован оборвал его пылкую речь:

— Но что насчет этого Софвари и леди Мелисонд? Зачем они приходили? Они были вместе?

Ван Рвегасира часто заморгал, потом покачал головой.

— Нет. Профессор доктор Софвари пришел третьего ли-стопадомоната и шесть недель пробыл с нашим менеджером, он нанес множество визитов. Генеалогические исследования, как говорится в моих записях. Это поиски предков.

Директор пожал плечами, словно удивляясь, на какие безумства способны иномиряне.

— А леди Мелисонд? — спросила М барана.

Директор пожевал губами, изучая записи.

— Похоже, с той же целью. Мина — тогда она была моим менеджером — записала, что леди Мелисонд спрашивала о Софвари. Она передала ей копию его анализа. — Ван Рвега-сира оторвался от чтения. — Это было недопустимо, верно? У нас нет права передавать исследования одного человека другому. Естественно, Мина была наказана за нарушение.

— Значит, нам вы его не покажете? — спросила Мéарана.

— Это совсем другая пара ботинок! Мы всегда сотрудничаем с властями. Я немедленно заполню накопитель. — Он субвокализировал, и на экране загорелся огонек. — Можем ли мы еще чем-то помочь Своре? Нет? Тогда могу я сказать, какое удовольствие вы мне доставили? Возможно… — И он спросил с преувеличенной робостью: — Возможно, я могу упомянуть о помощи вам перед коллегами?

Чтобы поднять свой престиж среди друзей. Донован представил, как он постепенно набирает очки. «Как я объяснял агентам Своры, когда они консультировались со мной…» Он снял кипу, так чтобы директор увидел его шрамы.

— Это было бы неразумно, сэр.

Директор был слишком черным, чтобы побледнеть, но его глаза округлились, и он кивнул.

— Да, конечно, — сказал он, проведя пальцем по губам. — Ни слова об этом.

— Более того, хорошо было бы удалить все сведения о том, что эта встреча вообще имела место.

— Конечно.

— Это ради вашей же безопасности.

Рвегасира вспотел.

— Ага, понял.

ОН ЭСТИР

Когда они покидают Танцующую Даму, желание арфистки наконец исполняется. Она, человек со шрамами и их слуга летят первым классом ганзардского лайнера, «Гертру ван Иджеб-вод», с Гановера до Сшт О’Хары. Роскошный корабль, сочетающий в себе стиль, комфорт и социальное тщеславие, чем по праву славится Большая Ганза: нигде больше одежда так не льстит фигуре, нигде больше самые утонченные вкусы не ублажают так тщательно, нигде больше манерами и статусом не щеголяют с такой непреклонной целеустремленностью.

Внутренняя отделка блистает пышностью, и даже третий класс способен вызвать зависть. Декор тяготеет к вычурным узорам Ганзы. Величественные портреты и пейзажи занимают места между полками, прогибающимися под безделушками и побрякушками. Среди более начитанных жителей Рамажа и Боярышниковой Розы ганзарды считаются невероятно вульгарными, но ганзардский торговый принц может купить или продать половину Рамажа и прихватить Боярышниковую Розу на сдачу, поэтому какая им разница?

— Лучшая маскировка, — поучительно сказал арфистке человек со шрамами за их первым завтраком на корабле, — это правда, но только не вся.

Он сам состоял из частей, вот почему ему нравились частички правды. Они не были целым и подходили ему наилучшим образом.

На время перелета Донован надел личину Авалама с Нового Ченнаи. Это немало позабавило Билли, ибо на терранском жаргоне слово «авалам» буквально означало «звук, который издает непокорный рот». По легенде, он заключил соглашение с домом ван Абмибола и должен разыскать и привезти драгоценности в стиле медальона Мéараны. Частично это была правда. Донован на самом деле подписал такой контракт. Расспросы в «Гросс Шмуггери» не пролили свет на происхождение медальона, но возбудили интерес нескольких импортеров.

— Я понимаю, к чему эти предосторожности, — сказала арфистка, теперь Ариэль пен Дрехон с Нового Корнуолла.

— Билли не самджав, — произнес Чинс, подлив им вина.

На корабле хватало персонала для обслуживания пассажиров первого класса, но в основном они путешествовали со своими лакеями. Струнный оркестр играл приятную музыку, официантки катили между столиками тележки с маленькими порциями на небольших тарелочках.

Мéарана в очередной раз пошла на приступ твердыни его невежества.

— Понимаешь, Билли, когда курьер достигнет Провеншвая и узнает, что мы отправились дальше, он проверит все декларации отбывших пассажиров.

— Он думать, мы чел с Гончим, — заявил пухлый коротышка. — Старый терри кахавата. Идем мы с теми, кто привел нас сюда.

Он сверкнул улыбкой.

Донован успел оценить размеры той твердыни и понимал, что ее так просто не взять.

— Ты мудр, как сам Буд, — сказал он и махнул слуге ладонью, сложив ее в символ колеса.

— Не смейся, — сказала арфистка. — Это обоснованное предположение. Но, Билли, он скоро узнает, что мы еще оставались в отеле после отлета Грейстрока из системы. Поэтому мы должны были отправиться на коммерческом лайнере.

— Но зачем мы брать два билета? Мы лететь вдвое быстрее?

— Другие билеты были на наши собственные имена, — сказала девушка. — Когда агент найдет их, то решит, что мы отправились на «Лоле Хэдли» к луне Джемсона.

Глаза Билли округлились от удивления.

— Мы лететь луна Джемсона? Сильно будмаш место.

— Нет, Билли, мы лететь Сигги О’Хара.

Глаза слуги полезли из орбит.

— Я не понимать.

Мéарана вздохнула, но не отреагировала на злорадный смешок Донована, означавший: «А я ведь говорил».

— Билли… не пойми превратно, но… Чем ты занимался в Закутке Пришдада?

Впервые с момента их знакомства Билли заметно оживился. Он быстро замахал руками.

— О! Я продавать страховку, моя. Толковать анализы рисков, комиссии, выплаты. Низкая цена, но много-много хорошо.

— Билли, — протянул Донован, — если попробуешь всучить мне страховой полис, я отпущу тебя и тебе придется себя убить.

Билли был почти уверен, что Донован так не поступит.

— Ха-ха! Хозяин такой шутник. Не продавать полис. Риск очень большой.

Теперь пришел черед Донована засмеяться.

— Полис очень прост, — продолжил терранин. — Я говорить торговцам-дукандарам, сколько они платить, чтобы не бить их и их магазины.

— Билли! Ты проворачивал аферы со страхованием? — воскликнула арфистка, когда обрела дар речи. — Это ужасно!

— О нет, госпожа арфистка, — возразил он. — Терранская Служба Защиты, хорошая штука. Не давать бандам ’лунов жечь дукан, убивать дукандар. Это большой дхик!

Человек со шрамами рассмеялся и даже хлопнул по столу так, что лязгнули серебряные приборы.

— Афера по защите, в которой на самом деле защищают… Ты достаточно далек от всего этого, Билли. Если ты защищаешь владельцев магазинов от банд ’лунов, рано или поздно банды ’лунов доберутся до тебя. Как едва и не случилось.

Билли Чинс вспомнил о произошедшем, схватил руку человека со шрамами и попытался расцеловать ее.

— Сахб Донован благословенный!

Донован выдернул руку.

— Меня зовут Авалам. Постарайся запомнить.

— Я понимаю, зачем ложные имена и обманные билеты, — сказала арфистка, — но зачем нам поддерживать маскировку на борту корабля? Конфедерат не мог попасть в Провеншвай вовремя, чтобы сесть на «Быстрого Герти», даже если он догадался, что мы на нем. А если бы он был на борту, твоя голова сразу бы выдала нас.

Человек со шрамами промолчал. Перед ним стояла оленина под густой грибной подливой. Он положил вилку с насаженным куском на тарелку.

— Есть лишь два вида людей: осторожные и мертвые.

— А ты не мертв, по крайней мере в определенном смысле.

Ухмылка Донована рассекла губы человека со шрамами.

— Старший стюард знает нас только по именам на билетах. Если продолжим использовать их, мы не собьем его с толку и не привлечем к себе лишнее внимание. В ином случае он может отметить это в официальных отчетах, которые вернутся на Даму и попадут прямиком к курьеру.

Арфистка медленно кивнула и взглянула на Билли, который счел это за сигнал вновь наполнить стаканы.

На площадке начались танцы. Полуодетые девицы скакали, вертели шелковыми вуалями под бешеную музыку, ритмично хлопали себя по туфлям и коротким кожаным штанам. Арфистка и ее спутники наблюдали за действом, погруженные в размышления. Мысли Билли, не сводившего глаз с танцовщиц, можно было прочесть без особых усилий, но мысли Донована кружились где-то вдалеке. Мéаране пришлось попросить, чтобы он озвучил их.

— Хлебные крошки твоей матери, — ответил он. — Она благоразумно оставила след и приняла меры предосторожности, чтобы найти его было непросто. Но, как мне известно, только три человека знали, что она называла себя леди Мели-сонд.

— Значит, она ожидала, что кто-то из вас отправится за ней.

— Похоже на то.

— Так что волнует тебя больше? То, что она оставила след для Грейсгрока или Маленького Хью или что могла оставить его для Донована?

Человек со шрамами застыл, его лицо исказилось. Он забормотал, вцепившись обеими руками в край стола. Билли поднялся с места.

— Я позвать доктора, гилди, — сказал он.

Но арфистка удержала его, и терранин медленно сел обратно на стул.

— С ним такое часто случается, — сказала Мéарана.

— Сахб Донован много болен.

— Да. Не стоило брать его с собой.

— Зачем ты сделать это с больным человеком, тогда? — На лунообразном лице Билли вспыхнул гнев.

Девушка вздохнула.

— Я не знаю, Билли. Правда, не знаю. Я думала… может, я должна ему это.

Но она не объяснила, что имела в виду.

На следующий день стюард сообщил, что второй помощник капитана приглашает их за свой стол. Здесь требовалась надлежащая одежда, но Спиральный Рукав большой, и понятие «надлежащая» охватывало большое разнообразие нарядов. Донован решил одеться так же, как и во дворец Йенлуши, поскольку тот костюм еще оставался в памяти всякнаряда.

Порывшись в сумке с пожитками, Донован нашел в кармане две керамические шкатулки. Одна была белой, другая белой с красными полосками. Внутренний Ребенок отпрянул, подумав, что это бомбы, подложенные агентом Конфедерации, и человек со шрамами упал. Арфистка, ворвавшись в комнату, обнаружила его лежащим в позе зародыша.

— Что случилось? — воскликнула она. — Ты ранен?

Раненой оказалась только его гордость, поэтому он промолчал. Донован вынул обе шкатулки из сумки и внимательно изучил их.

— Что это? — спросила арфистка.

Донован заметил разъемы древней модели.

«Сюда что-то вставляется, — сказал Ищейка. — А здесь еще что-то».

Шкатулки были испещрены едва различимыми надписями. На одной они сильно напоминали завитушки старого танта-мижа; на другой — дикая смесь извилин, крючков и точечек. Такого он никогда раньше не видел. Или видел?

«Хах, — бросил Педант, — иногда тебе все же нужен старый хрыч, верно?» Ахилл, вышедший из палатки, и то не смог бы придать голосу большего триумфа.

— Где мы видели похожее письмо раньше? — спросил Донован.

Его вопрос предназначался Педанту, но ответила арфистка:

— Так это же украшения с пришдадских вывесок!

Человек со шрамами разозлился на Педанта из-за того, что его обошли, и на Донована из-за той легкости, с которой целый разум мог обрабатывать информацию, тогда как ему это удавалось только через спор. Если бы Фудир не обидел Педанта, если бы Педант не рассердился, он бы тоже сразу все понял.

Мéарана взяла шкатулку и попыталась прочесть надпись на старом тантамиже.

— Ву-ра-гит, — медленно, по слогам, прочитала она.

— Биракид, — внезапно узнав слово, сказал Донован.

Он пошатнулся, едва понял, что ему так ловко подложили в пожитки.

— Биракид Ши’ас Накоптайини. «Плюющие вниз начальники».

Арфистка дернулась и выронила шкатулку, но Силач поймал ее на лету.

— Священные книги Арфалуна! — воскликнула она. — Но как они?..

Улыбка человека со шрамами была мрачной, хотя в ней чувствовалась искренняя радость.

— Прощальный подарок Маленького Хью. Должно быть, они с Грейстроком подслушали, что я хотел бы их прочесть.

Внутренний Ребенок испугался мести от верующих, но Фудир успокоил его:

— Таких книг должны быть сотни. Хью достаточно умен, чтобы оставить муляжи. Они могут никогда не узнать, что два образца исчезли.

— Но как, — спросила Мéарана, — их прочитать?

Человек со шрамами осмотрел разъемы, и Ищейка покачал головой.

— Давно забытые технологии, — сказал Донован и со вздохом бросил шкатулки на кровать. — Наши далекие предки водили тростинками по грязи и запекали ее в таблички. Даже спустя тысячи лет мы можем прочесть те древние тексты. Но похоже, чем сложнее технологии, тем эфемернее они становятся. Тут сокрыт урок, арфистка. Но какой именно — мне неведомо.

ДЖОР (МАДХИЯ)[6]

Винтовая лестница отличается от остальных дорог Электрического авеню, потому что она пересекает пласты Спирального Рукава. Большинство дорог, по причинам, которые остаются за пределами человеческого понимания, проходят по определенным уровням, параллельным галактической плоскости. Ученые-валлахи с умным видом вещают о круговороте плазмы, угловых импульсах и деламинациях, но истина в том, что они не знают ответа, а умный вид делают, чтобы другие об этом не догадались. В итоге на небосклоне есть звезды, которые навеки останутся недоступными.

Винтовая лестница — исключение, которое лишь подтверждает правило. Огромный водоворот плазмы берет начало возле Рамажа, высоко над галактической плоскостью, закручивается вокруг Алабастера и Сигги О’Хары, падает в кольцевую развязку Большой Ганзы и проходит под Чертополоховым Пристанищем, потом снова поднимается на протяженность, известную как Большой перекресток, где еще раз огибает Сигги О’Хару и направляется к Отважному Ходу, а потом еще дальше, к Гатмандеру, где превращается в Глухую Дорогу.

«Быстрый Герти» идет без остановок к Сигги О’Харе. Арфистка и человек со шрамами используют вынужденное бездействие, чтобы проанализировать те крупицы информации, что им удалось собрать, складывая детали так и эдак, в надежде получить цельную картину.

— Почему мы не останавливаемся на Бангтопе-Бургенланде? — спросила арфистка, когда Донован заявил об изменении плана.

Она сидела во вращающемся кресле в гостиной их многокомнатной каюты. В руках девушка держала арфу, настраивая ее на третий лад.

Каюты первого класса на ганзардском маршрутном лайнере оказались большие, просторные и в роскоши способные состязаться с лайнерами Хэдли. Низкие и удобные диваны и кушетки были обиты превосходной мягкой кожей из шкур меграномерских длиннорогов. Стены скрывались под гобеленами с оленями, охотниками и горными ручьями. С гравюр довольно взирали бюргеры. Из хорошо укомплектованных кухонь летели приятные ароматы. За комфортом пассажиров надзирал целый штат слуг, и Билли Чинс с готовностью взялся ими руководить. Как главный мажордом сахба Авалама, он заваливал их инструкциями, половину которых они не понимали или притворялись, будто не понимают.

— Это просто, госпожа арфистка, — сказал Билли, продолжая драить комнату, которую убрали только что ушедшие слуги. — Мы стоять — погоня догонять нас.

— Если погоня вообще есть. Фудир, ты просто осторожничаешь или у тебя есть причина?

Человек со шрамами свернулся на кушетке, держа планшет на сгибе локтя. На нем был шафранового цвета халат и расшитые бисером тапочки-мокасины, любезно предоставленные стюардами. Время от времени он прикасался к экрану, листая текст.

— У меня есть полдюжины причин, — сказал он. — Если бы Донован не читал книгу, я бы назвал еще больше.

Бросив взгляд на Билли, Мéарана заметила у него на лице понимание, впрочем, оно тут же сменилось обычной маской. «Он догадался о состоянии хозяина», — подумала она.

— Не изволить ли ваша делиться сими причинами, — спросила она, пытаясь подражать терранскому жаргону, — или хотя бы одной из них.

Донован продолжал читать, что требовало лишь глаз, а не губ и ушей, поэтому человек со шрамами уделил ей часть внимания. Ответил Фудир:

— Мы знаем, что искала твоя мать — место происхождения медальона. Можно быть уверенными, что она выяснила его и отправилась туда. Но мы не знаем, почему она считала медальон таким важным. Или как он мог защитить Лигу от Конфедерации.

— Невозможно, сахб, — сказал Билли, печально покачав головой. — Имена сильно-сильно аддикара, а-ах… есть много-много власти. Держать Терру.

Он вытянул руку, словно сжимая в ней шар.

— Так почему мы не остановимся на Бангтопе? — продолжала выспрашивать арфистка.

— А потому, что мы струируем вопросы Своре на Бангтоп, проходя мимо, — пояснил Фудир, — а она отправит ответ через Круг на платформу «Высокий Каддо» у Сигги О’Хары, так что сообщение уже будет ждать нас, когда мы прибудем туда. Зачем ползти туда и обратно ради такого?

Он бросил слуге пакет и накопитель.

— Вот, Билли, отнеси пакет менеджеру, и пусть он поставит его в очередь струирования на Бангтоп. Два сообщения: одно насчет ювелирной биржи, другое про банк тканей.

— Ты спросишь и о Софвари-валлахе, — догадалась Мéарана.

Фудир устало вздохнул.

— Меня еще не прибило старостью. Имя Софвари всплывало дважды или трижды, если он — тот, кто оставил посылку на Арфалуне. А это уже не списать на совпадение. Либо она следовала за ним, либо он следовал за ней.

Он оторвал взгляд от книги, и Мéарана поняла, что к ним присоединился и Донован.

— Как человек может читать в таком шуме! — раздраженно сказал он и отбросил планшет.

Мéарана догадалась, что Донован имел в виду разговоры своих частей. Осколки любили болтать между собой, когда приходило время поразмыслить. Иногда девушка задавалась вопросом, как старик вообще способен думать.

— Есть и третья вероятность, знаете ли, — сказал им Донован. — Никто ни за кем не следовал, но они шли по одному следу. Софвари втянул ее в это дело. Кажется, понятно. А она, наверное, хотела сопоставить результаты, когда он доберется до Арфалуна, но они разминулись. Софвари, должно быть, прибыл туда уже после нее, думая, что прилетел первым. Иначе зачем оставлять накопитель? Но он прибыл первым на Танцующую Даму и отбыл до того, как прилетела бан Бриджит. Даже арфистка должна понять почему.

Мéарана настроила несколько струн.

— Они шли по лестнице в разные стороны. После того как они разделились на Чертополоховом Пристанище, мать отправилась домой, проводить исследования. Когда она вернулась на Чертополохово Пристанище и узнала, что Софвари не дождался ее, она отправилась на Арфалун, чтобы перехватить его. Но он туда еще не добрался. Мать потеряла терпение и спустилась по Винтовой лестнице к Танцующей Даме.

Донован фыркнул.

— И вероятно, разминулась с Софвари, который в это время поднимался. Ты понимаешь.

Мéарана дернула струну, нахмурилась, повернула колок.

— Я ничего не понимаю. Почему мать вернулась на Дангчао для исследований? Она могла провести их на Чертополоховом Пристанище и уйти вместе с Софвари. Почему Софвари не дождался ее на Чертополоховом Пристанище? Почему ему потребовалось больше времени, чтобы достигнуть Арфалуна, чем матери?

Человек со шрамами улыбнулся, сверкнув зубами.

— Масло и вода, девочка. Гончий без устали идет по следу, а ученые-валлахи двигаются рывками. Как мог Софвари оставаться на Чертополоховом Пристанище, когда его манил банк тканей Ганзы? Но, оказавшись там, он неделями торчал в хранилищах. Подобное поведение остается загадкой для деятельных людей вроде твоей матери. Ей не могло прийти в голову, что он станет попусту терять время.

Он рассмеялся и тихо пробормотал:

— Да, Педант. Я не сомневался, что ты поймешь.

— Но почему мать попусту теряла время? Почему провела две недели дома за исследованиями, которыми могла заняться практически всюду? Уроборос Чертополохова Пристанища связан с Кругом. В худшем случае она могла подняться по Шелковому пути к Верховной Таре.

— Значит… — улыбка человека со шрамами походила на ножевую рану, — она хотела получить доступ к чему-то, что было только на Дангчао.

— И что это?

— Ты.

Арфистка взяла фальшивую ноту и посмотрела на человека со шрамами с удивлением, которое тут же попыталась спрятать, опустив голову.

— Сомневаюсь, — пробормотала она, обращаясь к струнам.

Донован кивнул слуге.

— Что ты думаешь, Билли?

— Не смекать, все туда-сюда. Идти туда. Идти сюда. Роман, я считать.

— Роман! — воскликнула Мéарана.

Человек со шрамами заинтересовался:

— Почему ты так сказал, мальчик?

— Сахб! Мужчина гнаться за женщиной, женщина гнаться за мужчиной. Какие еще причины?

Донован засмеялся:

— О, это была бы отличная шутка! Чего стоят честь и долг, когда Кам’див Бестелый пускает стрелы любви!

Мéарана взяла несколько диссонирующих нот.

— Этот вариант мне не нравится.

Человек со шрамами встряхнулся и указал на Билли:

— Пока я не забыл… В этом накопителе хранится чип, который Софвари оставил бан Бриджит. Там нет ничего, кроме колонок с цифрами. Статистика, базы данных. Посмотри, сумеешь ли разобраться в них.

Билли посмотрел на сжатый в руке накопитель и застенчиво улыбнулся.

— О да, сахб. Дитя Чуда много верить в бедного Билли Чинса. Я поработать немного времени, ты увидеть.

Донован фыркнул:

— Потом найдешь меня, и обсудим это.

Билли поспешно отправился выполнять поручение, и Мéарана спросила:

— Думаешь, он справится?

Донован развел руками:

— Он говорит, что хорош в этом. Пускай его диалект не вводит тебя в заблуждение.

Донован погрузился в чтение, арфистка — в игру, в каюте зазвучала «Охота на бан Бриджит». Это была вариация мелодии, которая особенно нравилась ее матери, и девушке казалось, что музыка притягивает мать к ней. Но она играла на третьем ладу и отлично понимала, что это значит. Даже от более мягких струн на третьем ладу веяло злостью — больше огня и желтой обиды. Арфистка выбрала его, особенно не задумываясь. Но пока она не знала, кто навлек на мать ее рок, против кого направить эту злость?

Пару минут спустя Донован откашлялся. Обрадовавшись поводу оторваться от растущего напряжения, Мéарана ладонью накрыла струны.

— В чем дело? — спросила она.

Донован постучал по экрану планшета.

— Это сокращенное издание «Дней Содружества», составленное на Ладелторпе восемьдесят метрических лет назад. В истории публикации говорится, что оригинальное издание вышло в свет триста пятьдесят лет назад на Мире Фрисинга.

Арфистка кивнула.

— И?

— И какое издание читала твоя мать?

— Э-э…

Донован отложил планшет.

— Отправь еще одно сообщение своему приятелю, Тенботтлзу, и попроси его узнать. И пока он этим занимается, проверь издания других книг. А я составлю отчет для Грейстрока и Хью, мы сбросим его им, когда будем проходить через Юберг.

Мéарана удивленно приподняла брови.

— Так мы больше не скрываем от них информацию?

— Конечно скрываем. Кроме общеизвестных сведений.

Мéарана склонилась над арфой и сыграла короткую веселую мелодию, чтобы спрятать улыбку.

— Вы можете вновь стать друзьями.

Донован заворчал:

— За неимением лучшего слова, назовем это благодарностью.

Арфистка рассмеялась.

— Фудир может быть благодарным за священные книги Арфалуна. Не думаю, что Донован чувствует то же самое.

— Дело не в этом. Или не совсем в этом. Грейстрок… Забудь о том, что сделал Грейстрок. Использовать Гончих логично. Свора куда быстрее выследит Софвари. Он не мог замести следы так же хорошо, как Гончая.

— А если мы найдем Софвари, то найдем и мать!

— Или найдем, где она похоронена.

Подлый выстрел. Донован проскользнул глубоко и достал из темной бездны своего разума отравленный дротик. Арфистка не ожидала подвоха, и тот попал в цель. Девушка вскочила и выбежала из гостиной.

— Но скорее всего, — сказал Донован пустой комнате, — он тоже пропал.

Через пятьдесят метрических минут вернулся Билли, Донован уже начал волноваться за него. Он влетел в номер, сжимая в руке пакет с сообщением.

— Это прийти к сахбу! — с порога воскликнул он голосом столь же дрожащим, как и его рука.

Донован взял пакет и увидел, что он был адресован «человеку со шрамами на голове». А кто в Спиральном Рукаве знал, что такой человек находится на борту «Гертру ван Иджебвод»? Он схватил Билли за куртку:

— Где ты это взял?

Внутренний Ребенок забормотал: «Курьер! На борту!»

— Прошу, сахб! Послание, оно быть у менеджера. Сигнал-человек не смекать «человека со шрамами», но он знать, что ты носить кипу. Я тоже сказать: «Где ты его взял?» Сахб! Оно прийти со струированием из Нии Стоггома во время облета. Как этот человек послать его, откуда знать, что ты тут?

Донован внимательно изучил печать на пакете. Внешний штамп — отметка сигнальной рубки о получении. Место отправления — Танцующая Дама, передано через Круг, конфиденциально. Это означало, что сообщение было автоматически расшифровано по стандартному коммерческому коду. Внезапно тревога оставила его. Он похлопал Билли по плечу.

— Все просто, мальчик! Он послал такое же сообщение на все корабли, которые покинули Танцующую Даму. Делай ставку на каждое число — и ты каждый раз будешь в выигрыше!

Человек со шрамами сломал печать и достал бумагу.

«ДОНОВАН, — говорилось в послании, — ДВЕСТИ ТЫСЯЧ ГЛАДИОЛЬСКИХ ВЕКСЕЛЕЙ НА ТВОЙ ИЕГОВЯН-СКИЙ СЧЕТ, ЕСЛИ ТЫ ОТКАЖЕШЬСЯ ОТ СВОЕГО ТЩЕТНОГО ПОИСКА».

Само собой, без подписи. Одно его существование служило наилучшей подписью.

— Что в сообщении, сахб?

Донован покачал головой.

— В нем говорится: «Только не бросай меня в терновый куст, б’ат Лис». — Он улыбнулся Билли и смял послание в кулаке. — Кто-то хочет заплатить мне, чтобы я сделал то, чего мне делать неохота.

— В чем дело? — спросила Мéарана.

Она вышла из своей комнаты с мокрыми глазами и красным, опухшим лицом. К груди, словно щит, она прижимала арфу.

Донован бросил смятое сообщение, и оно медленно улетело в камин, где сгорело дотла.

— Предложение выкупить твой медальон за двойную цену.

Арфистка склонила голову набок и наиграла пару случайных нот.

— Щедрое предложение? — спросила она.

Донован кивнул:

— Очень.

— Тогда, полагаю, нам лучше все-таки найти их…

Донован вздохнул, закрыл глаза, и…

…Стол — темное дерево, в длину больше, чем в ширину, очень вычурный, несмотря на то что воображаемый. Комната, посреди которой он стоит, расплывчатая, углы скрываются в тенях, горят тусклые лампы, их мутные отражения мерцают на отполированной поверхности стола. Вокруг него — десять мягких стульев с высокими спинками, на столе перед каждъш лежит блокнот из умной бумаги и световая ручка.

Семь стульев заняты.

Донован оглядывается.

— И чья это затея?

«Педанта», — говорит Ищейка. Он похож на борзую собаку, настолько худощавый, что выглядит выше товарищей. У него тонкий орлиный нос, в пронзительных глазах читается настороженность, а выступающий квадратный подбородок выдает решительный характер.

— Всегда было интересно, как ты выглядишь, — говорит Донован.

«Иронизируешь, — отвечает Ищейка. — Хочешь, я опишу тебя?»

— Зачем? Мы же один человек, верно? Хоть и с разной внешностью.

«Значит, важна только внешность. Вспомни, что у человека лишь некоторые гены такие же, как у шимпанзе. Но это говорит не о том, как похожи человек и обезьяна, а о том, как мало в важных делах значат гены».

Донован думает, что узнал бы Педанта даже без его тяжеловесных фраз. Его тело кажется тучным, а лицо лоснится, как у только что плотно отужинавшего человека. Серые водянистые глаза придают ему мечтательный, задумчивый вид. Педант заходится смехом.

«Аристотель сравнивал акт познания с актом поедания. В обоих случаях ты принимаешь что-то внутрь и оно становится частью тебя»-.

Такое раздражающее «фактословие», словно радий, излучает Педант, если не пребывает в состоянии угрюмости, когда он будто удаляется в частный клуб, члены которого никогда не общаются друг с другом.

Донован внутренним взором окидывает одну личность за другой.

— Итак, какой план и к чему эта визуализация? — Он смотрит на Фудира, который обычно контролирует зрительную кору, но аферист сидит за дальним концом стола, и выражения его лица не разобрать.

— Ты возьмешь взятку? — в лоб спрашивает Фудир.

— Двести киловекселей? — Донован смеется. — Почему нет?

Справа, чуть дальше за столом, зарокотал Силач. Эта версия Донована выглядит такой же крупной, как Педант, но крепкой и твердой и одновременно гибкой и спортивной. Твердость читается даже в его глазах.

«Не нужно от нее убегать, — говорит он. — Нас можно так задешево купить?»

— Не так уж дешево. Денег хватит, чтобы спаивать Фудира, сколько он захочет.

Фудир качает головой.

— Это тебе нужно притуплять страх алкоголем.

— Или для того, — отвечает Донован, — чтобы успокаивать духов.

— Как мило! Каких еще духов?

— Духов прошлого, которые преследуют тебя в настоящем.

— Мерзавец!

— И дело не в том, что мы бросим ее, Силач, а в том, что мать бросила ее.

«Méapana никогда не бросит мать». — Рядом с Силачом сидит закутанная фигура, говорящая шелковистым соблазняющим голосом.

— Ты так думаешь? Она прямо сейчас стоит на грани возмездия. Малейший толчок…

«Возмездия? За что?»

— Как часто бан Бриджит бросала арфистку? Почему бы ей не отплатить той же монетой?

«Если она бросила ее, это не значит, что и мы имеем моральное право поступить так же».

«Бан Бриджит была на заданиях, — говорит Ищейка. — Она не бросала ее».

— Какая трогательная вера в логику, Ищейка. Но дело не в том, как это было, а в том, как воспринималось. Я никогда не говорил, что она намеревается оставить поиск. Я говорил, она чувствует себя вправе так поступить.

С дальнего края стола отзывается Фудир:

— Откуда тебе знать, что она чувствует, Донован? Тебе самому нужны чувства, чтобы распознать их в других.

Донован склоняет голову.

— Думаю, тебе стоит попросить Педанта стереть те воспоминания. Их призраки, похоже, до сих пор тревожат тебя.

— Это не его воспоминания, и не ему их удалять. Как насчет твоих призраков? Это ведь тебя пытали Названные. Я все проспал. Неудивительно, что ты в страхе сбежал.

Маленькая копия Донована, с большими глазами и торчащими ушами, соскальзывает с кресла и бежит к стене. Из темноты доносится звонкий щелчок закрывающегося дверного замка.

«Курьер нас пока не догнал, но нужно запереть двери».

— Это же не настоящие двери, Ребенок, — посмеивается Донован.

«И Зорба… Зорба выследит нас, если мы бросим ее!»

— Если мы доставим ее в целости, у Зорбы не будет повода жаловаться.

— А что с бан Бриджит, — говорит Фудир, — и ее находкой? Разве Зорбе они не нужны?

— Его угроза относилась только к арфистке, — отвечает Донован. — Если он хотел более широкого контракта, надо было уточнять условия. Брось это, Фудир. Бан Бриджит больше нет. Зорба это понимает. В итоге поймет и Мéарана. И что бы она ни открыла — или думала, что открыла, — лучше оставить все как есть. Оружие, которое спасает мир, способно разрушить его.

«Не будь так уверен».

— Уверен в чем, Ищейка? Что она мертва? Или что это ужасное оружие не стоит искать?

«Что курьер отстал от нас».

— Ах-х! Пусть сообщение не пугает тебя. Ты слишком много читаешь между строк.

«Это и означает интеллект. Inter legere, на мертвом рамавасийском языке. „Читать между строк“».

«Определенно, человек достаточно умный для того, чтобы разослать сообщения на каждый корабль, достаточно умен, чтобы узнать, где оно найдет свою цель».

— Ты ведь не думаешь, что они и впрямь заплатят? — говорит Фудир. — Двести тысяч векселей, чтобы просто вернуться домой и пить? Мы привыкли делать это бесплатно. Скорее всего, нас ждет нож в ребра, а не векселя в ладони.

«Если Названные знают, — говорит Ребенок, — что бан Бриджит искала некое оружие против них, то зачем Им бросать поиск, даже если его бросим мы, даже если его бросит Мéарана, даже если бан Бриджит потерпела неудачу?»

— Какая разница? Мы выйдем из игры, вернемся на Иегову, а арфистка на Дангчао. Подальше от ока бури.

«Нет. Если бан Бриджит нашла оружие до того, как Они убили ее, то Они уже получили его. Но если Они убили ее прежде, чем она нашла оружие, — ши если она погибла, когда добралась до него, — тогда Они пока не знают, где оно».

Донован отвечает:

— То, что она погибла, когда нашла его, не самый лучший аргумент, чтобы продолжать поиск.

«Подумай хорошенько, Донован. Если с помощью арфистки легче всего отыскать бан Бриджит, а вместе с ней и оружие, то когда Названные придут за ней? И кто тогда защитит ее?»

Все замолкают, и Фудир наконец отпускает замечание:

— Зорбе это не понравится.

— Что, мы будем стеречь ее весь остаток ее жизни?

«Похоже на логичный вывод».

«Иразве мы не связаны долгом?»

— Тут нет доказательств. Если арфистка заварила кашу, то приглядывать за котлом ей, а не нам. Она не ребенок, чтобы уходить от последствий своих решений.

— О, если бы мы ушли от последствий своих!

— Спиральный Рукав — жесткое место. Тут никто не обещал безопасности или успеха.

«Ты ведь не всерьез!»

— Думаешь? Кто за то, чтобы взять деньги, поднимите руку.

Призрачные образы подняли руки: Донован, Внутренний Ребенок, Ищейка.

— Ищейка! — восклицает Фудир.

«Это рациональный курс».

— К черту логику! Но тогда у нас четверо против.

Он, Силач и Шелковистый Голос поднимают руки — и все взоры обращаются на Педанта.

Но тучное тело качает массивной головой:

«Я — факты, а на вопрос, стоит брать взятку или нет, невозможно ответить одними фактами. Ни логика, ни страх, ни сантименты, ни грубая сила, ни любая другая часть того, кем мы были прежде, не может дать ответ. Скорее, наоборот».

«Три к трем, один воздержался».

Фудир трет кулаком стол.

— Вопрос спорный. Мы ничего не можем сделать, пока не доберемся до Сигги О’Хары. Я предлагаю сопроводить ее до Круга. Все, что узнаем, мы сможем передать Грейстроку и Хью.

Донован вздыхает.

— Я помню время, когда мы должны были сопроводить ее только до Верховной Тары.

Силач рокочет: «Один вопрос — кто-то удивился пустым местам за столом? Педант, ты все начал. Зачем десять стульев?»

На лоснящемся лице отражается тревога.

«Я не понимал…»

«Я понимал».

Как и Силач, Ищейка обладает доступом к сенсорным входам.

— Почему десять воображаемых стульев важнее семи? — спрашивает Донован.

— Ребенок, у тебя есть воображение. Это ты?..

«Не я, Шелковистый. Я — Страж. Я воображаю угрозы».

«Ага? Тогда их слишком много…»

Потеряв терпение, Донован открывает глаза…

И он снова оказался в гостиной, пошатнулся, и арфистка схватила его за руку, чтобы не дать упасть.

— С тобой все в порядке? — спросила Мéарана.

— Как… как долго меня не было? — спросил он с нарочитым смятением.

— Пару секунд. Ты бормотал.

Донован изобразил смешок:

— Добрый старый Фудир… накинулся на меня. Я… плохо себя чувствую.

Она помогла ему дойти до кушетки и мягко опуститься на нее.

— Билли, — сказала Мéарана, — принеси сахбу Доновану апельсиновый сок.

Пока слуга выполнял распоряжение, арфистка собрала вокруг человека со шрамами подушки.

— Лучше?

Донован попытался заговорить, но понял, что Фудир держит его за язык. Его голос стал невнятным, как у человека, которого хватил удар. Фудир понял, что это лишь содействовало планам Донована, и отпустил его.

— Да, — закашлялся Донован, — лучше. Спасибо.

Он выпил сок и вернул пустой стакан.

— Мéарана… думаю, путешествие требует от меня слишком многого. Я устал и в смятении. Нужно отдохнуть, собраться с силами.

Для пущего эффекта он засипел, но старался не переигрывать. Арфистка села напротив и положила локти на колени.

— Мы осмелимся? А как же курьер Конфедерации?

— О, госпожа, — Билли откликнулся от раковины, где полоскал стакан, — он идти долго за «Лолой Хэдли» к луне Джемсона. Сахб Донован так говорить.

— Нет, — ответил Донован. — Он выведает о «Лоле» через Круг и узнает, что мы не на борту… На это уйдет некоторое время. «Лола» может выйти на связь, только когда попадает в системы с Кругами. Так что мы опережаем его, но в итоге он распутает клубок и… — Он сжал руки арфистки. — Я не знаю, что смогу сделать, когда он настигнет нас.

— Может, нам стоит…

— Что?

Мéарана освободила руки и отвела взгляд.

— Может, нам стоит принять предложение Грейстрока и передать все ему?

Она не смотрела на него, пальцы слабо шевелились, будто перебирали струны арфы, которой сейчас при ней не было.

Донован заговорил, словно нехотя уступая:

— Грейстрок и Хью лучше подготовлены… Зачем волноваться насчет печи, если они могут приготовить еду?

Донован никогда не верил, что арфистка пустилась на поиски «потому, что дочь лучше знает свою мать». Какая дочь вообще могла такое знать? Она гналась за бан Бриджит, и гналась за ней всю свою жизнь.

— Бросим это.

Арфистка оказалась перед тяжелым выбором. Донован почти увидел, как по кварцу ее решимости побежали трещинки, и понял: сейчас она скажет, что бросает поиск.

— Когда доберемся до Сигги О’Хары… — сказала Мéарана.

Донован ждал, чем она закончит, но арфистка лишь покачала головой и отвернулась. Она заплакала и ушла в свою комнату.

VII

СВОБОДА ВЫБОРА

C отказом от обязательств приходит определенная свобода, при отсутствии границ — чувство безграничности. Перелет до Сигги О’Хары продолжался без особых предосторожностей. В музыку Мéараны вкрались нотки меланхолии, и не только когда она играла в каюте, но и когда выступала в салоне первого класса по просьбе капитана Ван Ляна. Сладкая грусть наполняла выбранные ею тональность и темп. Казалось, Мéарана постепенно смирялась с фактами.

Вот только смерть бан Бриджит не была доказана, о чем не упускал случая напомнить Педант. Это оставалось лишь предположением, выведенным Ищейкой на основании фактов. Но никто не любил загадки больше Ищейки, и время от времени человек со шрамами невольно удивлялся, каким образом ее могла настигнуть гибель. Внутренний Ребенок радовался, что не знает этого, поскольку, для того чтобы узнать, им придется проследить за Гончей до конца следа, а это значит — слишком близко подойти к собственной гибели.

Нет, уместнее всего было сказать, что Мéарана сдалась перед реальностью и отказалась от поиска. Это удовлетворит и Зорбу, и тех, кто предложил взятку. Но оставалась вероятность, что конфедераты прознали о цели бан Бриджит, не дадут обещанную взятку и не оставят Мéарану в покое. Донован пытался убедить себя не беспокоиться о будущем, хотя Фудир утверждал, что тот в корне не прав. «Ты можешь забыть о тревогах, — не без удовлетворения говорил он Доновану, — но не будь так уверен, что тревоги забудут о тебе».

Он слушал слезные голтрэи, что выводила арфистка на кларсахе, иногда задаваясь вопросом, почему за воображаемым столом оставалось три пустых стула. Донован видел три объяснения: что утратил эти части своего разума и даже не помнил, что они были; что это фрагменты, которых он пока не осознал; или что Педант не слишком четко визуализировал зал заседаний. Он предпочел ухватиться за третье объяснение как наиболее удобное, но Фудир и тут не соглашался с ним.

Так они прибыли на Сигги О’Хару, мир, названный в честь древней битвы на Старой Терре, в которой герцог О’Гава победил «Тоя» О’Томми. Сами причины, не говоря о деталях того сражения, были давно позабыты, но каждую локальную осень о’харане проводили постановочные бои, в которых закованные в фантастические доспехи реконструкторы стреляли из пушек и мушкетов и размахивали длинными двуручными мечами. Действо представляло собой одно сплошное веселье, всегда обходившееся без трупов. Умники волновались насчет аутентичности, считая, что доспехи были анахроничным сочетанием древних юрпейского и нипбнского стилей. Они сомневались, что две армии красили щиты в синий и серый или что солдаты носили тюрбаны. Но реконструкторы не заботились об этом. Это было осеннее празднество, последняя вспышка цвета перед холодной мертвой зимой.

Арфистка, человек со шрамами и их слуга Билли Чинс сошли с «Быстрого Герти» на платформе «Высокий Каддо» у о’харанских подъемников и заселились в отель «Летняя луна» под настоящими именами, чтобы дождаться лайнера до Рамажа, что на верхнем изгибе Винтовой лестницы, а оттуда до Иеговы и домой. Далеко внизу солнце Сигги казалось не больше кончика булавки, но его свет с алым оттенком был ярче других звезд.

Игра на арфе не пользовалась у о’харан такой же популярностью, как среди большинства жителей Периферии. Система долго оставалась изолирована от общих тенденций моды и развила собственные традиции и музыкальные стили. Лишь с открытием Лафронтеры до нее дошла поступь истории. Транспорты от Алабастера и более старых внутренних миров хлынули в систему, подобно взрывной волне. Заселение Видермейерового Хита, Самдея и других планет стало неспокойным периодом для о’харан. Местные традиции пошатнулись и едва не рухнули. О’Хара, никогда не отличавшаяся неукротимостью Арфалуна даже в мирное его время, дала обещание, что не допустит более такого вмешательства. С тех пор все торговые отношения с остальной Лигой контролировались «Внутренним отделом» Мак Аду.

Проходили дни в ожидании корабля, что доставил бы их к Алабастеру и Рамажу. В списках свободных мест не значилось, но Донован каждое утро навещал офис на тот случай, если на табло появятся новые суда. Большая часть Лафронтеры лежала вне пределов действия Круга — Сигги О’Хара была самой дальней станцией, — и прибывающие корабли нередко посылали впереди себя на дороги лишь быстрые челны. Иногда суда заходили в систему всего через пару часов после своих маяков. Не так давно весь транспорт действовал таким же образом.

Пока они бездельничали, пришло сообщение от Маленького Хью, подтверждавшее, что «леди Мелисонд» связывалась с банком тканей на Бангтопе и тоже получила копию файлов, с которыми работал Дебли Джин Софвари, и «спасибо, что рассказали нам об ученом-валлахе». Если в последней ремарке скрывался сарказм, он потерялся при кодировке и расшифровке послания.

— Ты все правильно поняла, — сказал Донован Мéаране в тот день во время завтрака в ресторане отеля. — Софвари был на Бангтопе, пока твоя мать готовилась дома. Он пошел окольным путем, и она пыталась догнать его.

— Он хотел уйти от нее или они планировали встретиться? — спросила арфистка. — Спасибо, Билли.

Чинс втиснулся между обслуживающим персоналом станции и своими хозяевами, отнимая блюда у официантов и самостоятельно накладывая порции в тарелки.

— Теперь это проблема Грейстрока, — напомнил Донован.

Мéарана поджала губы и опустила глаза.

— Полагаю, что так.

— Это дурно, госпожа арфистка, — протараторил Билли. — Пикни-мери всегда принадлежать маме. Никто не иметь ни один раз.

Он напряженно нахмурил брови, затем произнес, тщательно выговаривая слова:

— Дочь всегда принадлежит матери. Никогда не бросай ее.

— Билли! — резко воскликнул Донован. — Все уже решено.

Слуга взмолился:

— Ни бить его, бедный Билли. Не место Билли говорить так.

Мéарана строго посмотрела на Донована, но промолчала.

— Еще не все, — ответила она Билли, — пока мы не окажемся на борту корабля. Донован, что еще сказал Хью?

Человек со шрамами уставился в расшифрованный текст. Они предупредили Виллги, и тот задавал вопросы в Кàунтycyльфaлýги на случай, если там знали, где Софвари.

«Я бы мог заняться этим, — сказал Ищейка, — если бы раньше понял его важность. Педант складирует свои факты, словно старьевщик. Я не могу делать выводы из того, чего не знаю».

«Плохой рабочий винит свой инструмент».

У человека со шрамами сжался кулак.

«Тихо! Вы оба!»

И прежде чем Донован успел ответить Мéаране, она выхватила у него сообщение и прочла его.

— Возможно, Виллги мог что-то узнать, — сказала она.

— Он узнает, что Софвари так и не обменялся сведениями с бан Бриджит. Тупик.

— Но мы можем узнать, — сказала она с прежним задором в голосе, — что искал Софвари и почему это интересовало ее.

— Пусть Свора переворачивает камни. Может, что-то оттуда и вылезет.

Она снова взглянула на сообщение Хью.

— О чем он пишет в постскриптуме: «Фудир, что такое Флот Сокровищ»?

Донован фыркнул.

— Это значит, что он тоже ведет игру. Он что-то узнал на Бангтопе, но не хочет рассказывать, что именно.

— Тогда нам есть что узнавать! Что такое Флот Сокровищ?

Донован забрал сообщение обратно.

— Откуда мне знать?

Он ощутил, как в затылке что-то напряглось, и ему показалось, будто Педант заволок яркую полоску факта в свое логово.

Мéарана тревожилась, что человек со шрамами снова погрузится в мрачное уныние, и решила вырвать его из мягкого кресла, в котором тот любил сидеть, попивая что-нибудь в ожидании корабля к Алабастеру.

— Пойдем прогуляемся, старик, — предложила она. — Пусть Билли немного уделит время и себе.

— У него нет себя, — возразил человек со шрамами. — Теперь он у меня. Вот здесь.

И он стиснул кулак, словно раздавив какой-то мелкий незначительный предмет. Но арфистка стояла на своем, так что Донован накинул плащ, надел кипу и вышел следом за нею из комнаты. Билли, сидевший за обеденным столом с портативным компом, бросил на них вопросительный взгляд.

— Мы с Фудиром идем к «Звездной лестнице», Билли.

Для человека со шрамами это послужило подсказкой, что Доновану вряд ли будут рады.

— Мы вернемся к обеду. Мы поедим в ресторане, так что тебе не нужно ничего готовить.

Говоря по правде — хотя арфистка не сказала бы ему этого в лицо, — Билли готовил только терранскую пищу, которую она находила довольно специфической на вкус.

— Ей недостает Истинного Кориандра, — пояснил Фудир, когда девушка упомянула об этом на эспланаде, и они свернули к Гранд Эребате.

— А что такое Истинный Кориандр? Ты уже говорил, но я забыла.

Взгляд Фудира стал отстраненным.

— Никто не знает наверняка. Мы нашли упоминания о нем в некоторых древних рецептах, но что это — овощ, мясо, трава или минерал вроде соли, — никто сказать не может. Он существовал только на Старой Терре, и его секрет давно утрачен. — Фудир пожал плечами. — Когда мы упоминаем его, то подразумеваем все то, что потеряли вместе с Террой, и все то, что надеемся когда-нибудь обрести снова.

Гранд-Эребата представляла собой овальной формы коридор, ведущий от одного конца отеля к другому, по краям которого выступали платформы для прыжков. Решетки низкой гравитации на одном конце эллипса располагались на крыше, а на другом — между первым и вторым этажом, так что человек мог прыгать в необъятное пространство и парить, будто лист, в любом направлении, куда захочет. Когда Мéарана нерешительно остановилась у края и посмотрела на платформу в двенадцати этажах под собою, Фудир вздохнул и напомнил ей, что они в невесомости и ей только кажется, что там «низ».

— А как ты думаешь, почему они разрешают подобное лишь в обиталищах с невесомостью?

Поэтому она прыгнула. И прыгнула вверх. Что бы ни говорил Фудир, это казалось верхом. Проносясь мимо жилых этажей, она постепенно разогналась. Бога Ньютона так просто не обмануть. Но перед прыжком арфистка назвала точку приземления, и трассеры навели на нее контррешетки, погасившие скорость так, что арфистка легко сошла на уровень «Звездной лестницы».

Фудир уже ждал ее. Мéарана взяла его под руку, и они направились по галерее, которая огибала «верхний» этаж отеля. Со всех сторон, кроме внутренней, их окружали ложные окна. Они воспроизводили пейзаж вне корпуса отеля, но были гораздо безопаснее тонкого слоя стекла, ибо за ними царил вакуум. Казалось, пара шла по огромному стеклянному тору.

Ближайшие звезды выглядели цветными точечками: желтые, белые, красные, синие, они были не более чем частичками, рассеянными по бескрайнему простору Спирального Рукава. В огромной полосе света Ядра отдельные звезды терялись, словно кирпичи в белой стене.

— Рукав Ориона, — сказала она. — Кажется, будто нас и не разделяет никакой Разлом.

— О, Разлом на самом деле реален. С Рамажа его можно отчетливо увидеть. Но Рукав Ориона — это лишь часть Рукава Персея, который рассечен Разломом. Так мне говорит Педант. Этот вид… ты чувствуешь, насколько маленькие Лига и Конфедерация? Огромное множество звезд никогда не освещали человеческую глупость.

— «Спиральный Рукав большой» — так говорят. О, гляди! Та яркая звезда… Дисплей говорит, это солнце Сигги. Оно кажется таким далеким. И все же мы в системе Сигги.

— Те звезды, — сказал он, словно не слыша ее, — они от нас не просто в лигах, нас разделяют годы. Это зрелище не только пространства, но и времени. Слепой Рами, что виден отсюда, — это Слепой Рами два столетия назад. Иегова — тысячелетие. Они даже не ровесники. Там теперь процветающие миры, но если бы у нас были достаточно мощные телескопы, мы бы увидели выжженные пустоши, ибо этот свет, здесь и сейчас, он пришел из тех времен, когда планеты еще даже не подверглись терраформированию.

Они неспешно прогуливались по часовой стрелке вдоль тора, как требовала традиция. Время от времени они останавливались, чтобы активировать надпись, описывающую тот или иной далекий объект. Крабовидная туманность, которая отсюда не очень походила на краба, висела на галактическом западе, возле самых границ ОЛП.

На станции «Высокий Каддо» стояла пара огромных телескопов, называемых «Хаммелами», которые давали изображения на ложные окна. Если прикоснуться к определенной точке, «Хаммелы» переориентировались и эта часть небесного ландшафта увеличивалась. Фудир приблизил Крабовидную туманность.

— Такое чувство, будто увеличиваем сам космос, — сказал он восхищенной арфистке. — До чего красиво! Она намного крупнее той туманности, что мы некогда видели со Старой Терры. Тогда туманность была куда моложе. На самом деле люди видели ее зарождение, хотя и не знали этого. Когда-то там была звезда — массивная гигантская звезда, как говорят. Где-то на заре человеческой цивилизации звезда взорвалась и коллапсировала в то, что ученые-валлахи называют пульсирующей звездой. И до сегодняшнего дня она там, глубоко в сердце туманности, кружит, словно безумец, и рассеивает свои пыльные остатки по всему сектору «Бесплодные Земли», как его называют. Она спутывает дороги, поэтому туда осмеливаются ходить только ради добычи гелия. Но свету нужно шесть тысячелетий, чтобы доползти на ньютоновских скоростях от Крабовидной до Терры, поэтому она не озаряла ее небо до тысяча пятьдесят четвертого года, по старому календарю. Мудрецы жунгво сохранили записи об этом событии. Позже, когда они смогли оценить все это по достоинству, валлахи мурканцев узнали, что ее ширина — одиннадцать световых лет. Это терранские годы. Сегодня с Терры она будет выглядеть на сорок световых лет в ширину. Но если добраться прямо туда, то поймешь, что ее размеры — более семидесяти световых лет и она до сих пор рассеивается. Там царит настоящая огненная буря.

Потом он выделил солнце Алабастера.

— Это следующая звезда, если подниматься по Винтовой лестнице, — объяснил он. — Другие звезды ближе к Сигги на ньютоновской плоскости, но кораблю потребуются века, чтобы достичь их, так что на самом деле они дальше. Некоторые говорят, что на Электрическом авеню существуют повороты и окольные пути, которые нам только предстоит открыть. По словам других, есть множество сетей дорог, которые переплетаются, но не связаны друг с другом, так что невозможно соскользнуть из одной сети в другую. Возле тех недоступных звезд могут ютиться десятки лиг, конфедераций и содружеств.

— Но не человеческих. Если не существует связи между их дорогами и нашими, то люди никогда не достигнут их. Все человечество едино.

Он пожал плечами.

— Просто догадки. Известные нам дороги могут быть единственной сетью, а все остальные звезды — пустыми. И все равно все человеческие звезды за все годы расселения я могу накрыть большим пальцем.

Он вытянул палец, закрыв часть неба.

— Ну, — проворчал он, — может, и не все.

Он поднял другой палец.

— Так-то лучше.

Мéарана засмеялась, и Фудир постучал по окну.

— Такой масштаб… из-за него чувствуешь, насколько малы ты, я, да и все человечество.

— В этом масштабе, — ответила арфистка, — даже сверхскопления галактик крошечные, так что я не понимаю, при чем тут маленькие размеры. Я смотрю на них и удивляюсь, как эти бескрайние пространства могли породить тебя и меня.

Фудир усмехнулся.

— Это кажется немного чрезмерным. «Гора тужилась и родила мышь!»

Такой комментарий показался бы саркастичным в устах Донована, но у Фудира он прозвучал лишь с мягким удивлением.

— Почему нет? — спросила Мéарана. — Сколько желудей должно упасть, чтобы появился дуб? Сколько спермы расходуется, чтобы родился человек? Почему тогда не нужна Вселенная, чтобы появилась планета?

Фудир замолчал и посмотрел на нее.

— Во имя богов! — Он повернулся к Спиральному Рукаву. — Во имя богов… теперь я никогда не смогу смотреть на ночное небо, не представляя его как… сгусток спермы.

Не в силах сдержаться, он запрокинул голову и расхохотался. Мéарана залилась краской и пошла дальше. Он торопливо последовал за ней.

— Не обижайся.

— Ты не воспринимаешь меня всерьез.

— Это неправда. Я…

Они дошли до точки, противоположной той, откуда начали свой путь, и звезды за окнами поредели. А дальше, за ними, лишь пустота.

— Окраина, — произнесла она.

Фудир оборвал смущенные извинения и кивнул.

— Да. Фактически хвостовая оконечность Рукава Лебедя где-то там, но да… Спиральный Рукав большой, но и он имеет конец. — Он посмотрел на тускнеющий ковер света. — Ближайшие звезды — это Лафронтера. Они исчезают в Глуши. Там есть человеческие миры, которые так и не были воссоединены. Когда предтечи разрушили старое Содружество Солнц, они рассеяли нас повсюду. Но большинство миров пустынны, бесплодны, не познали терраформирования. Там…

Он коснулся информационной панели, быстро проглядел надпись, отвел арфистку еще на пару шагов и активировал увеличение.

— Скелли Майк, — объявил андрогинный голос, пока маркер окружал указанную звезду. — Так называемый завершитель в дальнем конце Рукава Лебедя. Его орбита вокруг галактического ядра уводит за Окраину, как будто он пытается высвободиться из электромагнитных уз, что удерживают галактику вместе. Его расстояние от солнца Сигги…

Мéарана перестала слушать и молча уставилась на пейзаж.

— Думаешь, она отправилась туда? Не на Скелли Майк, в смысле. В Глушь?

Фудир неуютно переступил с ноги на ногу.

— Если пойти по ее следу, окажется, что она петляла через Отважный Ход, Самдей и Видермейеров Хит, а потом вернулась сюда. Если изучать траекторию ее пути, окажется, что она прошла Алабастер, а дальше — кто знает? Рамаж, Валентность или одна из тех звезд в регионе СоХи…

Мéарана покачала головой.

— Она не предмет. У нее нет «траектории». Ты считаешь, она отправилась туда?

Фудир вздохнул.

— Да, я считаю, она отправилась туда. Открытое возвращение было для того, чтобы сбить остальных со следа. Она могла расставить дронов с временной задержкой.

Мéарана не смотрела на него.

— Нам никогда не найти ее, да? Все те звезды… Мы даже не узнаем, что с ней случилось.

Фудир какое-то время молчал. «До чего же чертовски большой стог, — подумал он, — в котором потерялась единственная иголка. Ах, бан Бриджит! Франсин…»

«Должно быть, она была прекрасной», — сочувственно сказал Шелковистый Голос.

«Нет, не прекрасной, не в обычном смысле. Но в ней горел внутренний свет».

— А ты был мотыльком, прилетевшим на ее пламя, — прошептал Донован. — Что случилось с ведьмой, от чар которой ты едва спасся?

Фудир не ответил. Повернувшись к Мéаране, он сказал:

— Нет. Не думаю. Мы ее не найдем.

По лицу арфистки покатились горячие слезы, и она заколотила Фудира кулачками в грудь.

— Тогда зачем, зачем, зачем ты отправился со мной в эту бесполезную экспедицию?

Он поймал ее за запястья, остановив град ударов, прижал к себе и разрыдался.

— Может, — всхлипнул он, — я искал нечто другое.

Ночью Мéарана сидела за столом в своей спальне, перечитывая «Традиции племен ’лунов клифа на Мак Ребб» в надежде найти на разбухших страницах подсказку, почему мать читала эту книгу. Но пока все, чего ей удалось достичь, — это периодические приступы сонливости. Судя по всему, главный вывод автора заключался в том, что традиции ‘лунов отличались от остальной Периферии; но подобное можно сказать о большинстве народов. Она вздохнула, потерла переносицу и отложила планшет.

Комната погрузилась во тьму. Да и в самом деле, какая разница? Она сломала здоровье несчастного Донована, и ради чего? Какой же это ад, когда любовь еще жива, но надежда мертва? Возможно, ад — это и есть кладбище надежд.

Но поиск не был совсем уж напрасным! Они обнаружили кое-что, что упустила Свора: мать встречалась с Софвари на Чертополоховом Пристанище; Софвари поведал ей нечто, заставившее ее вернуться на Дангчао, чтобы провести еще две недели в своем кабинете. Они выяснили, что она искала место происхождения медальона и путешествовала под именем леди Мелисонд. Честно говоря, немного, но все же…

Теперь Грейстрок и Хью знали об этом, и Свора возобновит поиск и на этот раз добьется успеха.

Возможно, пришло время подумать о себе.

И Мéарана вспомнила себя, сидевшую на коленях бан Бриджит перед большим яростным огнем в Зале клана Томпсонов, когда мать залечивала полученные раны. «В человеческой природе быть эгоистичным, — говорила ее мать. — Это свойство передалось нам от самых дальних предков, первородный грех, который породил все остальные. Оно исходит из мозгового ствола и идет к коре головного мозга, укрепляясь через повторение своего ослабляющего действия. Чем больше потворствуешь слабостям, — предупреждала ее мать, — тем меньше логика руководит твоими действиями. Но если хорошо подумать, поймешь, что ствол мозга — не самый умный советчик».

Но ее мать не верила в предназначение. Какое бы проклятие ни скрывалось в генах, как заявлял кальвинистский пророк Докинз, или ни включало в себя яблоки и змеев, как гласят еще более древние аллегории, человек способен воспитать свою душу и победить проклятие. Благодаря непрерывным тренировкам он способен умерить или блокировать эти сигналы. С помощью рассудительности, справедливости, сдержанности. И храбрости.

В ее памяти хранилось слишком мало подобных моментов, хотя каждый из них пылал собственной силой, и, словно бриллианты, свою редкость они компенсировали блеском. Мéарана вспомнила, что в детстве хотела, чтобы ее мать ранили снова и она вернулась домой. Маленькая рана — ребенок ведь не очень хорошо разбирается в таком, — которая на самом деле совсем не будет болеть. Разве тем самым она не потворствовала своим слабостям?

— Мам?

— Да, Люси?

— Кто мой отец?

— О, он был храбрым и умным человеком. Мы когда-то пережили чудесное путешествие — он, я и кое-кто еще.

Возможно, она доказала свою храбрость, продвинувшись так далеко в поиске. Возможно, пришло время проявить рассудительность и бросить эту затею. Но как же справедливость?

Она вдруг поняла, что к ней тихонько стучатся, и уже довольно долго. Резко поднявшись из-за стола, арфистка прошла к двери и распахнула ее.

Там стоял Билли Чинс. Он сжимал в руке пакет с сообщением, а под мышкой — комп.

— Уже поздно, Билли, — сказала она и собралась закрыть дверь.

— Прошу, мисси, — произнес он, вытянув руку. — Прийти, когда ты и сахб быть на «Звездной лестнице». Здесь адрес его твоя, из дому. Я уже забыть, но вспомнить; может, мама вернуться домой и сказать тебе это?

Мéарана не верила в это, но в жизни случались и куда более странные вещи, поэтому она в порыве надежды выхватила у него сообщение и сломала печать. Билли поглядывал, как она поставила планшет на стол и включила его.

Сообщение оказалось от Ханга Тенботтлза и содержало полное издание «Дней Содружества», которое читала мать. Это был второй оригинал из Архивов Саннаклара с Мира Фрисинга. Почему-то разочарованная — хотя Мéарана была не вправе ожидать чего-то иного, — она бросила его на стол.

— И что ты делаешь, мальчик? — резко спросила она.

Билли не имел права пробуждать в ней надежду, пусть и не нарочно.

Он настраивал свой комп в режим голостойки.

— О, прошу, госпожа арфистка. Сахб Донован, он ларим — он сдаться. Аммасмарпана крана. Он — капут! Нет больше помощи найти тебе мама-мери. Так что он не лайким тру видеть это. Я показать тебе, даже если он избить меня.

Он включил стойку, и над ней воспарило голографическое изображение. Мéарана подошла ближе и оглядела его.

— Что это, Билли?

— Это чип Софвари, что он оставить на Арфалуне. Нет смысла, все кодированные цифры. Но Билли умен. У него есть второй чип с Танцующей Дамы, и я подумать: Билли, почему не сравнить их? Так что я найти данные Дамы в чипе с Арфалуна.

Он светился от радости. Мéарана раздраженно вздохнула.

— Уверена, что чип, который Софвари оставил на Арфалуне, включал данные, которые он уже собрал на Бангтопе и Танцующей Даме.

Голова Билли яростно затряслась.

— И Чертополоховом Пристанище. Даже ранние файлы с других мест. Но, мисси, банк тканей на Даме, она не использовать кодовых цифр, так что я перевести кое-что с чипа. Найти кодовые цифры означать найти миры рождения, люди-группы и другое. Затем вставить их в колонки данных для Бангтопа и Чертополохова Пристанища и найти больше, перекрещивая ссылки. Затем я сделать то же с данными Бангтопа от Ринти. Софвари найти тридцать две людей-групп!

— Не сомневаюсь, это очень интересно, но…

— И я сделать карту миров рождения разных групп. И другие карты, кривые зависимостей, частотные кривые, корреляционные поля и другое. Билли — хороший работник. Но они говорить не ничего. Гляди.

Мéарана увидела голокарту Периферии, в углу которой располагалось пояснение:

Группа 1:

Мать клана: Ананди

Происхождение: прим. 2000 лет бп

Центральный локус: Меграном

Меграном на голокарте горел ярко-красным. Абалон, Старый Сакен и несколько миров Цинтианского скопления были окрашены в оранжевый цвет; Ди Больд и Мир Фрисинга — в желтоватый, а Венешанхай и пара разбросанных миров — в синий.

— Что это значить, госпожа арфистка? — допытывался Билли. — Билли, он понимать смысл данных, но не понимать смысл смысла.

Мéарана засмеялась, но подумала, что так оно и есть. В чипе была зашифрована карта, но что она означала? Она прошлась по другим группам: Кадрина, Кхиадди, Гида… Женские имена в алфавитном порядке, но не по галактическому алфавиту, а по традиционной письменности некоторых Старых Планет. Большинство отображали «центральный локус» в пределах Старых Планет, затемняя другие миры. На некоторых была пометка: «происхождение перед Чисткой».

Мéарана вспомнила, что Софвари занимался генеалогией. Она пристально изучила карту.

— Это значит, что семь тысяч двести лет назад некая женщина, по имени Таруна… А откуда он мог узнать ее имя? Верно. Женщина, под кодовым именем Таруна, жила где-то рядом с Разломом, а ее потомки перебрались на Старый Сакен и несколько других миров, вероятно, во время Чистки, а оттуда позднейшие потомки эмигрировали и расселились на других мирах. Цветные коды, похоже, указывают на то, где могучие кондриане Таруны встречаются чаще всего.

На лице Билли появилось удивление.

— Но… какая разница?

Мéаране пришло на ум сравнение с каплей краски, расползающейся по воде в стакане.

— Думаю, карта показывает схему эмиграции и заселения.

— Мы знать это пока. Старые Планеты, заселиться одни, потом люди идти в другие места.

— Билли, когда они «идти», то иногда обнаруживают в других мирах людей. Откуда они там взялись?

Слуга умолк, и Мéарана добавила:

— Гляди… Видишь здесь Луммилу? Ее — какой там был еще термин? «Маленькие формы нитей». Ее маленькие формы нитей насчитывают восемь тысяч сто лет, а это значит, что она жила до Чистки. Но где большая часть ее потомков? На Венепшнхае, других мирах Йеньйеня, на Новом Ченнаи, Боярышниковой Розе и Агадаре. Так что предтечи забросили нас не только на Старые Планеты. Но Старые Планеты первыми восстановили звездное скольжение и начали Воссоединение.

— О’кей, госпожа. Но почему дао хетты очистить Старую Терру и рассеять бедных терри по Разлому?

— Так все считают, но… Забудь.

Она скопировала файлы в собственное устройство. Она не знала, почему матери они показались интересными. Любопытно, от которой из «матерей кланов» произошла она сама.

Билли колебался, переминаясь с ноги на ногу.

— Да, Билли, что-нибудь еще?

— Я тинтинг… Что вы сказать, я думаю… может, этот чип таить подсказку. Билли не знать, что именно, но, может, вы увидеть в нем подсказку? Может, сказать, куда уйти мама-мери?

Мéарана вздохнула, свернула проектор и протянула Билли отключенный комп.

— Может, Грейстроку удастся выяснить.

Билли все еще оставался на месте.

— Билли не говорить плохого о тебе. Но что думать твоя мама, если Грейстрок найти ее, а не ее пикни-мери? Что она сказать?

Мéарана поджала губы и резко выпрямилась.

— Ты смеешься надо мной? Ты будешь учить меня моему долгу?

Слуга склонил голову.

— Госпожа арфистка. Кто знает долг лучше, чем Билли Чинс?

— Сахб Донован ждет корабль до Алабастера, и тебе придется лететь с ним. Ты думаешь, я буду шерстить Лафронтеру и пойду в Глушь в одиночку?

Билли собрал вещи и встал по стойке смирно, тыльной стороной руки коснувшись лба.

— Нет, мемсаиб! Билли Чинс идти с тобой! Лучше идти с этим-человеком, чем с Донованом.

Его заявление настолько удивило арфистку, что она медленно осела в кресло, отчего-то тронутая предложением коротышки.

— Я думала, что Донован владеет твоей жизнью и, если ты бросишь его, тебе придется покончить самоубийством.

Билли пожал плечами:

— Атангку — сильно сложная традиция. Ты думать, мама-мери уйти в Глушь, так?

— Да, я думаю, она отправилась в Глушь.

— И если мы следовать, то умереть в том месте?

— Вполне вероятно.

Билли развел руками.

— Тогда традиция выполнена.

Мéарана засмеялась, но смех ее был грустным, как голтрэй. Она положила руку на плечо Билли.

— Донован правда поколотит тебя?

Билли снова понурил голову.

— Нельзя говорить будмаш о хозяине. Билли пытать терпение не раз.

— Это не извинение. Я поговорю с ним насчет тебя.

— Нет-нет, госпожа арфистка. Большой дхик. Много-сильно проблем. Молчание лучше.

Он с поклоном вышел из комнаты, сжимая под мышкой комп.

— Донован, — сказал он у порога, — он взять деньги у Них, чтобы бросить охоту за матерью госпожи. Я не служить таким людям. Куда идти ты, туда идти я.

И он мягко прикрыл дверь.

Мéарана в потрясении присела к столу. Невозможно! Билли точно ошибся! Если Донован бросил поиск из-за того, что он безнадежен, или потому, что решил, будто ничем не может помочь, — эти мотивы она еще могла принять. Но то, что он сделал это ради денег, казалось за гранью возможного даже для расчетливой натуры Донована.

Значило ли это, что он не тот человек, за кого она его принимала? Нет, это могло значить только то, что Билли ошибочно понял невзначай оброненные им слова. Вероятно, он вслух высказал какую-то часть внутреннего спора, ибо она не сомневалась, что среди осколков его разума отыскались прочные и острые куски.

Она собралась выключить планшет, но вспомнила, что файл еще открыт. Полная версия «Дней Содружества», которую прислал Ханг. Стоит передать Доновану копию утром, хотя прямо сейчас она не испытывала к нему особо дружеских чувств. Из любопытства она нашла содержание и увидела, что оно едва ли не в три раза длиннее, чем в той книге, которую она уже прочла. Неудивительно, почему на Ладелторпе вышло сокращенное издание! Арфистка уже задумала цикл песен, основанных на рассказах, но сейчас поняла, что он рискует превратиться в большую оперу!

И тут, почти в самом конце, она увидела главу: «Флот Сокровищ». После этого спать Мéарана уже не ложилась.

VIII

ПЕХОТНАЯ БАЛЛАДА

Их номер представлял собой ничем не украшенную комнату, в соответствии с эстетическими нормами О’Хары. Стены были голыми, за исключением единственного рисунка: оранжевого круга на белом фоне. И только на столе стоял декоративный фонтанчик: тонкая струйка воды с журчанием лилась в маленькую чашу с камушками и дальше, в рециркулятор. Там же росло небольшое деревце, размером с ладонь Донована. Повсюду хром, черная краска и приглушенные цвета. По сравнению с массивным темным декором Танцующей Дамы, пестрыми вычурностями Верховной Тары и бессистемным эклектизмом Арфалуна комната излучала безмятежность и покой.

Что как раз и требовалось, ибо человек со шрамами нервничал. Редко болтавший за завтраком, он стал раздражительным, когда его планы почему-то пошли наперекосяк, хотя он ожидал этого. Такова природа планов. Но Донован считал, что помехи будут хотя бы объяснимыми.

— Как это — ты желаешь продолжить? — спросил он.

Арфистка, как обычно по утрам, пила черный кафф, известный здесь как кохии.

— Отважный Ход не так далеко отсюда через Большой перекресток, — сказала она. — Там была ее следующая остановка, а ты и так не сможешь спуститься на поверхность. Так что какая тебе разница?

— Мне никакой разницы нет. Просто это глупо — а я не думал, что ты глупая. Кроме того, он за пределами действия Круга. Что, если ты попадешь в беду? Что я скажу Зорбе?

— Скажешь, что я освободила тебя от обещания.

Донован фыркнул:

— Не думаю, что это поможет.

Билли Чинс поставил на стол между ними тарелку со свежеиспеченными бисквитами и попятился.

— Бисквиты, прошу, сахб, — произнес он, съежившись.

— Ты смотрел файлы, что я прислала тебе ночью? — спросила М барана.

Человек со шрамами нахмурился, вытер подбородок и взглянул на часы. Он удивленно поднял брови.

Арфистка откинулась на спинку стула.

— Ладно, тебе нужно спать дольше, чем другим. Просмотри их, тогда и поговорим.

— Бисквиты, прошу, сахб, — повторил Билли.

Донован резко обернулся к нему:

— Ты можешь сесть и помолчать, мальчик?

Билли торопливо поклонился:

— Да, сахб. Билли сесть гилди.

Он сел за стол, взял с тарелки бисквит и принялся жевать без аппетита. Мéарана открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Билли обратил на нее умоляющий взор, и она промолчала.

— Мне нужно выйти, — вдруг сказала арфистка, рывком поднявшись из-за стола. — Мне нужен свежий воздух, деревья и ручьи, города и шум. Что-то, кроме гостиничных номеров, кают лайнеров, рециркулируемого воздуха и искусственных миниатюрных ручейков в чертовой фарфоровой чаше!

Она метнулась через всю комнату к лежащей на стуле арфе. Мужчины следили за ней с открытыми ртами. Донован вздрогнул, когда Фудир перехватил контроль.

— Алабастер, — произнес он, — там достаточно природы. Ты видела Скальный Калейдоскоп? Он находится в Цепкой пустыне за Луринамом. Предтечи изрезали целое плато загадочными фигурами. Это самый дальний от Разлома их артефакт.

Он умолк, поняв, что Мéарана не слушает. Тогда он попытался зайти с другой стороны.

— На Отважном Ходе небезопасно. Матриархи постоянно ищут свежей крови и известны тем, что похищают женщин-туристов и «удочеряют» их. Без станции Круга ты не сможешь позвать на помощь.

— Я могу о себе позаботиться, — сказала девушка, взяв арфу.

Мéарана принялась ходить по комнате, наигрывая.

— Вдаль, вдаль, на Ригель Ран, — запела она, — да к Калифорнии далекой…

— Что это ты поешь? — спросил Донован.

— Песня, над которой я работаю, о людях, собравших все самые ценные их сокровища…

Все, кто мы есть, и все, кем надеемся стать,

Вдаль мы идем, за надеждой, что не может умереть…

…и отправились искать убежище от угнетателей в далекую Калифорнию.

Наш зеленый родной мир тает во времени…

Ты говорил вчера нечто подобное. Время — это расстояние, или расстояние — это время. Пока это только фрагменты. Я еще не решила, будет ли это голтрэй, грустная песня об изгоях и расставании…

Далек от нас великий Флот Сокровищ,

Что чаянья наши прочь уносит.

Мы верны тебе, во веки веков…

— Флот Сокровищ, — произнес Фудир. — Ты создаешь песню по наводящему вопросу Хью?

— Калифорния, — прошептал Билли Чинс.

— Ты знаешь, что это значит? — спросил Донован. — Калифорния?

Но слуга лишь покачал головой.

— Нет, звучать красиво. Ка-ли-фор-ния. Что оно значить, слово?

Мéарана пожала плечами.

— Возможно, место надежды, что сделает песнь гянтрэем. А может, и то и другое. Грусть изгоя, за которой следует триумф надежды.

Донован бросил салфетку на стол.

— Ты живешь в мире глупцов, арфистка. Я знаю, на что ты надеешься, что означает эта твоя «Калифорния». Но надежда умирает! Она должна умереть. Потому что она слишком сильно болит, пока жива.

Он ушел в спальню, захлопнув за собой дверь.

Билли взял еще один бисквит и, жуя, принялся убирать со стола. По пути к кухоньке он сказал:

— Все бунгим ваинтим?

Он обратился к Мéаране:

— Ты упаковать их, вещи?

Девушка кивнула:

— Еще ночью.

— Я тоже. Я идти с тобой. Ты новая мемсаиб Билли.

— О, Билли, ты не поможешь мне на Отважном Ходе. Они не пускают на планету мужчин.

— Может, не помочь там. Но может, помочь… найти Калифорнию. Бродячий грузолет «Удача Реджинао» идти на этой неделе к матриархату. Большое табло говорить так. Они брать их, пассажиров, и Билли может купить два места.

Арфистка взглянула на закрытую дверь.

— Я не могу… просто уйти от него.

— Почему нет? — удивился Билли. — Он бы уйти.

Мéарана спрятала арфу в футляр, зашла в свою комнату и поспешно собрала сумки. Вернувшись, она увидела, что Билли уже ждет ее со своими скромными пожитками.

— Нужно прикупить тебе одежду, — сказала она. — Свора же не станет возражать?

Но коротышка угрюмо покачал головой.

— Билли вызывать много возражений.

Они ушли бесшумно, но той ночью, на борту «Удачи Ред-жинао», арфистка не пела песен.

Путешествуя на бродячем грузолете, человек попадает в компанию грубых мужчин и женщин, которые не привыкли нянчиться с пассажирами. Арфистка заплатила им, но они не знали, как с нею себя вести. Стюардов на борту не водилось.

Отсутствие сервиса восполнил Билли Чинс. Закуток Арфалуна сделал его характер куда более твердым, чем можно было судить по подобострастному поведению. Освободившись от власти Донована, он вновь стал самим собой. Терранин нашел общий язык с командой звездолета, а в его походке появилась развязность. Он все еще оставался «кхансамми госпожи арфистки» и хотя не общался с ней как с равной, но и не раскланивался и не сдувал с нее пылинки. Билли готовил для них на корабельной кухне и приносил еду в каюту Мéараны, неизменно убеждался, что она поела, и только тогда уплетал свою порцию.

Все время короткого перелета к Отважному Ходу Мéарана страдала от чувства вины за то, что бросила Фудира. Игра для команды звездолета немного разгоняла меланхолию и тоску, но она не могла обрести радость и задавалась вопросом, не утратила ли толику своего мастерства в отеле «Летняя луна».

— Я поступила неправильно, — сказала она Билли в тот день, когда они добрались до платформы для грузовиков на высоких подъемниках Отважного Хода. — Я несколько лет искала его, а бросила за пару минут.

Но слуга ответил:

— Иногда поиск радует больше, чем находка.

Грузовые боты не спускались в систему с платформы, поэтому Мéарана и Билли прождали еще два дня, чтобы попасть на рейсовый челнок до пассажирского терминала. Прибыв туда, они обнаружили обычный транзитный отель, торговые пассажи и прочие заведения подобного рода. Отважный Ход был узлом Электрического авеню, который связывал Самдей, Гатмандер, Алабастер и Сигги О’Хару. За следующие несколько дней, пока они дожидались бота, пара лайнеров и небольших кораблей вошли на Отважные Дороги для отдыха, техобслуживания и разгрузки у терминалов, а другие проследовали мимо без остановок, сбрасывая пассажиров и грузы, струируя и принимая послания. Хотя и не такая крупная, как Иегова или Старый Сакен, развязка Отважного Хода была трофеем, достойным того, чтобы за него побороться. Прошло всего двадцать лет после войны с Гарпунным Тросом и меньше пяти после того, как наемники Ива Уайтфилда захватили транзитные точки. Без станции Уробороса матриархам Отважного Хода приходилось рассчитывать только на собственный Объединенный амазонский флот, который и отразил оба нападения.

Отважный Ход был не самым популярным миром, и бот обычно перевозил местных, отработавших смену на «Путевой станции». Они держались особняком, радостно о чем-то болтая между собой. Чужаки выделялись пестротой: две группы журналистов из новостных агентств, дама с Англетара в синем, с головы до пят, борке, алабастрианский бизнесмен в полосатой зелено-желто-красной рубашке свободного кроя и верхов-нотарянин в бахромчатом плаще и килте.

Пилот, коренастая женщина с короткими волосами, с неприкрытым презрением взглянула на пассажиров-чуже-странцев. Под ее неодобрительный взор попали длинные рыжие волосы Мéараны и синее борке. Но самое сильное отвращение у пилота вызвали Билли Чинс и другие мужчины на борту.

— Когда доберемся до Чарующей луны, — заявила она, — вы, бики, свалите с моего корабля! Самцам там самое место. Есть писсуары и такое прочее. Какие бы дела у вас ни были там, внизу, можете провести телепрезентацию. И без жалоб на временную задержку. Радуйтесь, что не заставляем проводить ее здесь, а то вам пришлось бы ждать пять часов, чтобы просто сказать «привет».

— Но, — заметила женщина в борке, — вам внизу тоже придется ждать. Задержка действует в обе стороны.

И она заработала еще один хмурый взгляд пилота.

В разговор вмешался алабастрианин:

— Но-о я хо-отел по-ого-оворить с о-официальными представителями «Баннерху-ук Индастриалз» насчет импо-орта…

— Если ты достаточно важен, на Чарующую кто-то прилетит. Может, даже лично возьмут с тебя пошлину.

Некоторые местные захихикали, но Мéарана не поняла шутки.

Быстрочелн был оснащен рамажскими альфвеновыми двигателями «Юдсон-253» для внутрисистемного использования. И хотя «Путевая станция» находилась почти на тридцать две единицы выше, ползанье заняло всего восемь дней. Хватаясь за струны космоса и таща себя по ним, челн мог «занять» часть местной скорости пространства и поддерживать постоянное ускорение в два стандартных до орбиты Геры, где соскакивал и замедлялся с такой же скоростью, «расплачиваясь» с тканью пространства. Внутри судна контррешетки поддерживали постоянную гравитацию чуть выше стандартной.

После старта челна пассажиры сбросили ремни и занялись своими делами. Некоторые отправились в кафе, другие остались сидеть и, надев виртшлемы, погрузились в разнообразные игры и представления. В кафе новостная команда с Самдея играла в ромбут на пятерых. Мéарана и Билли сели за один столик, игнорируя возмущенные взгляды ходовян. Смешивание полов за столом!

К ним присоединилась женщина в борке, представившись как «дама Теффна бинт Ховард». Мéарана послала Билли в бар, купить три «Блюза остролиста». Вскоре за столик подсела женщина из другой новостной команды — «Крупные роковые новости с Алабастера». С собой она принесла «Белый картезианский» с лимоном и маленькую порцию салата из латука и орехов.

— Не возражаете? — спросила женщина и, не дожидаясь ответа, присела.

Она определенно принадлежала к той породе людей, решила Мéарана, которые не допускали мысли, что им могут быть не рады.

Она представилась как Йвана Новски. Женщина выглядела как типичная алабастрианка из Западноземья — высокая и гибкая, с угольно-черной кожей, длинным тонким носом и светлыми волосами, но говорила без характерного удлинения гласных. Когда у нее поинтересовались насчет этого, Йвана объяснила, что дикторы с ее родного мира старались разговаривать на общем галактическом.

— Мы отлично понимаем, что люди из более старых секторов не воспринимают нас всерьез из-за этого акцента.

Дама с Англетара поинтересовалась, что привело на Отважный Ход две иномировые команды журналистов, и Йвана ответила, что им предстояло осветить судебный процесс над Дикарем по имени Теодорк Нагараян. Не устояв перед страстью к путешествиям, он на торговом корабле попал на Периферию и своими выходками заработал определенную репутацию во многих фронтирных мирах. Он, скорее всего на спор, спустился на Отважный Ход, где его и поймали.

— Таких мы зовем жеребцами, — сказала Йвана, подняв кулак.

— Но как мужчина мог спуститься с «Путевой станции»? — удивилась Мéарана. — Разве нас не сканируют перед посадкой?

Йвана кивнула на даму Теффну, будто говоря: «Кто знает, что скрывается под накидкой?» Впрочем, Мéарана сомневалась, что таможенные инспекторы настолько глупы, что не отличат мужчину от женщины.

— О, — протянула Йвана, — им взятку можно дать так же легко, как всем остальным. А если мужчина таки жеребец, они могут даже уговорить дать взятку, если ты понимаешь, о чем я.

Диктор из другой новостной команды рассмеялась:

— Если он вначале помоется!

Мéарана бросила взгляд на даму с Англетара, но глаза женщины едва виднелись через щель в борке, прикрытую к тому же белой сеточкой.

— К сути дела, — шелковистым контральто сказала дама, — я слыхала, его, ах, вигах, может закончиться долхим заключением.

Билли вернулся с заказанными напитками и сэндвичами.

— Что страпим мужчину спуститься?

Алабастрианка отодвинула стул от терранина.

— Я не понимаю, э-э… твой акцент.

Мéарана сказала:

— В «Справочнике» Фу-чанга говорится, что мужчинам запрещено спускаться на поверхность, но там не говорится, что случается, если они все же наведываются туда.

— О, что ж, — сказала дама Теффна, — Отважный Ход мало кто посещает. Так что несчастному Теодорку придется внести вклад в местный генофонд, так много, как он сможет, и так долго, как выдержит.

Билли Чинс рассмеялся.

— Тогда почему много мужчин не мчатся сюда гилди?

Йвана и диктор за другим столиком, бросавшая кости, ухмыльнулись.

— Потому, — сказала дама Теффна из-под вуали, — что, когда с ними заканчивают, им отрубают голову.

Журналистки и Билли разом перестали смеяться.

— Уверена, вы знали об этом, дорогие, — добавила дама. — Это придает ситуации пикантность.

— Вот, — сказала журналистка с Самдея, — это настоящий мужчина. Он прибыл в Пиш-Той, что в Южном Обрыве — это на Самдее, — и пытался спасти ту, кого принял за похищенную принцессу, и… Что ж, он попал во все новостные сводки, как и везде, где только успел побывать. Плохо, что его укоротят на голову.

Она протянула Йване планшет, а та передала его даме Теффне.

— Я видела его. Он был и на Алабастере.

Когда англетаранка вздохнула над картинкой, Йвана ухмыльнулась.

— Я же говорила, он тот еще жеребец.

Билли Чинс моргнул и бросил взгляд на Мéарану, прежде чем дать ей планшет.

— Билли Чинс не любить пикса-мужчин. Любить пикса-женщин. — Но его глаза, как заметила арфистка, сверкнули.

Мéарана взяла у него «пиксу». Это было обычное двумерное голо. На нем был изображен крупный мужчина с длинными, собранными в хвост волосами цвета воронова крыла. Торс обтягивала синяя майка, оба плеча покрывали сложные татуировки. Он ухмылялся со ступеней какого-то официального здания, полицейские снимали с него наручники.

А на его шее висел медальон в том же стиле, что у Мéараны.

— Билли, — сказала Мéарана, — изменение планов. Я хочу встретиться с ним.

Журналисты обменялись многозначительными взглядами, и Йвана опять сжала руку в кулак.

— Мне нравятся женщины, — сказала она, — которые знают, чего хотят.

Единственный материк Отважного Хода, известный просто как Главная земля, вырастал из Великого моря чуть севернее экватора. В других местах лишь разбросанные цепочки вулканических атоллов отмечали подводные разломы океанических плит. Согласно официальной истории, планету изначально заселили исключительно женщинами, но в других версиях можно найти упоминания о некой революции, а кое-где даже о болезни, поражавшей только мужчин. Выжившие, как говорилось, превратили свою нужду в добродетель.

Как бы там ни было, теперь каждый мужчина в секторе считал, будто матриархи на самом деле не имели в виду того, о чем говорили, и что вся планета просто ждала, когда на нее явится настоящий мужик. И каждый неизменно удивлялся, узнавая, что матриархи говорили всерьез, а если и ждали правильного мужчину, то он не подходит на эту роль.

Сами же матриархи содержали корпус амазонок, дабы отгонять «дурных» из пустыни от поселений и предупреждать сестер-матриархов. Альянсы между «гнездами» были скоротечными, искренними и нарушались при первом проявлении коварства. Сестры из корпуса охотно сражались друг с другом только из-за того, что одна матриарх оскорбила другую, но состояли в Объединенном амазонском флоте, который не знал себе равных во всей Лафронтере. К. П. Чаракорти, знаменитый «Пират Синего Солнца», понял это, когда его флот прибыл ради трофеев и славы, но едва унес ноги, не получив ни того ни другого. Нападение стоило Отважному Ходу одного города — Дж’лала на реке Парселл, а Чаракорти — целого флота.

Чарующая луна была небольших размеров небесным телом, но она взбалтывала Великое море, создавая необычные и непостоянные течения. Семенные корабли старого Содружества, которые удобряли этот регион Спирального Рукава, обнаружили, что местное море уже забеременело. В результате химических реакций появились аминокислоты и эукариоты, а также иные формы живой материи, но они не усложнялись, поэтому Отважный Ход был терраформирован и лишь ждал, когда его заселят переселенцы с Рамажа.

Мéарана не без опасений оставила Билли на Чарующей луне, успокаивая себя тем, что раз он выжил среди ’лунов, то продержится неделю в относительно уютной комнате для мужчин. Ему придется уплатить генетический тариф, но арфистка подозревала, что он едва ли станет возражать.

Она спустилась в Бодитаун, столицу гнезда Бодиции, где содержался под стражей Дикарь. Поскольку он был не только пленником, но и диковинкой, попасть к нему не составляло особого труда даже для туристов. Мéарана выведала, что он сидит в тюрьме Джосанг, связалась с ней и, воспользовавшись карточкой Своры, напрямую переговорила с главной тюремщицей, миновав нижестоящих чиновников. Во время визифонного разговора она заметила на полке рядом со столом тюремщицы хрустальные статуэтки зверей и, прежде чем навестить ее лично, приобрела в импортном магазине миловидную лошадку производства Воффорда и Бейла с Нового Эре-на. Официально это не считалось взяткой, но заметно упростило ей путь в комнату для посетителей.

Туда можно было войти через главный корпус по Джосанг-авеню — оживленной магистрали с автоматически управляемым наземным потоком транспорта. Мéарана раньше не видела тюрем изнутри, да и снаружи — только в вирте, но не ожидала яркой и со вкусом украшенной комнаты, с цветами в вазонах, креслами и столиками. Чаши с пачули и благоухающие розы с Соломенных гор перебивали тюремный запах. Кресла были удобными, никакие преграды не отделяли посетителей от заключенных.

Мéарана обратилась к сопровождающей:

— Отсюда несложно сбежать.

Сержант-амазонка рассмеялась:

— И где на Отважном Ходе он спрячется?

Спустя несколько минут привели пленника. Вживую Тео-дорк Нагараян оказался не менее впечатляющим, чем на голопластинке. Смолянисто-черные волосы, широкая белозубая улыбка, мускулистые грудь и руки — его звериная мощь едва не оглушала. Но чего арфистка не ожидала, так это низкого роста. В нем было всего пять футов и пять дюймов, на целую голову ниже Мéараны.

Нагараян, обнаженный выше пояса, шагал с грацией пантеры. На дельтовидных мышцах были вытатуированы человеческие головы с бородами, завитки которых скрывались за локтевыми суставами. На грудных мышцах красовались дракон и тигр. Когда мужчина обернулся — и Мéарана заподозрила, что обернулся он неспроста, — она заметила на лопатках пару огромных кошачьих глаз. Видимо, так он хотел показать, что бесстрашен в атаке и видит всех, кто подкрадывается сзади.

Тюремщики не отняли у него медальон, и тот висел на золотой цепочке между пылающим драконом и рычащим тигром. Когти дракона поддерживали диск, а лапа тигра защищала его.

Варвар остановился возле двери, оценил обстановку и ощупывающим взглядом оглядел Мéарану и амазонку. Он шагнул к креслу и свалился в него, перекинув правую ногу через подлокотник и оперев подбородок на левую руку.

— Лады, детка, — сказал он на сносном галактическом. — Койки тут нет, так что ты не ’ля этого. Плохо. Местные дамочки думают, что быть красавцем — страшное преступление, так что ты первый посетитель, ко’ я тут вижу. Ей! Ес’ хочешь, можем сделать это в кресле.

Мéарана улыбнулась.

— Благодарю, но нет.

— Ей, не говори ты так. Стоит только попросить…

Амазонка усмехнулась.

— Сама видишь, какие они. Вот почему мы не пускаем их на планету.

Мéаране не слишком хотелось спорить с сопровождающей.

— Мне интересно, понимает ли он вообще, почему здесь.

Дикарь ухмыльнулся.

— Я стырил поясок королевы.

— Что?

Амазонка зарычала.

— И еще ступил на Священную Родину!

Нагараян повернулся так, чтобы видеть сержанта.

— Да ведь как бы я стырил поясок, не спустившись на планету, верно?

Мéарана покачала головой.

— Зачем?

— Поясок? О, я и тот альфвеновый техник с «Гофера Брока», это торговый корабль, что меня на нем подвозили. Он рассказал о древнем герое Гергле, который провернул десять трюков. Я сказал, что грязную работенку под двигательной палубой, чем я платил за перелет, можно бы расценить как один из них — чистку старых конюшен. Другим трюком была кража царского пояска. Я сказал: «Подумаешь, большое дело!» — а он сказал: «И п’чему б те’не’сделать это?» Слово за слово — и… — Он развел руками. — Вот я здесь.

Дикарь ухмыльнулся и добавил:

— Мы тогда выпили малость.

— Ты хочешь сказать, что поспорил с незнакомцем, что украдешь поясок королевы?

— Конечно, он больше похож на пояс, что носят борцы, но… ага.

Он говорил это с таким безразличием, что Мéарана предпочла не расспрашивать дальше.

— Как здесь с тобой обходятся?

— Неплохо. Старина Джонсон тут как на курорте, но он чутка устает. — (Смешок.) — Проблема в том, что ему тут продохнуть не дают.

Мéаране показалось, что она поняла лишь половину сказанного. В некотором роде его диалект был даже хуже жаргона Билли.

— Что за Джонсон? — спросила она.

Нагараян подмигнул и погладил промежность. Амазонка рассмеялась и объяснила:

— Он говорит о своем выводителе семени в третьем лице.

— Я заметила у тебя красивый медальон, — сказала арфистка заключенному. — Можно посмотреть?

Позади нее открылась дверь, и в комнату вошли две журналистки с девушками-ассистентами. Они заняли боковые кресла, достали планшеты и принялись обсуждать ракурсы и освещение съемки. По их запинающемуся разговору Мéарана предположила, что они переписывались с мужской командой техников, которая осталась на Чарующей луне, и им приходилось дожидаться ответа из-за задержек связи. К удивлению арфистки, дверь открылась снова и к ним присоединилась дама Теффна бинт Ховард.

— О! Ты была права, Йвана, — сказала женщина в синей накидке. — Он тот еще жеребец.

Нагараян подался к Мéаране и заговорил с ней так, будто они старые друзья:

— Похоже, уродливая детка.

— Почему, сахб Нагараян?

— Эй, зови меня Тедди. Только поэтому бабенка станет так укутываться.

— Может, она предпочитает скрывать красоту, чтобы избежать насилия.

Дикарь призадумался.

— Ставлю пять баксов, что ты ошибаешься. Верные деньги, что уродина.

Вспомнив, на что пошел Нагараян из-за своего последнего пари, Мéарана предпочла не спорить. Он вполне мог спрыгнуть с кресла и сорвать с англетарской дамы одежду. Она не стала и уточнять, что значит «бакс».

— Я хотела узнать, откуда у тебя этот медальон.

Из всех вопросов, которых ожидал Дикарь, этот определенно находился ближе к концу списка. Он взял медальон и осмотрел его так, словно прежде никогда не видел. Рубиново-красный диск с желтыми аметистами, подобными языкам пламени. Крошечная бриллиантовая пыль мерцала, когда на нее падал свет.

— Это? Я снял его с мертвого воина-ньяка.

— А ты знаешь, где он взял его?

Дикарь пожал плечами.

— Эм… нет. Он был мертв.

— Ты так уверен?

— Я убил его, да? После такого они уже не встают.

— И где обитают эти ньяки?

— На какой-то захолустной планете в Выжженном регионе. Зачем тебе?

— Ты знаешь название той планеты или как до нее добраться?

Рука Нагараяна молниеносно взметнулась и схватила кожаный ремешок, на котором висел медальон Мéараны. Но Мéарану не просто так звали Быстрые Пальцы. Из ее рукава выпал нож и завис в опасной близости от левого глаза Дикаря. Дама Теффна и журналистки затихли. Сержант-амазонка отступила от стены, ее рука легла на парализатор.

На лице Нагараяна расцвела улыбка.

— Все в норме, серж. Мы с леди просто хвастались украшениями.

Он отпустил медальон Мéараны. Дикарь едва взглянул на него, но арфистка подозревала, что он успел пристально изучить его. Мужчина быстро реагировал. Он улыбнулся, как сытый кот.

— Тебе нужно смотреть глазами убийцы, — прошептал он так, чтобы слышать его могла только она. — Человек видит в твоих глазах, что ты не ударишь первой, и может почувствовать себя крутым. Я не враг и скажу тебе, вот что. Никогда не угрожай врагу. Лучше пусти его и забудь об угрозах.

Мéарана спрятала нож, а Нагараян сел в кресло. Нога вновь свесилась с подлокотника.

— Так ты тоже не знаешь, как вернуться? Не боись. Я запомнил все пути. — Он постучал по лбу пальцем. — О, погоди-ка. Уно проблемо. Память у меня в голове, а ее через пару дней снесут. Вот почему те гули… — (он имел в виду журналисток), — пришли поглазеть. Головы катятся по Лаф-ронтере, словно шары для боулинга, но когда голова такая красивая?..

— Удивлена, как ее до сих пор не укоротили, — сказала Мéарана. — Твою скромность сложно переоценить.

Нагараян захохотал и хлопнул по подлокотнику.

— Но они еще хотят знать, что стало с пояском королевы, а я им этого не скажу. А, нет, пока ты не спросила — меня не освободят, даже если скажу им. Но они устают от расспросов и уже готовы, так сказать, обрезать нити. Вот что я те скажу. Судя по ногтям, ты арфистка. Я хочу, чтобы ты спела мою историю и я остался навеки в памяти. Возвращайся завтра, когда гули сделают свое дело, и я расскажу тебе главу из стиха «Подвиг с пояском».

— А ты расскажешь мне, как найти место, откуда взялись эти медальоны?

Дикарь рассмеялся.

— Сама-то как думаешь?

Мéарана поднялась, и дама Теффна встала следом. Она поочередно обняла журналисток, пожелав им удачи с интервью.

— Та не оштанусь, чтобы этот зверь облапал меня между грудей! Моя дорогая, — сказала она арфистке, когда та подошла к ней, — должно быть, это было ужасно.

Выйдя на Джосанг-авеню, Мéарана поймала местное такси — по Бодитауну курсировали электрические открытые машины.

— Ты остановилась в отеле «Клитемнестра»? — поинтересовалась Теффна. — Могу ли я разделить с тобой такси? О, благодарствую.

Она присела на скамью возле арфистки, распахнула веер с нарисованными от руки хризантемами и быстро замахала им перед сеточкой накидки.

— Здесь ужасно сухо. Не желаешь немного лосьона? Жара вряд ли пойдет на пользу твоей коже.

— Могу представить, — ответила Мéарана. — Здесь жарче, чем снаружи.

Водитель такси только села в свое кресло и, услышав последнее замечание, хрипло рассмеялась.

— Один золотой четвертак, — сказала она, — за вас двоих.

Мéарана хотела достать деньги из кошеля на поясе, но дама Теффна ладонью накрыла ее руку:

— Па’дон, дорогая. — И сказала водителю: — Двадцать миним в венешанхайских дукатах либо три десятых от глади-ольского векселя.

Водитель скорчила гримасу.

— Я повезу вас себе в убыток, дамочки. Слишком мало валюты, чтобы поездка окупилась. Половина дуката. Векселями брать не буду.

— Половину дуката! Моя дорогая, это чрезмерно высоко. Возможно, тридцать пять миним.

Водитель призадумалась.

— Можете пройтись пешком, — изрекла она.

Теффна вздохнула.

— О, превосходно. Сорок. По рукам.

— Сорок с каждого, — добавила водитель.

Англетаранка рассмеялась.

— Ладно.

Такси оторвалось от обочины и направилось на восток.

— Так вы пришли поглядеть на заморского бика, да? — спросила водитель, пытаясь втянуть их в разговор. — Он правда такой красавец, как говорили по новостям? Неудивительно, что все хотят его «навестить». Говорят, у Дикарей выводители семени больше, чем у других биков. Это так?

— Не знаю, — ответила Мéарана. — Я пришла поговорить с ним по делу.

— Поговорить по делу, — задумалась водитель. — Так это называется в вашем мире? А откуда вы, если можно узнать?

— Дангчао, — сказала арфистка.

— Англетар, — произнесла женщина в борке.

— Никогда о таких не слышала. И где вы держите своих биков?

— Прости, — не поняла Мéарана, — ты имела в виду мужчин?

— Это галактическое слово? Похоже, что да.

— На Англетаре мы держим их в клубах, — ответила дама Теффна.

— Мы своих нигде не держим, — объяснила Мéарана.

Дама Теффна обернулась к ней:

— О, но вы не можете просто отпускать их, дорогая. Вы должны понимать различные обязанности полов. Мужчины говорят о боге и политике, иногда убивают друг друга, обычно из-за тех же разговоров. Женщины всех кормят и посмеиваются над мужчинами. Вот почему мы носим борке — чтобы они не видели, как мы смеемся.

Отважный Ход почти не зависел от туристической отрасли. Поэтому возле отеля их не приветствовал целый рой слуг и Мéарана с Теффной остались в полнейшем одиночестве. Мéарана повернулась к другой женщине и процедила сквозь зубы:

— Донован, ты растерял остатки разума?

Англетаранка каким-то образом исхитрилась показать всю глубину уязвленной гордости, не открыв при этом ни единой части тела. Все дело в позе и тоне.

— Что, во имя Земли, ты такое говоришь?

— Что за «во имя Земли»? Кто вообще так говорит? Зачем прятаться под этим… этим шатром? Это ведь самый очевидный способ маскировки.

— По-моему, слишком очевидный, не думаешь? — сказала дама. — Ты считаешь их такими тупыми, что они не догадались бы заглянуть под капюшон?

С этими словами дама приподняла вуаль борке.

Лицо, бесспорно, женское: щеки полные и округлые, лоб высокий и гладкий, брови вразлет. И хотя рот был чуть шире, а подбородок более волевым, чем обычно у женщин, разнообразие расселившегося по Спиральному Рукаву человечества вполне объясняло подобные вариации. Мéарана едва не извинилась.

Вот только это было лицо Донована. Будь у него сестра, именно так она бы и выглядела. Или, точнее, будь у него сумасшедшая старая тетка, живущая на чердаке. С самодовольной ухмылкой Фудира Теффна ждала, что скажет арфистка.

Мéарана закрыла глаза, глубоко и медленно вдохнула.

— Во всяком случае, я сэкономила пять «баксов». А что, если бы они заглянули в «подвал»?

— Что обычно находишь в подвале? — спросила дама, вновь опустив вуаль. — Старые ржавые инструменты.

Дама Теффна дважды проверила комнату на наличие подслушивающих устройств.

— Вряд ли власти особо интересуются Теффной, — сказала она, — так что в комнате, скорее всего, нет «жучков», но я бы предпочла знать, что предосторожности оказались ненужными, чем наоборот.

Номер был одноместным, вполне уютным по меркам непритязательных путешественников, прибывших с деловым визитом. В нем были кровать, стол с монитором и голостойка. За столом — удобный стул и кресло с изогнутой спинкой. Копия местной священной книги.

Мéарана дождалась окончания проверки и выпалила:

— Как у тебя получилось?

Теффна присела на кровать.

— Ты оставила след, дорогая. Я проверила, кто заказывал билеты, и…

— Нет. В смысле… это. — Она указала на ее лицо. — Если бы я не знала Донована, никогда бы не заметила сходства.

— Ох! Они с Фудиром передали мне контроль. Что им еще оставалось делать?

— Но… Кто ты?

— Они называют меня Шелковистым Голосом. Называй меня «донна», если нравится. Так себя величают женщины с Англетара, и титул отлично подойдет на случай, если ты ошибешься.

— Итак, как ты… — Арфистка снова махнула рукой.

— Ох!.. — Донна коснулась центра лба. — Я живу в темечке, комнатушке размером с миндалину — гипоталамусе. Я контролирую эндокринную систему, регулирую базисные установки и эмоции, отвечаю за рост и половую идентификацию, управляю температурой тела, помогаю в восстановлении тканей и генерации энергии. Я — медсестра.

— Отвечаешь за половую идентификацию, — повторила Мéарана.

Донна знакомо развела руками.

— Те, кто разрезал мозг Донована, считали, что агенту может пригодиться соблазнительная сторона. Сладенькая. Вот они и получили меня.

— Ты кажешься соблазнительнее Донована, — согласилась Мéарана.

— Даже четвертый тиран Гладиолы соблазнительнее Донована. Я не имею в виду половую привлекательность. По различным причинам тут я не слишком хороша. Я о том, что умела твоя мать. Убеждать людей, заставлять их действовать по своим планам.

— По-моему, твое лицо выглядит решительным и даже красивым.

— Моя дорогая, подобное говорят женщине, когда не могут придумать лучших комплиментов. Есть такой энзим, который превращает тестостерон в эстрадиол. Некоторые жировые ткани могут изменяться, но кости остаются прежними. Удержать немного влаги, и надбровные дуги скрываются, а брови поднимаются. Кадык сглаживается из-за смещения угла хряща. Яички… полагаю, втягиваются — подходящий термин; но они никуда не исчезают. Слушай, ты и впрямь хочешь все это знать? У меня ушло несколько дней на подтягивание, разбухание и уплотнение, и это больно, даже очень.

— И вот ты здесь. Я так полагаю, ты прочла историю о Флоте Сокровищ.

— «…и Флот отбыл, — процитировала Теффна, — заполненный разнообразными чудесами Содружества; в его кораблях спали переселенцы, несущие надежду всех истинных сынов Терры. Они проложили курс к Ригель Рану и далекой Калифорнии. И хотя верный народ Содружества ждал и ждал, о них более не слышали; и в конечном итоге Содружество кануло в лету». Но когда это написали на Мире Фрисинга, Содружество давно было мертво. Почему ты думаешь, что это не просто легенда?

— Потому что ты была готова сдаться, а теперь ты здесь.

Донна пересекла комнату и принялась вертеть в руках предметы с туалетного столика.

— Думаешь, это единственная причина, почему я пришла?

— Разве нет?

— Думаешь, этот Флот Сокровищ вообще существовал?

— Это не важно.

Донна удивленно оглянулась.

— Почему?

— Важно, что в него верила моя мать и отправилась на его поиски. Помнишь сообщение, которое Софвари оставил на Арфалуне? Мы найдем ее на этом пути, есть ли в конце сокровище или нет.

— Если ты отыщешь ее, это не будет само по себе сокровищем?

Замечание удивило арфистку. Но возможно, Шелковистый Голос иначе смотрела на происходящее, чем Донован.

— Думаю… думаю, они нашли секретную дорогу в месте под названием Калифорния и надеялись создать там безопасную гавань — колонию на Окраине, подальше от зоны обитания предтеч, откуда они смогли бы нанести им удар с тыла.

— И эта секретная дорога привела их в Глушь? Во имя богов, девочка! Неудивительно, что этот район назвали Глушью! Что может быть более диким, чем подобные предположения?

— Но если Флот там… неудивительно, что мать отправилась на его поиски. А если там остались технологии старого Содружества? Нечто, способное уберечь нас от Конфедерации?

Старшая женщина вздохнула:

— Как оно уберегло старое Содружество? Слишком много надежды возложено на легенды.

Но Мéарана оставалась непреклонной.

— Разве легенда могла обмануть мою мать? Она не глупа. Должно быть, она знала нечто еще. Там есть что-то еще. Потерянная колония — покинутая, распавшаяся или вымершая, и это… — Она достала медальон. — Они как-то связаны.

— А еще Дикарь, Теодорк Нагараян.

— Да. Он знает, откуда медальоны, и завтра расскажет мне.

Донна рассмеялась, и Мéарана услышала в ее смехе отголосок Донована.

— Он ничего тебе не расскажет. Твоя мать не была глупой? Так он тоже.

— Но он сказал…

— Сказал, чтобы ты возвращалась завтра. Но он преследует свою цель. Он обдумывает, как отсрочить неизбежное. Значит, он не рассказал, куда дел поясок. Они отложили казнь в надежде узнать. Теодорк говорит тебе, будто знает, откуда твой медальон. Возможно, ты способна его освободить или отсрочить казнь. Он не знает, как спастись, но не знает, что ты не можешь ему помочь, так что игра стоит свеч. Не сомневаюсь, что то же самое он провернул с журналистками с Алабастера и Самдея. Он будет оттягивать день своей смерти так долго, как только сможет. Он будет пытаться дать повод каждому, с кем вступает в контакт, отвести от его шеи топор.

Дикарь — умный прохвост. Пусть его напускная варварская простота не вводит тебя в заблуждение.

— Тогда нужно спасти его.

— Да? И зачем?

— Потому что он знает нечто, нужное нам. Потому что быть мужчиной — не преступление.

— Здесь — преступление.

Мéарана взглянула на поддельную женщину и склонила голову набок.

Донна пожала плечами.

— А я не говорила, что я не преступница.

Мéарана уперлась локтями в стол и опустила подбородок на ладони.

— Итак, как нам вызволить его? Охрана не кажется особо сильной. Дикарь может одолеть сержанта и просто выйти через парадную дверь.

Старшая женщина посмотрела в потолок.

— И как ты планируешь вывезти его с планеты? Может, купить билеты на небесный паром до Чарующей луны?

— Ты говоришь точь-в-точь как Донован. Не нужно сарказма. Билли может взять корабль в аренду, прибыть в назначенную точку и вывезти нас. А потом…

— Потом восемь дней ползти до «Путевой станции» — а полиция станции просто возьмет и проигнорирует наши бегляцкие задницы? Не думаю.

— На самом деле я думала увезти его на законных основаниях, — ответила Мéарана. — Может, я смогу воспользоваться карточкой Своры. Ведь так Грейстрок увез тебя с Нового Эрена.

— У тебя довольно широкое понимание законности. И хотя я уважаю гибкость мышления, помни, что ты — не Щен. Не знаю, передаст ли суд матриархов Дикаря полномочному представителю с расходной карточкой.

— У тебя тоже есть карточка. Может, если мы оба…

— Дама Теффна не имеет карточки, особенно такой, где бы она указывалась как Донован-буиг с Иеговы.

— О!

— Да, дорогая. «О». Что тебе нужно, так это «карточка освобождения из тюрем».

— Что?

— Нотариально заверенный ордер Лиги, выданный Гончим.

Мéарана понурилась.

— И где мне его достать? Даже если Грейстрок еще на Юберге…

— Он там.

— …быстрому челну потребуются недели, чтобы достичь Сигги О’Хары и поставить сообщение в очередь на Круг, и еще недели, чтобы о’харане доставили на быстром челне ответ.

— Дай подумать.

— И это — предполагая, что Грейстрок получит сообщение и ответит на него.

— Я сказала — дай подумать!

Донна прошлась по скромной комнатушке, присела на кровать и, закрыв глаза, умолкла. Мéарана услышала, как женщина что-то бормочет себе под нос, и снова узнала тон Донована. Арфистка поднялась и, на цыпочках дойдя до окна, отдернула занавеску.

Солнце садилось за отель, отбрасывая на Бодитаун длинные тени, словно ночь наступала колоннами, подобно армии. Городок не отличался крупными размерами. Меньше Йенлуши, куда меньше Прбвеншвая, возможно, даже не больше Приш-дада, но не настолько хрупким, как Пришдад и Йенлуши; его здания были устойчивыми, невысокими, с внутренними двориками. Здесь во множестве росли деревья, по крайней мере вдоль извилистых улочек и в нескольких парках, видимых из окна, хотя их становилось меньше по направлению к красному зареву горизонта, где дома уступали место степям и оборонительным бастионам против «дурных».

— Но мы не осмелимся привлекать к себе внимание, — услышала Мéарана голос Донована. — У нас он только один.

Отвернувшись от окна, арфистка увидела, как дама Тефф-на встала с кровати и подошла к монитору на столе.

— У тебя что-то есть? — спросила она.

Теффна достала из кошеля карманный накопитель и вставила его в разъем.

— Пока я изменяла личность на Сигги О’Харе, — сказала женщина, — я отправила через Круг сообщение для Грейстрока. К слову, он получил послание с Кàунтусульфалýги. В последний раз Софвари выходил на связь с колледжем мудрецов примерно через восемь недель после того, как бан Бриджит исчезла. Он находился на Ампаяме и намеревался отправиться в коридор Гансу, чтобы собрать образцы из Глуши. Насколько им известно, он так и не вернулся.

— Тогда нужно немедленно лететь к Ампаяму!

— Не спеши. Дела нужно делать по очереди. В коридоре Гансу не один мир. Грейстрок пока не может покинуть Юберг, но он отправил Маленького Хью на Ампаям, чтобы разузнать все. Еще он прислал мне ордер.

— Ордер! Так мы можем вызволить Теодорка из тюрьмы!

— Мы можем… вот только ордер не на имя Теодорка На-гараяна. Мне придется внести кое-какие изменения, которые Серый вряд ли одобрит. Но если дело выгорит, мы успеем убраться отсюда, прежде чем бумаги дойдут до Своры. Станции Круга тут нет.

— Мы сможем приготовить все к завтрашнему дню? Я немедленно назначу встречу.

Дама Теффна покачала головой.

— Не знаю. Прошло много лет с тех пор, как я практиковала такое. Ордер Лиги — не самая простая бумага, в которую можно внести правки, а это мир, где я не могу рассчитывать на помощь Братства.

Мéарана прежде не видела у Донована столь противоречивых чувств.

— Я понимаю. Если тебя поймают…

— Если тебя поймают. Я не могу предъявить ордер. По карточке я Донован, помнишь? Вот почему я беспокоюсь. Если ты предоставишь его, а он не пройдет проверку, тебя упекут в тюрьму для женщин. Все пошло не так. Вагосана! Все не так!

Арфистка вдруг догадалась.

— Донна… На чье имя выписан ордер?

Не проронив ни слова, дама Теффна повернула экран так, чтобы Мéарана увидела его. Она подалась вперед.

Ордер был выдан на то, чтобы «арестовать личность под именем Донован-буиг с Иеговы и передать его под стражу Гончего Грейстрока либо его ГЦена».

Мéарана заглянула Доновану в глаза. Сейчас, как ни удивительно, они были спокойными. Сейчас, как ни удивительно, все части Донована посмотрели на нее в ответ.

— Это…

— Я пообещала Зорбе, что присмотрю за тобой, — пробормотала Теффна. — Мне пришлось догнать тебя и спуститься вместе с тобой на Отважный Ход. Пришлось посетить с тобой тюрьму. Пришлось находиться достаточно близко на тот случай, если «дурные» придут в поисках крови для баков клонирования. Рама-Рама!

Она ударила по столешнице.

— Что, если одна из тех тарка девис навредит тебе? И что тогда я скажу дяде Зорбе?

Мéарана потянулась к ней, но донна вздрогнула, поэтому арфистка лишь мягко коснулась экрана.

— Это твоя «карточка для свободного выхода из тюрьмы». На случай, если ты попадешься…

— Я бы как-нибудь сообщила тебе, где найти Донована, и ты бы применила все влияние Своры, чтобы вытащить меня.

— Поэтому, если ты переделаешь его, чтобы вытащить Те-одорка…

— Грейстрок второго не пришлет. Он и так зашел слишком далеко. Свора не дает их по первой же просьбе.

Арфистка покачала головой.

— Ты не можешь так рисковать. Мы найдем подсказки о происхождении медальона где-нибудь еще.

— Конечно. Но где? Мы можем скитаться по Лафронтере годами, прежде чем наткнемся на них. Да и, — продолжая говорить, она ввела команду, ибо мастерство Фудира в подделывании документов не требовало молчания Шелковистого, — Нагараян заслуживает спасения.

Мéарана склонила голову.

— Заслуживает? И чем?

— Из-за пьяного спора он осуществил рейд за трусиками против целой планеты. Такие, как он, самоотверженны в безнадежных поисках.

Они сидели в уличном кафе, полосатый брезентовый навес защищал их от палящего полуденного солнца. Вентиляторы неспешно гоняли горячий воздух. Белые плетеные кресла, столики и другая мебель словно от рождения были ветхими и выгоревшими на солнце. Дама Теффна была в белом борке, Мéарана — в более подходящем одеянии. Она запрограммировала всякнаряд на бело-голубой комбинезон с прошитыми карманами и эполетами. Не форма, определенно не форма Щена, но намекающая на официальный статус. Ни знаков, ни нашивок. Это было бы чересчур. Свора, как выразился Фудир, «метнет в нее книгой», если она переступит черту между «специальным представителем» и «самозванной Гончей».

— Но, — заметила дама Теффна, — отважняне могут и не знать полномочий «специального представителя». Действуй так, будто звание означает больше, чем на самом деле. Действуй как истинный чиновник. Будь уверенной, но пытайся лгать не больше, чем нужно. Свора действительно хочет узнать, куда направлялась бан Бриджит, прежде чем… Поэтому не будет ложью сказать, что Своре нужен Нагараян как важный свидетель.

— Донна, — сказала Мéарана, — я знаю, как действовать.

Она покачала головой.

— Хотела бы я сама отправиться туда. Если они заметят подделку…

— Еще одна причина, почему ты не должна. Донна, я ценю риск, на который ты пошла ради меня.

Дама Теффна взяла свой кофе, и чашечка скрылась под вуалью.

— Какой риск? — спросила она, поставив ее на стол. — Если моя работа не пройдет проверку, поймают только тебя. Это самая сложная часть, знаешь ли. Рисковать собой — дело нехитрое. А вот рисковать другими — это тяжело. На когда у тебя назначена встреча?

Мéарана взглянула на Салон Правосудия на противоположной стороне улицы. Массивное трехэтажное здание, центральный купол и два крыла. В одном сидели маршалы-обвинители, второе предназначалось для полиции и лабораторий.

— Не хотелось бы опоздать.

— Знаю.

— Судье Трайзе известно о причинах встречи?

— Я просто сказала, что это дело Своры.

— Хорошо. Хорошо. Это поможет создать атмосферу важности. «Нужно знать» и прочее.

— Я не дура. — Резким движением она полезла в карман и достала часы в дибольдском стиле. — Пора.

— Они показывают метрическое время?

Ди Больд и прочие Старые Планеты славились тем, что пользовались собственным древним додека-времяисчислени-ем, несмотря на то что это нередко приводило к расхождениям с другими мирами Лиги.

— Все три. Доде-время, таранское время и местное время планетарной сети. — Арфистка имела в виду спутниковую систему, которая транслировала стандартное время в районе Отважного Хода. — Прекрати волноваться. Со мной все будет хорошо.

Судья Трайза Доррайенфер была статной изящной женщиной в элегантных, ниспадающих волнами темно-синих одеяниях, с золотым филигранным обручем в волосах. Ее кабинет представлял собой большую комнату на первом этаже северного крыла, прилегающую к внутреннему дворику. Все здесь было из гипса, пластика или металла, за исключением стола и кресла, сделанных из дерева, завезенного из лесистого северо-восточного региона Куинфера. В углу стояла стойка с катушками, которые Мéарана приняла за книги по праву. Из небольшого фонтанчика била струйка воды, чуть освежая воздух.

Судья обошла стол и взяла протянутую руку Мéараны в свои.

— Добро пожаловать в мои покои, арфистка Мéарана, — произнесла она и провела ее к паре бесформенных тюков, которые, к удивлению арфистки, оказались креслами. Когда она опустилась на указанный тюк, он тут же принял формы ее тела.

— О, до чего удобные, ваша светлость!

— Пожалуйста. Зови меня Трайза. Ты никогда раньше не видела умникл-кресел?

— Только слышала. Удивительно найти их здесь…

— Других таких может не быть на всем Отважном Ходе. Их привезли с Валентности, где они — последний писк моды. Умниклы, как мне сказали, — это частицы размером с микрон, которые используют ту же технологию, что и всякнаряд. Ты же в костюме из всякнаряда, верно?

Теперь Мéарана раскусила судью. Она была рождена в достатке, и в ней чувствовалось не только изящество, приличествующее ее классу, но и тщеславие. Первыми же фразами она косвенно намекнула на свое богатство — «других таких может не быть на всем Отважном Ходе» — и поставила Мéарану на место. Конечно, всякнаряд — тоже недешевое удовольствие, но гардероб на все случаи жизни могли позволить себе только настоящие богачи.

— Да, конечно, — сказала она судье, пальцем проведя по рукаву. — Туда, куда я направляюсь, важно путешествовать налегке. В моем поместье на Дангчао…

— Дангчао принадлежит Ди Больду, верно? — поинтересовалась судья. — Всегда задавалась вопросом, могла ли существовать древняя связь между вашим миром и нашим.

Мéарана в этом сомневалась, но ей не вызволить Нагарая-на, споря с судьей о демографии.

— На самом деле я мало знаю об эре миграции. По Периферии странствует ученый-валлах, собирающий факты, которые помогут ответить на этот вопрос. Полагаю, он мог остановиться на Чарующей луне, чтобы взять мазки с внутренних сторон щек.

— Этот? Все думали, он спятил. Где-то за десять или двенадцать недель до его прибытия одна женщина расспрашивала насчет него. Она была маршалом Лиги, так что, когда этот валлах-бик объявился здесь, мы подумали, что она хотела взять его под стражу для его же безопасности.

— Маршал Лиги — Гончая? Вы встречались с ней?

— Я? — Трайза рассмеялась. — Я обычный чиновник. Мы нечасто видим здесь Гончих, так что все только и говорили о ней. Были разговоры насчет встречи. Но она останавливалась в гнезде Адмантин, на северном плато, а «дурные» разрушили монорельсовую линию с гор. Так что… чем я могу помочь, госпожа арфистка?

Мéарана протянула ей карманный накопитель и печатную копию ордера.

— Гончий Грейстрок подал запрос взять под стражу вашего заключенного.

Судья даже не взглянула на копию.

— Дай угадаю. Дикарь, Нагараян. Ты посещала его два дня назад.

Мéарана не удивилась. У Бодиции не было разведки, но это не означало, что они не могли узнать, куда она ходила.

— Да, — ответила Мéарана. — Нам, то есть Своре, он нужен в качестве важного свидетеля по одному делу.

Судья вздохнула и взяла копию ордера.

— И что это за дело, могу я узнать?

— Ах, это ужасно…

Судья скривилась.

— Только без таинственности.

— Они и мне всего не рассказывают, — ответила Мéарана. — Ордер пришел на Сигги О’Хару, а я как раз шла той дорогой.

Донован часто говорил, что правда — лучший вид лжи, и сейчас она поняла, что старик имел в виду.

— Так Свора теперь использует арфисток?

Мéарана пожала плечами.

— Вы знаете, как сильно рассеяна Свора. Для небольших поручений они часто используют помощников. Я оказалась в нужном месте, и у меня имеется определенное преимущество.

— Действительно. И чем же арфистка предпочтительнее для Своры?

— Моя мать — Гончая. Вы почти встретились с ней, когда она была здесь.

Судья вжалась в кресло-тюфяк.

— Дело касается ее?

— Да, но вы понимаете, что больше я вам рассказать ничего не могу.

Пусть дело останется расплывчатым, сказала себе арфистка. Бан Бриджит прибывает на Отважный Ход с расспросами о Софвари. Позже появляется сам Софвари. Потом возникает Дикарь — очевидно, по иному поводу. Вскоре после него приходит дочь бан Бриджит с ордером от Грейстрока и требует этого самого Дикаря. Грейстрок не мог знать о заключении Нагараяна, когда готовил ордер. А это значит, что Свора действительно собиралась поймать его до того, как он оказался на Отважном Ходе. Возможно, Дикарь нарочно позволил себя арестовать, чтобы спастись от Гончих, но слишком поздно понял, что попал из огня да в полымя.

Судья Трайза поднялась из кресла.

— Нам не хочется этого делать. Мы подадим дурной пример остальным бикам, и они решат, будто могут спуститься сюда и избежать наказания.

Мéарана тоже встала. Судья не будет оспаривать ордер. Никто не начинает отказы с таких возражений. Но ей нужно оправдать свое согласие. Арфистка проследовала за ней к столу и села в кресло для подчиненных.

— Я освобожу Нагараяна, но при одном условии, а именно: когда Свора закончит с ним, его вернут сюда для исполнения изначального приговора.

Это означало, что гнездо Бодиции действительно собиралось казнить мужчину за то, что он мужчина. Мéарана не колеблясь согласилась. В первую очередь ей требовалось заполучить его. Позже она решит, что с ним делать.

Трайза посмотрела на арфистку:

— Ты сможешь удержать его? Если его перевод означает побег, это не поможет ни Своре, ни гнезду.

Мéарана освободила голову от мыслей, как учила ее мать, и выпрямила спину, позволив вместо себя говорить глазам. «Пусть увидят в твоих глазах убийцу», — советовал ей Нага-раян.

— Моя мать — Гончая, — сказала она через некоторое время. — Она кое-чему меня обучила, и я знаю, что это вас убедит. На Чарующей луне меня ждут люди, а между планетой и «Путевой станцией» куда он сбежит?

И все это спокойным, равнодушным голосом. Без сарказма, без открытой угрозы. Но с толикой снисходительности, чтобы убедить в своей правоте.

Судья опустила глаза и пробормотала, что не хотела сказать, будто Свора может отправить на задание кого-то недостаточно квалифицированного.

Она вставила накопитель в комп.

— Понадобится это предписание для главного тюремщика в… — она замерла, отсоединила накопитель и вставила снова, — …в тюрьме, и еще нужно подписать ра… — судья во второй раз отсоединила накопитель, — …расписку.

— Конечно.

Мéарана не смотрела на неуклюжие попытки включить устройство. Донован предупреждал, что внесенные изменения могут не пройти проверку на подлинность.

С третьего раза данные загрузились, и арфистка усилием воли не выдала облегчения. Судья сверила поля на экране с соответствующими полями на бумажной копии, поджала губы, со слабым вздохом раздражения добавила оговорку насчет возвращения заключенного, когда в нем больше не будет необходимости. То же она написала на бумажной копии, и Мéарана поставила свои инициалы и дату.

«Дай ей то, чего она захочет, — советовал Донован, — если только она отдаст нам Дикаря».

— Хотелось бы мне знать, чем он может вам помочь, — сказала судья Трайза, передав арфистке подписанный ордер и бланк освобождения.

Мéарана взяла бумаги, накопитель и пожала судье руку.

— Нет. Не хотите, — заверила она женщину. — В этом деле уже есть один мертвец и один пропавший без вести. Чем меньше вы знаете, тем лучше.

Пускай звучит загадочно, пускай звучит смертоносно. Пускай звучит так, чтобы судья Трайза Доррайенфер из гнезда Бодиции не захотела расспрашивать дальше.

В челноке до Чарующей луны Теодорк Нагараян сидел между арфисткой Мéараной и дамой Теффной бинт Ховард. Он был в наручниках — прощальный подарок из тюрьмы Джосанг — и скалился в ответ на взгляды других пассажиров. Многие местные были недовольны отсрочкой смертного приговора. Как и журналисты с Алабастера и Самдея.

— Мы столько пролетели, — жаловалась в отеле Йвана, — но так и не получили сюжета.

Но Нагараяна все устраивало. Пусть лучше Новски горюет о его везении, чем радуется неудаче. Он толкнул Мéарану локтем, когда челнок перешел в свободное падение:

— Я знал, что ты вернешься, детка. Просто не могла допустить смерти такого красавчика.

— Пожалуйста, — сказала Мéарана, — не заставляй меня менять решение.

ОН ЭСТИР

Билли неохотно принял нового члена команды и, пока они ползли к «Путевой станции», попытался растолковать Дикарю его место в иерархии. Но в ответ Нагараян схватил тер-ранина за отвороты куртки и приподнял над полом.

— Эй, — прорычал он, — Тедди не принимает приказов от холуев. Леди Мéарана — босс. В сделке о тебе не говорилось.

Дама Теффна путешествовала вместе с ними, но Мéарана знала, что Донован и Фудир уже восстановили контроль, ибо с каждым днем Шелковистый Голос становилась все сухощавее, а иногда стонала от боли.

— Я контролирую андрогены и эстрогены, — как-то сказала она, — так что я могу заставить их остаться женщиной. Но они могут запереть меня в гипоталамусе, а я предпочла бы не превращать тело в поле боя.

Теодорк сказал Мéаране, что медальоны родом с мира на Глухой Дороге. Она удивилась, ведь в последний раз о Софвари слышали на Ампаяме; но он искал матерей кланов, а не медальоны, поэтому она велела Билли купить места на следующий корабль до Гатмандера. Донован, подслушивавший их разговор, поступил так же.

«Яростная радость» некогда была лайнером, работавшим в регионе Рамажа-Валентности, но, одряхлев, перестала привлекать состоятельных пассажиров. Так что консорциум выкупил корабль и нанял не особо удачливого капитана, чтобы отогнать его к Самдею, и теперь «Радость» курсировала между Гатмандером, Самдеем и Отважным Ходом, перевозя самых разных пассажиров и грузы.

Капитан Лу-ви дан Фодио подчеркнул важность посещения «капитанского обеда» и поочередно подсаживал пассажиров к своим офицерам. Понятное развлечение, бесплатное представление. Но дан Фодио вел себя искренне и обходительно, офицеры были учтивыми, хотя и занятыми своими обязанностями. И все же Мéаране казалось, что трапеза здесь проходила куда веселее, чем на более официальных мероприятиях на «Гертру ван Ийебводе». Капитан ван Лян излучал ауру достоинства. Капитан дан Фодио — нет. Он неизменно заходился смехом — не важно, слышал ли анекдот в первый раз или пересказывал его в сороковой.

Билли Чинс попытался обслуживать их, но Мéарана велела ему сесть и вести себя как пассажир. За столом их было семеро: второй офицер бПадбурн (П — непроизносимая, объяснил он), судостроитель Вимс с Гладиолы, который искал на фронтире новые возможности, богатый бродяга по имени Конзакуинс и скрытная Патель, ничего так и не сказавшая о своих целях. То, что Билли стоял бы за ее креслом и накладывал еду на тарелку, будто знатной даме с Верховной Тары, пока Теодорк с остальными боролись за порции получше, показалось Мéаране нелепым.

Восьмое же место, как сказал бПадбурн, полагалось пассажиру, который приболел и лежал в своей каюте. Конечно, это был Донован. Он объявился на третий день, когда черты лица вновь обрели привычный вид. Он бесшумно возник позади Билли Чинса и хлопнул его по плечу.

— Так-так, — произнес он, и лицо Билли исказилось от страха. — Вижу, вы обрели нового друга.

Нагараян снова стянул волосы в хвост и накинул жилетку, чтобы были видны татуировки на плечах. Даже не поведя головой, он окинул взглядом Донована и Билли, оценивая их взаимоотношения.

Билли обернулся на стуле и спустя секунду демонстративного удивления обнял Донована за пояс.

— О сахб! Сахб! Много-сильно радости зреть тебя!

Донован отодвинул пустое кресло и подсел к ним.

— Билли, — сказал он, — мой старый верный хитмутгар, как я по тебе скучал, когда ты сбежал.

— Нет, сахб. Билли никогда не сбегать! Но госпожа арфистка, она идти хочешь не хочешь ванпела тасол… В смысле, она идти одна. Билли не мог дать такому случиться! Сахб Донован быть злой-злой, если госпоже сделать плохо. И я пойти помогать ей. Я буду всегда делать твою волю, сахб, даже если ты не просить.

После ужина все четверо остались сидеть за столом, обсуждая приключения, в которых их свела судьба. Донован открыл Нагараяну тайну исчезновения бан Бриджит, важность медальона, который она оставила дочери, и рассказал о намеках из древней терранской легенды о Флоте Сокровищ. Нечто, что «навсегда защитит Лигу». Но для Дикаря Лига и Конфедерация мало что значили, поэтому решающую роль сыграла возможность быть увековеченным в песне.

— Последняя деталь и, не исключено, самая важная, — подытожил Донован, — это собиратель фактов, Софвари. Каким-то образом он убедил бан Бриджит, что старая легенда — не просто басня. Но Софвари отправился в коридор Гансу и так и не вернулся.

— Мы ищем не древнее оружие, — напомнила Мéарана, — а мою мать.

Человек со шрамами пожал плечами.

— Найдешь одно, найдешь и другое. Есть маленький шанс, что оно еще работает.

— Как-то ты мне сказал, — произнесла Мéарана, — что все поиски терпят неудачу и важно лишь то, как именно они ее потерпят.

Донован ухмыльнулся.

— Я все еще жду неудачу.

Билли моргнул.

— Мы не найти старую машину?

Но Донован покачал головой.

— Именно эта находка может стать нашей неудачей. Бан Бриджит искала ее, но так и не вернулась.

— Ладно, — сказал Дикарь, — вижу, вам нужен боец, и это я. Но я бы хотел знать, с кем свелся. Я красив, харизматичен, отважен, умею обращаться с разным оружием…

— Скромный, — добавил Билли Чинс.

— Ага, верно, я же перечислил только половину своих безупречных качеств. Но человек не может обладать всем, и я не могу похвастаться большим умом. Каждой банде нужен лидер, и мое внутреннее чутье подсказывает, что это не Билли. Он кажется мне мелким ноющим ублюдком. В бою от него можно ждать только удара по затылку, и я не принижаю тебя, прыщ терранский. Кое-какие бои лучше выигрывать сзади, чем в лоб. Не мой стиль, но таких, как я, зовут «многозадачными». Значит, мозги здесь — ты, Донован?

— Я? — переспросил Донован. — У меня мозгов больше, чем ты можешь себе представить. Но я всего лишь разбитый сосуд.

Теодорк пожал массивными плечами.

— Разбитое зачастую острое. И остаешься ты, леди арфистка. Мне правда жаль твою мать. Это нелегко, и я тебе сочувствую. Но какая у нас компания! Я хочу славы. Леди Мéарана хочет отыскать мать. Донован хочет найти чудо-оружие. А Билли Чинс хочет поцеловать Донована в задницу так глубоко, чтобы языком достать до простаты.

Маленький терранин гневно вскрикнул и, вскочив со стула, выхватил из куртки стилет. Но мощные руки Теодорка взметнулись, будто змеи-близнецы, и поймали запястье Билли в особый захват, отчего тот побелел и выпустил кинжал. Дикарь посмотрел на человека со шрамами, потом на арфистку, ухмыльнулся и указал на каждого по очереди.

— Спрятанное за поясом оружие — шокер, верно? И кинжал, который я уже раньше видел. Мило. Достаточно умная, чтобы вытащить. Достаточно умный, чтобы не дергаться и посмотреть, что будет дальше. Вот, мальчик.

Он протянул кинжал обратно Билли Чинсу, и тот с горящими от злости глазами забрал его.

— Ты не трус, мальчик, — продолжил Дикарь. — Обычно нападение на меня заканчивается билетом на кладбище; но я хотел посмотреть, из чего ты слеплен. Пускай ты хорек, но у хорьков острые зубы, а такого неплохо иметь на своей стороне, когда дело доходит до драки.

Взяла слово Мéарана:

— Ты’кончил со своими играми, Теодорк? Хошь, чтоб я’ложила о те сатиру? Билли, сядь! Мы йдем в опасные края, и мы будем работать вместе, либо’туда ня вернется никто.

— Как твоя мать «ня» вернулась, — вставил Донован.

Мéарана резко повернулась к нему:

— То, что я сказала о совместной работе, в первую очередь касалось тебя, Донован-буиг!

Лицо человека со шрамами перекосило, когда он попытался одновременно оскалиться, улыбнуться и фыркнуть. Но арфистка уже обратилась к Дикарю:

— А теперь хорош плясать. Откуда у тебя этот медальон?

Теодорк поджал губы и уставился в потолок.

— Экспортный магазин на Гатмандере.

Мéарана не поверила.

— Ты’ня забрал его у воина-ньяка? Зачем я вообще’вобождала тя из тюрьмы?

— У тебя свои цели, детка, у меня свои.

— В бланке об освобождении говорится, что она вернет тебя, когда дело будет сделано, — сказал Донован. — На Ам-паяме есть Щен, который с радостью сопроводит тебя назад.

— И что он сделает? Мне дадут еще один смертный приговор? Старик, меня можно убить только раз.

— Билли Чинс знать вещи. Не смерть, но хотеть смерти.

— О, давайте без грубостей. Я сказал, что буду с вами до самой смерти и славы. Экспортный парень с Гатмандера должен знать, откуда он. И я видел похожие украшения в Свободных Мирах. — Дикарь поднялся из-за стола. — Мне нужно купить оружие, когда доберемся до Гатмандера. Вам не захочется бродить по Свободным Мирам без оружия, и нужно что-то получше шокера.

Посвистывая, он ушел. Билли поднялся, чтобы пойти следом, но Донован удержал его.

— Не убивай его. Он нам нужен.

Билли кивнул.

— Я быть хорошим-хорошим. Билли терпеливый.

Мéарана посмотрела вслед уходящему слуге.

— Рано или поздно между ними возникнут проблемы.

— Скорее позже, чем раньше, — заметил человек со шрамами. — Билли не дурак. То, что Теодорк с нами, увеличивает шансы вернуться назад.

— Ты не думаешь, что мы вернемся?

— Нет.

— Тогда зачем ты идешь?

— Это меня и беспокоит. Я боюсь не столько Названных и не того, что можно отыскать здесь, — он почесал череп, — а того, что может проснуться в закоулках наших разумов.

Мéарана потянулась к футляру с арфой у ног, но человек со шрамами покачал головой.

— Не испытывай на мне свои штучки. Зачем ты вообще играешь?

Она достала арфу и сыграла глиссандо, прислушиваясь к перезвону струн. Затем принялась подтягивать те, что немного ослабли.

— Чтобы нести веру, радость и любовь.

Донован фыркнул.

— Спиральный Рукав большой. Тебя ждет много работы.

— Я буду рада, — ответила арфистка, — если принесу их всего одному человеку.

Человек со шрамами поерзал на стуле.

— Более скромная цель, и, если это сделает тебя счастливее, она поможет самоутвердиться.

— Нет, — сказала арфистка, — только тебе, Донован, только тебе. Я хочу, чтобы ты поверил во что-то, нашел радость в чем-то, полюбил что-то.

Губы Донована скривились в насмешливой ухмылке.

— Тогда тебе повезло, — сказал он. — Я верю в виски. Потому что люблю его. И… думаю, я буду рад ему.

— Но такая радость скоротечна. Надолго ее не хватит.

— И вот почему мне нужна новая порция.

IX

НА САМОМ ПРЕДЕЛЕ НЕБЕС

Столице Гатмандера находится дальше от планеты, чем в других населенных системах, оно пылает в небе, словно сине-белый бриллиант. Девушки-гатки известны тем, что протягивают ладони к небу и представляют, что закат — это их обручальное кольцо. В любом ином месте гатмандерский день назвали бы сумерками.

Ему следовало быть более холодным миром, чем он есть на самом деле. Но его солнце горячее прочих и свою отдаленность компенсирует темпераментом. Частично дело и в том, что Гатмандер — крупная планета и стискивает свое ядро, подобно женщине, обнимающей себя, чтобы согреться. Ее сердце клокочет в объятиях гравитации, и кое-что иногда прорывается на поверхность. А водяной пар в воздухе улавливает и распределяет тепло, которое ее звезда и ядро приносят сверху и снизу. Почти половину года пар этот оседает в виде снега и неохотно тает летом, которое скорее похоже на весну. Флора и фауна, занесенные сюда древними терраформирующими ковчегами, приложила все усилия, чтобы адаптироваться с достойной уважения скоростью. Повадки животных изменились, эволюция видов приобрела новые цели, и новые свойства возникли в мгновение ока, когда бог Ламарк пробудил дремавшие «мусорные гены»-, дабы организмы смогли выжить в суровых климатических условиях.

В общем и целом это мир тусклых тонов. Тундра в северных широтах, тайга в умеренной полосе, дубы и клены в районе тропиков. В паре десятков крупных городов живет всего миллион человек, и еще около двух миллионов в разбросанных по всему материку Канда поселках и деревнях. Другой континент, Зобиир, пролегает через Северный полюс, и на нем не сыскать ничего, кроме массивных ледников да небольшой исследовательской базы возле Южного залива. Люди здесь вполне дружелюбны, но таят в себе своеобразный воодушевленный фатализм. Вся их литература ориентирована на страдающих от одиночества женщин, мечтающих о горячих, но таких далеких возлюбленных.

Арфистка и человек со шрамами, а также их слуга и телохранитель прибыли в наземный космический порт возле Гудсги, которая могла сойти за планетарную столицу. Гатмандер имел единое правительство в основном потому, что не видел причин иметь их больше. Так было в теории. На практике же каждый город управлял окрестными поселками и деревнями и посылал пару-тройку парней в Гудсгу заседать в совете, который назывался здесь верная ширка.

Пассажиры спустились из челнока и вышли к терминалу. Было утро, солнце светило в спину, и на летное поле падали сизые тени. Небо постепенно светлело, из кромешно-черного становясь свинцово-серым.

Терминал представлял собой огромный навес, на входе не было никого. Гаты не собирались препятствовать людям, достаточно безумным, чтобы явиться сюда, и достаточно здравомыслящим, чтобы убраться отсюда. Вывеска гласила: «Добро пожаловать на Гатмандер: конец пути». Мéаране стало интересно, понимает ли кто-нибудь, как двусмысленно это звучит. Ведь здесь Дорога из желтого кирпича и Проспект Горького, слившись в Большой перекресток, заканчивались, и кораблям приходилось облетать Черную Бриллиантовую Звезду, чтобы выйти на Глухую Дорогу, что вела в Глушь.

Теоретически Гатмандер должен был стать оживленным портом, пропускавшим через себя целые компании переселенцев, которые пили бы местную ваугу, покупали сувениры и искали услад. Планета вполне могла бы называться «Последним Шансом». Только она стала тупиком Электрического авеню. Миры Глухой Дороги были более развитыми, чем те, что находились в коридоре Гансу. Там обитало множество людей, и, хотя технологии у них были примитивными, колонизировать их планеты оказалось бы проблематично.

Билли обнаружил нечто похожее на отель, именовавшийся «Койка и завтрак». Гостиничная индустрия была не слишком развита на Гатмандере. Для иномирян здесь не имелось развлечений, а местные слыли домоседами. В итоге некоторые семьи зарабатывали тем, что сдавали комнаты постояльцам и кормили их.

На следующее утро семья принесла им завтрак, или как они выразились в любопытной местной манере: «Что касается вас, есть оказия позавтракать». Мéарана сразу догадалась, почему комната и пропитание были такими дешевыми. Им подали кашу из злаков грубого помола под названием «стойкость», щедро сдобренную маслом с патокой и политую жирным молоком, которое звалось чача. Мéарана предположила, что злаки назывались «стойкостью» как раз потому, что человек нуждался в этом качестве, чтобы их съесть.

В своей привередливости она оказалась одинокой. Билли привык к любой еде, а Фудиру, как всегда, было без разницы. Теодорку блюдо даже понравилось, и он попросил добавки. Мéарана запомнила на будущее избегать родной кухни Дикаря.

Их хозяева, сахб и мемсаиб Дуковеры, вели себя нейтрально. Они улыбались, когда требовалось, и говорили приятные формальности, но все их гостеприимство сводилось к гатмандерскому девизу радушия: «Гости случаются».

— Эти гаты — друзья, — сказал Билли Чинс, когда они отправились в торговый район, — они много-сильно весело болтать.

Теодорк засмеялся и указал на боковую улочку:

— Магазин в той стороне.

Промозглый порывистый ветер, несущий морось, продувал темные узкие дорожки между складами. Долгая гатмандерская зима подошла к концу, а весна не успела наступить. Почки цветов недоверчиво выглядывали из земли и горшков, крунсаусы искали тень. Мир вращался по длинной орбите, и они расцветут еще не скоро. Когда компания свернула на улицу Чендлера, ветер взвыл с такой мощью, что даже укутанная в одолженный «снежный плащ» Мéарана вздрогнула.

Или она вздрогнула от надежды? Теодорк пообещал, что они узнают название мира, откуда появился медальон, а владелец магазина мог не сказать даже этого, но, несмотря на все разочарования, она ожидала большого прорыва.

Теодорк остановился перед оружейным магазином и с тоской уставился в голоэкранное окно.

— Вспомни, что я говорил, детка, — сказал он. — Я не могу быть телохранителем без оружия.

— Позже, Тедди, — ответила арфистка. — После того, как проведешь нас в магазин.

Она пошла дальше, и Дикарь поплелся следом. Фудир нерешительно замер. Педант хотел рассмотреть оружие, и Силач с ним согласился. Тот, кто жаждал знания, и тот, кто рвался в бой, нашли точку соприкосновения. Оба одновременно повлияли на память и тело, так что человек со шрамами забыл, куда шел, и повернулся к витрине.

На стендах и стойках красовалось разнообразное оружие: пневматические винтовки, пневматика револьверного типа, электрошокеры, нервно-индукционные парализаторы, кастеты, кинжалы и ножи самых невероятных форм и размеров. К краю витрины прислонился двуручный меч с украшенным драгоценными камнями навершием. Под оружием лежали карточки с написанным от руки миром происхождения: Женгу Шуай, Акраманапиче, КанТу, Эньрун. Миры, о которых он раньше даже не слышал. Миры Глуши. Там для людей создание оружия было настоящим искусством. С вычурной, филигранной, броской отделкой, гравированное и отполированное, некоторое оружие, казалось, могло применяться только для церемониальных целей. К примеру, та сабля. Этот автомат. Но вот форма других целиком соответствовала их назначению.

«Прекрасно», — вздохнул Силач, неизвестно, восхищаясь мастерством или функциональностью.

«Все пневматическое оружие с Акраманапиче или Кан, — сказал Педант. — Утилитарное лезвийное оружие — с Эньруна, как и то, что заряжается с дула, с кремневым замком. Электронное оружие только с Женгу Шуая».

«Ты знаешь, что это значит, — прошептал Ищейка. — Элементарная дедукция».

Только, не в силах постичь ее, человек со шрамами просто смотрел на экран.

«Ты всегда должен хвастаться?» — спросил Педант.

«О, кто бы говорил! А ты уверен, что ты память, а не эго?»

«Это твоя работенка».

Ищейка фыркнул и удалился, и человек со шрамами осознал, что смотрит на каталог оружия. Затем ушел и Педант, и он позабыл, что увидел в том каталоге.

— Ненавижу, когда эти идиоты пререкаются, — пробормотал Фудир.

«Можешь попробовать вести себя с ними учтивее».

Они начали оборачиваться, но взгляд Внутреннего Ребенка прикипел к витрине.

«Оно может ранить нас, если мы окажемся у него на пути».

— Ты должен быть осторожным и подозрительным, — прорычал Донован, — а не парализованным от страха. Ты бесполезен.

В этот раз ему удалось обернуться, и оказалось, что рядом стоит Билли Чинс.

— Сахб давать Дикарю много-сильно оружия? Кто охранит нас от охранника?

— Билли, — произнес человек со шрамами, — мы правда потрясены глубиной твоего доверия.

— Доверие лучше скрываться под осторожностью, — ответил слуга. — И сколько самбай, в смысле, что мочь сломленный старик-друг, я и ликлик мери, если мышцы обратятся против нас?

— Я больше волнуюсь, что он попробует сбежать от нас. Он не атангку, простой контрактный рабочий. Для одних Дикарей «честь» значит все. Для других она не значит ровным счетом ничего. — Он положил руку на плечо Билли. — У них в ходу такила\ если ты не из их племени, они будут притворяться твоими друзьями, будут смотреть тебе прямо в глаза и врать напропалую.

— Тогда хозяину-сахбу повезти, — с широкой ухмылкой сказал Билли. — Глаза принадлежать тебе, никогда не смотреть прямо, чтобы смотреть в них!

Донован отвесил Билли шутливую оплеуху, Мéарана оглянулась и махнула им из боковой улочки.

— Тедди нашел то место!

«ИМПОРТ-ЭКСПОРТ ЧЭН-БОБА СМЕРДРОВА, СПЕЦИАЛИСТА ПО ДИКАРСКИМ РАБОТАМ» был огромной, похожей на сарай деревянной постройкой. В ящиках и на полках здесь хранилось невероятное количество безделиц и побрякушек. Сам Чэн-боб с кустистой бородой и красноватыми щеками походил на медведя. Его веки чуть морщились в уголках, нос был длинным и прямым. Он широко улыбнулся новоприбывшим.

Импортер восседал на высоком стуле за деревянной стойкой, положив тяжелые руки на отполированную столешницу.

— Что касается меня, — говорил он Мéаране, когда вошли Донован и Билли, — то нет оказии воспоминания. Многие разные товары с многих разных миров проходят через это здание. Импорт-экспорт — мое занятие, а не оценка предметов искусства.

Теодорк ткнул пальцем в свой медальон.

— Ты продал мне эту побрякушку с полгода назад. Не помнишь разве?

Чэн-боб беспомощно развел руками.

— Много Дикарей проходит перед моим взором. Что делает одного более памятным, чем другого? Товары собираются для покупателей с Валентности и Верховной Тары. Дикарская работа высоко ценится в тамошнем секторе Рукава. Для меня оказия розницы — большая редкость.

Мéарана показала мужчине свой медальон.

— Вот второе украшение. Сразу видно, что они выполнены в одном стиле. Оно тоже могло пройти через твои руки.

Оптовик взял оба медальона и сравнил их.

— Много вещиц проходит через это место. Они собираются для аукционов, когда приходят покупатели, а такое количество нуждается в разнообразии и схожести. Но когда их приобретают, а гладиольские обменные векселя оседают в кармане, к чему помнить о них?

— Прошу, сахб, — сказал Билли. — Если мы назвать мир, ты можешь показать нам добро с него?

Арфистка протяжно вздохнула:

— Билли, мы ведь и пытаемся узнать название планеты.

Билли опустил голову, покручивая прядь волос.

— О, госпожа арфистка, Билли увидеть меч на улице много-сильно похожих цветов. В карточке говорится, что меч с мира Эньрун.

Донован нахмурился, злясь на Педанта за то, что забыл эту информацию, и на Ищейку за то, что не поделился своим наблюдением. Себя же он проклял за то, что был таким дряхлым и сломленным стариком.

— У тебя в хранилище есть товары с Эньруна? — спросила Мéарана у Чэн-боба.

Хозяин магазина пожал плечами.

— Это оказия, чтобы взглянуть.

Он соскользнул со стула и провел их на склад, где на полках и в камерах хранились упакованные коробки. На некоторых были написаны названия домов искусств Валентности и других планет, на других просто номера лотов. Появление хозяина «дало оказию» для бурной деятельности рабочих. Вильчатый погрузчик подлетел к боковому проходу с палетой, диспетчер в другом конце коридора сканировала номера лотов в чип и крепила эймшифары к контейнерам; но у Мéараны было такое чувство, что еще секунду назад здесь царило безделье.

— Кола! — крикнул Чэн-боб. — Где лоты с Эньруна, которые в прошлый месяц доставила «Кошка Веттери»?

Диспетчер сказала что-то в микрофон, прижав ладонь к уху, услышала ответ и крикнула:

— Нги!

Чэн-боб торопливо поблагодарил ее и повел компанию по главному коридору. Ряды, как поняла Мéарана, были отмечены в алфавитном порядке согласных, и заключила сама с собой пари, что камеры в поперечном направлении будут отмечены по порядку гласных. Значит, «нги» означало второй ряд, четвертую камеру.

Именно туда и привел их импортер.

— Этот лот был куплен у торгового судна «Кошка Веттери», — пояснил он, пока они быстро шагали между стеллажами.

— Теперь ты на память не жалуешься, — отметила Мéарана.

Чэн-боб оглянулся.

— Что за образцы в лотах, мне неведомо. А вот счета, фактуры и номера партий — да.

— «Кошка Веттери» сейчас в порту? — спросил Донован. — Мы бы хотели побеседовать с капитаном.

Не останавливаясь, Чэн-боб заговорил в микрофон, затем ответил:

— Нет, у них случилась оказия отбыть в Орам и Женгу Шуай шестодень назад. Вот этот лот для аукциона, когда с Валентности и Верховной Тары появятся покупатели.

Стандартный межтранспортный контейнер, чуть выше человеческого роста, с двойной дверью, открывающейся в проход. На стенках наклейки с названием торгового корабля и экспортера, нотариальная печать о происхождении, предварительная оценка и большой эймшифар для отслеживания.

— Они часто приходят, — спросил Донован, — торговцы предметами искусств?

Мéарана принялась открывать защелки на дверях.

— О да. Прибытие покупателей у нас оказия для фестиваля. Гатмандерский фестиваль дикарских искусств. Хотя, что касается меня, это оказия для честности. — Он заговорил тише: — Некоторые мастера — сами гаты. Как вам известно, бедный Гатмандер у черта на рогах. «На самом пределе небес», как гласит наш гимн. И…

Мéарана резко повернулась:

— Что это?

Чэн-боб в замешательстве моргнул.

— Наш… гимн?

— Да. Как он звучит?

— Как-то так… — Он фальшиво пропел:

— На Гатмандере, далеком Гатмандере,

На самом пределе небес,

Всегда есть оказия для…

— На пределе! — воскликнула арфистка. — На пределе! Вот что имела в виду мать. Вот куда она отправилась! — Затем, уже тише, прошептала: — Вот куда она отправилась.

Донован ощутил тепло радости, которого уже давно не чувствовал, но Фудир перехватил контроль над языком.

— Ищейка! Ты знал! И ничего не сказал?

Его тирада напугала экспортера, и он торопливо отступил назад. Теодорк тоже забеспокоился, но Билли взял человека со шрамами за руку и сказал:

— Сахб отдыхать. Не время для брани-ругани.

Он повел его к низкому ящику в другом отсеке и заставил сесть. Человек со шрамами клокотал от ярости и унижения.

«Ты не можешь забрать всю славу себе», — сказал Педант Ищейке.

— О, закройте хлеборезки! — разозлился Фудир. — Вы, оба!

«Ищейка, ты считаешь себя умным, — проурчала Шелковистый Голос, — но ум без общения бесполезен».

«Не всякую загадку можно разгадать с помощью увещеваний и соблазнений, Шелковистый».

— А не всякая проблема — это загадка, — напомнил Донован.

— Забудьте об этом, — сказал Фудир. — Заметили, как она посмотрела на нас?

Стоявший у контейнера Теодорк Нагараян почесал голову.

— Что с боссом?

Арфистка наконец открыла двери.

— Не обращай внимания. Он отдохнет и придет в норму.

Мéарана шагнула в контейнер и тут же вышла обратно.

— И босс здесь я, — добавила она.

Теодорк оглянулся на Билли, который снова присоединился к ним.

— Она босс?

Слуга пожал плечами:

— Всегда быть.

В грузовом контейнере оказались стеллажи с рядами ящиков. Их Мéарана с компаньонами и принялись выдвигать и задвигать. Там были серьги и подвески, медальоны и броши, браслеты, пряжки и цепочки, украшения из витой проволоки. Где-то в половине из них угадывался стиль медальона Мéараны — яркие камни, вправленные в золото, серебро или алюминий, которые, по словам Чэн-боба, жители Энь-руна называли «стояночными камнями». Как он выразился, лучших «стояночников» не сыскать во всем Спиральном Рукаве.

Мéарана не знала, что ожидала найти. В более глубоких ящиках хранились чаши и кружки, вазы и черепки. Предметы искусства были красивыми, варварскими, неотразимыми. Но они не указывали путь к матери. Что такого ее мать увидела в украшениях с Эньруна, что отправилась в Глушь?

— Какие из эньрунских лотов привезены около двух метрических лет назад?

Мéарана изумленно оглянулась, чтобы убедиться, что вопрос и впрямь задал Билли Чинс. За месяцы, что они путешествовали вместе, его галактический сильно улучшился, и теперь он мог изъясняться целыми предложениями, не опускаясь до терранского жаргона. Слуга скромно улыбнулся.

— Может, украшения, что видела твоя мать, давно исчезли.

Чэн-боб задумчиво постучал ногтем по переднему зубу, затем включил голосовую связь.

— Кола! Та старая деревянная резьба улетела с Донозаем Мпехле в последний фестиваль искусств? Нет? За нее было заплачено? Платеж отменен? Ага! — Он отключился. — В камерах для нестандартных размеров есть деревянный горельеф. Как кажется всем, это оказия для восхищения, но, если уж на то пошло, и оказия для покупки. А может, и оказия для дров.

Деревянная резьба находилась в последней камере в ряду, где сберегались крупные предметы, и, откинув полог, Méaрана сразу же поняла, почему ее не продали, но и не выбросили. Она выглядела слишком красивой, чтобы ее уничтожить, но слишком уродливой, чтобы выставлять на всеобщее обозрение.

Горельеф был из светлого красно-оранжевого дерева, которое Чэн-боб назвал «кровавым кленом», и походил на фрагмент алтаря какого-то культа из Глуши. Он казался слишком большим и безвкусным для большинства домов. Он нарушил бы безмятежность Узла Павлина или домашнюю упорядоченность Танцующей Дамы. Горельеф выглядел недостаточно сложным для Верховной Тары и несерьезным для Ди Больда. Любой торговец предметами искусства при первом взгляде возжелал бы его, а при втором понял бы, что не сможет его перепродать.

Вырезанные фигуры, скорее всего, символизировали дриад, будто бы всегда обитавших в дереве. Многие бежали от точки в самом центре перспективы. Разные размеры придавали заполненной людьми картине иллюзию объемности. Меньшие фигурки бежали в лес, более крупные — наружу. Некоторые держались за панель лишь одной ногой, так что казалось, будто они вот-вот выскочат совсем.

Не все фигуры бежали. Некоторые с поднятыми руками плясали вокруг фокальной точки. Бегущие и танцующие люди были раскрашены в яркие красные, синие и желтые цвета. Черным лаком обозначалось ночное небо, на котором сверкала единственная белая звезда. От звезды к фокальной точке ветвилась красная молния, охватывая фигурку девушки, стоявшей с протянутыми руками и запрокинутой головой, словно она глядела на звезду. Голова, руки, ноги и грудь выступали из красного основания желтым цветом. Остальная часть ее тела угадывалась лишь в языках пылающего неистовства. Там были красные мазки — г- на рту, на сосках, и даже на кончиках пальцев рук и ног.

Настоящее произведение искусства! Только ценитель приобрел бы подобное творение. Только обыватель решился бы показать его людям.

В основании плиты вились изящные резные буквы.

Мéарана достала медальон и протянула его к резьбе.

Украшение абстрактно отображало ту же сцену. Черная керамика была ночным небом, бриллиант — звездой, а рубиновый росчерк — молнией. Он был надломлен, вспомнила арфистка. Возможно, когда-то там был коричнево-зеленый сегмент, означавший землю, а может быть, стояночник хотел изобразить тревогу, расколов окружность. Повернув украшение другой стороной, она сравнила надпись.

Слова на медальоне шли ровнее, но им недоставало лигатур и диакритических знаков, что изобразил мастер по дереву. Это был упрощенный шрифт того же письма. Насколько Мéарана могла судить, надпись была такой же. Она повернулась к Чэн-бобу:

— Ты знаешь, что здесь написано?

Экспортер поморщился и подошел к кармашку рядом с полкой.

— Согласно оценке происхождения, творение было оказией дела рук некого Генери Сатеепа-на-Фибулсонгарама, гражданина квайзарлика Речного Моста на Эньруне, и на нем изображен ежеполугодный фестиваль в Граде на Холме, именуемый «Колодцем Солнца». Название — а надпись может быть названием — гласит: «Огонь с неба».

Мéарана вздохнула и закрыла глаза.

— Спасибо, — прошептала она. — О, спасибо.

Теодорк почесал затылок.

— Думаешь, твоя мама пошла искать тех пляшущих дикарей?

Мéарана рассмеялась, ведь, если говорить о дикарстве, то Тедди стоял куда ближе к тем же танцорам, чем к нынешним компаньонам.

— Конечно нет, — ответила арфистка. — Она отправилась искать вот это.

Ее указательный палец уткнулся в яркую звезду, из которой в землю била молния. Мéарана не могла отвести взгляд от окутанной пламенем девушки, и ее сердце сжала холодная, смертельная уверенность.

За ужином Мéарана была молчаливой и необщительной. Дуковеры не придали этому значения. Донован, говоривший сам с собой, не обращал на нее внимания. Теодорк, болтавший со всеми разом, ничего не заметил. Но Билли Чинс, который настойчиво помогал хозяевам в готовке, заметил:

— Может, мы найдем ее, твою мама-мери. Друг не искать, друг не найти, — ободряюще шепнул он.

Мéарана грустно, но благодарно улыбнулась ему и с энтузиазмом набросилась на «красный порщ», холодное овощное блюдо из свеклы. Оно лишь добавило холода к той изморози, что покрыла ее душу. Все путешествие — когда время тянулось и тянулось, когда не было ни весточки, когда Свора сдалась, когда донован не верил в счастливый исход, пока она скиталась по дорогам Лафронтеры, — внутри нее горел крошечный огонек веры, что в конце концов она все равно найдет бан Бриджит. Но резьба из Глуши окончательно погасила его.

Теодорк, хотя это никому и не было интересно, рассказал о раздобытом оружии:

— В «Гофер-броке» сохранилась моя старая «девятка», которую я заложил за деньги на еду.

Его «девятка» была автоматическим пистолетом, способным отстрелять целую обойму пуль, но почему он назывался именно «девяткой», Дикарь понятия не имел.

— Просто название такое, — пояснил он.

Еще Теодорк разжился длинным мечом, к нескрываемому веселью Билли называвшимся «клеймор».

— Зачем любому-другу нужны они, пистолет и меч? Положим, другой-друг идет на тебя с пистолетом. Толк от меча? А положим, другой-друг идти на тебя с мечом, пистолета хватить.

— Точно, — развел руками Теодорк, — пока пули не кончатся. — И продолжил, с трудом подражая акценту Билли: — Меч, у него не кончатся удары.

Мéарана бросила ложку и встала из-за стола.

— Мне нужно на свежий воздух.

Она вышла через раздвижные стеклянные двери на засаженную кустарниками лужайку за домом. Трава выглядела такой же неухоженной, как все на Гатмандере. Кусты росли будто бы везде, куда занесло семена, и даже если их стригли, то под «естественный вид».

Арфистка поняла, что кто-то вышел следом, но не стала оборачиваться.

— Я не хочу тебя больше знать, Донован.

Человек со шрамами помолчал.

— Я мог бы не согласиться, — наконец ответил он. — Слишком много труда. В чем причина?

— Я видела, как ты ударил Билли.

— Ты о чем?

— Когда вы задержались у оружейного магазина.

— Это? Он попрекнул меня насчет моих глаз. Я отвесил ему оплеуху. Это было в шутку.

Мéарана покачала головой.

— Такое было уже не раз. Ты дурно с ним обращаешься.

— Что насчет меня? — спросил Фудир. — Меня ты знать хочешь?

Арфистка вихрем обернулась к нему и заколотила кулаками в грудь.

— Прекрати! Прекрати играть со мной в эти личности. Я собираюсь в Глушь, и мне страшно.

Вот. Она выговорилась.

— Так и должно быть. Это жестокий и опасный регион. Там есть давно заселенные планеты, но так и не воссоединенные. Человеческие миры, в которых не знают звездных перелетов, там люди сражаются порохом и мечами. Попасть в Глушь непросто, ведь туда не ходят по расписанию лайнеры, а люди склонны к предательству. Они не похожи на ли-гийцев. Они жаждут того, чем мы обладаем, но не могут этого получить, поскольку у них нет соответствующих технологий. Тебе там не выжить. Бродячий капитан может выбросить тебя в первом попавшемся примитивном мире, где недавно изобрели двигатели внутреннего сгорания, и не вернуться. Он может продать тебя в рабство какому-нибудь магарадже или королю.

— Не думаю, что я…

— Думаю, ты можешь доверять Тедди. И может, даже Билли не даст деру, когда вы попадете в передрягу. Но и у ваших способностей есть предел. Ты хочешь рискнуть всем просто ради того, чтобы найти могилу матери?

— Теперь я это знаю. Ее больше нет. Но мне нужно продолжить ее поиск.

— Зачем? Думаешь, она поблагодарит тебя? Думаешь, она хотя бы узнает?

Мéарана пожала плечами.

— Возможно. Но ты тоже планируешь идти дальше.

— Там что-то есть. Не только твоя мать. Нечто, сотворившее целый регион выжженных миров. Выжженный регион. Вот ради чего отправилась твоя мать.

— Тогда я отыщу это ради нее.

Фудир покачал головой.

— Нет. Это не твой поиск. Возвращайся на Дангчао. Сложи об этом приключении песни. Храни бан Бриджит в своем сердце. Именно там храню ее я.

— Правда? Я и не заметила. Но удержать ее было непросто. Она умела высвобождаться. Ты не можешь отправиться туда, Донован. Не важно, насколько ты презренный, я не могу отпустить тебя. — Арфистка схватила его за рубашку и трясла до тех пор, пока у него не застучали зубы. — Ты распадаешься, старик! Ты теряешь сосредоточенность и решимость. Те шесть частей, из которых ты состоишь, разделяются. И когда любая из них злится, ты теряешь себя. Ты был целее за стаканом вискбеаты в баре Иеговы!

— С этим согласны все мы.

— Послушай себя. Какая-то часть тебя хочет умереть? Какой мне с тебя прок, если ты все время будешь полупьян? Чьи навыки ты притупишь? Память Педанта? Дедуктивные способности Ищейки? Физическую мощь Силача? Если одурманивать их, от них не будет никакого толку.

— От них и так никакого толку, — ответил Донован. — Ищейка считает себя самым умным. Внутренний Ребенок боится собственной тени. Силач… да кому он нужен? Я могу назвать тебе целых шесть причин.

— Семь. Включая Донована.

Он пожал плечами.

— Есть такое понятие, как чрезмерное хладнокровие.

— Это значит, ты можешь назвать шесть веских причин, почему тебе следует остаться на Гатмандере и ждать нашего возвращения.

— Я бы ждал вечно. Но не могу. Зорба…

— Не прикрывайся дядей Зорбой! Это худшее, что ты мог сказать.

Мéарана обвела рукой дворик Дуковеров.

— Как тебе пейзаж?

— Что?

Взгляд человека со шрамами расфокусировался, пока он пытался решить, кому из них лучше ответить на вопрос. Но она не стала ждать.

— Гаты не видят в себе творцов, — сказала арфистка, — это чувствуется даже в их речи. Они подчиненные. Дела случаются. Они просто сторонние наблюдатели. Поэтому не говори мне, Донован-буиг, что ты идешь только потому, что тебя вынуждают обстоятельства!

Мéарана заметила, как у открытой двери дернулась занавеска и выглянувший Билли Чинс кивнул. Девушка взглядом показала, что поняла, и взяла Донована за руку.

— Давай вернемся и доедим порщ.

Человек со шрамами фыркнул.

— К чему спешить? Его уже подали холодным.

Но все равно поплелся следом за ней в дом Дуковеров.

Он успел съесть всего три ложки, когда понял, что с ним сделали. Он обратил неуверенный взгляд на арфистку, попытался что-то сказать.

— Ты…

— Спи, — нежно сказала она. — Дуковеры присмотрят за тобой до нашего возвращения. Отдыхай. Обрети покой. Нам велено любить других так же, как самих себя. Начни с этого.

Когда человек со шрамами засопел, Мéарана повернулась к Билли.

— Мы готовы?

Билли глянул на бывшего хозяина.

— «Одеяла и бусы», он отчаливать с высокой орбиты гата завтра. Бот идти гилди, две оры, затем грузовой челн рано утром.

Арфистка кивнула и повернулась к Сефру Дуковеру, мужу:

— Присмотрите, чтобы наш багаж доставили на грузовой челн?

— Что касается меня, есть оказия согласиться.

Мéарана взмолилась о заступничестве небес.

— Хотя бы раз вы можете сказать: «Я сделаю это»?

Гат скривился от отвращения.

— Что касается иномирян, есть оказия к терпению, но нет оказии к оскорблениям.

Из гостиной, застегивая кобуру на поясе, вышел Теодорк.

— Кеб уже здесь, детка. — Он бросил взгляд на человека со шрамами. — Мне это все равно не нравится.

— Кто будет петь о славе Нагараяна, мой дорогой пахари? — поинтересовался Билли. — Госпожа арфистка или старик? Старый-друг, он сильно больной. Не долго умереть в Глуши.

Нагараян перекинул меч за спину и попробовал, как он вынимается.

— Я не сказал, что ты не права, а только что мне это не нравится. Дурной знак начинать путешествие с такого. Стоило бы принести в жертву козла.

Дойдя до бота, зависшего на посадочной площадке, Теодорк придержал Мéарану за руку, и Билли забрался внутрь первым.

— Что за «пахари»?

Арфистка взглянула на Билли, затем на Дикаря.

— Горец, наверное.

Теодорк фыркнул:

— Не очень-то он умный. Я из прерий.

И, потянувшись за плечо, он поправил ремешок ножен, чтобы не дать упасть мечу.

X

ЧЕЛОВЕК ЧАСТЕЙ

Шелковистый Голос падает в бесконечность, но, как будто бросая вызов богу Ньютону, скорость ее полета остается постоянной, кажется, будто она парит. Со своего трона высоко в гипоталамусе она чувствует дыхание, сердцебиение, кровоток, прилив эндорфинов через протоки желез. И все же она падает. Дна нет. Нет такого понятия, как дно. С тем же успехом она может падать вверх, или в сторону, или даже сама в себя.

Силача охватывает безмерная усталость, его неусыпная готовность ослабевает, мышцы расслабляются. Он оседает на мягкую поверхность, чтобы передохнуть.

«Нас накачали наркотиками», — заключает Ищейка.

— Отлично, — отвечает Фудир. — Никогда не перестаю удивляться скорости нашего разума.

В белесом тумане, который теперь заполняет гостиную Дуковеров, скрадывая очертания и цвета, эхом разносится детский голосок:

«Кто сделал это с нами! Кто это сделал!»

В поле зрения появляется Мéарана.

— Ты… — хрипит Внутренний Ребенок голосом Донована. Ни одно слово не может объять всю невероятность такого предательства.

— Спи, — не без нежности в голосе произносит арфистка. — Дуковеры присмотрят за тобой до нашего возвращения. Отдыхай. Обрети покой. Нам велено любить других так же, как самих себя. Начни с этого.

Веки смыкаются, и его окутывает тьма. Издалека доносится еще один голос:

— «Одеяла и бусы», он отчаливать с высокой орбиты гата завтра. Бот идти гилди, две оры, затем грузовой челн рано утром.

Больше он ничего не слышит, погружаясь из внешнего мира во внутренний.

Вокруг даже не туман, ибо дымчатые щупальца тумана имеют очертания, а эта тьма лишена всяческих контуров. Строго говоря, это и не тьма. Но она вещественна. Парадокс! Разве может быть вещество без формы? Может ли быть геометрическая фигура без геометрии? Может ли быть история без слов?

Из хаоса возникает форма. В неопределенной субстанции появляются кварки. Кварки ловят друг друга и становятся барионами, а те соединяются и превращаются в ядра. Вокруг них весело пляшут фотоны, незаметно становясь электронами. Атомы делятся между собой электронами, молекулы объединяются, создавая некую упорядоченность. Целое складывается из частей. А форма порождает функцию.

Форму Донована целенаправленно сломали. В своих трудах Названные допустили древнее заблуждение, будто целое составляет сумму его частей и что, оттачивая эти части до совершенства, целое развивается. Но если кирпич разбить на молекулы, то какая из них окажется красной и прямоугольной?

Что уж говорить о таком сложном устройстве, как человек! Когда Названные с безжалостной целеустремленностью разрезали Донована на части, они потеряли его, ибо молекула воды, разделенная на атомы, перестает быть водой.

Тьма становится светом. Бесформенный туман обретает форму. Но части Донована не становятся Донованом. Вместо этого они опять находят себя за тем же длинным столом из черного дерева в той же плохо освещенной комнате, с теми же десятью мягкими стульями. Фудир смотрит на шесть лиц, таких разных и таких похожих.

— Так, сознания мы еще не лишались, — язвительно подмечает он.

С дальнего края стола хмурится Донован.

— Нужно отсидеть еще одно совещание? Педант, зачем ты собрал нас?

Более тучный Донован оборачивает к нему лоснящееся лицо. Серые, водянистые глаза кажутся обеспокоенными.

«Это не я».

«Возможно, — предполагает Ищейка, — это просто воспоминание, вызванное действием наркотика».

Фудиру становится любопытно: что, если это не воспоминание, а воображение? Тогда ответственным был бы Внутренний Ребенок.

«Не я! — выкрикивает мальчик и, торопливо обходя комнату, проверяет двери и укромные места. — Не я!»

«Тихо, Ребенок. Мы здесь, чтобы обсудить измену Мéараны».

«Это не она. Это Билли».

«Но идея ее. Билли был просто орудием».

«Может, — рокочет Силач, — она с самого начала хотела заманить нас на край мира и бросить?»

«Даже если так, скажешь, у нее не было повода?»

— Бросив нас здесь, — говорит Донован, — она могла спасти нам жизнь. Это уже достаточный повод.

«Если жизнь больше не стоит того, чтобы жить, надо ли ее спасать? Что, если она больше не вернется?»

— Так мы никуда не придем, — злится Фудир.

— Никуда? — смеется Донован. — Мы лежим без сознания в какой-то богами забытой лачуге на никому не нужной планете, дожидаясь возвращения людей, которые могут вовсе не вернуться. Думаю, «никуда» — именно то место, куда мы попали.

«Все должно было закончиться бедой, — заявляет Ищейка. — Я с самого начала так говорил».

Говорил ли? Именно страсть Ищейки к разным загадкам выманила их из бара Иеговы, невзирая на скептический настрой Фудира, а теперь, на краю Глуши, скепсис наконец победил.

«Что-то вроде того, пьяница».

«Мы не можем бросить ее».

«Очнись, Шелковистый. Это она бросила нас».

Внутренний Ребенок вдруг вскакивает с места и бросается к Шелковистому Голосу:

«Помоги! Помоги мне!»

«В чем дело?»

Комната содрогается, и Фудир хватается за край стола, чтобы не упасть. Землетрясение на Гатмандере проникло в его сны? Но дрожь прокатывается сквозь него, словно он дерево и осенний ветер срывается с него мертвую листву. Ему чудится, что за ним наблюдают.

Геометрия стола меняется. Донован все еще смотрит на него с другой стороны длинной оси, но перспектива искажается все сильнее, пустой стул на противоположном конце поворачивается к нему, и он больше не пустой. Там что-то восседает — нечто, оставшееся от изначального хаоса. Возможно, это человек, а может, нет. Очертания скрыты в тени, ничего нельзя сказать наверняка. При лучшем освещении у него могло оказаться лицо, и Фудир внезапно и необъяснимо рад здешней полутьме.

— Донован, справа от тебя…

Донован качает головой.

— Нет, справа от тебя.

— Педант? Не время для шуточек.

«То, что я наблюдаю, сидит справа от Ищейки, в дальнем конце стола. Возможно, это какой-то результат его глупого вывода».

«Или дурное воспоминание, что сидит рядом с тобой», — парирует Ищейка. Но Шелковистый видит новенького возле Силача, а Силач видит его возле Шелковистого. Все они необъяснимым образом сидят в противоположных концах длинной оси стола. Само собой, Внутренний Ребенок видит его сразу везде.

«Если время прекратит свой ход, ты будешь жить вечно».

Нервный смешок.

«Я бы поразмыслил над сутью».

— Тихо, Ищейка! Кто говорит? Кто ты?

«Намаете. Приветствуйте бога изнутри».

— О нет, только не это, — произносит Фудир. — Нет, не надо. Не этот старый трюк.

«Смерть — это жизнь, что не заканчивается».

«Это нонсенс. Смерть — это конец жизни».

«Пусть он уйдет!» — Ребенок крепко прижимается к Шелковистому Голосу.

«Смерть — это нонсенс, ибо со смертью чувства не заканчиваются. Изменение приносит боль, а жизнь — это изменение. В смерти нет изменения, следовательно, и боли».

«Что ты пытаешься нам донести?»

— Он ничего не может нам сказать, дурак! — Кажется, голос Фудира вот-вот надломится. — Он просто выброшенная частица нас, не менее глупая, чем все остальные.

«Какой путь нам избрать? Бросить Мéарану? Убедить ее оставить поиск? Лететь к Гончим или бежать от них?»

— Это не оракул, Педант! Донован, сделай что-нибудь!

«Выбирайте любой путь. Вам не избежать того, что ждет в конце».

«Но какой путь дольше? Если нужно, мы можем и потянуть время».

«Тяните, если желаете. В пустоте времени даже самая длинная жизнь — не более чем искра. Она не более чем одинокий человек в безбрежности Вселенной. Твоя молодость мертва. Конец отведенного тебе времени уже близок, и в нем ты обретешь отдых от нескончаемой борьбы, освобождение от Колеса».

— Донован! Стол!

Стулья исчезают, разлетаясь подобно галактикам, стол будто растворяется. Фигуры Донована, Силача, Ищейки и остальных переходят в красный спектр. Фудир знает, что это означает. Его разум распадается на части. Он слышит смех, похожий на шелест засохшей осенней листвы. Силач слева и Ищейка справа уже вне досягаемости, но он бросается вперед, тянет руку — и…

…И его рука касается горки соломы посреди стола. За ним сидит только он. Соломинки, подкрашенные на концах, накиданы без всякого порядка. Фудир колеблется, тянется и так осторожно, словно обчищает карман, берет с верхушки ярко-красную. Он держит ее перед собой в ожидании, не осыплется ли конструкция.

Она не разваливается, и он с улыбкой тянет вторую. Эта по краям зеленая и, должно быть, вылезла из-под двух других. Его рука не дрожит, горка не падает; с удовлетворением он откладывает соломинку в сторону.

Так он достает их с полдюжины, но вдруг поверхность столешницы становится зеркальной, и он не может отличить настоящие соломинки от отражений.

— Так нечестно, — говорит Фудир.

Он тянет руку — и…

…И Ищейка берет очередной пазл картины-загадки из груды на столе. На мгновение его охватывает тревога, не рассыплется ли груда потому, что он потревожил пазлы. Но для картины это не имеет значения, и он успокаивается. Граница почти закончена, и он ищет место, куда ляжет последний пазл. Он задается вопросом, чем в итоге станет рисунок, и пытается угадать целое по намекам, появляющимся на краях. Возможно, деревья. Ручей или река. Пасторальный пейзаж? Он работает без образца. Какой смысл в игре, если решение уже перед глазами?

Вдруг цвета блекнут и все пазлы становятся одинаково серыми.

«Так нечестно», — бормочет он, хотя становится еще интереснее.

Он тянет руку — и…

…И Донован переставляет советника.

— Джабуб, — объявляет он и садится, чтобы изучить расстановку. Красные поставят мат через двадцать пять ходов. Почему-то он знает это, но не удивляется.

Перед ним классическая доска для игры в шаХматы. Без модернистских нововведений, простое поле боя с красными и черными клетками. Игра в самом разгаре. Его император неподвижно стоит на центральном квадрате родного ряда, миньоны наступают вперед в комплексной взаимной поддержке. Советники на флангах и прыгающие гончие играют в связке с принцессой, хотя крепости еще ждут на краях боевой линии. Но вражеская принцесса доминирует в центре поля с неплохими шансами женить своего принца и ведет обоих гончих вперед. Появляется общая картина. Расстановка шаткая. Один неверный ход — и все рассыплется в хаос. «Словно горка соломинок», — приходит на ум забавное сравнение.

Он решает сделать ход, но, когда пытается взять советника, тот не поддается. Вместо этого, один миньон изменяет цвет с красного на черный и превращается в гончую. Над доской расстилается туман войны, скрывая вражескую принцессу и заволакивая чужие ходы.

— Так нечестно, — говорит он безымянному и невидимому противнику.

Он тянет руку к другой фигуре — и…

…И это не совсем подходящее слово. Слово из трех букв «_______», как чертополохов небоскреб». Педант чешет голову и своими ломкими ногтями расцарапывает кожу до крови. На столе стоит голокуб, каждая сторона которого длиной с руку. Педант сидит в светлом патио, выходящем на декоративный сад с зелеными кустарниками и белыми бетонными скамейками.

«Горячие Сады старого валентнианского дворца, — мгновенно узнает он пейзаж, — до того как его разграбили „Бедные Пете“». Красивое место, чудесный вид. К жизни валентнианского тирана можно привыкнуть, если не задумываться о том, как она коротка.

_______, как чертополохов небоскреб. Педанту кажется, что он должен знать это слово. Но в слове «хлипкий» больше трех букв. Он вспоминает, что старый диалект жунгво еще встречается в чертополоховой версии галактического и в нем используются особые символы. Нгап нгап гунг? Три символа, а среднее нгап сойдет за четыре последние буквы в Гиннунга-пе на Мире Фрисинга: 230 вниз. Где жар встречается со льдом.

«О, до него умно!»

Но когда он сверяется со списком, то обнаруживает, что все подсказки написаны тантамижским шрифтом. Он вздыхает, поскольку даже в лучшие свои дни язык насчитывал двести сорок шесть букв. И ему непонятно, как прочитать некоторые из них, например . Говоря по правде,  сами по себе не буквы, а лишь модификаторы .  — один знак или три?

«Так нечестно», — жалуется он. Но он уже слышит, как банда «Бедных Пете» идет ко дворцу, и задается вопросом, может ли смерть от рук воображаемой банды в воображаемом дворце оказаться достаточно реальной для воображаемой личности.

Он умоляюще тянется к невидимой сущности, или сущностям — и…

…И она с воздетыми руками стоит рядом с горящим костром, улыбаясь сравнению, что собравшиеся плакальщики — фигуры из шаХмат. Сегодня ее слова могут направить их к спасению или враги сокрушат всех. Плакальщики, не доверяющие друг другу, временно объединены вокруг украшенного венками тела, лежащего в традиционной повозке возле огня. Она знает, что по крайней мере один из них — предатель. Сложность на сложности, один неверный ход — и все рассыплется в хаос, словно горка соломинок.

У старика в повозке изможденный вид: бугрящиеся нити шрамов разделяют пучки седых волос.

Плакальщики закончили взрывать фейерверки и играть на трубах и теперь молча ждут ее слов. Она протягивает руки, словно чтобы обнять их.

«Возвышенные и святые цели, — говорит она, — воплощаются в жизнь людьми, которые сами возвышенны и святы. И в нем гордость и сила уживались со скромностью и простотой. Он был верен Терре, всему, что было древнего и прекрасного на ней. Здесь — место мира, священное для жертвы, где людям надлежит вести себя скромно. Мы должны говорить о мире и добре. Но я считаю добром ненавидеть зло, ненавидеть неправду, ненавидеть гонения и желать низвергнуть их. Названные сильны и бдительны, но жизнь произрастает из смерти: из могил патриотов возрождаются живые нации. Названные хорошо потрудились — как втайне, так и в открытую. Они считают, будто купили половину из нас и запугали остальных. Они думают, что учли все, думают, что защитились от всего; но глупцы, глупцы, глупцы! — они оставили нам мертвого патриота, и покуда на Терре остаются те могилы, Терра несвободна и никогда не познает мира».

Она ждет ответа, но оглядывается и понимает, что площадь опустела. Сильный ветер треплет ее короткие волосы, щекочет лысые, изборожденные шрамами проплешины. Все красноречие ушло впустую.

«Так нечестно», — говорит она.

Никто не отвечает. Потом тело в повозке произносит, не шевеля губами:

— Я слышал.

Шелковистый Голос отворачивается от мертвеца, бежит — и…

…И он бежит, громко топая, дыхание входит в ритм, в котором он сможет так мчаться целые мили. Прямо перед ним плетень — и, подобравшись, — прыжок! Он приземляется по другую сторону. Он слышит стук плетня и смеется про себя. Иной бегун рассыпался бы, будто горка соломинок. Перед ним вырисовывается дренажная труба, и, огибая ее, он мимоходом замечает, что это пропасть, такая глубокая — дна не видно.

Он пробегает мимо утеса, и со склона сыплются камни. Он уклоняется от них, словно танцует с камнями. К нему присоединяется пес — коричнево-черный сайшин — и не отстает, перескакивая вместе с ним кустарники, обходя неожиданные препятствия. На них выскакивает чудовищный буйвол, но пес с лаем и рычанием отгоняет зверя. Против него выходит черный воин, и Силач вступает в бой, а пес кусает врага за пятки.

Далеко впереди он замечает бегущую принцессу и хочет догнать ее, но путь вдруг преграждает стена. С нее падают веревки, чтобы помочь ему взобраться. Но псы не умеют карабкаться, поэтому Силач наклоняется, чтобы взять сайшина на руки.

Пес превращается в волка и пытается укусить его. Силач вовремя отстраняется, и зубы щелкают в воздухе.

«Вряд ли это честно!» — думает он и поворачивает к лесу, но, когда оглядывается, волк бежит за принцессой — и…

…И он укрывается в беседке посреди чащи. Кругом шорох крадущихся ног, остальные тоже ищут убежища. Вдалеке кто-то кричит: «Кто не спрятался, я не виноват!» Внутренний Ребенок обхватывает себя руками. Он в камуфляжном гриме и маскировочной одежде и знает, что здесь его не найдут.

Он выжидает и прислушивается к погоне. Время от времени доносятся вскрики, когда находят других. Внутренний Ребенок не шевелится. Движение означает смерть. Оно привлекает внимание. Но когда они приближаются к его укрытию, крики обнаруженных игроков становятся больше похожими на вопли ужаса, затем резко обрываются. Шаги становятся тяжелее. Деревья гнутся, пропуская… нечто.

«Так не честно!» — думает он, не осмеливаясь говорить.

Грохочущий голос звучит из леса:

— Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать.

Тяжелые шаги приближаются. Внутренний Ребенок ждет.

«Оно» идет…

Они вспоминают отрывок из древнего произведения. «Все рушится, основа расшаталась». И «И что за чудище, дождавшись часа, / Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме»[7].

Донован выглядывает из-за парапета разрушенного здания, крепко стискивая красящую винтовку. По пластали бьют пули, и он ныряет обратно. Штурм захлебнулся. Флаг Протектора все еще реет над Коронационным залом. Болт-танки стоят на каждом перекрестке. Редут окружен, как пить дать.

Он перекатывается на другую позицию, подсчитывает, где должен стоять ближайший танк, вскакивает, стреляет в него из красящей винтовки и прыгает назад прежде, чем вибропушки успевают прицелиться. Он ждет, но ничего не происходит.

— Должно быть, протекторы приземлили спутник, — говорит он. — Наши суббоеприпасы не наводятся на краску!

Он озирается. На парапете не осталось никого, кроме мертвецов. Дрожь ощущается даже через изоляцию. Болт-танк выстрелил. Пройдет пара минут, пока он перезарядится. Вот только их четыре, на каждом перекрестке, и они будут вести огонь по очереди. Канцелярия в другом конце площади — позиция О’Фаррелла — внезапно загорается, стены складываются внутрь, и здание обрушивается. Сколько он еще сможет удерживать Министерство образования?

Юная девушка касается его плеча, и он удивленно моргает. Она молода, почти девочка, без брони, без изоляции и стоит босиком на битом стекле и кирпичах, которые усеивают крышу. На ней дорический хитон, и она кажется слишком хрупкой, чтобы выжить в этом мире, не говоря уже об аде, в который он превратился.

«Но где этот мир? — удивляется Донован. — Что это за город? На карнизах зданий львиные головы с разверзнутыми пастями, но что они означают — эмблему власти, прихоть архитектора или ничего особенного?» На площади он замечает статую Тритона, сжимающего трезубец.

— Отсюда есть выход, — говорит девушка мелодичным голосом.

Донован вспоминает, что внизу есть старая неиспользуемая система подземных паровых туннелей, соединяющая здания Старого квартала города. После перехода на микроволновую лучевую энергию во время Долгого Восстановления входы заложили кирпичом, но сами туннели остались. Пули снова бьют по парапету, он откатывается от края и, укрываясь за зубцами, добирается до центра крыши. Остальные бойцы его ячейки лежат одурелые и ослабевшие, кроме тех двоих, которые уже не поднимутся. Некоторые следят за ним глазами, но даже это требует от них слишком много усилий. На него взирает поражение.

— Отсюда есть выход, — говорит он.

Но этого мало. Девушка в хитоне встает на цыпочки и шепчет ему на ухо:

— Их нужно подбодрить.

Как будто это так просто!

— Слушайте, бойцы!

И некоторые, хоть и не все, слушают.

— Сегодня мы потерпели поражение. Но будут и другие дни! Мы знали, на что идем, когда впервые взяли оружие в руки. Но за нами придут другие! Нас не забудут. Протектор не пал, но пошатнулся. Он содрогнулся в своем начальственном кресле и, словно человек, слишком сильно откинувшийся на спинку, панически задергался, боясь упасть.

Пара человек ухмыляются, представив себе эту картину. Двое подбирают оружие и подползают к нему.

— Следующий толчок заставит его упасть; или еще один. Наши дети или дети наших детей закончат то, что начали мы. Однажды они скажут: «Этот огонь зажегся сегодня».

Никто не радуется. Они давно миновали этот этап. Но их охватывает мрачная решимость.

— Куда идти, лидер секции? Куда?

— Нужно спуститься в самую мглу и туман, прежде чем подняться вновь.

Другие говорят:

— Мы не можем пошевелиться. Мы останемся на парапете и поддержим иллюзию, будто здесь все.

Слова трогают его, хотя у раненых нет другого выхода. Он переползает от одного к другому и пожимает им руки.

— Арьергард умирает, но не сдается. Ваши имена запомнят навсегда.

— Запомнят или забудут, наша участь неизменна.

— Если уготована вам дорога вниз, то почему не пойти по ней с оружием в руках?

Девушка в хитоне словно парит над керамической плиткой крыши.

— Слова — те же пули, они причиняют боль еще долго после того, как была нанесена рана.

Он ведет их вниз по темной лестнице.

«Тихо! — предостерегает Внутренний Ребенок. — Они могли проникнуть в здание».

Они проходят темные, пустующие и давным-давно разграбленные кабинеты. По полу рассыпаны гильзы, поддоны снарядов и разрядившиеся батареи, кое-где валяются трупы тех, кто пришел захватывать кабинеты, и тех, кто не успел их покинуть. Его удивило, сколь многие верили в Протектора. Возможно, даже сам Протектор.

Они добираются до трансляционной студии и зовут с собой Иссу Джвансон, актрису с серебряным голосом, идола миллионов, которая все эти дни освещала происходящее. Но она качает головой и, как те люди, что остались на крыше, отказывается покидать свой пост.

— Я буду поддерживать иллюзию. Буду говорить, что подкрепление на подходе, и никто не узнает, что уцелевшие уже ушли. Я посею сомнения в разуме Протектора.

«Я не могу сказать тебе, куда мы идем, — предупреждает Ребенок. — Любые губы можно заставить говорить».

— Если вы не спасетесь, будет уже не важно, что мы сражались, — говорит она.

Во втором подвале он находит стену, за которой должен начинаться паровой туннель, но двери нет. Он приседает и закрывает лицо.

— Но это всего лишь стена, — говорит девушка в хитоне. — А стену можно пробить.

Фудир отправляет бойцов в мастерские в поисках всего, чем можно копать и рубить. Он поднимает очки и замечает, как темно в комнате.

— Переключите зуты на черный цвет, — приказывает он. — Опустите температуру. Если мы не можем быть совсем невидимыми, то пусть нас будет хотя бы сложно рассмотреть.

Они пытаются сокрушить стену, которая, как он полагает, преграждает вход в старый туннель. Керамические блоки неподатливые, но вот один выпадает, и дело идет быстрее. Фу-дира мучают сомнения. В нужном ли месте они копают? Насколько толстая стена? Сколько у них времени? Войдут ли люди Протектора в здание, чтобы захватить, или просто разрушат его, как канцелярию? Над ними целых семнадцать этажей.

На ступенях слышится топот. Фудир машет руками, люди замирают с поднятыми инструментами и прислушиваются.

— Они пойдут наверх, не вниз, — говорит девушка, и он удивляется, почему больше никто не видит ее. — Время пока есть.

Оказавшись в туннеле, они сталкиваются с выбором. Налево или направо? Вход на каменную лестницу позади них перекрыт старой мебелью.

— Вряд ли они станут искать, — говорит девушка.

Она права. Откуда Защищенным знать, что кто-то сбежал? Но и им лучше не будет, если они свернут не туда и попадут в здание, занятое людьми Протектора. Значит, к реке. Когда-то туннели тянулись туда. Но в какую сторону идти?

«Паропроводы. Анализ режима сбоя. Вероятный прорыв. Пар конденсируется. Вода, много воды. План ликвидации последствий. Уходит в реку. Энергии нужно выводить воду. Гравитация помогает. Вывод: к реке должен быть уклон».

Он достает из кармана И-шарик и ставит на пол. Он не движется. Донован подталкивает его вправо, и тот катится, потом останавливается. Ботинком он гонит его влево, и шарик катится все быстрее, наращивает скорость, пока не ударяется в стену и замирает.

— Сюда, — произносит Донован.

Отряд идет по туннелю, подсвечивая ручными фонарями. Это может выдать их, но сейчас скорость важнее осторожности. Им нужно добраться до реки, пока Защищенные сосредоточены на Министерстве образования, руинах канцелярии и прочих зданиях, которые патриоты заняли в центре.

Люди шатаются от усталости. Они не отдыхали четыре дня, а река в целой лиге от них. Еще дважды ему приходится проделывать трюк с И-шариком, и каждый раз они доверчиво идут вниз.

«Мы ходим кругами, — говорит усталый голос. И влажный, тяжелый ветерок вдруг душит их древней пылью. — Что ужасного в том, чтобы сдаться? Тебя подвергнут рекондиционированию, но ты хотя бы останешься жив. Есть пределы тому, что способно выдержать человеческое тело».

— Но не человеческий дух, — отвечает девушка.

Они останавливаются отдохнуть, и он поочередно оглядывает бойцов. Из здания выбралось десять человек. Остальные уже мертвы или на пути к лагерям рекондиционирования. Неужели это все, что осталось от пожара, который они так надеялись разжечь? Юноша, женщина, шестеро мужчин и девушка в прозрачном одеянии.

— Пока остается искра, она может разгореться в пламя, — говорит она.

— Все тщетно, — заявляет один мужчина. У него тяжелый голос, но не из-за поражения.

— Однажды, — произносит юноша. На нем лишь хламида, застегнутая на правом плече, бок оголен, — однажды люди оглянутся и вспомнят наши имена.

«Но здесь ли ты? — задается вопросом Донован. — Тут ли я?»

С тем же успехом он может лежать без сознания на полу в пока неизвестном ему мире.

— У тебя не будет лучших друзей, чем те, что сегодня здесь с тобой, — продолжает девушка. — Каждый из вас обязан жизнью остальным. Ты действовал единой волей, единым разумом.

Донован замечает, какими похожими их сделала боевая раскраска. Камуфляж, маскировочные зуты. Руки, глаза, лица стали неразличимыми благодаря очкам и перчаткам. Он подходит к каждому по очереди и обнимает, и они отвечают ему тем же. Один, особенно страстный, целует его в щеку.

— Там будет темно, — говорит девушка, — когда мы доберемся до реки.

Наступает момент, когда тело достигает предела выносливости, но оказывается, что человек все еще может двигаться и бороться за жизнь.

В этом месте река широкая, но берега пустынны, поэтому их никто не замечает. Ему хочется упасть и спать до самого утра. В безжалостном свете дня его сон, вероятнее всего, потревожат. Как забавно, думает он. Ему предстоит одолеть еще немало миль, прежде чем он сможет поспать. В районе О’эрфлусса есть укрытие, если только получится добраться до него. Если там еще безопасно.

— Зачем опасаться, пока не узнаем наверняка?

Он оглядывается в поисках говорившего, но на берегу никого нет.

— Кто это был? — спрашивает он у ночи.

Но вместо ответа слышит лишь плеск реки, стрекот насекомых да отдаленные выстрелы болт-танков и грохот обрушивающихся зданий. Он использует И-шарик по назначению, подбросив его, чтобы миниатюрные камеры быстро зафиксировали и передали вид окружающей его местности на очки. Никого.

Как мало осталось от революции…

— Что бы ты ни спас из горящего дома — уже победа.

Он поднимается на ноги и медленно бредет к реке. Чем быстрее он начнет, тем быстрее закончит. Возможно, ему суждено утонуть. И ему кажется, что это будет даже счастливым исходом.

Он входит в воду по пояс, вытягивается и плывет. Зут помогает, раздувая специальные воздушные карманы. Течение сносит его вниз, подальше от стрельбы, к большому мосту, черным силуэтом вырисовывающемуся на фоне ночного неба.

Ему хочется сдаться и просто плыть по течению. В надутом зуте он сможет проспать до самого моря. Но чтобы попасть в убежище, нужно выбраться на берег до причалов, поэтому он начинает работать руками.

И вот, целую жизнь спустя, он, пошатываясь, выбирается на западный берег реки и падает на землю. Местность болотистая. Здесь стоит заброшенный сахарный завод. Невероятно, но сахарный тростник прижился и выступает из воды с таким же потрясенным видом, как он сам.

— Уже близко, — говорит девушка в хитоне. Она сидит на обломках, которые некогда были погрузочной платформой.

Он слышит, как по прибрежной растительности шелестят шаги. Укрывшись в тени, он достает нож. Ищущий шепчет его имя. Его настоящее имя. Прошли годы, целая жизнь, с тех пор как он слышал его. Голос ему знаком.

Поднявшись из теней, он торопливо шепчет:

— Сюда.

Он думает, не совершил ли фатальную ошибку, но узнаёт человека.

— Значит, ты выбрался из канцелярии.

Другой повстанец выходит и обнимает его.

— Рад видеть тебя на воле, шеф. С тобой еще кто-то есть?

— Нет. Я… я думал, что они были там, но…

— Понимаю. — Он целует его в обе щеки. — Надеюсь, ты тоже.

Его окружают бойцы Особой Охраны Протектора, прижимают руки к бокам и отбирают нож. Они не церемонятся. Сдирают очки с его головы. Защищенный бьет его в живот, и он сгибается. Подняв взгляд, он смотрит на человека, который был ему другом.

— Зачем?

Мужчина пожимает плечами, не глядя на него.

— Своя рубашка ближе к телу, — цитирует он пословицу, — но шкура еще ближе.

Донован собирается с силами — хотя их почти не осталось — и тянет руки, и…

…Измерения искажаются, и их руки невероятным образом встречаются.

Фудир крепко держит; он видит, что Донован на своем краю стола вцепился в ладони Шелковистого и Педанта. Ищейка хватается за Педанта, Силач за Шелковистого. Внутренний Ребенок тянется к Шелковистому Голосу, словно младенец к Марии.

«Проваливай! — кричит он чудовищу из теней. — Ты плохой! Убирайся!»

Они формируют круг, и бесформенное создание остается вовне, и стол приобретает привычный размер и форму, а за ним сидят девять человек.

Все смотрят друг на друга и туда, где восседала тень, которая теперь исчезла. Донован вырывает руку из хватки Силача. Ищейка отпускает его ладонь. Педант скрещивает руки и откидывается на спинку стула.

— Что ж, — произносит Фудир, — что-то изменилось.

— Смейся, если хочешь, дурак, но это результат твоей разрушительной деятельности.

— Моей?!

— Да, твоей. Вы все — части меня. Кто вы такие, если не мои части! Одним своим существованием вы расчленяете меня.

Ищейка поворачивается к Педанту:

«Какой смысл собирать виноградины опыта, если не можешь выжать из них вино мудрости?»

Юноша в хламиде резко говорит:

— Ты так ничего и не понял? Ты разрушил само Ничто. Но не разрушил себя. Ты сохранил себя в целости, но кого следует благодарить за это?

— Кто ты? — спрашивает Фудир. — И ты? — Второй вопрос предназначен девушке в хитоне.

— Мы — части тебя, — отвечает она. — Ты думал, что нас утратил, но мы всегда были тут, рядом, ожидая.

— Все это… — говорит Донован, — все это на самом деле с нами случилось? Это было воспоминание или плод воображения?

Неужели он действительно возглавлял восстание против какого-то тирана? И его избавили от этих воспоминаний?

Девушка пожимает плечами.

— Я знаю не больше твоего, но мне хотелось бы думать, что однажды мы вспомним, кем были.

«Первая часть, — произносит Ищейка, — чистый символизм».

«И что она символизировала?»

— Грани бриллианта, — предполагает юноша.

Донован глядит на него и узнаёт себя, каким он был давным-давно. И понимает, что уже не сможет стать таким. Молодость ушла безвозвратно.

— И разве это не победа, — спрашивает девушка, — так же как и утрата?

— Думаю, — говорит Донован, — я буду называть тебя По-лианна.

— Зови меня как хочешь, взывай ко мне до тех пор, пока сокровищница не опустеет. Каждый рано или поздно прощается с молодостью. Тебе не нужно терять свою радость.

«Мéарана!»

— Если она — твоя радость.

Педант бьет по столу: «Вспомни миньона, что изменился».

«И пса, который обратился».

— И человека, поцеловавшего тебя на берегу, — добавляет Фудир.

Он откидывается на спинку и задумывается. Теперь он отчетливо видит это и удивляется, как мог не заметить раньше. Был слишком занят, измываясь над собой, слишком занят, сражаясь с собой.

— Мы не можем здесь оставаться. Это было бы предательством. Она ведь наша дочь.

«Наконец ты признал это?»

— Да, — говорит Фудир. — Ее подбородок. Ее возраст. Ее характер. Хотя это и пугает меня.

— Так и должно быть, — комментирует Донован. — Мы не можем отпустить ее в Глушь, зная это.

«Разве ты забыл? Нас накачали наркотиками. Мы лежим в кровати на Гатмандере».

«Шелковистый? Это разве не твоя работа? Чтобы противодействовать, тебе нужен вон тот энзим и еще этот».

Шелковистый Голос призывает железы. Энзимы вытекают из депо. Антитела открывают охоту на молекулы наркотика, бросаются на них, обволакивают и душат, выводя через потовые железы.

— Что касается его, — слышит он голос, — у него лихорадка.

И тогда Донован понимает, что наконец добрался до другого берега реки.

— Время еще есть, — говорит девушка в хитоне.

XI

В ГЛУШЬ

Мéарана засомневалась насчет того, стоило ли бросать Донована, но оба компаньона заверили девушку, что это к лучшему.

— Больной старик нам не поможет, — сказал Теодорк, пока они грузились в бот, который доставит их к «Одеялам и бусам».

— Мы просто идти в Глушь глянуть-глянуть, — добавил Билли. — Вот увидеть. Вернуться не-долго. А сахб пока получать хороший уход.

Но Мéарану беспокоило то, что ухаживали за Донованом чужаки, а не друзья.

— Может, стоило подождать еще немного?

— Ах нет, мемсаиб! Капитан порта говорить: долгое время не быть торговых кораблей.

— Мелкий хорек хочет сказать, детка, — перевел ей варвар, — что это его лучший шанс дать деру от своего хозяина.

— Ты так не болтать, недоносок! Госпоже арфистке нужен я тут, а не больному-человеку Доновану.

— Тихо, оба!

Она погрузилась в угрюмое молчание. Портовый лазерный подъемник Гатмандера метнул челн вверх. Теодорк всем своим видом показывал, будто такой полет ему не в диковинку, но каждый раз, когда судно вздрагивало, Дикарь крепко хватался за края сиденья. Билли, заметивший это, тихо посмеивался, хотя сам пользовался лазерным подъемником всего дважды.

Мéарана снова вздохнула.

— Надеюсь, багаж доставят вовремя.

— Не волноваться, мемсаиб. Дуковеры доставить багаж алла вовремя. Грузовой челн скоро-скоро подниматься.

Мéарана попыталась расслабиться, но челн начал стыковочные маневры, и огромный серый Гатмандер закружился на обзорном экране. «Ах, Донован! Все это к лучшему».

«Одеяла и бусы» напоминали небольшой городок на орбите, а не космический корабль. Купола, сферы, апсиды, цилиндры и трубы соединялись в переплетении углов, сочленений и спаек, словно масса мыльных пузырей. Схожесть с городом усиливалась причудливыми наружными структурами, камеры высокого давления выглядели как здания разных эпох длинной истории человеческого расселения. Такой стиль пользовался популярностью среди судостроителей минувшего поколения, но вышел из моды во внутренних мирах. Теперь он сохранялся только на дряхлых кораблях, которые работали на самой границе цивилизованного космоса.

Корабль был оборудован альфвенами исследовательского класса, поскольку в Глуши не стоило ждать помощи от расположенных на поверхности планет силовых установок, и ему приходилось самостоятельно тащить себя по нитям пространства. Еще у него были приборы для анализа обочин неразведанных дорог и изучения неотмеченных выходов. Это было опасно, ведь малейший просчет мог выбросить корабль в суб-лиминальную тину, где он рассеялся бы в мерцании Черенкова. Поэтому, хотя скупые на дукаты владельцы «Одеял и бус» и закупали только бывшее в употреблении оборудование, они были достаточно мудрыми, чтобы выбрать из него самое лучшее.

На самом деле корабль не только напоминал небольшой городок, а, по сути, и был таковым, потому что часто выходил в рейсы, длившиеся годами, и тогда команда забирала с собой семьи и друзей. Во время коротких прогулок по хорошо разведанным путям, когда на борту находилась только команда, на нем оставалось место для пассажиров.

Мéарану, Теодорка и Билли Чинса поприветствовал карго-мастер, если только это можно было назвать приветствием — скорее, тонким и, возможно, преднамеренным намеком на их положение на корабле. Мастера звали Март Пеппер, и всем своим поведением он давал понять, что предпочитал менее подвижные грузы. Он проверил каждого по списку и выдал карточки, которые помогали найти отведенные им каюты. Карточка светилась или тускнела в зависимости от того, шли они верным путем или нет. Еще они открывали и запирали двери, снимали со счета деньги за питание и тому подобное.

Выдав карточки, Пеппер, изумительно экономя гласные, пробормотал:

— Кап’т’н будт рад вид’ть в’с на уж’не в сем’и’пять ор, метрич’ское.

В коротких рубленых словах не чувствовалось особого радушия.

— Мы постараемся не путаться у вас под ногами, — сказала Мéарана.

Пеппер скорчил гримасу, которая, вероятно, должна была означать, что даже этого ему будет мало.

Их каюты в третьем куполе располагались вокруг парка. Там нашлись кустарники, фонтанчик, детские игровые площадки и несколько карликовых кленов. Все было устроено так хитро, чтобы пространство казалось больше, чем в действительности, и Мéарана пришла к выводу, что здесь давным-давно приложил руку верховнотарский садовник.

Возле парка заселилось уже несколько других пассажиров. Одной из них была скрытая под вуалью женщина с пышным титулом принцессы Далей с небольшого мирка на противоположной стороне Выжженного региона. Она проводила переговоры насчет заключения торгового соглашения с Лигой и, сильно впечатленная тем, что довелось повидать, возвращалась домой с евнухом и служанкой и с целой пачкой обещаний.

— Вы человеки из далеких пространств, — позже жаловалась она Мéаране на галактическом с сильным акцентом, — вы сшитаете, раз у наших человеков нету лучевых ружей, мы тупее ваших человеков. Но мы понимаем, когда нас хотят поиметь.

Следующий пассажир был худощавым, крепко сбитым мужчиной, чуть старше Мéараны, с темными волосами, длинным носом, смуглой кожей, облаченным в практичный комбинезон путешественника. Он сидел на лавке возле фонтанчика, так погруженный в чтение, что будто создал вокруг себя сферу уединения, которую Мéарана не осмелилась разрушить.

Наконец, был еще один Дикарь с мира Теодорка, хотя телохранитель арфистки нисколько не обрадовался встрече с соотечественником.

— Поули из клана Ястреба с Нагорья, — сказал Нагараян, — судя по татуировкам. Они там овец трахают, ведь женщин у них нет.

— Тогда не связывайся с ним, — посоветовала Мéарана.

Когда колокол позвал пассажиров следовать за светящимися карточками к цилиндрическому отсеку, что вел во второй купол, Мéарана заметила, что смуглый мужчина все еще читал с экрана, поэтому она подошла к нему и мягко коснулась плеча.

— Прозвенел колокол к ужину, — сказала она. — Нас ждать не станут.

Мужчина, не поднимая головы, ответил:

— Ваша тень закрывает мне экран.

Удивленная такой неучтивостью, Мéарана с любопытством заглянула в экран — и узнала генетическую карту, которую недавно изучала сама.

— Доктор Софвари! Я так давно хотела встретиться с вами.

При этих словах он наконец поднял взгляд, и в его глазах отразились удивление, замешательство и радость. Он встал, взял Мéарану за руку и поцеловал ладонь в приветственном жесте, с которым арфистка хоть раньше и не сталкивалась, но все же нашла необычайно приятным.

— А я ждал еще дольше, чтобы прекрасная незнакомка сказала мне это.

Мéарана засмеялась, и оба направились в обеденный зал.

— Нам, — сказала она, — нужно о многом поговорить.

Теодорк Нагараян был уверен, что ему предначертано величие. Он не знал, в чем оно должно выражаться, но понимал, что в своей деревеньке его не достигнет. Поэтому вскоре после убийства первого человека он встал на стезю странствующего бойца. Частично к этому приложила руку нужда. У мертвецов были родственники. Но в основном его влекла страсть к путешествиям. В некоторых мирах его бы назвали наемником, хотя зачастую он работал без оплаты.

Слухи привели его к побережью, где он нашел «большой лагерь» с теснившимися друг к другу зданиями из дерева и кирпича. Некоторые возносились на целых три этажа и были построены странными людьми с зелеными лицами из Бескрайнего Майна. Как поведали ему поселенцы, они приплыли в огромных каноэ, накрытых попонами, привязанными к палкам. Но Теодорк решил узнать все досконально, поэтому записался к ним матросом и совершил вместе с ними несколько путешествий.

Он постигал все новое, не допуская, чтобы удивление перерастало в благоговение. Он научился сосредоточенно исследовать предмет, вместо того чтобы изумленно глазеть на него с открытым ртом. Слишком много обитателей побережья стали пьяницами и бедняками из-за благоговения перед людьми с зелеными лицами.

В Надводноземье он наблюдал невиданные чудеса и узнал, что «большой лагерь» на самом деле — жалкое подобие огромных, кипящих жизнью городов Старого Каффи, Явельпраун-са и прочих великих государств. Для него и там нашлась работа, он освоил обращение с мушкетом и пушкой. Хотя первое оружие казалось ему бесчеловечным, а второе медленно перезаряжалось, он не позволил врожденному чувству чести перевесить практичность. Еще он стал уважать капитанов, которые хорошо умели распоряжаться своими людьми, и презирать тех, кто распоряжался ими плохо.

Но его все равно манили приключения, и он чувствовал, что регулярные войска великих государств не дают развернуться человеку, который не родился в фуражке с кокардой. До него дошли истории, что далеко на юго-востоке, в землях темнолюдей, лежали мифические города, где люди заковали огонь в сталь. Поэтому он отправился на их поиски.

Его странствие, узнай о нем скальды из его родных краев, гарантированно даровало бы ему бессмертие. Он пересек внутренние моря и пустыни, миновал разбитые монументы забытых империй, видел руины города, что посрамил бы даже огромную столицу Явельпраунса, если бы в нем не хозяйничали варвары. Он пережил суровую зиму в высоких, скованных льдом горах Беллофора, где обитали одичавшие каннибалы, кутавшиеся в меха белых гриззов. И наконец он пришел в величайший город мира, в котором воздух темнел от смрадной копоти и дыма, но на заводах производилось чудесное оружие и прочие товары. Кузнецы с равнин выковывали мечи на наковальнях могучими ударами крепких рук. Те, кто обитал в Старом Каффи и других великих государствах, создавали его при помощи падающих молотов и водяных колес. Но в далеких юго-восточных городах Варуккияма они подчинили сам огонь! Аи, Тенгри! И вновь благоговение едва не перебороло удивление в его сердце.

Но он хорошо вышколил себя и узнал в крутящихся «шестеренках» и «карданных валах» улучшенные версии кулачков, блоков и лебедок северо-западных земель, а в паровых машинах — ту же энергию, которая выделялась при кипячении воды. Он, как обычно, поступил на службу, начав с обыденной работы, и вскоре выяснил, что у варуккиямцев бесчестье и предательство в порядке вещей, и научил некоторых тому, что значит «честь» на равнине столь далекой, что молва о ней еще не достигла их ушей.

А затем с небес спустился корабль, что не бороздил океаны. То, что такой тяжелый объект парит, словно листок на ветру, было чудом само по себе, и Теодорк внезапно понял, что задается вопросом: «Как у него это получается?» Он не мог смотреть, как гордые варуккиямцы падают ниц перед надне-беснолюдьми. Не он ли, Теодорк сунна Нагараян Железная Рука, выстоял перед убогими чудесами Старого Каффи, зная, что ничего подобного его соплеменникам построить не под силу?

И он не согнул коленей, не стал кланяться и биться лбом оземь. То, что человек повелевал сталью или огнем, делало его опаснее, но он оставался человеком. Зависть, гордость, любовь и честь присущи всем: равнинникам и варуккиямцам, жителям великих государств и даже дикарским племенам с Ледяных гор.

И, повидавший десятки различных культур, он опознал среди странно одетых людей с небесного корабля их главаря. Тот человек знал язык варуккиямцев, ибо это был не первый его визит; и, переговорив с ним, Теодорк вновь стал матросом на невиданном прежде паруснике.

Оказавшись на борту, он окончательно перестал что-либо понимать. Пропасть, отделявшая наднебеснолюдей даже от варуккиямцев, была куда шире Большой расселины в Чудных горах восточного Беллофора. Но и там отыскалась работа, для которой требовалось знать не столько «как», сколько «что». Что делает эта кнопка, еще можно уяснить. А вот как она это делает, — лучше оставить шаманам.

Он решил, что нашел общий язык с наднебеснолюдьми потому, что не вел себя с такой же заносчивостью, как варуккиямцы. В своих странствиях он вновь и вновь убеждался, что никто не может считать себя величайшим из всех. Да, он был тщеславен, но это тщеславие рождалось из его сущности, а не из мастерства. Великолепные города юго-востока, разросшиеся вширь и ввысь, кичились своим величием. Но узнай они свое настоящее место в Спиральном Рукаве, это стало бы сокрушительным ударом по их гордости, от которого они вряд ли оправились бы.

Поэтому Теодорк на борту «Одеял и бус» слушал ученого-валлаха очень внимательно, пусть даже совсем не понимая смысла сказанного. Он слышал «что», пропуская мимо ушей «как». Он подозревал, что последнего в пояснениях было намного больше, чем нужно. Софвари любил мистификации. Физически слабые люди зачастую искали победы на других поприщах. Ибо каждому человеку необходимо знать, что он в чем-то лучше других, и чем больший крах он терпит в одних начинаниях, тем сильнее превозносит себя в прочих.

И все же Теодорк не увидел в нем злости и удивился: неужели он болтал не для того, чтобы показать свое мастерство, а лишь потому, что увлекался работой и не замечал, что другие его не понимают?

Теодорк разбирался в картах, а голографические проекции, которые показывал Софвари, были просто несколько иными их версиями. Он принял на веру то, что цветные градиенты указывали на распространение определенных кланов от мест их появления. В его родных краях сведения о миграциях кланов записывались в Великих сказаниях, и, когда кто-то оказывался возле горы или реки, о которых упоминалось в сказаниях, его сердце трепетало при мысли, что здесь когда-то бывали его предки.

— И что интересного моя мать нашла в этих картах? — спросила арфистка у валлаха.

Софвари развернул к ней голостойку. Все, кроме самой арфистки, заметили, что валлаху она запала в сердце.

— Аномалия, — пояснил он. — Мать клана, которую я называю Жаамилии. Понимаешь ли, маленькие формы нитей со временем изменяются, хотя причины мне еще до конца не понятны. Уровень изменений разнится от мира к миру, но для моих исследований важно лишь то, что междумировая вариативность была незначительной и передавалась случайным образом. Для большей практичности ее можно было считать константой.

Теодорк махнул рукой — мол, ближе к делу, — так, чтобы его заметили.

— Как видите, — сказал Софвари, — это очень древняя ветвь. Самая последняя ее общая мать жила семьдесят восемь столетий тому назад.

Арфистка удивленно приподняла брови.

— Это значит, она жила до Чистки…

— Да, но аномалия заключается не в этом. Жаамилии жила не в той части неба. Ее потомки в основном с Арфалуна, а не со Старых Планет или Йеньйеня. Впервые маркер был замечен у расселившихся потомков-креолов на Куддалоре и Новом Шандонге, чьи предки жили среди коренных ’лунов. Это была первая причина посетить Арфалун. А вторая — поток колонистов со всего Рукава дает превосходные возможности для сбора образцов.

— Как ты объяснил аномалию? — спросила арфистка.

Софвари щелкнул пальцами.

— Два варианта. Арфалун — это место, где впервые появились потомки Жаамилии или где они объявились в последний раз. В первом случае предтечи разбросали наших предков повсюду. Некоторых могли забросить аж на Арфалун. Но второй вариант более вероятный: клан Жаамилии некогда был многочисленным, но вымер на большей части Периферии, так что ’луны — это остатки, а не источник.

— Интересно… Но есть и третий вариант.

— Так говорила твоя мать.

Софвари ласково улыбнулся и накрыл ее ладонь своей. Теодорк заметил, что арфистка подождала секунду, прежде чем убрать руку.

— Конечно, я не хочу никого оскорблять, но твоя мать не была ученым-валлахом. Как и многие женщины, она романтичная натура. Она думала, что эта аномалия как-то связана со старой легендой времен Содружества.

— Флот Сокровищ, — подсказала арфистка.

Софвари кивнул.

— Верно. Никогда о ней не слышал, но она сказала мне, что в детстве часто ее рассказывали. Впрочем, археология должна основываться на твердых фактах, а не на романтике. С тем же успехом можно верить в Вавилонию, Калифорнию или поездку по сугробам Кристофера Чу.

— Калифорния… — задумчиво протянула Мéарана.

— Мифическая земля вечной молодости, богов и богинь, где улицы вымощены звездами. — Софвари усмехнулся и наклонился ближе к арфистке. — Но правда в том, что это лишь туманность на самом краю пространства Старого Содружества.

— А где-то там есть яркая, горячая синяя звезда? — спросила арфистка. — Вроде той, что у Сапфирового Поста?

Софвари сложил руки.

— Не знаю. На классификации звезд специализируются другие ученые-валлахи. Кроме того, она на территории Конфедерации.

Арфистка мягко запела:

— Вдаль, вдаль, на Ригель Ран,

Да к Калифорнии далекой.

Софвари вздохнул.

— Ученый-валлах верит только фактам, а не песенкам.

Теодорк хохотнул, и все трое обернулись к нему.

— Неплохо, Софвари, — произнес он. — Если наша бан Бриджит поверила песенкам, то вот и мы плетемся следом за ней.

ДЖАЛА (ДРУТ)[8]

За годы скитаний по Периферии капитан торгового корабля «Одеяла и бусы» Мэгги Барнс сталкивалась с множеством поводов для злости и с не меньшим числом поводов для гнева. Опыт научил ее, что с большинством проблем можно справиться при помощи терпения. Зачем переживать, если в результате получаешь только новую порцию тревог? Иные неприятности походили на грибок. Если не бороться с ними, они будут лишь разрастаться. Или становиться «все хреновее и хреновее», как в таких случаях обычно говорили на Ме-граноме.

Но как поступить с той задачей, которую только что обрушил на нее Пеппер?

Она сидела в своем кабинете вместе со старшим помощником, изучая декларации, когда Март Пеппер приперся с ходячим грузом, заявлявшим о том, будто он вправе реквизировать ее корабль. Она взглянула на удостоверение пассажира и повернулась к старшему помощнику ад-Дину.

— Похоже, это настоящая карточка Своры, Д. 3.

Полное имя старшего помощника было Далапати Затартан ад-Дин, но, к вящей радости остальных членов команды, он отзывался и на свои инициалы. Мужчина почесал бороду.

— Бот уходит обратно на Гат через половину оры, — задумчиво произнес он. — Там найдется местечко для нежелательных пассажиров. В ином случае… наша первая остановка на Акраманапиче. Обычно те, кто попадают туда, больше не возвращаются в Лигу.

Барнс изучила карточку внимательнее. Конечно, сияние угасло, когда она взяла ее в руки, но она точно светилась. Раньше ей не доводилось слышать об удачных подделках карточек Своры, впрочем, как и о том, что подобное невозможно.

— Она значит только то, что у тебя неограниченный счет, — сказала она посетителю. — Она означает, что ты можешь воспользоваться моим кораблем, но не распоряжаться им.

Она вернула карточку и заметила, что та вновь засияла.

Метки на путеводных карточках светились, когда их владелец находился в активирующих коридорах. Они не умели распознавать, кто их держал. Этот секрет Свора стерегла особо тщательно.

Неохотно Мэгги пришла к выводу, что этот Донован действительно тот, за кого себя выдает: специальный агент Своры. Следующий вопрос заключался в том, какими полномочиями этот «специальный агент» обладал на самом деле.

— Мы с радостью доставим тебя на Эньрун. Мы все равно планировали остановиться там.

— Мы знаем, — ответил Донован. — Мы встретились с вашими владельцами в доме Чендлера перед вылетом бота.

«Мы?»

— Наши владельцы спят в это время, — заметил Д. 3.

— Мы их разбудили.

— Так вот почему бот опоздал?

Догадка удивила Барнс, но она не позволила нахлынувшим чувствам отразиться на лице. Это могло лишь означать, что людей, разбуженных посреди ночи, проще запугать.

Донован протянул ей бумаги и накопитель.

— И вот почему у нас чартер.

Бумаги объявляли «всем и каждому», что торговая компания Госпендера и Рокета передает корабль «Одеяла и бусы» Своре для совершения чартерного рейса, которым может напрямую воспользоваться Донован-буиг, ее агент, либо Люсия Томпсон, также известная как Мéарана с Дангчао.

Барнс передала накопитель Д. 3., который провел его через дезинфектор, прежде чем вставить в считыватель. Она поднесла бумагу к свету. На ней был водяной знак «ГиР», тут все верно, и знакомая подпись Кимми Госпендера. Мэгги подумала, что, даже если накопитель окажется поддельным, они не смогут это определить — либо потому, что он не подделка, либо потому, что он слишком хорошая подделка. Она отдала бумагу старшему помощнику.

— Получи подтверждение у Кимми — голосовое и визуальное, — прежде чем мы войдем на дороги.

— Будь оно проклято, Барнеи! У меня груз до Акраманапиче и Женгу Шуайя! И он весь взят в рассрочку.

— Спорь с владельцами, Д. 3. Похоже, они нас продали с потрохами. — Она сжала кулаки и уперлась ими в стол. — И тебе следует знать, Донован, что все мои офицеры вложили деньги в этот рейс. Официально ты можешь делать все, что угодно, но я подумала, что тебе стоит знать.

А если неофициально — мало ли, что может случиться? Донован весело улыбнулся, и его улыбка показалась Барнс смутно знакомой.

— Мы ценим это, капитан, но не будь дело крайне важным для всей Лиги, мы отложили бы чартер до тех пор, пока не нашелся бы свободный корабль. Мы можем подсластить пилюлю двумя способами. Первый: когда высадите нас на Энь-руне, сможете заключить свои сделки на Ораме и Женгу Шуайе, а потом вернуться и забрать нас. К этому сроку мы должны закончить дело. Если нет, мы пробудем там чуть дольше. Свора обеспечит вас премиями. На обратном пути вы сможете провести прочие торговые операции на КанТу, Акраманапиче и остальных планетах. Так что все, что вы теряете, — это немного времени на возврат к Эньруну.

— Откуда тебе знать, что мы не бросим тебя на Эньруне? — спросил Д. 3. — Не самый лучший мир, на котором можно застрять.

Барнс метнула в него раздраженный взгляд. Ей ничуть не хотелось усугублять положение.

— О, все очень просто, — ответил Донован. — Я перестраховался. Копии чартера отправились Гончему Грейстроку и его Щену, а также Зорбе де ла Сусе на Верховную Тару. Все трое имеют личный интерес в этом предприятии.

Барнс хотела было сказать, что прежде не слышала о Грейстроке, но остановилась. О де ла Сусе ей приходилось слышать.

— Я думала, старый Гончий ушел в отставку.

— Ради этого дела он из нее вышел. В нем участвует его крестница. Мы гарантируем, что Грейстрок и Ринти будут ждать на Гатмандере, когда «Одеяла и бусы» вернутся, и, хотя они особо не опечалятся, если нас не окажется на борту, им будет крайне интересно, где Мéарана с Дангчао. Капитан Барнс, мы вам не враги. По тому же следу идет агент Конфедерации, и вряд ли кому-то придется по душе, если до конца он доберется раньше нас.

— А что со вторым подсластителем? — спросила Барнс. — Надеюсь, он лучше угроз.

Донован развел руками.

— Мы можем свести вас с консорциумом на Танцующей Даме, который заинтересован в приобретении определенных товаров, которые вы закупаете на Эньруне.

Барнс вскинула брови. Соглашение с ганзардским торговым домом дорогого стоило.

— Что им нужно?

— Мы договорились поделить прибыль со всех стояночных камней, шестьдесят на сорок. Поможете нам — и половина нашей доли ваша.

Барнс наморщила лоб и переглянулась со старшим помощником, который чуть заметно качнул головой.

— Половина от сорока? — уточнила она.

— Половина от шестидесяти.

Барнс и Д. 3. расслабились. Если Донован говорил правду, всякий, кто сумел урвать для себя большую долю в сделке с ганзардами, был прирожденным борцом, с которым стоило вести дела. Но отчего-то ее не покидало чувство, что она раньше знала этого человека и знакомство закончилось не лучшим образом.

Билли Чинса устраивало развитие событий. Донован с искалеченным разумом выбыл из игры, так что оставался лишь Дикарь-тугодум. Нужно было только следовать за арфисткой, и вскоре он обретет славу и почет, а может, даже и власть, если он верно понял намеки, которые попадались на пути. Было не совсем ясно, что же нашли арфистка и человек со шрамами, — возможно, они и сами не понимали. Чем бы оно ни было, оно сгубило Гончую, а это само по себе немалое достижение. «Огонь с неба» — эта фраза могла означать что угодно, но в любом случае — что-то опасное.

Но пока он оставался обычным слугой, и «Спуд» де Виис, корабельный стюард, желал его видеть. Прислуживать арфистке, которая ему даже немного нравилась, было не так уж плохо, но иногда довольно хлопотно. Он шагал по коридорам, а затем по трубе в пятый купол и наконец нашел дверь склада продовольствия. Она отъехала в сторону, и…

…Войдя, он обнаружил пустую комнату. Всего на долю секунды Билли заколебался. Как он мог заблудиться? И тут дверь закрылась.

Попался! Но в чью ловушку? Слишком умно для Теодорка, слишком коварно для арфистки. Он попятился в угол, достал стилет и, изготовившись, стал ждать.

В дальнем конце открылась еще одна дверь, и в комнату шагнул Донован.

Билли метнул нож, но Донован стремительно отступил в сторону и поймал его за рукоять. Взглянув на оружие, он улыбнулся, и эта улыбка Билли совсем не понравилась.

— Следовало быть осторожнее, мальчик, — произнес он.

Билли плюхнулся на колени.

— О, сахб! Сахб! Билли бояться много-сильно! Дверь закрыться, и я думать: будмаш-ловушка на Билли. Я подумать: агент, что идти за нами, поймать нас недолгое время. Но хозяин просто сделать сюрприз для бедного Билли. Такая радость видеть сахба! Много-сильно грустить, если нож попасть в сердце хозяина!

Донован покачал головой.

— Я говорил не о ноже. А о твоем произношении.

— Произношении, сахб?

— В отеле на Танцующей Даме. Ты сказал «на Разлом», а ни один лигиец так не сказал бы. Мы говорим «в Разлом». Только конфедерат говорит «на» по отношению к Разлому. Долго мы не могли сложить два и два, но… накачать меня наркотиками ты придумал? Тогда мне стоит поблагодарить тебя.

Билли покрылся липким потом. Такого Донована он прежде не видел.

— Нет, сахб! Ты ошибаться насчет Билли. Билли Чинс твой хитмутгар!

— Да, ты хитро все обстряпал. Мы не знаем, сумели бы разгадать головоломку, даже если бы все это время оставались цельными.

— Нету что разгадывать! Ты защитить Билли от ‘луни! Ты просить меня пойти с тобой!

— Хитро, как я и сказал. Но я думаю: ты подкупил ту банду и все было спланировано. Не вы ли эвенсо терри?

Последнее было сказано на языке конфедератов. Билли вздохнул, сдаваясь.

— Как вы и гласите.

Донован фыркнул.

— Итак. Многие терране носят ошейник нашего угнетателя. Следующий вопрос: что нам с тобой делать? Ты убил ту женщину на Арфалуне? — Он повертел нож в руке.

— Нет. Моя тень.

— О!

— Вам знакомы сии тени. Имена отправляют нас парами, дабы второй действовал, когда первый потерпит поражение. Верность второго агента неизменно сильнее.

— Доверие не значится в списке многочисленных добродетелей Названных, — заметил Донован. — Да, нам знакома эта система. Когда-то мы имели дело со Второй.

— Равн Олафсдоттр.

— Да. Ведома ли сия дева вам?

— Только по репутации. Дозволено ли мне встать, о лучший?

Донован махнул ножом и, пока Билли тяжело поднимался на ноги, успел поменять нож на парализатор.

— А теперь объяснись, достойный. Многое зависит от сих ответов.

Билли поклонился.

— Меня отправили допросить женщину в парке. Она была тем, кого мы называем «мьян жан шибанг» — спящий агент…

— Нам известен конфедеративный маньярин, — оборвал его Донован. — Говори скорее и тем самым удлинишь свое бытие.

Билли снова поклонился.

— Я обнаружил, что ее сильно встревожил визит арфистки. Она хотела инструкций. Я унял ее страхи и отправился узнать, что предзнаменовал собою тот визит. Я легко нашел дочь Гончей, и она привела меня к вам. Я полагал, вы будете… Сумеете победить сей недуг. Но мою тень оскорбило то, что ювхарри хранила посылку Гончей, не доложив о ней.

— Глупец! То ей было неведомо.

Билли пожал плечами.

— Теперь моя тень охотится и на меня, ибо я не сделал ничего, чтобы покарать ювхарри. По этой причине я присоединился к вам и под вашей сенью бежал с Арфалуна. Послушайте — и я молвлю нечто важное. В Пасти Льва идет борьба. «Лампа зажженная воссияла вновь». Агент преследует агента. «Имена, что не были забыты, были призваны».

— И что нам с того, кроме повода поаплодировать обеим сторонам?

— Женщина в парке питала симпатию к тем воспоминаниям. Как и я. Моя тень — нет. Если она найдет вас, то убьет.

— Она попробует. — Донован занес нож для броска. — Как почти удалось тебе.

Билли закрыл глаза и выдохнул. Кажется, сегодня он выживет.

— Я боялся ловушки и метнул нож без раздумий. Кто еще знает обо мне?

Донован рассмеялся.

— Я разве дурак? Все знают. Капитан Барнс. Команда. Я рассказал им, прежде чем устроить эту встречу.

— И какое тогда будет решение?

— Вы истинно отвергли Названных?

— Истинно.

— И все их чаяния?

— Да. Я прочесывал Лигу в поисках сочувствующих, чтобы отправлять их в Конфедерацию, помогать в Их свержении. Но теперь пользы от меня чуть и я бегу, спасая свою жизнь.

Донован кивнул.

— Так вознеси же хвалу тем богам, что благословили тебя выжить в этот день.

— Не буду спрашивать о своей удаче и искушать богов, но зачем продлевать мне жизнь хотя бы на час? Разве не гласит пословица: «Лучше перебдеть, чем недобдеть»?

Донован ухмыльнулся.

— Мы в Глуши, мальчик. А другая пословица гласит: «Враг моего врага — мой друг». Еще одни зоркие глаза и пара умелых рук — не лишние, если, конечно, глазам можно верить, а руки не обратятся против нас. И доверие это будет подкреплено не твоим словом, но личным интересом. Ибо в Глуши мы либо держимся вместе, либо висим порознь.

Когда Теодорк Нагараян вернулся в каюту, он почувствовал в комнате еще кого-то и упал на пол, высматривая чужого среди теней.

— Просто скажи мне вот что, Тедди, — произнес знакомый голос.

Теодорк ухмыльнулся и спрятал «девятку» назад в кобуру.

— Ты напугал меня, босс.

Парализатор в руке Донована встревожил его, но человек со шрамами держал оружие нацеленным в потолок, поэтому Теодорк беспокоился не слишком сильно.

— Просто скажи мне вот что, Тедди, — повторил Донован. — Это ты достал наркотик?

— Верно. Мы пьем это зелье, дабы познать свое «я».

Донован хмыкнул.

— Оно помогло. — Он поставил оружие на предохранитель и спрятал. — Твои ответы слишком бесхитростны. Ты и впрямь думал, что оказываешь нам услугу?

Теодорк пожал плечами.

— Я не мог отпустить ее в Свободные Миры только с ним.

— Ты преданный человек, Тедди.

Он вновь пожал плечами.

— Она играет мной.

— Тедди, у нас есть еще одно дело. Свяжись с Софвари и скажи ему, что команда встретится через половину оры.

— Сказать это и Билли тоже?

— В этом нет необходимости.

Важное качество в искусстве игры на арфе — способность не сбиваться с ритма. Но когда Мéарана с Дангчао, освежившись, вышла из будуара в гостиную и увидела Донована в синем мягком кресле, которое она считала своим любимым, ей потребовалось все мастерство, чтобы не сбиться.

— Ты постоянно возвращаешься, — заметила она, — как фальшивый дукат.

— А ты постоянно нас бросаешь, так что счет уравнивается.

— Со временем устаешь волочить, толкать и понукать. Разве ты не устал…

— Даже не предложишь выпить? Я думал, у тебя отыщется бутылочка вискбеаты.

— Арфа, одежда, оружие и виски. Четыре столпа.

— Я обойдусь и без арфы. В крайнем случае, даже без одежды.

Мéарана достала из холодильника бутылку гатмандерской вауги под названием «Сияющая луна».

— Сойдет? Она стояла по меньшей мере с прошлой недели.

— Лучше будь осторожнее, — заметил Донован. — Кто-то мог подмешать в нее бог весть что, а ты этого даже не узнаешь.

При этих словах Мéарана пролила напиток на стойку.

— Так нечестно.

— Потому что я попал в яблочко?

— Нет. — Она вытерла пятно краем одежды. — Потому что не стоило вспоминать.

Она протянула стакан Доновану. Человек со шрамами поднял его, словно для тоста, но Мéарана просто повертела свой в руках.

— За поиск! — провозгласил он.

— Ни к чему издеваться.

— Кто издевается? Где еще, как не в безнадежном поиске, стоит ободрять? Разве не это ты всегда твердила? Любой способен подбадривать победителя.

Он залпом осушил половину стакана. Мéарана сделала глоток и больше не пила.

— Тогда это казалось здравой мыслью.

— Бросить меня на Гатмандере? Мы уверены, именно так ты и считала. И как оказалось, ненапрасно.

Арфистка склонила голову.

— Ты изменился. — Она нашла стул и присела. — Не знаю, почему это должно меня удивлять. В тебе больше противоречий, чем во всех, кого я знаю. Конечно же, ты прибыл на грузовом челне.

— Конечно. Пилот неслабо удивился. Ведь обычно багаж не разговаривает.

Мéарана не смотрела на него.

— Лучше бы ты не попал на борт.

Донован не ответил, и она повернулась к нему.

— Потому что тогда я смогла бы забыть. А теперь всякий раз, когда вижу тебя, вспоминаю, что сделала.

— У всех свои грехи, — произнес человек со шрамами. — Иногда их нужно помнить.

Он помолчал и продолжил:

— Я припоминаю и хорошие поступки.

Ей не удалось сдержать смех. Но это была уловка, и она разозлила арфистку.

— Зачем ты пришел? Путешествие достаточно тяжелое и без твоего пессимизма.

— Не нужно прихлебывать это, — сказал Донован, глядя в стакан. — Ни к чему думать о вкусе. Здесь его нет. Просто проглоти, и пусть напиток ударит в голову как молот.

— У тебя странные представления о веселье, — сказала она и сделала, как посоветовал Донован.

— Ты запаслась этим добром. Мы можем предположить, что для обезболивающего эффекта.

— Тебе и предполагать не надо, — напомнила она, отставила стакан и скрестила ноги. — Ты не сказал мне, почему пробрался на борт «Одеял и бус».

— Есть… много разных причин.

— Назови хотя бы пару.

— Например, чтобы узнать, что стало с твоей матерью.

— Не подходит. Ты вернулся не ради этого. Найти ее или то оружие, которое искала она, — это требовалось с самого начала, а ты еще тогда хотел выйти из дела.

— Мы обещали Зорбе, что присмотрим за тобой.

— Так, значит, ты здесь не по своей воле?

Донован закрыл глаза и медленно выдохнул. Тишина давила, Мéарана начала слышать слабый шорох вентиляции и бормотание отдаленных голосов в парке. Наконец он сделал глубокий вдох и сказал:

— Потому что… я твой отец.

Выражение лица арфистки не изменилось.

— И я теперь должна кинуться тебе на шею?

— Мы не надеялись, что ты воспримешь новость так хорошо.

— Это не новость. Как думаешь, почему я пришла на Иегову? Мать рассказала мне об отце все, только не назвала его имени. «Он был сильным, — говорила она, — и мудрым, а глубоко внутри — хорошим человеком». Можешь представить мое потрясение, когда в итоге я нашла тебя?

— Она не упоминала, что мы были еще и красивы?

— Не своди все к шутке, Донован! Не стоит!

— А чего ты ожидала спустя двадцать лет? Мы даже не знали о тебе. Она обрезала все нити.

— А чего ожидал ты? Ты сбежал от нее, прихватив с собой Танцора. Как думаешь, что она чувствовала?

— Ты знаешь, почему я сделал то, что сделал.

— Но она не знала. Она отправилась на последнее задание с мыслями, что человек, которого она любила, предал ее. Ты не появлялся на Дангчао.

— Ты видела, что Названные сделали с нами. Ты бы обрадовалась такой развалине?

— Я видела, что ты сам сделал с собой. Если Названные сломили тебя, ты помог им в этом.

Донован в сердцах ударил по подлокотнику кресла. Пустой стакан подпрыгнул и скатился на пол.

— Тогда зачем ты пришла на Иегову? Зачем втянула в это безумное приключение?

Гнев прошел, и Мéарана откинулась на спинку стула.

— Потому что я хотела вернуть отца и мать. Или хотя бы кого-то из них. Не чтобы растить меня. Боже, для этого слишком поздно. Но найти человека, которого когда-то любила моя мать…

Донован поднял стакан и поставил его на стол.

— Ты нашла его?

— Я заметила его в Закутке Иеговы, возле старого фонтана. Я угостила его дешевой едой.

Человек со шрамами улыбнулся воспоминанию.

— Ты никогда не найдешь того, чего не было.

— Я не настолько глупа. Я всегда искала то, что могло остаться.

Она склонила голову.

— Твои глаза, — произнесла она. — Они успокоились.

— Да.

Она молчала, скрестив руки под подбородком и пристально глядя на него. Она долго не решалась назвать его отцом, сначала из-за неопределенности, потом из-за еще более обоснованной неуверенности. Теперь же арфистка была решительно настроена выжидать. Звание следовало заслужить.

Негромкий стук нарушил тишину, и, когда Мéарана велела двери открыться, в проеме показалась голова Теодорка Нага-раяна.

— Они ждут нас, босс.

Донован кивнул на Мéарану:

— Она босс.

Теодорк перевел взгляд с Донована на арфистку. Мéарана поднялась.

— Не будем заставлять их ждать.

Теодорк кивнул и исчез. Донован встал и протянул руку дочери.

— Пошли, — сказал он. — Давай найдем твою мать.

XII

НА РУИНАХ ИМПЕРИИ

Когда «Одеяла и бусы» вышли на стационарную орбиту Эньруна, Мéарана собрала команду в конференц-зале и капитан Барнс рассказала, как обстоят дела внизу. Д. 3. развернул на столе голокарту, и они обступили возникшее топографическое изображение. Крошечные горы вздымались над зелеными поймами рек. Деревянные городки стояли на глиняных холмах. Капитан Барнс протянула уховертки.

— Hoop йессен, — пояснила она, — когда-то правили всем этим регионом.

Она обвела рукой намывную равнину, соседние леса и северные предгорья.

— Так что большинство людей южнее гор Кобберджоббл знают лоора ноор йессер. Мы загрузили местный язык в уховертки, так что вас должны понимать без труда аж до этих мест. — Она указала на предгорья. — Когда окажетесь на холмах, придется нанять тамошних переводчиков. Эньрунии не принимают дукаты и гладиольские векселя, но, если дадите местному резиденту твердую валюту, он выделит вам на расходы достаточно серебра и золота.

— Вас высадят здесь, — сказал Д. 3., указав световой ручкой, — в Нуксрьес’ре, нашей торговой точке. Название буквально значит «место, где можно пересечь реку». Можете называть его «Речным Мостом» или «Ноор Йессер», если не горите желанием выкашливать мокроту, чтобы произнести его настоящее название. Это самая южная точка, где местные жители способны построить мост через реку. Здесь пересекаются караваны, идущие с востока на запад, и корабли, что движутся с севера на юг. Нуксрьес’ры разбогатели на взимании пошлин и создали империю. Затем она стала слишком жадной, или слишком заманчивой — смотря кто рассказывает, — или и то и другое, и варвары отправились на юг из Коб-берджоббла и на восток с Обожженной Бадьи. К тому времени как «Бонрегарде» нашел дорогу в Выжженный регион, старая Нуксрьес’рская империя распалась на десяток госу-дарств-преемников, которыми правили вожди варваров или самозванные советы, в зависимости от дня недели. Приземление челнока с «Бонрегарде» отодвинуло постимперские склоки на второй план. Вожди и советы заключили перемирие и решили, что Речной Мост станет нейтральным городом, которым будет править Совет дуков и где все будут дружелюбными к иномирянам.

— Это случилось три поколения назад, — сказала капитан Барнс. — Пока перемирие вроде бы соблюдается, хотя состав Совета может внезапно меняться. Я бы сказала, они перенесли борьбу со двора в дом. Но торговый консорциум недвусмысленно дал понять, что, если проблемы выйдут из-под контроля, мы перестанем прилетать. Так что местный резидент — беспристрастный судья. Он устанавливает торговые положения, договаривается насчет сделок и разбирает споры между дуками.

Теодорк сказал:

— Будь это мой родной мир, под гладью кипело бы неслабое негодование. Не знаю, ведают ли эти ноор йессеры честь или нет, но, судя по увиденному в Варуккияме, они будут целовать ваши задницы или резать глотки, а может, и то и другое.

Старший помощник направил световую ручку на Тедди.

— Послушайте его, — сказал он. — Его народ более продвинут, чем эньрунии, но у них схожий образ мыслей. Внизу будут расплываться перед вами в улыбках, но все зависит от того, что, по их мнению, они смогут получить от вас. И чем дальше на север и запад, тем меньше будет улыбок.

— Сначала вы встретитесь с резидентом, — добавила капитан Барнс. — Его зовут Оодало Бентсен. Он поможет вам подготовиться к путешествию.

Она провела ручкой по северным горам.

— Hoop йессеры говорят, что драгоценности из стояночного камня приходят с «верховья реки», что означает вот эти горы. Кобберджоббл.

Голографическая проекция отобразила высокие утесы и глубокие долины, по которым, словно голодный удав, вилась лента Арииднукс’ра.

— Hoop йессеры зовут этот отрезок реки Мультавии, что, по их словам, значит «вьющаяся».

— Почему бы не высадить нас там, откуда родом эти драгоценности? — спросила Мéарана.

Д. 3. указал на карту.

— Потому что мы не знаем, где это. Мы ведем дела только с дуками в Речном Мосту. Они не говорят, откуда драгоценности.

Пилот, Дикий Билл, фыркнул:

— Как будто у нас есть время порхать по планете.

— Люди, привычные к предательству, видят его повсюду, — сказал Д. 3..

Взоры присутствующих обратились на Билли Чинса, который вспыхнул и стал оправдываться:

— Когда Билли так делал? Назовите хотя бы раз! Спросите у Донована. Я пришел к вам, чтобы спрятаться от тени.

— Испугался собственной тени, — пробормотал Тедди.

Билли повернулся к нему и помахал пальцем.

— Ты бы тоже бояться, если знать их, тени. Может, теперь она не догнать нас, но кто знает? Билли хороший друг, хороший человек в бою. Стоять вместе с вами. Вы увидеть!

Софвари поднял руку.

— Как насчет эвакуации? Если вы не знаете, куда мы отправимся…

— У вас будут маячки, — ответила Барнс. — Они связаны с нашими спутниками и будут отслеживать ваши передвижения. После того как закончим дела, мы направимся к Ораму и Женгу Шуайю. Вас подберем на обратном пути. Главное — не потеряйте маячки, а то мы вас не найдем.

Потом они обсудили снаряжение, местные обычаи и ландшафты. Наконец Д. 3. выключил световую ручку и спрятал ее в карман куртки.

— Есть что добавить, капитан?

Барнс медленно покачала головой.

— Нет. Донован, не останешься на пару минут?

Все потянулись к выходу. Мéарана собрала свои заметки, закрыла планшет, но осталась сидеть. Барнс перевела взгляд с нее на Донована.

— Что бы ты ни хотела сказать мне, можешь говорить это при ней.

Капитан пожала плечами.

— Как хочешь. В кабинете есть бутылка меграномерской курутакки пятилетней выдержки в дубовой бочке. Я приберегала ее для особого повода.

Донован, решив, что это просьба принести напиток, привстал.

— А это особый повод? Потому что ты не ожидаешь увидеть нас снова?

— Не буду лгать и говорить, что я настроена оптимистически. Удача и прочее, но… как мы говорили вам, племена с холмов не особо дружелюбны. Плесни всем троим, Калим, и не скупись.

Донован опустил горлышко бутылки к первому стакану, но выпрямился и ухмыльнулся.

— А я все гадал, узнаешь ли ты меня.

— Сначала нет, но потом до меня дошло. Или мне следует звать тебя Фудиром?

Мéарана внезапно тоже поняла.

— Мэгги Барнс! Ну конечно! Ты была астрогатором Января.

— Он тебе рассказал? Словно другая жизнь. Тогда у меня еще не было серебряных полосок, не говоря уже о капитанских кольцах. Но насколько я помню, этот человек явился на борт «Нью-Анджелеса» с липовыми бумагами. Мы могли лишиться лицензии, поэтому я бы не сказала, что это встреча старых друзей! Втихомолку доставить О’Кэрролла на Новый Эрен, чтобы снова развязать гражданскую войну, — это мне тоже не особо нравится.

— Все было не совсем так, — заметил Донован.

— Разве? Что ж, прошло почти двадцать лет, и это уже не важно; поэтому давайте выпьем. Не буду спрашивать, по какому липовому предлогу вы здесь. Я бы сказала, что ты лжешь насчет дела Гончих, но, если Мéарана говорит, что это так, я верю.

Донован протянул дамам стаканы, поднял свой и провозгласил:

— За Амоса Января!

— Боги подери старика! — согласилась Мэгги Барнс.

Они залпом выпили, и Донован со вздохом опустил стакан.

— Хорошо пошла. Курутакки… «Кроваво-красные глаза»?

— Почти угадал. Один приятель держит завод возле Тил-лайнатанских равнин и рощу дубовых клонов, что растут в форме бочек. Можешь представить! Выдерживается в живых деревьях.

Она поставила опустевший стакан на стол перед собой.

— Ты знаешь, что мы десять лет добирались до известного космоса? Да, сэр, именно так. После того как Январь покинул Новый Эрен, двигатель взорвался и нас снесло на Короткий путь солнца Гесслера. Чертов мощный новый движок, отремонтированный на гладиольских верфях, и… — (Щелчок пальцами.) — Вот только Короткий путь оказался односторонним, и мы угодили на Нижний Ярус. Не так плохо, как в Глуши, а может, это она и есть. А, ты не хочешь слушать о старых злоключениях, но… десять лет! А Микмак Энн все еще дожидается на Иегове.

Мéарана сказала:

— Я бы не отказалась послушать эту историю.

И ее пальцы легли на струны воображаемой арфы.

— Мы повидали немало странного, это точно. Может, на обратном пути. Времени будет предостаточно. Но я не хочу, чтобы ты, Донован, или как там тебя зовут, спустился туда и дал себя убить, прежде чем я скажу, каким ты был исключительным сукиным сыном.

Донован кивнул:

— Спасибо. Надеюсь, мы не потеряем связь.

— А теперь проваливай, пока я не арестовала тебя.

Мéарана остановилась по пути к выходу и внимательно посмотрела на проекцию дороги на голографической карте.

— По реке Джима, — произнесла она.

Донован замер.

— Что это значит?

— Река Джима. Дикая река в моем родном мире. Она неспешная в низовьях, но чем выше поднимаешься по течению, тем более необжитой становится местность. Болота, пустыни, горы, быстрины, дикие звери — я говорю об одичавших зверях Нолана. Не все возвращаются назад. Когда дангчаоры говорят: «Я иду по реке Джима» — или: «Он на реке Джима» — это означает большие неприятности. — Она указала на Ариид-нукс’р и горы за ним. — Похоже, мы как раз идем по реке Джима.

Донован рассмеялся.

— Мéарана, мы идем по этой реке с тех пор, как покинули Верховную Тару.

В ночь их прибытия с орбиты резидент компании «ГиР» организовал банкет на «Звездном рынке» в честь М бараны и ее людей, на который пригласил нескольких дуков из города. Резидент обитал во дворце из белого мрамора, возведенном без использования бетона. Пол и внутренняя отделка были из ароматного дерева, похожего на кедр, а крыша сложена из красной полукруглой терракотовой плитки под названием «ракушка».

В эту пору года в Речном Мосту тепло, и Оодало Бентсен был одет лишь в простую белую эньрунскую «мармеладку» — юбку, сходную с терранским дхоти. Торс его оставался обнаженным. Таким образом он выставлял напоказ свою волосатость и пристрастие к чревоугодию. Похоже, он предпочитал считать себя скорее крутым, нежели грубым, и скорее добродушным, чем заносчивым.

Одного из гостей звали Чук Лафеев, он был райсом Джебельсанмееша и контролировал торговлю драгоценностями. Местные сидели, скрестив ноги, на полу вокруг большого ковра, уставленного чашами и тарелками из чеканной меди. Оодало познакомил приглашенных с пассажирами «Одеял и бус» и усадил Лафеева между Мéараной и Донованом. Мéарана нашла дука довольно остроумным. Он с интересом выслушал историю арфистки о поисках ее матери.

— Ну конечно, — сказал он, — я помню ее. Она пришла семь пересечений лун назад… Постой. Друг Оодало, как пересечения переводятся в «годы»? Сахар и джаз.

Уховертка Мéараны перевела «сахар и джаз» как «большое спасибо». Слуга, стоявший за спиной Лафеева, торопливо что-то черкнул на красной бумаге и протянул ее райсу, тот бегло взглянул на вычисления.

— Ага, больше года по вашему времени. Мы встретились лишь единожды, и то ненадолго, но воспоминания о ней не меркнут до сих пор. — В знак уважения он коснулся лба кончиками пальцев. — Она тоже искала источник драгоценностей из стояночных камней и отправилась в верховья на летающей машине. Боюсь, она отправилась туда на свою беду. Одинокая женщина, и в землях эмрикиев!

— Ты это точно знаешь? — спросила Мéарана.

— И больше она не возвращалась. Но возможно, — веселее добавил он, — это твоя мать вела летающую машину до своего корабля на фейитиис.

Ему пришлось использовать галактическое слово «орбита», хотя он и вставил пару лишних гласных. Мéарана предположила, что в лоора ноор йессер не существовало закрытых слогов и смягчения звуков.

— Вполне возможно, — согласилась она.

Одно известно наверняка: корабля бан Бриджит на орбите не было. Только люди резидента могли бы выйти в космос, но даже они не попали бы на корабль Гончей без кодов авторизации. Если бан Бриджит погибла в горах, ее полевой офис еще кружил бы над Эньруном.

— Если только орбита не сместилась, — заметил Донован, когда она высказала свои соображения. — Даже корабль Гончей не уцелел бы при неконтролируемом вхождении в плотные слои атмосферы.

— Как всегда, оптимистично. Если ноор йессер…

Лафеев усмехнулся.

— Нукер.

— Hoop.

— Нет, нет! — Он стал произносить по слогам: — Ну…

— Ноо.

— Кс… — резко выдохнул он.

— Хух.

— Нет, чуть кашляни. Нукер.

— Ноо-хух-р.

Лафеев запрокинул голову и нарушил протокол громким гортанным смехом. Остальные дуки стали расспрашивать его, в чем дело, и он ответил им на диалекте, который уховертка не сумела перевести полностью. Мéарана разобрала только фразу «ленивые глотки», относившуюся к неспособности говорящих на галактическом освоить кашляющие и фыркающие звуки местной лингва франка.

Она пересеклась с мужчиной взглядом и отчетливо произнесла:

— Фитир.

При этом она должным образом смягчила «ф», выщелкнула «т» и добавила вибрации «р». Прежде чем он успел нахмуриться, она улыбнулась.

— Галактический играет с губами и зубами не меньше, чем ваш лоора с горлом и языком.

В ее словах не было издевки, поэтому Лафеев с юмором принял поправку.

— Человек на день старше — человек на день мудрее, — произнес он. — Клянусь Совой, я не знаю, почему она даровала людям столько языков. Но Сове ведомо все, и ведомо лучше прочих.

За столом чередовались галактические и эньрунские блюда. Им подали бобовый салат, называемый «пулли», который, по словам Донована, напоминал фоол, что обычно готовили в терранском Закутке. Софвари добавил, что пулли и фоол могли быть разными формами более раннего слова.

— Моя коллега, Гвенна Тонг Таласонам, полагает, что базовые звуковые блоки способны меняться и передаваться, словно маленькие формы нитей. Ибо что такое «ф», как не мягкое «п»?

— Моя мать не говорила, что хотела найти в горах? — спросила Мéарана у дука.

Лафеев покачал головой.

— Чем бы оно ни было, пусть Сова позволит ей найти это.

Мéарана опасалась, что Сова именно так и поступила.

XIII

ПО РЕКЕ ДЖИМА

Два дня спустя эндарооа «Эфранизи» отчалила из главного дока Нуксрьес’ра. Гребцы на веслах работали до тех пор, пока не покрепчали южные ветра и они не смогли поставить паруса. Корабль состоял из двух лодок, соединенных платформой, на которой расположились носовые и кормовые каюты, а также мачта с трепавшимися на ней квадратным и треугольным парусами.

— Довольно устойчивый, — отметил Софвари, — пусть и не особо маневренный.

Капитан корабля, Пьяр Аллвид, рассмеялся.

— На большой реке маневренность ни к чему. Мы плывем строго вверх во время ‘соонов, потом даем течению сносить себя вниз. Мы просто разворачиваем такелаж и лавки гребцов. Хотя ходить по дельте — дело иное.

— Что такое «’сооны»? — спросила Мéарана.

— Гляди, — сказал Пьяр, кивнув на южный горизонт. — Зюйдовые ветра несут с собою дождь.

Позади них над дельтой Мут’шабик вскипал темный грозовой фронт.

— Что ж, — сказал Софвари, стараясь перекричать усиливающийся ветер, — теперь мы хотя бы знаем, зачем на палубе эти домики.

Мéарана и остальные забились в деревянную хижину. Брезентовая дверь пыталась сорваться с удерживавших ее веревок и раздувалась, словно парус с тремя шкотами. Дождь неустанно хлестал через прорехи в стенах, в крыше, через саму дверь.

— Понятья не’мею, для чего им они? — произнес Поули из Ястребов.

Жавн Слоофи, их проводник и переводчик, нанятый в Речном Мосту, покачал головой.

— Вечно эти гэлактики жалуются: слишком мокро, слишком сухо, слишком жарко, слишком холодно. Почему тогда дома не сидеть?

Поули из Ястребов кивнул в сторону Теодорка.

— Вы ж топаете в горы, да? — спросил он арфистку. — Какой вам там прок с любящего коров равнинника?

Он сошел с «Одеял и бус», чтобы поглазеть на местных женщин, но в последнюю минуту решил отправиться с экспедицией. Мéарана с Донованом подумали, что пара сильных рук не помешает, и наняли Поули в качестве второго телохранителя.

К утру дождь поутих, но сзади надвигался второй фронт, так что к полудню ливень возобновился. Вскоре Теодорк и Поули послали все к чертям, разделись до набедренных повязок и мокасин и отправились на палубу к матросам, где устроили тренировочные бои. Мéарана заставила их поклясться, что они не навредят друг другу. Моряки с любопытством следили за поединками, делая ставки.

Через пару дней Ищейка заявил, что, судя по соотношению проигрышей и побед, Поули и Тедди договаривались, чтобы нажиться на дополнительных ставках.

— Значит, хоть в чем-то они могут согласиться, — заключила Мéарана.

‘Сооны шли на север одна волна за другой, и уровень воды начал подниматься.

— То, что идет вверх, должно сойти вниз, — жизнерадостно сказал капитан Пьяр. — Лучше готовьтесь к нелегким дням.

Тедди и Поули, следуя примеру команды, ремнями и тросами закрепили поклажу и стали учиться обвязывать людей.

— Один конец вокруг себя, другой — на корабль, — напомнил всем капитан.

На пятый день река вышла из берегов, но ‘сооны не прекращались. Фермеры перебирались на возвышенности, поля затапливало. Матросы и гребцы возносили хвалу богине урожая. Слоофи сказал Мéаране, что долина зависела от ежегодных дождей, которые удобряли намывную равнину.

В полдень сидевший на мачте матрос проорал:

— Он идет!

И мигом спустился, помог товарищам убрать паруса и присоединился к гребцам на веслах. Рулевой привязался к штурвалу. Капитан Пьяр, корабельный плотник и старшина схватились за тросы, натянутые вдоль палубы.

— Что «идет»? — спросил Билли Чинс.

Софвари нахмурился:

— Ливневый паводок, если не ошибаюсь.

Донован хмыкнул:

— Если корабельная компания считает, что риск того стоит, я не стану называть их глупцами, — и тоже взялся за веревки в кормовой каюте.

Мéарана откинула брезентовый полог и посмотрела сквозь серую завесу дождя. Туго натянутые веревки и канаты пели под южным ветром. Вода с шипением разбивалась о двойной корпус. Весла скрипели в уключинах, пока гребцы, которым помогали матросы, боролись с крепнущим течением.

И вдруг она увидела его. Струи дождя почернели, и на корабль обрушилась стена воды. Ливень, что днями шел в северных землях, не только возвращался, но, похоже, возвращался весь и сразу.

Корабль накренился. Волна прокатилась по палубе и откинула Мéарану к корме. Она услышала встревоженный окрик Софвари, потянулась к спасительному тросу, но Билли схватил ее за руку и, сопротивляясь всей мощи реки, вытащил на безопасное место.

Вода хлынула в каюту. Стены затрещали, и Мéарана подумала, что либо они сломаются, либо каморку затопит и люди утонут. Но тут открылось настоящее предназначение трещин в стенах: они играли роль желобов для отвода воды.

Гребцы закричали, пытаясь удержать корабль, когда вторая приливная волна, не такая высокая, как первая, подняла его и снова окатила палубу. Билли отбросило на поперечину, и он заработал рваный порез. Донован с мрачным лицом держался за трос. Слоофи вопрошал у богини, зачем они вообще покинули берег.

Накатила третья волна, но после первых двух она казалась едва ли не ласковой.

Наконец приливы успокоились, в тучах появился просвет, и солнце ненадолго осветило землю. Корабль мог пострадать куда сильнее. Носовая каюта была разбита. Доски на левой лодке протекали. Одному гребцу вышибло мозги веслом, вырвавшимся из уключины. Еще один матрос повредил руку. Рана была глубокой, и, учитывая уровень местной медицины, вероятнее всего, она загноится и прикончит его.

Гребца замотали в усыпанное травами покрывало и привязали к носу как оберег от опасностей реки, пока они не смогут соорудить погребальный костер. Плотник взялся за починку корпуса и носовой каюты. Мéарана достала кое-что из запасов лекарств, чтобы подлечить матроса.

— Капитан Пьяр говорит, что худшее позади, — сказала Мéарана, вернувшись в каюту и повесив медицинскую сумку на вбитый в стену колышек. — Во время сезона засухи русло в горах твердеет, словно керамика, и первые дожди срывают корку. Капитан ожидает, что вода еще немного поднимется, но уже не настолько сильно, а дождь ослабеет до легкой мороси. Волны снесли нас на день назад, но сейчас мы можем поднять паруса и наверстать упущенное.

Арфистка потерла лицо. Первая приливная волна залила весь корабль грязью, и она стекала по щекам и лбу девушки.

— А, ладно. Я и так устала от космических кораблей.

Когда они вышли на палубу, то едва смогли разглядеть берега реки, настолько сильно она разлилась от паводка. Над водой выступали усадьбы и виллы, выстроенные на земляных насыпях. От некоторых отходили кэтботы. Кое-где потоп размыл насыпи, обрушив дома в реку.

В Раджилуре эндарооа достигла конца своего маршрута. Дальше река вливалась в Ревущее ущелье, слишком узкое для навигации, и вырывалась из него мощным водопадом, который и отмечал начало верхнего течения. Городок играл роль перевалочного пункта и был даже немного зажиточным. Различные грузы и товары перегружали с эндарооа нижнего Арииднукс’ра на дурмы, которые ходили по верхней реке, известной как Мультавии.

Как и фермы на намывной равнине, город Раджилур был возведен на платформе из утрамбованной земли. Холм пережил десятилетия паводков благодаря разумному применению мраморной облицовки и террас, кульвертов и цистерн для отвода воды, а также поспешным ремонтам между ‘соонами. Кроме того, он располагался на подветренной стороне, где река изгибалась, так что приливные волны из Ревущего ущелья затапливали восточный берег.

Некогда Раджилур был пограничным городом старой империи, но поколением ранее местный гарнизон объявил своим генералом истинного квайзара. Прежде чем тот успел спустить свои войска по реке, худощавые темноволосые люди, называвшие себя воинами волка, сошли с гор, окружили городские стены и стали ждать. Когда паводок схлынул, имперские войска провозгласили верховного вождя волков своим новым квайза-ром. Будучи реалистом, в отличие от покойного предшественника, волк принял титул квайзара и сохранил раджилурский гарнизон, но предпочел не тревожить лордов из нижних течений. Взаимопонимание — вот ключ к успеху, поэтому квайзар Раджилура притворялся, что подчиняется квайзару Нуксрьес’ра, а квайзар Нуксрьес’ра притворялся, будто так оно и есть.

Матросы и гребцы получили у капитана жалованье и растворились в городке, где каждое здание на поверку оказывалось таверной или борделем. Здешнее население представляло собой разнородную смесь раджилуров, нуксрьес’ров, волков, арф, эмрикиев и прочих.

Мéарана направилась в портовую таверну, называвшуюся «Речной пес». В зале с низким сводчатым потолком из тяжелых перекрещивающихся балок стояли длинные узкие столы с отполированными столешницами и вырезанными на них именами. В воздухе витал запах прокисшего пива.

Она послала Донована и Слоофи нанять дурмы для следующей части пути. Софвари ушел в город брать образцы с внутренних сторон щек местных жителей вместе с Теодорком, которому предстояло приглядывать за ним. Так что Мéарана осталась в таверне с Билли и другим Дикарем.

С тех пор как Донован поведал ей правду, арфистка с опаской относилась к маленькому человечку. Но Билли, заметив, что она села поодаль от него, лишь вздохнул.

— Ах, мисси! Билли Чинс не был хорошим слугой? Он не заботился о тебе?

— Ты мог бы сказать, что набираешь повстанцев из КЦМ, — ответила она.

Возможно, именно обман огорчил ее сильнее всего, хотя Донован хитрил не меньше.

— А пустил бы меня Грейстрок на борт, знай он правду? В лучшем случае он бросил бы меня преследователю. В худшем — сделал бы работу преследователя сам.

— Ты к нему несправедлив.

— Думаешь? А ты сказала бы правду?

Мéаране пришлось признать, что нет. Она развернула на столе голокарту, отпечатанную на гибком материале: ее можно было легко складывать и прятать в сумке. Раскрываясь, она связывалась с их эймшифарами и спутниковой сетью торговца и отображала их местоположение в радиусе половины лиги.

Хозяин таверны немного разговаривал на имперском языке — оккупация волками пока еще не успела стереть знания о древнем лоора нуксръес’р, — и Мéаране захотелось узнать больше об обстановке в Ревущем ущелье.

— Да, верно, сейчас Ревущее ущелье вполне мирное, — сказал хозяин. — Наши ходили туда года три назад и научили их преклонять колени. Младший сын кузины моей жены был в той армии. Теперь они могут быть немного обижены, но, если у вас будет пропуск нашего квайзара — да защитит его Сова, — они не осмелятся тронуть вас.

— А в городе есть люди из ущелья? Мы можем нанять проводника из местных и хорошо ему заплатим.

Хозяин таверны пальцем указал на ухо и глаз и наклонился к голокарте на столе.

— Я так слышал, — произнес он. — Я так слышал. В «Пес» они не захаживают, но всегда есть те, кто приходит перед дождями, чтобы подзаработать. Если хотите, я отправлю весть.

Мéарана кивнула:

— Было бы здорово. — Она указала на второй водопад, низвергающийся с обрывов гор Кобберджоббл. — Нам нужен обходной путь. В Речном Мосте сказали, что здесь мы найдем проводников.

Хозяин таверны уважительно покачал головой.

— У вас такая прекрасная карта! Это же чудо, что весь троод вписан в ткань, способную показывать его? Мастер-генерал квайзара имел похожую карту. Я сам видел ее, когда был молод, красив и ходил вместе с совами, и думал, что она — настоящее колдовство, вся такая раскрашенная зеленым, синим и коричневым. Но здесь я словно парю над самой землей… — Видимо, в этом месте вопрос Мéараны пробился через его восхищение, ибо он мотнул головой. — Я слышал о тропе через Второй водопад, которая проходит по стране арф. Большая удача — найти проводника. Арфы — враги народа ущелья и волков. «Но червонное золото подчиняет всех».

— Эти арфы — враги регардерам?

Так местные звали всех иномирян — в честь «Бонрегарде».

Старик рассмеялся.

— Скорее всего, они и не знают о вас. Они думают, что нукеру ноорин, Река Света, — это тропа, что Фьин Куул проложил давным-давно высоко в горах Ночи.

— Нушрунорн? Так они называют галактику?

— Нет, так называем ее мы, цивилизованные люди. Арфы зовут ее гозан лоннроода, Сияющий Путь. Дикие горцы не знают, что это просто локальное уплотнение эфира заставляет свет казаться одной непрерывной полосой.

Мéарана промолчала, но от нее не укрылось, что его слова позабавили даже Поули, хотя он сам верил во что-то подобное, покуда не оказался на дорогах.

— У нас будут с ними проблемы?

— Нет, ибо они поклоняются инструменту, на котором вы играете. Это их тотем. Но когда доберетесь до Третьего водопада, где по реке уже не пройдешь, вы найдете эмрикиев. Это суровые люди, и они не любят чужаков. Но они смогут указать вам, где Колодец Солнца.

— Колодец Солнца?

Хозяин таверны покачал головой.

— Это долгая история, от которой пересыхает в горле.

Мéарана поняла намек и достала из кошеля золотой фредрик. На монете был изображен предыдущий квайзар Речного Моста, который посредством одной женитьбы за другой заявлял о своей связи с имперским родом. Нынешний квайзар, в чьих жилах действительно текла имерская кровь, не беспокоился о доказательствах. Монета со звоном упала на стол.

— Мои люди тоже изнывают от жажды, — сказала она.

Хозяин таверны ухмыльнулся, и золотой фредрик успел подскочить еще раз, прежде чем он поймал его. Старик исчез под стойкой и налил три напитка из одного бочонка, а четвертый, себе, из другого. Когда он выставил перед ними кружки, Билли схватил его за локоть.

— Что во втором бочонке, друг?

Старик непонимающе моргнул. Поули вынул меч из ножен.

— Но я следую путем Совы, — затараторил хозяин таверны, — а вы точно нет!

— Старик, — сказал Билли, — ты, очевидно, считаешь, будто что-то нам объяснил, но это не так, и твое время для объяснения истекает.

— Билли… — начала Мéарана.

— Напитки, полученные брожением, запрещено употреблять детям Совы! Если вы хотите испить фруктового нектара, я с радостью угощу вас. Есть ли среди вас те, кто, как и мы, чурается спиртных напитков?

Поули подавил смешок.

— Как вы получаете видения от богов без меда?

Мéарана попробовала пиво, оказавшееся пресным и теплым. На Эньруне определенно не сумели вновь открыть технологии газирования и охлаждения. Билли пожал плечами и согласился на персиковый нектар.

Когда все снова уселись, хозяин таверны сказал:

— Случилось это давным-давно…

Дверь, ведущая на причалы, открылась, и в зал вошел Донован вместе с Жавном Слоофи, который удерживал на голове нечто напоминавшее металлокерамическую плиту.

— Пусть оно будет не настолько давным-давно, Дьеспа. Побереги длинную версию для тех, кто не платит золотом.

— А я люблю хорошие истории, — вставил Поули.

— Тогда можешь остаться с ним и болтать о всяких небылицах.

Хозяин таверны пожал плечами.

— Как пожелаете. Колодец Солнца на Пределе Мира где-то… здесь.

Палец старика вошел в голограмму чуть севернее Дацитти, и он быстро вынул его и вытер о гамис — мешковатую рубаху, какие носили в Раджилуре. Поскольку карта отображала мир и дальше за пределом, галактики заулыбались.

— Как гласит история, есть одно племя, что обитает высоко в западном Кобберджоббле и ест раз в день. У них вырыт большой колодец, который они наполняют водой, и в тот колодец они бросают мясо и овощи, что собрали за день. Когда солнце спускается отдохнуть, оно падает в тот самый колодец и, конечно, кипятит воду…

— Конечно, — съязвил Билли.

Мéарана пригвоздила его тяжелым взглядом.

— …и варит еду, ведь солнце горячее, как вы можете знать. С приходом ночи, когда солнце охлаждается, племя готовит из мяса и овощей рагу под названием мооган, которое они тут же и пожирают, ибо не будут принимать пищу до следующей ночи.

— Один вопрос, — едва сдерживаясь, сказал Билли. — Солнце падает в колодец, верно? Тогда как оно поднимается оттуда и успевает дойти до другого края мира, чтобы вовремя встать утром?

Дьеспа удивился.

— Но всем известно, что мир имеет форму шара и солнце вращается вокруг него, так что, даже если кажется, будто оно касается земли далеко на западе, оно просто проходит за линией горизонта. Ведь вы, регардеры, разбираетесь в подобных вопросах.

— А теперь, мой добрый Дьеспа, — сказал Донован, — не мог бы ты плеснуть этого чудного пива для Слоофи и меня?

— Как насчет персикового нектара? — спросила Мéарана.

— Нет, конечно, — удивился Донован. — Здесь, в Глуши, полно бактерий, непривычных для нашего организма. Можешь спросить у Софвари. Но то, что обитает в кружке с пивом, неспособно навредить человеку. Это ведь алкоголь. Что с Билли?

— Ничего. Ты нанял лодки?

— Да. И нашел переводчика, понимающего язык Ревущего ущелья. Его зовут Дьямос Тул. Он торговец и присоединится к нам, когда закончит свои дела. Они говорят, что тогда как раз успокоится река.

Донован взял кружку и встал над голокартой.

— Хотелось бы разрешение побольше. — Он махнул кружкой. — Мы не виним Мэгги Б. Спутники-шпионы должны следить за ходом войн и миграцией племен, а не выискивать следы на склонах холмов. Софвари еще не вернулся?

— Нет. Я не жду его раньше ужина. Ты знаешь, как он относится к своей работе.

— У него любопытная концепция работы. Мы принесли с собой кое-что, что сможет его заинтересовать. — Донован указал пальцем на плиту, которую Слоофи прислонил к стене. — Недалеко отсюда есть разрушенный древний город, откуда раджилуры вывозят обломки для укрепления террас после ’соонов.

Арфистка вздохнула, взяла кружку и подошла к плите. Билли и Поули присоединились к ней. Слоофи только покачал головой и приложился к пиву.

Она была металлокерамической. А кто во всей Глуши умел создавать подобное?

— О, наверное, она еще… — начала Мéарана.

— Из первых кораблей? — закончил вместо нее Донован. — Той эпохи, как пить дать. Руины, в которых рыскают эти люди, могут быть останками старейшего поселения мира.

— Какая жалость!

— Не понимаю почему? — спросил Дьеспа. — Нам нужно подпирать холм, иначе его смоет первый же паводок. Какой прок от этого материала, если его занесет грязью и песком?

Поули из Ястребов согласился с ним; Билли пожал плечами.

— Каждая культура располагает той наукой, которую может себе позволить. Если бы они не разбирали эти плиты, их городок вскоре бы присоединился к ним под грязью. Ты действительно желаешь им подобной участи?

Но Мéарана не ответила, поскольку успела заметить то, что хотел показать ей Донован. По краю плиты бежали те же волнистые буквы, что использовали ’луны на Арфалуне.

— Полагаю, я знаю, — медленно произнесла она, — что наш друг Софвари обнаружит в своих маленьких формах нитей.

Донован кивнул.

— То, что ’луны произошли отсюда…

— ’Луны, верно? — переспросил Дьеспа. — Так зовется одна мусорная свалка. Мадеен-из-’Лунов, как его называет речной народ. Мадеен значит город, а лун — серповидный клинок.

— А еще, — вдруг задумавшись, произнес Донован, — название спутника Терры. Луна.

Дьеспа обернулся и в сердцах плюнул в ведро.

— Терране! — воскликнул он. — Бездушные негодяи, которые обманом ведут людей к погибели!

Компания отчалила спустя два дня на трех дурмах — массивных лодках с плоским днищем, построенных из дубовых досок толщиною с палец и законопаченных смолой из Черных истоков. Каждый дурм имел двенадцать двойных шагов в длину, около трех рук в самом широком месте и для управления нуждался в команде из пяти человек.

Мéарана с Софвари плыли в ведущей лодке, «Мадареена-роо», вместе с Дьямосом Тулом, их новым проводником. Они расположились на поперечных скамьях, врезанных в борта лодки. Донован и Билли Чинс получили «Зеленый лебедь». Двое телохранителей сидели в «Гадлине» со Слоофи. Пространство между скамьями занимал их багаж, припасы и товары для торговли.

Лодочники были крепко сбитыми людьми, они поприветствовали пассажиров, дали им необходимые инструкции и больше в разговоры не вступали.

— Мы везем вас до Свечного Города у Ревущего водопада, — сказал главный загребающий. — По двенадцать фредди за каждую лодку. Шесть вперед и шесть после выгрузки.

Он занял место на корме, а другие достали длинные весла и вставили их в уключины.

— Отчаливаем! — крикнул рулевой. — Толкай!

Кто-то из гребцов оттолкнулся от причала длинным веслом.

— Носовая пара, удерживать лодку!

Двое передних гребцов боролись с течением, дожидаясь остальных дурмов. Уверившись, что все готовы к отплытию, рулевой воскликнул:

— Вся четверка, обычный темп, полный вперед!

Он подождал, пока двое баковых гребцов завершили взмах, и крикнул:

— Раз!

Двое кормовых гребцов погрузили весла синхронно с товарищами и навалились на них всем весом.

— Эки думах! — произнес загребающий.

Он ритмично запел:

— Кай, кай-кай, кай.

На что остальные ответили:

— эки думах!

На «Эки» все четверо гребцов навалились на весла.

— Кай, кай-кай, кай.

— Эки думах!

В таком равномерном ритме лодка пошла против течения. Мéарана слышала, как с других лодок доносятся похожие выкрики. Спустя некоторое время она достала кларсах и стала подыгрывать. Один из баковых гребцов бросил на нее удивленный взгляд, и его весло завязло и столкнулось с веслом кормового гребца. Рулевой заорал на речном арго и быстро восстановил ритм, но «Зеленый лебедь» успел обойти их под свист и крики «лу-лу-лу!». Гребец с «Лебедя» показал им задницу.

— Рулевой не очень рад, — заметил Софвари. — Он сердится. Возможно, твоя музыка сможет очаровать его так же, как меня.

Он пересел на переднюю скамью лицом к арфистке.

— Ты так красиво играешь.

— Могу играть и плохо, если хочешь. Мой репертуар обширен, а музыка имеет много целей.

— Но не выше красоты, и ни одна цель не может быть лучше, чем просто игра ради игры.

Мéарана тихо наигрывала голтрэй, чтобы не отвлекать лодочников.

— Думаю, ты перепутал искусство с развлечением.

Софвари собрался что-то сказать, но передумал.

— Я поразмыслю над этим. Ведь я бывал лишь по одну сторону музыки.

Арфистка плавно перешла на «Боевую песнь клана Томпсонов», мелодию, которая передавалась в ее семье с Темной эры, наступившей после Диаспоры. Неистовая, гневная, диссонирующая и исполненная необузданной мести, она заставила Софвари вздрогнуть. Мéарана накрыла рукой струны.

— Это было «мило»? — язвительно спросила она.

— Я не говорил «мило». Я сказал «красиво», а у красоты больше одного определения. Есть красота в золотой коже и огненных волосах девушки, но красота есть даже в трагедии и смерти. Ни там, ни там нет ничего утонченного или нежного.

Арфистка какое-то время молча разглядывала его.

— А теперь ты заставляешь меня задуматься.

— Я почти рад, что твоя мать потерялась, — произнес он. — Иначе я бы не встретил тебя.

Мéарана улыбнулась.

— То, что ты передумал, избавило тебя от наказания. Но не пытайся быть слишком умным. Меня не проведешь мудреными словами.

Софвари склонил голову.

— Я не стану говорить зауми, если ты будешь просто играть.

Лодочники завтракали поочередно, но, когда пришло время обеда, причалили к западному берегу. Плавный изгиб хорошо защищал его от паводков, поэтому ил здесь был не таким глубоким. Сойдя с лодки, правый баковый гребец вложил в руку Мéараны медную монетку.

— Ты’чтила лодку, — с сильным акцентом произнес он на имперском языке.

Речники принесли с собой флягу с дисом — маслом, с помощью которого они разожгли еще влажную древесину, собранную для костра. Масло перегоняли из гниющих останков дерева улмо с далекого юга. Грибок, что прорастал в дереве, поглощал волокнистую часть и превращал в масло. Донован задался вопросом, имел ли он естественное происхождение или же был выведен мифическими инженерами в дни старого Содружества.

На второй день, ближе к вечеру, они достигли руин Ма-деена-из-’Лунов. На место погребения города указывали обломки колонн, стены и торчавшие из воды статуи. Лодочники не обращали на них внимания, лишь вытащили из земли плиту, которую использовали в качестве стола, но галактики отправились изучать руины. Даже Теодорк был впечатлен.

Он нашел статую, чье лицо открыл недавний паводок.

— Какой упрямый парень! — отметил Дикарь. — Взгляни-ка на глаза и подбородок. Думаешь, те люди были черными или это просто такой камень?

Донован нашел нечто похожее на пьедестал статуи с надписью на старом тантамиже.

— «Держитесь во веки веков», — медленно прочел он.

Теодорк окинул взглядом развалины.

— Что с ними стало?

— Во веки веков пришло и прошло.

Софвари и Мéарана направились к возвышенности, обозначавшей центр города. Оттуда ученый-валлах оглядел бескрайнюю, лишенную растительности и покрытую слоем грязи равнину к востоку от реки и покачал головой. На берегу горели три костра, легкий южный ветерок доносил запахи дерева, огня и мяса.

— Как будто человек и творения рук его были стерты с лица Эньруна, — сказал он арфистке. — Мы словно последние выжившие в трех одиноких лодках после прокатившегося по миру цунами.

Мéарана будто не слышала его поэтичной речи. Она повернулась лицом к югу и увидела далекие горы Кобберджоббл, вершины которых еще ловили солнечный свет.

— Куда-то туда, — произнесла девушка. — Вот куда она отправилась.

Софвари взял ее за руку.

— Ты не найдешь ее там. Иначе ее корабль оставался бы на орбите.

Мéарана высвободила ладонь.

— Но я могу узнать, почему она пошла туда и куда направилась дальше.

— Вначале я не поверил ей, когда мы разговаривали на Чертополоховом Пристанище. Я полагал, что история о Флоте Сокровищ — полнейшая выдумка, но она перепрыгнула с моих аномалий прямо на ту старую легенду. Прыжок, основанный на вере, ибо у нее не было данных, чтобы подтвердить свою теорию.

— Мать никогда не позволяла фактам встать на пути у хорошей теории.

— Вот почему мы, ученые-валлахи, просто собираем факты. Мы описываем, что случилось и как это случилось. Но вот почему это случилось?.. — Он пожал плечами. — Является ли притяжение формой любви, как многие говорят? Нам известно только то, что естественное свойство вещества — притягивать другое вещество, как сказал Шри Эйнштейн. Ответ на вопрос «почему?» превышает границы дозволенного нам.

— Разве ты не чувствуешь себя стесненно?

— О нет, Люси! Я ведь могу играть со всей вселенной — от маленьких форм нитей до целых галактик и всего, что лежит между ними. Да, мир намного больше этого — кто станет отрицать? Есть любовь, справедливость и красота, а еще ненависть, предрассудки и уродство.

— Нет, Дебли, последних трех понятий не существует. Есть только названия, которые мы используем. А противоположность справедливости не предрассудки, но судьба, противоположность любви не ненависть, но безразличие. И нет ничего, что не было бы по-своему красиво. Ты сам мне так сказал.

— Да, верно, — удивившись, произнес Софвари.

Ветер усилился, и он вздрогнул.

— Влажный воздух холоден на закате. — Он приобнял арфистку за плечо. — Вот, возьми мой плащ.

— Погоди, Дебли. Погоди. Смотри. На восточном горизонте. Там виден Спиральный Рукав. Как они его называют?

— Нукеру ноорин. Река Света.

— Дангчао кажется таким далеким. Словно в другой вселенной.

Софвари замялся.

— Ты знала… что Донован — твой отец?

Мéарана удивленно обернулась к нему.

— Он тебе это сказал?

— Нет. Он никогда не рассказывал о своем прошлом. Можно подумать, у него и не было прошлого. Я проверил его и твои маленькие формы нитей…

— Я думала, они передаются только от матери к дочери!

— Те, что из могучих кондриан, — да. Но есть иные формы нитей. Если ты думаешь, будто в небе таится великая Вселенная, то она ничто по сравнению с великой вселенной внутри каждого из нас.

— Если Вселенная бесконечна, думаю, естественно, что и люди в ней такие же. А почему ты думал, что я не знаю?

— Просто вы не ведете себя как отец и дочь. Только иногда, когда смотрите друг на друга.

— Между нами история. Или, скорее, ее отсутствие.

— О?

— Остального тебе знать не нужно.

Они прошлись немного по грязи.

— Я смотрю на эти руины… — Софвари пнул выступавший из тины обломок. — Я — собиратель костей. Мне не суждено открыть ничего нового. Лишь находить забытое старое. Все, что я могу узнать, узнали до меня еще века назад.

— Возможно, было бы лучше, если бы мы забыли все полностью, — сказала Мéарана. — Все легенды, все чудеса, ибо мы обретаемся в их тени.

Она прижалась к валлаху.

— Нет. Как бы это ни было больно, неведение — не лучший вариант. Там хватало и другого, помимо чудес. Упадок, войны и разруха. Мы можем только лишь повторить славу минувших дней, но зато можем не повторять тех же ошибок.

Они услышали Ревущее ущелье задолго до того, как увидели его. То была узкая расселина у отрогов Кобберджоббла, из которой доносились вой и стенания, словно внутри затаился исполинский зверь. Слоофи затрясся от страха, и даже Софвари встревожился. Но потом он рассмеялся и сказал:

— Ущелье, будто мегафон, усиливает шум водопада.

Рулевой услышал его и сказал:

— Все так, но рев водопада может скрывать рев настоящего дракона.

Он засмеялся, даже не позаботившись взглянуть, напугал ли кого-то. Остальные лодочники тоже расхохотались, но от Мéараны не укрылось, что они косились на пассажиров, облизывая губы и жадно потирая руки. Предвкушение, но без примеси страха. Они не впервые проходили ущелье и знали, что никаких драконов там не водится.

Река заметно сузилась, течение ускорилось. Гребцы проложили вдоль бортов доски для ходьбы. Затем, по двое за раз, они отложили весла и взяли шесты, хранившиеся на внутренней стороне бортов. Шесты длиной не уступали лодке. Двое кормовых гребцов встали на доски и погрузили шесты в воду.

— Дно! — крикнул один, и загребающий подтвердил.

Они уперлись плечами в обтянутые кожей толстые концы шестов и пошли, толкая лодку вперед. Следом за ними двое баковых гребцов подняли свои весла и взялись за шесты, теперь уже четыре человека шли от носа к корме, борясь с течением. Один из баковых гребцов низким злым голосом сказал что-то рулевому, и тот яростно замахал руками, указывая на берег. Мéарана посмотрела туда, но не заметила ничего необычного.

Она взяла арфу и стала наигрывать первые пришедшие на ум мелодии: джигу, таараб, халай. Девушка подобрала ритм для ходивших с шестами мужчин, рулевой ухмыльнулся и стал отбивать ладонью по ручке рулевого весла в такт музыке. Правый баковый гребец, достигнув края доски, оглянулся на гребца напротив и едва заметно покачал головой. Товарищ ответил ему тем же, и они снова уперлись плечами и толкнули.

Они разбили лагерь на песчаной отмели восточного берега, где от склона холма осталась лишь груда камней. Река исчезала в дымке брызг от водопада. Как ни удивительно, в каньоне рев оказался тише, чем у отрогов, но им все равно приходилось чуть ли не кричать, чтобы быть услышанными.

Донован последним сошел с лодки.

— Это песчаная змея? — спросил он. — А, нет, просто ветка, застрявшая в грязи.

Разыгранный спектакль показался Мéаране забавным, она ни на миг не сомневалась, что это был именно спектакль, ведь Донован ничего не делал без веской причины. Она развернула палатку. Лодочники успели привыкнуть к палатке, которая сама себя поднимает, и больше не толпились вокруг нее с открытыми ртами, когда Мéарана включала снаряжение.

К ней подошли Билли Чинс и Донован, болтая на конфедеративном маньярине. Донован присел и заглянул в палатку.

— Где Тедди и Поули? — спросил он.

— Вернулись к лодкам за провиантом.

— Софвари, — сказал Билли, — сходи за ними.

Ученый-валлах посмотрел на Донована, и тот кивнул ему.

— Что происходит? — спросила Мéарана, когда Софвари ушел.

— Проблемы, — ответил Билли.

— Мы надеемся, ничего серьезного, — произнес Донован.

— Спасибо за предупреждение, что бы оно ни означало.

Мéарана достала арфу. Она все еще настраивала ее, когда вернулись остальные. Все собрались, и Донован сказал, что Билли считает, будто лодочники что-то замышляют.

— Я подозревал это еще до того, как мы отчалили, — сообщил конфедерат. — Старый хозяин таверны слишком сильно хотел доказать, что в Ревущем ущелье нам ничего не грозит, и слишком сильно пытался показать, что его не интересует наше золото и серебро.

— Я ему верю, — сказал Донован. — О песчаной змее я сказал на галактическом. Но кое-кто из наших «друзей» встревоженно оглянулся. Я притворился, будто не заметил, и не думаю, что они обратили на это внимание.

— У них есть уховертки, — сказала Мéарана.

— Или сами выучились. В любом случае — зачем им скрывать это? Они хотят знать, о чем мы говорим, но не давая нам понять, что они знают.

— Я видел, как ты проверял их, — сказал Билли. — Отреагировали только четверо.

Донован кивнул.

— Уховерток здесь вряд ли много. Но у каждого загребающего есть. — Он взглянул на Теодорка. — Приведи сюда Слоофи.

Дикарь поднялся и ушел.

— Не хочу проявить неуважение к Билли, — продолжил Донован, — но я сомневаюсь, что хозяин таверны в Раджилу-ре смог бы нанять пятнадцать человек. Мы миновали пограничный холм на речном берегу, так что мы перешли из Рад-жилура в Джебельсанмёеш.

В палатку вошел Слоофи, следом за ним Теодорк. Дикарь ослабил ремешок на ножнах. Переводчик улыбнулся.

— Чего хозяева хотят от Слоофи? — Его улыбка медленно погасла, стоило ему увидеть их лица. — Я чем-то прогневил вас?

Донован заговорил с ним на чистом гэлактическом:

— Когда они планируют напасть?

Переводчик побледнел. Он попытался притвориться, будто ничего не понимает, но Билли покачал головой.

— Так не пойдет. Мы все знаем. Тебе нужно просто сказать остальное.

Подобное обращение неизменно вселяло ужас в сердца, но со Слоофи оказалось бесполезным.

— Мой товарищ, — сказал Донован, разъясняя положение вещей, — практикует искусство, которое заставляет других отвечать на вопросы.

Теперь Слоофи задрожал.

— Нет а’йайх. Я просто фигура на доске для шадранеха в игре сильных мира сего.

— Раз ты такой бесполезный, — заметил Билли, — по тебе скучать не станут.

— Думаю, — ласково сказала Мéарана, — тебе лучше все нам рассказать.

Слоофи обернулся к ней, словно к избавительнице.

— Да, о сади. Я ничего не утаю!

— Тебя нанял райе Джебельсанмёеша? — задал вопрос Донован.

— Моему хозяину ведомо все. Его люди передали мне монеты, чтобы нанять лодочников, и пообещали мне больше, когда… все… будет сделано.

Мéарана повернулась к отцу.

— Лафеев казался вполне дружелюбным.

— Но райе Джебельсанмееша, — сказал Донован, — заведует торговлей драгоценностями. А мы ищем источник лучших его товаров.

— Но нас не интересуют драгоценности, — сказала Méaрана. — Мы ведь ищем мою мать.

— Лафеев представить не мог, что кто-то отправится на столь безумные поиски. Он решил, что это прикрытие для настоящей цели — вытеснить его с рынка торговли драгоценностями.

— Настороженный разум на всех взирает с подозрением, — сказал Билли.

— Когда они планируют напасть? — снова спросил у переводчика Донован.

Слоофи, запинаясь, заговорил:

— Они убьют меня, если я скажу.

— А если не скажешь, убьем мы, — произнес Билли и беспомощно развел руками.

— Ну и дилемма, — отметил Теодорк.

— Но подумай вот о чем, — продолжил Билли, — от наших рук ты будешь умирать намного дольше. Ты протянешь много дней, прежде чем шакалы и коршуны найдут тебя.

— Похоже, долгая жизнь ему не по душе, — сказал Поули.

Донован ласково спросил:

— Все лодочники в сговоре?

— Нет. Трем не сказали, потому что они не кровные родственники. Как и этому гнусному Дьямосу, чья мать — шлюха из ущелья. Когда молот упадет, этим четверым предоставят выбор — присоединиться к лодочникам или пойти с вами на корм рыбам.

— Нелегкий выбор, — согласился Поули.

Донован бросил взгляд через плечо.

— Теодорк?

— Да, босс. Я найду его.

Дикарь вынырнул из палатки. Донован продолжил допрашивать Слоофи:

— Когда они собираются напасть?

— После того как мы попадем в Джебельсанмёеш, ибо нападение оскорбит квайзара Раджилура, немного глубже в Ревущем ущелье, так, чтобы всю вину возложить на народ ущелья. — Слоофи тяжело сглотнул. — Скорее всего, этой ночью, когда вы уснете, а они отдохнут от гребли.

— Почему не дальше в ущелье?

— Они хотят обвинить ущельцев, но не сталкиваться с ними по-настоящему.

Донован кивнул и посмотрел на остальных.

— Вот вам и ответ. Какие-то проблемы?

Билли покачал головой.

— Да. Как мы управимся с тремя дурмами, если все лодочники умрут?

— Как-нибудь да управимся, — ответил Донован. — Полагаю, это зависит от тех троих, кто не посвящен в план.

Теодорк приволок за шиворот Дьямоса.

— Нашел, босс. Куда его?

Но тут вмешался Слоофи:

— Боги свели вас с ума. Против вас по меньшей мере двенадцать человек. Бойцов у вас только двое. И может, этот, — он указал на Билли, — умеет не только болтать. Но мягкотелый в бою никто, и какой прок от старика и бини?

Донован взглянул на Теодорка:

— Что думаешь?

Нагараян почесал в затылке.

— Три полные лодки? С одной я разберусь. Возможно, По-ули справится с большей частью второй. Пятеро остаются на вас. Кажется, эта грязь на моем сапоге не понимает, кого собираются укусить его дружки.

Самонадеянность «регардеров» начинала подтачивать уверенность переводчика. Мéаране очень хотелось, чтобы эта уверенность укрепила и ее решимость. Но она умела не выдавать страха перед врагом.

— Я могу сыграть на арфе, — предложила она.

Билли хотел было рассмеяться, но Донован шикнул на него, и на лицах Слоофи и Дьямоса отразилось искреннее беспокойство. Слоофи попытался снова:

— Твое оккультное искусство не поможет.

Донован повернулся к Дьямосу.

— Что тебе известно? — спросил он на языке Речного Моста.

— Я знал, что эти псы с нижнего течения замышляют что-то дурное, но хотел остаться в стороне и посмотреть, чем все обернется.

— Какая храбрая душа! — заметил Поули.

Дьямос пожал плечами:

— Глуп тот человек, который погибает в чужой драке.

Заметив выражения лиц Донована и Билли, он добавил:

— Но как я понимаю, это дело решенное, поэтому я лучше помогу вам бороться с этими собаками, чем стану помогать им.

Они не убили Слоофи. Билли хотелось этого, но Донован сказал, что они встревожат лодочников. Проводник вернется к костру, который они разожгли выше по берегу, но сядет чуть дальше от других. В слабом свете никто не заметит, что Слоофи связан и с кляпом во рту. Билли пригрозил, что если он попытается поднять тревогу, то умрет «первой и последней смертью». Слоофи все понял.

— Что я должен портовым крысам с верхнего течения? — только и успел сказать он, прежде чем ему засунули в рот кляп. Вопрос был риторическим. По его же признанию, он должен был им вторую часть денег Лафеева.

— Человек, готовый убить ради золота, — сказал Донован Мéаране, — редко готов умереть за него.

Мéарана разложила кресло возле палатки и взяла в руки арфу. Тихо напевая, она настроила ее на третий лад. Лодочники, лежавшие на покрывалах немного поодаль, с интересом следили за ней. Один мужчина намазывал на плечи другого целебную мазь. Да, день выдался не самый легкий. И хотя им требовалось достичь ущелья, чтобы совершить задуманное, они не хотели оставаться здесь дольше, чем необходимо.

Ей вспомнилось, как они потирали руки и облизывали губы. Не предвкушение, поняла она. Это были обычные портовые подонки, а не профессиональные убийцы. Наверное, лодочники и сами немного трусили. Вероятно, скоро они начнут прикладываться к бутылке.

Арфистка запела «Трагедию Хендрика Шана». То была хорошо известная на Ди Больде поэма, и ее перевод на лоор нуксрьес’р был тактической хитростью. Она повторила слова «сотто восе», чтобы уховертка подобрала подходящий аналог, а затем пропела их опять, ей хотелось поэтического перевода, а не буквального. Результат не очень понравился арфистке, ведь правила стихосложения двух языков заметно отличались, но главное было — донести смысл.

Хендрик Шан прославился тем, что продал своего лорда его врагам за сумку серебряных монет. Но когда лорд Венабль оказался во вражеских руках, пленители отказались платить Шану, так что в итоге он остался без денег, без лорда и без чести. Мéарана пела историю об отчаявшемся человеке, который поддался искушению. Подобные тонкости предназначались для концертных залов Эльфьюджи, а не для песчаного берега в Ревущем ущелье. Песнь ее стала сатирой. Шан превратился в объект насмешек и опозорил свою семью, друзей и профессию:

Ибо взял он лордовы деньги

Да продал лордову жизнь.

Лодочники слушали вполуха, но Мéарана заметила, что некоторые неуютно заерзали, чуть отодвинулись от других и о чем-то яростно заспорили между собой.

Потом арфистка заиграла зловещий голтрэй, растревожив и остальных. Закончив, она вернулась в палатку. Теодорк ухмыльнулся ей.

— Неплохо ты им нервишки потрепала, детка.

Переводчик Дьямос, дрожа, смотрел на арфу полными ужаса глазами.

— Ты не отсюда, — раз за разом твердил он.

Они сидели в палатке, а в небе над ущельем проплывали созвездия.

— Перед рассветом? — спросил Донован.

Теодорк кивнул.

— Есть смысл, босс.

Они спали по очереди, но, когда пришел черед Мéараны, она поняла, что не может уснуть. Арфистка свернулась в спальнике и закрыла глаза, но сон упорно отказывался приходить. Или ей только так казалось, ибо уже в следующую секунду Донован тряс ее за плечо. Он приложил палец к губам.

— Идут.

— Сколько?

— Трое остались. Непохоже, что им это нравится, но они не знают, как остановить других, — он открыл заднюю стенку палатки. — Тедди, Поули, выйдете спереди. Билли и я обойдем сзади.

— А мне что делать? — спросил Дебли Софвари.

— У тебя есть оружие?

Он кивнул.

— Умеешь им пользоваться?

Снова кивок.

— Тогда примени его.

— Я… но я стрелял только по грызунам. На полевых работах.

— Хорошо. Это те же грызуны, только крупнее. — Донован прошел к задней стенке, но остановился. — Постарайся не попасть в своих.

Теодорк достал «девятку» и зарядил ее.

— Ты не будешь сражаться мечом? — спросил Поули.

— А зачем?

Мéарана выглянула в сетку на откидном борту палатки.

— Они у костра. Нашли Слоофи. Он развязан. Кажется бодрым. Они знают, что мы знаем.

Поняв, что момент неожиданности упущен, лодочники с криком ринулись на них. Тедди и Поули выскочили вперед, второй Дикарь замахнулся мечом, а первый припал на колено и поднял «девятку». Он выстрелил раз, еще раз. Один человек упал. Поули рассек руку еще одному. Другой лодочник набросился на Мéарану и повалил ее на пол палатки. Арфистка выхватила нож и четырежды быстро пырнула его в живот. Мужчина со стоном откатился, но к нему шагнул Софвари и выжег мозги парализатором. Остальные попятились и попали под огонь Билли и Донована, занявших позиции за грудой камней слева. Еще один человек упал, двое, шатаясь, схватились за раненые конечности.

Лодочники вышли из зоны поражения и стали рыться в дурмах. Теодорк сказал Поули:

— Это нехорошо.

Лодочники, которые ходили по Вьющейся реке, нередко добывали себе пропитание на охоте, их сборные луки славились дальнобойностью.

Нападавшие заспорили между собой. Некоторые указывали на лодки. Мéарана предположила, что они хотят сбежать. Другие стали натягивать тетивы. Кто-то попытался подозвать трех гребцов, которые решили остаться в стороне, но те знаками дали понять, что не собираются ввязываться.

— Пошли, — сказал Софвари, взяв ее за руку. — К Доновану за камни.

Пока они отступали под прикрытие утеса, Дьямос останавливался возле каждого упавшего человека и обрывал их крики ударами кривого ножа по горлу.

— Не этого, — крикнул Билли. — Я пообещал.

Торговец из ущелья взглянул на истекавшего кровью Слоофи.

— Ты дурак, нижнетеченец. Следовало присоединиться к звездным людям.

— Смерть была мне предначертана, — процедил Слоофи. — Разве важно, кто меня убьет?

Дьямос убрал нож и потрепал Слоофи по щеке.

— Наслаждайся путешествием.

Когда торговец присоединился к ним, Мéарана заметила, что Поули до сих пор стоит возле палатки, положив меч на плечо. По лезвию текла кровь, капая на песок у его ног.

— Ты идешь, горец? — окликнул его Теодорк.

— Сейчас. Всегда хотел кое-что попробовать.

Один лодочник привязал к луку тетиву и наложил на нее стрелу. Он осторожно сошел на берег, поднял лук и выстрелил. Поули крутанулся, взмахнул мечом… и стрела распалась на две половинки. Он отпрыгнул за скалы и приземлился за миг до того, как вторая стрела чиркнула о камень.

— Недурственно, — сказал Теодорк. — Может, еще разок? Он кивнул на лодки, где стояли еще трое вооруженных лучников.

— Я разве похож на психа?

— Они попытаются обойти нас справа, — сказал Донован, ибо с той стороны не было естественной преграды. — Они будут оставаться вне пределов действия лучевого оружия. Теодорк, у тебя самый большой радиус стрельбы. Сколько у тебя осталось пуль для пневматики?

— В обойме или в палатке?

— Может, они просто оставят нас? — с надеждой спросил Софвари.

— Они бьются не за медали, — согласился Теодорк. Донован выключил парализатор, чтобы сэкономить заряд батареи, и покачал головой.

— Им нужно наше золото и серебро.

— Оно и так в сундуках на лодке, — сказал Софвари.

Но Билли лишь ухмыльнулся.

— Скажи ему, Донован.

— Сундук с деньгами в палатке. Я подменил его сундуком с твоим оборудованием. Заглянув внутрь, они поймут это.

Теодорк оперся о камни и попытался подстрелить лучника. Пуля попала мужчине в лодыжку, тот с криком упал на землю и откатился в сторону. Товарищи быстро подняли его, оттащили на «Гадлин», стоявший подальше, и продолжили перепалку. Мéарана пропела на местном наречии:

— О, храбрецы, да где же храбрость,

Чтобы резать глотки спящим братьям?

Всей славе вашей грош цена.

В тавернах будет песнь сия!

Билли фыркнул.

— Палки и камни сломают им кости, а не слова.

— Не будь так уверен, — ответила Мéарана. — На севере очень серьезно относятся к проклятиям и сатирам, а некоторые лодочники родом с севера.

— Считай это психологической войной, — добавил Донован. — Что еще мы можем сделать?

— Сахбы, — произнес Билли. — Выше по течению.

Из тумана бесшумно выплыли четыре огромных боевых каноэ. С носов грозно взирали звериные головы. Плеск весел терялся в рокоте водопада. Дьямос поднялся на ноги и закричал:

— Каньон! Каньон!

Он нырнул назад, а стрела речников ударила в камни у него за спиной.

Донован обратился к Билли:

— Мои извинения. Ты был прав.

Конфедерат пожал плечами.

— Если Дьеспа не смог купить столько речников, то точно мог подкупить своих кузенов.

— Для братьев нет цен, — произнес Дьямос.

Люди в каноэ отложили весла и, пока лодки бесшумно плыли вперед, натянули тетивы луков. Должно быть, команду открыть огонь услышали на берегу, поскольку лодочники внезапно обернулись и их тут же утыкали стрелами. Двое лучников успели выстрелить в ответ, сняв двоих из атакующего отряда. Еще один гребец кинулся к луку, выроненному третьим лучником, но нападавшие пригвоздили его к песку. Те трое, которые не участвовали в бою, бросились к скалам, но только двоим удалось спрятаться за камнями.

«Мадареенароо» соскользнул с песка и, пока выжившие гребцы забирались на борт, поплыл по реке. Один свалился с планшира со стрелой в спине. Дурм неспешно закружился, сносимый течением. У рулевого весла никто не появлялся. К лодке приблизилось каноэ, и новоприбывшие воины попытались взять ее на абордаж. Но борта дурма были высокими, и лодочники получили тактическое преимущество. Наконец капитан каноэ сдался и отозвал своих. Раджилуры поглумились над нападавшими, будто одержали великую победу.

Лодочник, успевший добраться до скал, обратился к Меа-ране:

— Я не хотел в этом участвовать. Ты должна поверить мне, госпожа арфистка.

Его рука потянулась к груди, словно чтобы почесаться, и девушка узнала того самого гребца, который дал ей символическую плату.

— Я верю тебе, Водный Стебель, — сказала она. — Ты вел себя с честью.

Дьямос двигался стремительно, и его кривой клинок оказался у горла Мéараны быстрее, чем кто-нибудь успел понять, что происходит.

— А теперь подождем моих сородичей, — сказал он. — Нет. Никому не двигаться, или голос арфистки стихнет навеки. И ты, арфистка, — если только твои уста откроются для очередной сатиры, твоя глотка запоет быстрее губ.

— Ты совершаешь тяжкую ошибку, — тихо произнес Билли.

Мародеры высадились с каноэ на берег и принялись обшаривать оставшиеся лодки. Из разорванных тюков на песок полетели одежда и оборудование.

— Мои инструменты! — застонал Софвари. — Мои данные!

— Это же не твоя голова, — прорычал Донован, — пока, по крайней мере.

Он включил парализатор, замигал зеленый огонек. Билли заметил это и осторожно спрятал свое оружие. «Девятка» Теодорка тоже куда-то исчезла.

К палатке подошла группа воинов.

— Вы, все! — крикнул Дьямос. — Руки за головы! Ты, Пав-ли, опусти меч!

Удерживая Мéарану, он окликнул воинов:

— Каньон! Каньон!

Горло Дьямоса пробила стрела. Из раскрытого рта выплеснулась кровь. На лице застыло удивление. Мéарана отшатнулась, и Софвари поймал девушку. Воины навели луки на окруженный отряд. Поведя наложенной на тетиву стрелой, один из них рявкнул что-то неразборчивое. Водный Стебель крикнул что-то на том же языке. Вождь резким голосом отдал приказ, и лодочник распахнул рубашку, показав вычурную татуировку арфы. Похоже, это удовлетворило вождя, и он жестом велел ему присоединиться к ним.

Но тот не сдвинулся с места.

— Вождь спрашивает, если ли тут еще псы-дегенераты из ущелья?

— Нет, — пробормотал Билли, — если он ставит вопрос таким образом.

— Водный Стебель, — сказала Мéарана, — расскажи им, кто мы.

— Госпожа, они вряд ли поймут, кто такие звездные люди. Не знаю, смогу ли я объяснить.

Он снова заговорил с вождем, показывая при этом что-то руками. Тот хмыкнул, посмотрел на Мéарану и что-то спросил.

— Вождь спрашивает, где твоя арфа.

— В палатке. Он хочет, чтобы я принесла ее?

— Вождь говорит, что если ты арфистка, то сможешь играть, — как ты там говорила, «сразу, еще не услышав мелодии»?

— Импровизировать.

— Если ты арфистка, то сможешь сымпровизировать песню о его победе над могучим нижнеречным народом.

Мéарана сомневалась, следует ли включать в нее эпизод с побегом одной лодки или упоминать численность портовой банды.

— Он ждет, что я буду использовать тропы арф — ты ведь из арф, — или можно использовать тропы своего родного мира?

Водный Стебель фыркнул и сказал:

— Я бы сказал — твоей родной страны.

— Скажи ему, что моя страна лежит далеко на годам лонн-роода, высоко на горе Ночи.

Водный Стебель испугался не на шутку.

— Моя госпожа! — взмолился он. — Я не знал!

Он обернулся к вождю, и они стали что-то быстро и взволнованно обсуждать. Мéарана не знала, спорят они или это обычный темп их языка. Наконец Водный Стебель сказал ей:

— Вождь говорит, как выражается речной народ, вложить монету тебе в рот.

— Тогда я схожу в палатку за арфой.

— Мéарана, ты уверена в том, что делаешь? — прошептал Донован на галактическом.

— Я говорила тебе, — ответила арфистка на том же языке. — Мать хорошо обучила меня.

Она прошла мимо воинов, те с интересом наблюдали за ней, на время оставив разграбление лодок. Ей в спину целились луки, вспотевшие храбрецы расступались, потупив взоры. Несколько раз она слышала слово «кроотаи» и задумалась, значило ли оно на местном языке «арфистка».

Забравшись в палатку, она упала на колени перед своей сумкой, и ее затрясло. Возле входа лежал труп. Всего час назад она убила человека. Мать была права. Когда придет время, она сможет использовать все, чему научилась, и нерешительность не остановит ее.

Дрожащими пальцами она взяла сумку, но на секунду задержалась. Мéарана вспомнила, что сказал ей как-то Донован. Куда тяжелее рисковать чужой жизнью, чем своей.

Расстегнув застежки, она достала отрез всякнаряда и подсоединила инфонить к своему коммуникатору. Порывшись в памяти, арфистка нашла нужное изображение.

Потом она забросила футляр с арфой за спину, перешагнула через распластанное у входа тело и пошла назад к товарищам. Миновав по дороге Слоофи, она увидела, что воин арф проломил ему череп. Ей стало интересно, желал ли в тот миг несчастный нуксрьес’р избавления и каково это — умереть так далеко от дома в окружении недоброжелательных чужаков.

Мéарана не стала лить по нему слезы. Он отправился искать неприятностей и не должен жаловаться, что в итоге нашел их. Но девушка не видела ничего хорошего в том, что его подставили ради жестокого умысла, поэтому вознесла хвалу своему богу за то, что воин арф прекратил его боль.

Она нашла шест, который один из лодочников во время нападения использовал в качестве боевого посоха. Как тщетны оказались их усилия! Но человек одинаково мертв как с проломленным посохом черепом, так и изжаренный парализато-ром. Арфистка привязала всякнаряд к шесту и воткнула его в землю.

Южный ветер поймал ткань и развернул ее. Это было зеленое знамя Арфалуна: арфа в объятиях полумесяца.

Воины о чем-то возбужденно заговорили друг с другом. Затем вперед шагнул вождь и, обняв Мéарану, легко поцеловал ее в обе щеки.

— Наконец-то ты пришла, — перевел Водный Стебель. — Наконец-то ты пришла.

XIV

ГРАД НА ХОЛМЕ

Каноэ стремительно шли вверх по течению. Позади поднимался темный столб дыма от подожженного дурма. Второй дурм отправили по реке вместе с другом Водного Стебля на борту и с посланием, что арфы забрали себе женщин ущельцев и что в Ревущем ущелье раджилурам больше не рады. Лодочнику оставили лишь длинное весло, чтобы держать дурм на стремнине, но ему сохранили жизнь, а это само по себе было ценным подарком. Арфы сначала хотели вырезать послание на его коже, но Водный Стебель попросил вождя пощадить парня.

— Ксудафа был мне хорошим другом, — сказал он. — Мы обменялись поцелуем дружбы. Как я могу отнять у него то, что дал по своей воле?

Отряд Мéараны разделили, и все, что она слышала, был лишь плеск Мультавии да ритмичный напев воинов на веслах. Рев водопада становился громче, каньон превратился в узкий разлом между отвесными скалами. Мéарана заметила выше по течению нисходящую череду порогов.

Они миновали изгиб Мультавии и увидели почерневшие развалины укрепления, пару десятков людей за деревянным частоколом и надзирающих за ними воинов арф.

— Свечной Город, — предположил Донован. — Эти несчастные — сородичи Дьямоса. Он торговал голубями? Что, если хотя бы один из тех голубей был почтовым и донес сюда послание?

— Вряд ли, — ответила Мéарана, — да это уже и не важно.

— Полагаю, арфы каким-то образом прознали и разграбили здесь все. Это важно, поскольку они поклоняются арфе. Кто знает, как бы все обернулось, если бы на лодочников напали сородичи Дьямоса?

— Отец, тише. Мне нужно подумать.

Донован погрузился в молчание, и во внезапном приступе раскаяния Мéарана положила руку ему на колено.

— Извини. Просто между почетным гостем и пленником прочерчена тонкая линия. Помнишь Джимми Барселону с Чертополохова Пристанища?

— Судя по тому, что я увидел, тебе ни в чем не откажут.

— Судя по тому, что увидела я, наши жизни принадлежат вождю, и он вправе сделать все, что взбредет ему в голову. Если он захочет посадить арфистку в деревянную клетку, чтобы она развлекала его по первому слову, кто помешает ему? Если он захочет сохранить арфистке жизнь и убить всех ее спутников, что я смогу сделать, кроме как пригрозить ему сатирой?

— Думаю, эта угроза для него не будет пустым звуком.

— Не знаю, какую защиту дает мое положение.

— Так спроси у Водного Стебля.

— Боже, нет. Он нам не враг, но и не друг. Ему может казаться, будто он нам что-то должен, поскольку мы разрешили ему укрыться вместе с нами за скалой. И он мог усвоить более глубокую концепцию морали в старой империи.

Донован фыркнул.

— Не заметил каких-то особо глубоких концепций морали ни у Лафеева, ни у Слоофи, ни у лодочников.

Он окинул взглядом сожженное укрепление.

— Только посмотри, — сказал он, указав пальцем. — С утесов свисают веревки. Вот как арфы напали на город. Они обвязались веревками и спрыгнули с вершин. Ближайший аналог воздушного налета из всего, что видел этот мир.

— Билли может притвориться моим слугой. Он знает, как играть эту роль. Тедди и Поули — моими телохранителями. Арфы поймут, почему арфистка путешествует с охранниками и слугой. Но кем мне представить Софвари?

— Или меня, — добавил Донован.

— Ты мой бонгко. Ты играешь на барабанах и задаешь ритм.

— Мéарана, я не отличу алап от джалы.

— Тебе и не нужно. Лодочники сломали твои барабаны, и ты должен пройти ритуал очищения, прежде чем взять новый комплект. А ты не сможешь сделать этого до тех пор, пока не вылечишь руку.

— Моя рука… — Донован внимательно осмотрел конечность. — О да.

Он согнул пальцы и покрутил запястьем.

— Софвари, — наконец сказал он. — Ты ему нравишься.

— Такого поворота я не ожидала, и он может быть… назойливым. Но у него красивое тело и хорошо подвешенный язык, а подобное сочетание встречается не столь часто, чтобы так просто отмахиваться.

— Когда Боквана повалил тебя, я думал, что умру.

— Боквана?

— Рулевой с «Зеленого лебедя». Громила. Когда он бросился на тебя, я проклял себя за то, что стоял сбоку, а не рядом с тобой.

— Так его звали? Я с ним даже не познакомилась. Что ж, теперь мы лучшие друзья. Кто может быть ближе друг другу, чем убийца и жертва?

— Когда Софвари выжег Бокване мозги, я полюбил его, как сына.

Она нанесла смертельный удар. Четыре раны в живот. Возможно, выстрел Софвари был лишним, но до чего приятно вспомнить, что он сделал это ради нее.

Каноэ причалило к берегу.

От Ревущего водопада к предгорьям поднималась хорошо проторенная тропинка, на которой в самом узком месте можно было устроить засаду, но те, кто охранял дорогу, погибли, и ею завладели арфы. Водопад с ревом низвергался с утесов высотою в триста футов, в брызгах воды переливались бледные радуги. Все было влажным, повсюду сверкали капли.

Арфы разгрузили каноэ и перебросили тюки на спину химмеров — местной разновидности ослов, полуводных в сезоны дождей и способных накапливать жир в спинных горбах в засуху. Отнятых у причитающих матерей мальчишек-ущель-цев приставили погонять животных.

— Взгляни на это с позитивной стороны, — произнес Фудир. — По крайней мере, нас ведут в нужном направлении.

Он кивнул на возвышающуюся гряду далекого Коббер-джоббла, чьи снежные шапки сияли под полуденным солнцем.

Они шли целыми днями. Каждое утро с гор спускался холод, и после быстрого завтрака они снова трогались в путь. Во время полуденных остановок погонщики поправляли поклажу, крепче затягивали подпруги на химмерах, и все пили горький отвар из листьев какао, чтобы легче перенести высокогорную болезнь, которая начинала проявляться у жителей низин. Ночью вокруг лагерных костров воины пели резкими гнусавыми голосами, от которых Билли скрипел зубами, а некоторые играли на свистульках дикие пронзительные мелодии.

Мéарана собирала все впечатления, чтобы однажды сыграть об этом приключении удобно усевшимся слушателям с Ди Больда и Иеговы, с Абалона и Верховной Тары, которые в своем невежестве сочтут, что легко перенесли бы подобные испытания. Спиральный Рукав большой, но он далеко, и прихоть приграничного вождя в головном уборе из перьев значила здесь больше единой воли Верховного Шинейда.

Наконец они выбрались на плато, где выли ветра и росли причудливо искривленные деревца. Они снова увидели Муль-тавии. Их встретили каноэ, волоком перетащенные по берегу реки. Погонщики ослов к тому времени перестали лить слезы и встретили разгрузку животных с горящими, решительными взорами.

Каноэ арф выглядели красивее, чем у ущельцев. Носы их кораблей украшали фигуры львов, грифонов и сказочных зверей, которые держали в когтях арфы. По всей длине бортов вились ярко раскрашенные узоры. Водный Стебель сказал ей, что каждый узор и тотем на носу обозначают определенный клан. Раньше ему не доводилось видеть так много кланов, собравшихся вместе.

— Там лежит страна арф, — произнес Водный Стебель, указывая мимо Второго водопада на горы Кобберджоббл. — Но вождь говорит: это плато теперь наш дом. Прошлый урожай был беден, и многие умерли в месяц Большого Голода, поэтому он повел нас вниз на поиски славы. Ущельцев согнали с утесов, а воины медведей вторглись в долину Теларнак. Ни один вождь арф прежде не покорял столько земель.

— Он — самый настоящий Элиша Бо Ванамеер, — согласился Донован, и Мéарана вспомнила, как юный Зорба де ла Суса убил Народную Надежду.

Когда поклажу погрузили на каноэ, вождь арф приказал выстроить детей ущельцев, и его люди обнажили мечи. Мéарана с ужасом поняла, что собираются сделать арфы.

— Нет! — вскрикнула она. — Вы’ня можете!

Донован поймал ее за руку, но она вырвалась и встала между мальчиками и мужчинами с мечами. Вождь не понимал галактического, но тут все было ясно без слов. Он снизошел до объяснений только потому, что она арфистка.

— Вождь говорит, — сказал ей Водный Стебель, — что эти дети станут мужчинами, а мужчины будут искать мести за своих отцов, которых убили у них на глазах. Когда это случится, они падут под нашими мечами, как и их отцы, поэтому зачем ждать?

— Затем, — сказала Мéарана на лоора нуксрьес’р, — что сейчас они не могут дать отпор.

Вождь кивнул:

— Да. И тем лучше.

— Арфистка, — сказал на галактическом Билли Чинс, — это не стоит риска. Их отцы готовились спуститься по реке и перебить нас. Их отродьям мы ничего не должны.

Мéарана не удостоила его даже взгляда.

— Я спою об этом, — заявила она.

По рядам арф прокатился потрясенный вздох, когда те, кто немного знал имперский язык, перевели для тех, кто его не знал. Вождь выглядел неуверенным, не понимая, почитать ли это за честь.

— Я спою о том, как арфы побоялись кучки детей и убили их, хотя они не могли ударить в ответ. Я спою об этом в Граде на Холме, куда мы идем. Я спою об этом на причалах Раджи-лура, во дворцах Нуксрьес’ра. Я спою об этом на Сияющем Пути! На Арфалуне и Ди Больде, от Рамажа до Танцующей Дамы. В мирах, где о вас ничего не знают, а теперь узнают, что вы — детоубийцы.

Водный Стебель задрожал и упал на колени.

— Она спела сатиру о речниках, — сказал он вождю, — и почти все они умерли.

Вождь оскалился:

— Да. Потому что мы пришли и убили их ради золота.

— Ты станешь отрицать, что ее пение привело вас к ней? Словно река, извилист путь Странной.

— Итак, — решительно сказал заметно побледневший вождь, — если мы не должны убивать их потому, что они не вооружены, мы дадим им оружие. А может быть, ты сразишься вместо них?

— Я сражусь за них, — раздался голос позади арфистки.

Мéарана оглянулась и увидела, как ей ухмыляется Теодорк Нагараян.

— Это мой хлеб, детка. Начинай думать, что ты споешь обо мне.

Он обратился к вождю:

— Я буду сражаться против твоего лучшего бойца или против пятерых обычных воинов, ибо я не ел с самого полудня и ослаб от голода.

Вождь заулыбался, когда Водный Стебель перевел ему. Наконец появился кто-то, кого он понимал!

— Я буду сражаться сам! — заявил он.

Но Теодорк отказался.

— Я не могу оставить твоих людей без сильного лидера. Потребуется крепкая рука, чтобы утешить вдов.

Арфы шушукались между собой, пока вождь пытался понять, было ли это похвалой или насмешкой.

— Надеюсь, его меч так же ловок, как и его язык, — донесся до Мéараны шепот Донована.

Вперед шагнули четыре человека, затем, когда назвали его имя, вышел пятый. Они стали в ряд, сжимая в руках мечи. Теодорк посмотрел на их оружие и улыбнулся.

— В моем мире такие называют гладиями, — сказал Дикарь Мéаране. — Их используют на спортивных соревнованиях.

Затем он обратился к стоявшим напротив него воинам:

— Это ваши клинки, посвященные вашим богам именами и кровью?

Они нахмурились, не улавливая смысла обряда, но Водный Стебель перевел им, и арфы закивали.

— Верно, мой собственный.

— Его держал только я!

Теодорк кивнул.

— Тогда я взываю о праве использовать собственные клинки, которые из-за страха перед ними были отняты у меня и лежат теперь в каком-то каноэ.

Вождь хмыкнул.

— Ты только оттягиваешь свою участь, звездный человек.

— О нет, — ответил Теодорк, — это не займет много времени.

Он сложил ладони у рта и крикнул:

— Добрая Рукоять! Потрошитель! Хозяин зовет вас! Вас ждет работенка!

Арфы завороженно следили за представлением. Люди стояли, разинув рты, пока тишину не нарушили вдруг звонкие голоса:

— я тут, босс! Возьми меня!

Дебли Джин Софвари возвел очи ropé.

— Святая мудрость! Он вставил в рукояти мечей активируемые голосом эймшифары!

Теодор покосился на него:

— Конечно, валлах. Я же не вчера выпал с бота. Сделал на Гатмандере. Я заплатил за клинки немало дукатов, поэтому терять их не собираюсь.

Он уже шагал к каноэ, из которого донеслись голоса.

— Я буду биться обеими, — сказал он будто бы самому себе, поднявшись на борт. — Сражу трех человек Доброй Рукоятью в правой руке, еще двух Потрошителем в левой.

Когда он достал оба меча из свертков и снова повернулся к группе, против него осталось двое мечников. Трое других бесследно испарились, и большинство арф стояли на коленях или прятали лица от говорящих мечей.

Теодорк нахмурился.

— То, что против меня только двое, вряд ли честно. Но вот что я скажу вам. Госпожа арфистка всего лишь хочет, чтобы этих ребят не убивали. Разве это так плохо?

Он подождал, пока Водный Стебель переведет.

Один из воинов не мог отвести взгляд от Потрошителя, против которого ему придется сражаться, если поединок состоится. Теодорк заметил это и предложил им познакомиться, но мужчина покачал головой.

— После твоего объяснения ее поступок кажется мне благородным, — с этими словами он тоже исчез в толпе.

— И остался только ты, — обратился Теодорк к дрожащему воину, который все еще сжимал в руке меч, но опустил его острием к земле.

Мужчина вздохнул:

— Такой же хороший день для смерти, как любой другой.

Когда Водный Стебель перевел сказанное, Теодорк кивнул:

— Так и есть. И ты прав. Честь требует, чтобы один из вас сражался, а я защищался. Вот как проходят суды у меня дома. Для меня будет честью сразить столь же отважного человека, как я сам.

— Что ж, — произнес воин, подняв круглый деревянный щит для защиты левого бока. — Не стоит полагаться на честь. Странная награждает честь, но ее пути извилисты.

— Как пожелаешь. — Теодорк скрестил перед собою мечи.

Водный Стебель отбежал в сторону. Арфа сделал выпад, и Теодорк пустился в танец.

Именно так лучше всего описать его движения, решила Мéарана. Он танцевал. Он прыгал и кружился, что скорее походило на искусство, чем на бой. Когда он поймал меч арфы на скрещенные клинки, то замер для пущего эффекта, прежде чем развернуться, отбросить меч и взмахнуть Потрошителем по низкой дуге, целясь в пах воина.

Но его противник тоже оказался не обычным мечником. Его народ промышлял тем, что убивал других людей, и Дикарю сложно было показать такой трюк, которого воину еще не приходилось бы видеть. Арфа ушел от удара, хотя и с меньшей изящностью, чем Теодорк.

Ответный выпад был направлен сверху вниз и метил в открывшийся позвоночник Теодорка. Мéарана затаила дыхание, но услышала бормотание Поули:

— Раз, два, перекат.

И действительно, Дикарь перекатился и ударил по коленям мужчины, повалив его на землю. Оба сразу вскочили на ноги и встали лицом друг к другу, но вне пределов досягаемости клинков.

— Теперь они оценили друг друга и могут начинать сражаться, — сказал Поули. — Смысл не в том, чтобы попасть в меч того парня. Смысл в том, чтобы попасть в самого парня. Ты увидишь пару атакующих движений, пару парирующих движений, затем они разойдутся.

Так все и случилось. Иногда мечи мелькали настолько быстро, что Мéарана не различала ударов. Она узнала, что большой круглый щит имеет еще одно свойство, кроме защиты, а также один недостаток. Неожиданное свойство заключалось в том, что щит сам по себе являлся оружием. Недостаток состоял в том, что он был тяжелым и по ходу боя становился все тяжелее.

Щит опускался все ниже и ниже, а меч Теодорка мелькал над ободом все чаще и чаще. На торсе и руках арфы появились первые порезы. И даже один на бедре.

— Значит, он хочет так, — проворчал Поули. — Со мной такое не прокатит.

Но Мéарана не поняла, что он имел в виду. А затем Теодорк допустил ошибку. Мéарана не заметила ни одной промашки или оплошности в представлении. Он орудовал обоими мечами в грациозном балете без единого неверного шага.

А сейчас он открылся, и арфа устремился в брешь. Теодорк отступил, но недостаточно далеко, и острие клинка задело его руку. Он не выронил Добрую Рукоять, хотя попятился еще на пару шагов. Он ухмыльнулся противнику, и противник усмехнулся в ответ. Затем Дикарь выпустил оба меча. И арфа сделал то же.

— Босс! — окликнул Теодорк вождя арф. — Я не могу убить твоего человека, ибо тогда я лишу твоих людей могучего воина! Тебе следует полить его голову топленым маслом и медом и упоить медовухой! С этого дня у него должно быть новое имя! Я буду называть его Другом Меча, и, если он когда-нибудь попадет в мою страну, я устрою ему пиршество и мы вновь сразимся, дабы почтить нашу честь!

Когда перевели его речь, самую длинную из всех, что слышала от него Мéарана, собравшиеся воины радостно закричали. Донован прошептал:

— Я же говорил, что Теодорк умнее, чем ты думала. Тебе понравилось, как он справился с этим воином?

— Мне понравилось, как он справился с четырьмя другими, — сказала она.

— У этого несчастного варвара не было шансов, — отозвался стоявший позади них Поули. — Он раньше не видел людей вроде Тедди или меня. Он умеет обращаться с мечом, это правда, но он не знает, как обращаться с языком. Так что пока у него наточено только одно оружие, а победило его то, которому он не уделял внимания.

— Но, — произнес Софвари, — есть миры, в которых за уловку с локатором его сожгли бы на костре. Есть культы, в которых за то, что он опустил меч, его бы казнили. Я видел один такой, в коридоре Гансу.

Дикарь пожал плечами:

— Человек учится чуять обычаи других людей.

— Как?

— Это приходит с опытом.

Софвари задумался.

— Опыт — суровый учитель.

— Верно, — отметил Поули. — Но посмотри на его выпускников.

Плененным мальчикам дали еды и воды и отправили восвояси. Самый старший, худощавый паренек с иссеченным шрамами лицом, около четырнадцати стандартных лет на вид, на прощанье сказал:

— Мы вернемся. И убьем вас за смерти наших отцов и изнасилование наших матерей.

Но арфы только посмеялись над его словами, хотя некоторые кивнули и ответили, что будут ждать.

— Справедливее всего, — промолвил вождь, — вернуть семена в землю, надеясь на будущий урожай.

Его телохранители достали мечи и помахали ими на случай, если кто-то не понял, какие серпы будут жать тот урожай.

Мéарану и ее людей привели в Новый Город, где их чествовали и восхваляли, и Мéарана сымпровизировала песню, прославлявшую бой между Теодорком и арфой, которого, как она узнала, звали Кормящий Ворон. Те, кто присутствовал на поединке, добавили для друзей и женщин пару цветастых комментариев от себя. Мéарана несколько изменила концовку. У нее оба мужчины одновременно признали отвагу друг друга и бросили мечи. Так история звучала лучше и льстила Кормящему Ворон. Еще в ее версии четверо других воинов не сбежали из-за страха перед говорящими мечами, но Кормящий Ворон сам отпустил их, потому что решил сражаться в одиночку. Вождь арф заметил эти изменения и одобрительно кивнул. К следующему году, когда песню пропоют достаточное количество раз, даже ее персонажи поверят, что именно так все и случилось.

Неделю спустя отряд арф провел Мéарану и ее товарищей мимо Второго водопада на нагорье Кобберджоббла. Арфы называли вершины «сияющими горами», потому что снежные шапки отражали лучи солнца даже после того, как оно закатится за горизонт. Не зная о геометрии сфер, они свято верили, что сияли сами горные пики.

Отряд пересел в другую пару каноэ, легче боевых лодок, на которых они ходили раньше. На берегах лежала древняя родина арф, поселки с лагерями казались более основательными, судя по виду, люди обитали в них довольно долго. Стены представляли собой не просто частоколы из шестов, но были покрыты чем-то похожим на штукатурку и отсвечивали охрой, особенно в лучах заходящего солнца.

В первый раз более легкие каноэ доказали свое преимущество, когда пришлось перетаскивать их посуху. Мультавии несла свои воды по многочисленным порогам через высокогорные луга, и каждый раз отряду приходилось разгружать лодки и волочь их в обход преград.

Кормящий Ворон возглавил эскорт, состоявший из его последователей, которые теперь, когда их лидер так прославился, ходили раздувшись от гордости. С ними отправился Водный Стебель, ибо только он мог переводить с лоора нуксрьес’р, и молодая женщина, по имени Кроличья Шкура, из племени эмрикиев. Ее взяли в плен во время прошлой войны, а теперь возвращали в качестве жеста доброй воли. Она знала и танга кру’тье арф, и мургаглайз, на котором говорили эмрикии.

— Как же сложно нам будет общаться с этими эмрикия-ми! — заметил Софвари. — Мы думаем на галактическом, уховертки переводят это на лоора нуксрьес’р, Водный Стебель переводит на танга кру’тье, а Шкура переводит на мургаглайз. С любого кролика мысли, попытавшегося проскользнуть через такие сети, наверняка сдерут шкуру.

Некоторые деревушки, мимо которых они проплывали, были брошены, и Мéарана вспомнила, что арфы спустились с предгорий, согнав медведей и прочие племена, кто там обитал. Арфистка сочла подобное большой несправедливостью по отношению к медведям, но Водный Стебель объяснил, что воины медведей раньше отняли те земли у воинов ворона, которые сейчас жили в долине дальше к востоку.

— Таков путь мира, — сказал он. — Однажды придут твои люди и прогонят даже могучих нуксрьес’ров.

— На это может уйти много времени, — ответила Мéарана.

Но Водный Стебель лишь покачал головой.

— В мое время, или во время моих детей, или детей моих детей — но они придут наверняка. Перед вашей мощью мы — ничто. А те, кто обладает силой, используют ее, если только их не останавливает страх.

Мéарана могла бы поспорить с этим, но в разговор вмешался Донован:

— Когда Ардри узнает, что из Конфедерации в Глушь ведет забытая дорога, сможет ли он оставаться в стороне? Что, если Конфедерация заново откроет дорогу? В конечном итоге вопрос будет состоять не в том, смогут ли эти люди продолжать убивать чужих детей и резать глотки путешественникам, а в том, кто станет ими править — Ардри или Названные.

По пути к исконным землям арф они протащили каноэ мимо множества порогов и водопадов, но поняли, почему ни один из них не обозначался хотя бы порядковым номером, только когда неделю спустя вышли к подножию Длинной Ноги. Водопад Длинной Ноги назывался Третьим водопадом, поскольку ничто на всей протяженности реки не могло сравниться с ним, кроме двух братьев ниже по течению. В отличие от Ревущего и Второго, Третий водопад не срывался прямо со скал. Горы здесь были более крутыми, но отвесные скалы появлялись уже под самой вершиной гряды. Длинная Нога катилась с полмили по склону, извиваясь, брызжа пеной и танцуя в своем русле, словно ребенок на водяной горке в парке развлечений, прежде чем влиться в Гриперзии внизу. Скалистые склоны были безжизненны, лишь на южной стороне чахлые деревца с трудом вырастали до уровня груди и тянулись ветвями к востоку.

— Это зачарованный лес, — боязливо сказал Теодорк, но Поули рассмеялся и обозвал его «псом с прерий».

Кормящий Ворон указал на пик:

— Эмрикии обитают там, где их никто не может потревожить. Они спускаются с гор только ради отмщения за то, что считают несправедливостью. Но никогда не захватывают земли тех людей, которых одолели, ибо они не только слабаки, но и трусы.

Мéарана уставилась на высокий склон горы и подумала, что они не слабаки и не трусы, а просто рассудительные люди. «Но иногда приходит время, — однажды сказала ей бан Бриджит, — когда граница между ними размывается». Странное дело, Мéарана не вспоминала о матери много дней, а теперь ее голос показался таким настоящим, что она едва не обернулась, ожидая увидеть ее рядом. Она глубоко вдохнула. Выдохнула. На вершине горы воздух станет еще более разреженным. Надо бы поберечь запасы листьев какао.

— Как мы туда поднимемся? — спросила она у Кормящего Ворон.

— Каноэ нам больше не потребуется, — ответил воин арф.

«Скажи что-то, чего я не знаю», — подумала Мéарана.

— Я спрашивала не о том, на чем мы доберемся до вершины, а как.

Мужчина неопределенно махнул рукой:

— Там есть тропа. Мы оставим вам йаамов.

Йаамы были странной породой волосатых ямалов, живущих в высокогорье. Они славились дурным нравом и часто плевались, но уверенно чувствовали себя на горных тропах. По Мультавии шел плот с двумя такими животными, и его прибытия ждали к утру.

«Выполнять условия соглашения — не любезность», — подумала она, но вслух сказала:

— Ваша безвозмездная щедрость известна повсеместно.

— И пусть Странная будет менее таинственной в вашем путешествии.

— Вы не идете с нами. — Из ее уст это прозвучало не как вопрос.

— Это не наше путешествие. Наш путь лежит в нижние земли, где можно обрести славу и пастбища. Эмрикии дикие и нищие, они не ведают чести. В их краях не добыть славы. Мы оставим вам сумку с золотом, чтобы заплатить им, и пищу, что вы принесли с собой.

— Как щедро с его стороны, — тихо заметил Теодорк.

«Он боится эмрикиев», — подумала Мéарана.

Они разожгли костер и провели ночь в его подрагивающем свете. Приближалось время, когда рассчитывала вернуться капитан Барнс. До чего хорошо будет снова оказаться в мире ванн и книг. Поули и Тедди спорили, кто больше работал, разгружая каноэ, и дело чуть было не дошло до драки, но Донован успел разнять их. Софвари, чье оборудование выбросили в Ревущее ущелье до того, как он загрузил данные в накопитель, впал в мрачную апатию и даже не пытался брать мазки с внутренних сторон щек. Какая-нибудь банда дикарей все равно уничтожит образцы, сказал он. Больше не слышалось ни медоточивых слов, ни умных наблюдений. Билли тоже почти не разговаривал и смотрел на все с угрюмым фатализмом.

Мéарана немного попела, а потом, сославшись на усталость, отпросилась спать. Арфистка отошла в сторонку и, присев на границе света, достала медальон. Цепочку с ее шеи сорвали арфы в Ревущем ущелье, и теперь надо найти другую.

«Они там, — думала Мéарана, — люди, изготовившие медальон».

Девушка размышляла о том, через сколько рук он прошел, чтобы попасть к людям Лафеева в Речному Мосту на берегу широкого Арииднукс’ра.

«Завтра», — подумала она, глядя в небо над склоном горы.

Плот прибыл в полдень, и компания нагрузила йаамов для подъема к Граду на Холме. Кормящий Ворон собрался уходить.

— Пускай Странная поможет тебе отыскать мать, — на прощанье пожелал он.

Он подошел к Кроличьей Шкуре и сказал:

— Я дарую тебе свободу, Кроличья Шкура, и прошу тебя подарить им мой поцелуй дружбы.

И он взял ее за руки и поцеловал в губы.

Все опять замолчали. Ветер шумел в кронах деревьев. Весла отбывающих каноэ с плеском погружались в воду. Длинная Нога рокотала и гремела. С высоты донесся крик орла. Внезапно Мéарана ощутила себя такой одинокой, как никогда раньше. Она задрожала и запахнула куртку из всякнаряда, чтобы хоть немного согреться.

Они с Донованом подошли к Кроличьей Шкуре, которая стояла на берегу реки, наблюдая за отплывающими арфами. Когда последнее каноэ миновало изгиб и исчезло за зарослями ивняка, она плюнула в воду.

Мéарана понимала, что та вряд ли питала нежные чувства к своим поработителям. Это был суровый мир, но все имеет свои сильные и слабые стороны. Однажды мать сказала ей, что никто не вправе первым кинуть камень в другого человека. «Но это не значит, — всегда добавляла она, — что никто не заслуживает того, чтобы кинуть в него камнем».

— Пойдем, Кроличья Шкура, — сказала арфистка, зная, что та не поймет ничего, кроме своего имени, которое Мéарана научилась выговаривать на танга кру’тье.

Но девушка запрокинула голову, и две черные косы взметнулись, будто плети. Она сказала что-то мстительным тоном и сорвала с себя длинную льняную сорочку. Мéарана остановила ее руку, их взгляды встретились. Кроличья Шкура поджала губы и сбросила ее ладонь.

— Думаю, мы поняли послание, — заметила Мéарана. — В чем дело, Донован?

— Кажется, я понял, что она сказала. Когда ты назвала ее Кроличьей Шкурой, думаю, она сказала: «Меня зовут Чейн Гостья-Уайд».

— Моя уховертка молчала.

— Дело не в уховертке. Это Педант. Я знаю этот язык… хотя непонятно откуда.

— Ты никогда не рассказывал о своей молодости.

— Если я вспомню ее, расскажу тебе первой.

Он сказал Чейн что-то на таком же тягучем и утробном языке. Девушка нахмурилась, внимательно прислушиваясь, хотела ответить, но только покачала головой и пожала плечами. Они вернулись к остальным — все уже закинули на спины рюкзаки и собрались возле йаамов.

— До меня дошло, — неуверенно произнес Донован. — Может, когда-то я знал похожий язык.

Чейн повела их по опасной тропе, которая то сужалась до уступов на самом краю пропасти, а то и вовсе исчезала, оставляя лишь выемки для рук и ног в скале. Не самый легкий путь. Однажды Билли оступился и сорвался бы, но Донован поймал его за руку и затащил обратно.

Во время восхождения Донован пытался припомнить смутно знакомый язык Чейн. Флот Сокровищ покинул Терру задолго до Чистки, значит, люди должны были общаться на тантамиже, лингва франка той эпохи. Но не стоило забывать о врадди, жунгво, мурканцах, а также юрпейцах с их нищим классом рооми…

В эру Аудио языки менялись не так быстро, как в эру Печати. Но хотя аудиозаписи дольше сохраняли классическое произношение, тем не менее согласные смягчались, гласные смещались, склонения растворялись. У потомков Чистки они трансформировались не так, как среди потомков Флота Сокровищ. На Старых Планетах сознательно соединили различные языки, дабы воспрепятствовать общению среди беженцев, так что речь Периферии представляла собой более пеструю смесь, чем в Глуши. Вот почему он понимал отдельные слова, но не смысл сказанного.

Ищейка работал над этим.

Иногда Донован скучал по голосам в голове. Невзирая на склоки, в их какофонии ощущалось единство. Время от времени он слышал шепот напыщенных раздумий Педанта, язвительные умозаключения Ищейки, тревожные окрики Внутреннего Ребенка. Но теперь у него было чувство, что это он раздумывал, приходил к умозаключениям и тревожился, что это было одно «я», пусть даже оно состояло из отдельных частей его разума. Чего греха таить, он даже скучал по этому скользкому старому пройдохе Фудиру.

— Я же говорил, ты будешь по мне скучать, — произнесли его губы.

И Донован улыбнулся, продолжая карабкаться в горы.

Они пересекли гряду, и начался спуск через лес. Ярко-синие птицы с топорщащимися хохолками с любопытством поглядывали на процессию, пронзительно чирикая вслед. Дорога была проторенной, но пока им не встретилось ни единого следа людей, которые могли бы ее проложить.

Из леса они вышли в широкую высокогорную долину, и Донован увидел шахматную доску полей и небольшие хозяйства, огороженные каменными стенами и заборчиками. Дома были крыты покатыми торфяными крышами, дым из труб стелился по земле. Мужчины и женщины отрывистыми командами остановили запряженных в плуги химмеров, с интересом наблюдая за приближающимися путниками. Недалеко от каждого лежала длинноствольная винтовка, а кое-кто уже сжимал оружие в руках.

— У них огнестрельное оружие! — поразилась Мéарана. — Его нет даже у нуксрьес’ров.

Донован что-то крикнул и помахал рукой ближайшему фермеру. Мужчина после недолгого колебания махнул в ответ. Потому что узнал слово? Или догадался, что его приветствуют?

Они подошли к небольшому мосту через стремительный горный ручей, приток Мультавии, который вместе с ней вливался в могучий Арииднукс’р. По другую сторону, на островке, выстроились в ряд всадники. Но вместо того чтобы пересечь мост, Чейн опустилась на колени на берегу, окропила себя водой и подождала, пока капли стекут по лицу и рукам.

— О Ксоджа! О Ксоджа!

Софвари спустился чуть ниже по течению и уселся там.

— Странно, — сообщил он. — Они вырыли два туннеля под ручьем. Зачем?

Немного дальше возвышалась статуя богини с фонарем в руке.

Люди на берегу старательно пытались не обращать на новоприбывших внимания. Йаам, которого держал Донован, заржал и натянул узду. Потом он плюнул в Донована. Человек со шрамами резко высказался на терранском жаргоне о родителях животного. Один мужчина за мостом повторил фразу, добавив жест пальцем. Похоже, смысл некоторых слов почти не поменялся за века. Конечно, этого мало, но для начала сойдет. Донован обменялся ухмылками с мужчиной. Да, жизнь — злая сука.

К берегу ручья протолкалась пожилая чета.

— Чейн! — воскликнули они. — Чейн, гуюх ксуб пеке дьюшду эвда йодаи!

Хотя ручей можно было перейти вброд, Чейн побежала к мосту и, прошлепав по нему босыми ногами, бросилась к старикам в объятия. Остальные эмрикии захлопали в ладоши и закричали «кру!» — словно карканье вороны, только более гортанное.

Донован почти разобрал, что они говорят. Но смысл сказанного ускользал от него, будто девчонка из таверны. Он подозвал переводчика арф, Водного Стебля.

— Господин Донован, — сказал тот, — эти люди не любят арф. Много дурной крови. Скажите им, что я речник из Рай-илоора. Я и есть речник, ведь я покинул края арф много лет назад.

Поули скривился.

— Похоже, арфы плодят только трусов и головорезов.

Донован не понимал, чем хладнокровные бойцы лучше диких и эмоциональных эньруниев.

— Держись рядом, — сказал он Водному Стеблю. — Чем больше ты разговариваешь на лоора нуксрьес’р и меньше болтаешь на танга кру’тье, тем больше успокаиваешь их. Софва-ри, держись за моего йаама. Мéарана, готова?

Донован, Мéарана и Водный Стебель двинулись по мосту. Эмрикии встревоженно подсчитывали численность группы и оценивали, насколько опасны Теодорк и Поули. Они опознали оружие в «девятке» Теодорка и, возможно, в парализа-торах, которые несли Донован и Билли. Жители горной долины не пользовались высокими технологиями, если не считать таковыми порох и водяные мельницы, но могли определить их на вид.

— Поприветствуй их по-дружески, — сказал Донован переводчику.

Водный Стебель произнес что-то на танга, эмрикии недовольно забормотали, услышав язык своих врагов. Сейчас Чейн держала судьбу пришельцев в своих руках, и Донован увидел в глазах девушки, что она это понимает. Ей стоило только сказать своим людям, что она жаждет мести. Но Чейн знала, что чужаки хотя и были в хороших отношениях с ее поработителями, но не принадлежали к их роду. Странная одежда и снаряжение свидетельствовали о большой силе. На что они способны, если их оскорбить? Наконец девушка сказала что-то на танга и опустилась на колени у ручья, набрала воды в рот и выплюнула обратно.

— Если хочешь их успокоить, — сказал Донован Водному Стеблю, — всякий раз, когда что-то говоришь на танга, промывай рот и сплевывай.

Речник заартачился. Прямо здесь и сейчас он не хотел, чтобы его приняли за арфу, но он не собирался вовсе отрекаться от своего народа. Впрочем, здравомыслие победило, и Водный Стебель сделал так, как посоветовал Донован.

Мéарана подняла медальон, чтобы все могли его рассмотреть, и Донован сказал:

— Мы пришли в поисках того, кто сделал это. Ибо мы хотим знать, где то место, в котором огонь сходит с неба.

По растущей толпе прокатились восхищенные вздохи. Донован услышал, как они повторяют: «Эль бхвека эзгойфро!» и «Эль загвибхойшиз!» А потом люди разразились радостными криками и расступились, открывая путь в Дацитти. Всю дорогу до деревни им рукоплескали, и Донован заметил, что его спутникам понравился столь радушный прием. Но сам он слегка встревожился.

«Что-то тут не так».

«Яработаю над этим».

Он окинул деревню взглядом в поисках путей для побега.

«Просто на всякий случай», — объяснил Внутренний Ребенок.

Тем временем Донован продолжал улыбаться обступившим их людям. Пусть они не понимали его слов, дружелюбного тона вполне хватит.

Вся Дацитти помещалась на длинном узком островке между Ксоджей и Рйоездами. Кроме рассеянных по долине фермеров, почти все эмрикии жили на этом клочке суши. Хижины жались одна к другой, а кое-где даже располагались друг над другом в три этажа, соединенные лестницами. Между домиками пролегали хорошо протоптанные тропы, прямые, как стрела, за исключением тех, которые вились вдоль ручьев. Многие дорожки были вымощены досками или брусчаткой. Донован решил, что племя терпело такую тесноту ради обороны, — ручьи, хоть и не слишком широкие, все же обеспечивали кое-какую защиту от внезапного нападения.

Что бы ни угрожало ей раньше, сейчас долина эмрикиев была безопасной и мирной. Другие местные племена давным-давно присоединились к их конфедерации. Оорах когда-то совершали набеги в Эмрику для захвата женщин, но такое случалось все реже и реже. Иногда в поход на Кобберджоббл собирались отряды храбрецов из арф, но дорога была слишком опасной, стражи чересчур бдительны, а воины эмрикиев очень дисциплинированны. Арфам пришлось покинуть долину Длинной Ноги, свалив вину на плохой урожай, хотя на самом деле их прогнали эмрикии.

В центре Дацитти обнаружились большой прямоугольный выгон для овец и пруд, в котором разводили рыбу. Ее и подали гостям в тот самый полдень на великом празднестве в честь их прибытия. Дамайре, староста деревни, поприветствовал их, и, когда со всеми формальностями было покончено, Мéарана наконец получила ответ на интересующий ее вопрос.

— Небесный огонь сходит вон там, — сказал Водный Стебель, когда Дамайре указал на пологую вершину в дальнем конце долины.

— Каждую ночь, — добавил Билли Чинс, — чтобы готовить им еду.

Дамайре рассмеялся шутке звездного человека.

— Ты забавный, — сказал он курьеру Конфедерации. — Это просто суеверная легенда. Нет, это сперма неба. Когда бог возбуждается, он приходит к нашему миру, дабы его оплодотворить. Небесный огонь — его семяизвержение.

— Огонь с неба встречается с утробой в земле. Глубоко пронзая ее…

— Да ладно, — с каменным лицом сказал Билли. — Мы ведь не верим во всякие суеверные легенды.

— Сперма, — задумался Донован. Почему-то у него не выходило из головы сказанное Мéараной на «Звездной лестнице» у Сигги О’Хары. — Тогда почему «огонь» с неба?

— Потому что бог этот горячий. Бог любит мир, поэтому возвращается к нему снова и снова. И это прекрасный мир, хотя я и не знаю других.

Между трехъярусными домиками Донован видел возделанные поля долины Эмрика, которые тянулись до окружавших ее лесов и гор. Он не мог сказать Дамайре, что тот ошибается. Поэтому Донован поинтересовался у старосты, сколько богу нужно времени, чтобы возбудиться.

— Трудно сказать, — услышал он ответ. — Боги не похожи на нас, но, должно быть, осеменять целый мир — утомительная работа. Я спрошу эфрезде, что смотрит за небом. Ее перечетная доска подскажет нам, когда мир совокупится.

Эфрезде, что смотрит за небом, той ночью провела несколько часов в молитвах, а затем с помощью секстанта вычислила позиции ключевых небесных тел. Но поскольку она занимала должность всю жизнь и ежедневно обновляла наблюдения, ей не потребовалось много времени, чтобы завершить пророчество.

— Через один десятидень и половину десятидня, — сообщила она на утренней молитве, — сойдет огонь и войдет в Колодец на Пределе Мира.

Позже, за завтраком, она добавила:

— Похоже, вы прибыли вовремя. Другая женщина с золотой кожей, спустившаяся в небесной колеснице, пришла в прошлом году. Но время оказалось неподходящим. Поэтому, побыв недолго у оорах, она вознеслась на небеса.

Колени арфистки подкосились, но Донован схватил ее за одну руку, Софвари поймал за другую, и вместе они удержали ее.

— Мама, — чуть слышно прошептала она.

Возможно, именно это слово почти не изменилось за долгие века, ибо Чейн Гостья-Уайд повернулась к ней и в ее глазах промелькнуло понимание.

XV

И УЗРИТЕ ОГНЕННЫЙ СТОЛП

На следующий день они вышли из Дацитти, осыпаемые лепестками цветов, с венками на шеях. Всю дорогу по Широкому пути и насыпи, что соединяла Ксоджу с Рйоездами, им играли на дудках и барабанах. Эмрикии выстроились по обе стороны тропы, крича и бросая конфетти им под ноги. В качестве почетного караула рядом с ними шагали мушкетеры в бирюзовых камзолах.

Провожающие оставили их у насыпи Ксор-лма, и Мéарана со своей группой продолжила путь по Высокой дороге Ксоджи, что вилась по долине. Мéарана попыталась поблагодарить Дамайре, но тот лишь замахал руками и сказал: «З’удь-об’эм», что, по словам переводчиков, означало «не за что».

С ними отправился охотник, по имени Бавьо Зазхайце, знавший путь на возвышенность Оорах, и Чейн, которая немного разговаривала на языке оорах.

Бавьо шел широким шагом и всем видом выражал уверенность человека, вернувшегося в естественную среду обитания.

— Это человек, что любит одиночество, — пояснила Чейн через Водного Стебля. — Он живет в лесах и горах, поэтому редко общается с другими людьми.

И действительно, когда они разбивали лагерь на ночь, проводник часто уходил, взбирался на одинокий утес или забредал в дубовую рощу, где сидел в молчаливых раздумьях. Как-то вечером Мéарана присоединилась к нему на больших камнях посреди лесной поляны, откуда виднелся далекий горный перевал и пологая полоса равнин позади него. Небо стало индигового цвета, а там, где недавно закатилось солнце, облака горели ярко-красным светом. Бавьо не проронил ни слова, пока она любовалась закатом.

На следующий день, когда они миновали склон и вошли в Бориганский лес, Чейн поравнялась с ней.

— Бавьо сказал, — запинаясь, произнесла девушка на лоор нуксрьес’р, — да, он назвал красивой.

Потом она заторопилась к нему. Мужчина словно не замечал ее, а Чейн старалась смотреть куда угодно, только не на проводника. Мéарана улыбнулась про себя.

К ней подошел Софвари.

— Что она тебе сказала?

— Ничего. Как продвигаются исследования?

Ученый-валлах помрачнел и прикоснулся к карману комбинезона.

— У меня данные только из Раджилура и Нуксрьес’ра, но, похоже, интуиция не подвела тебя и именно отсюда произошел аномальный кластер Арфалуна.

Она взяла его за руку, и они пошли дальше вместе.

— Дебли, скажи мне кое-что.

Он заколебался.

— Что?

— Почему эти миры потерпели такой крах? Темная эра ведь была только на Старых Планетах. Предтечи нарочно смешали культуры и языки, и на восстановление ушли века, но Старые Планеты не забыли свое прошлое, как здесь. У арф есть легенда о предках, которые ушли по Сияющему Пути, пообещав вернуться. Но так и не вернулись. Должно быть, это была экспедиция, отправленная на Арфалун. Я видела в Кондефер-парке челноки, но даже сами ‘луны забыли, откуда они. Неудивительно, что эньрунии никогда не слышали о Лиге и Конфедерации. Но я упоминала о предтечах, Дао Хетте и даже о Содружестве. Ничего. Словно их и не существовало вовсе.

Они шли в молчании, пока Софвари раздумывал над ответом. Птица с красным оперением защебетала у них над головой и перепорхнула на другое дерево.

— Это вне моей компетенции, — наконец сказал ученый-валлах, — но я думаю, каким бы богатым ни был Флот Сокровищ, он не мог сравниться с богатствами целого мира. То, что они взяли, было ничтожно по сравнению с сокровищами Терры. В конце концов, их оказалось недостаточно, или им не хватило чего-то жизненно важного, или они рассеялись слишком далеко. Возможно, если бы они сосредоточились на меньшем количестве миров…

— Я понимаю, что мир следовало вначале подготовить. Посмотри на Гатмандер или Новый Эрен. Если бы они осеменили слишком мало планет и предтечи наткнулись бы там на них… Нет, безопаснее всего было рассеять свое семя так далеко, как только можно. Кто знает…

— Кто знает — что?

— Кто знает, что мы найдем в Рукаве Лебедя, если доберемся туда?

Она услышала перезвон и огляделась в поисках источника звука. Арфы развешивали на деревьях «ловцов душ», и ветер заставлял звенеть вшитые в них металлические детали. Но они были не в стране арф.

Донован говорил в комм.

— «Одеяла и бусы»! — воскликнула арфистка. — Корабль вернулся!

Переводчики и проводник не поняли причин их радости. Мéарана попыталась объяснить Водному Стеблю, что их звездная эндарооа вернулась из торгового путешествия, а Водный Стебель попробовал перевести это двум другим людям, которые раньше не видели даже эндарооа. Звездное каноэ?

Что это по сравнению с чудесами, которые они уже наблюдали? Ай-и-йи! Человек в шрамах говорит с невидимым джинном!

— Они засекли нас, — сказал Донован, — но видят лишь четыре сигнала. Есть еще один сигнал, очень слабый, идет из Ревущего ущелья, и ад-Дин хочет знать, что произошло. Кто потерял свой маячок?

Теодорк пожал плечами.

— Мой пропал во время боя в Ревущем ущелье. И я не собираюсь возвращаться за ним.

Дебли Софвари понурил голову.

— И мой. Когда арфы выпотрошили мое оборудование…

Мéарана вцепилась ему в рукав.

— Ты должен был носить его на себе! А не запихивать в багаж! О чем ты думал? Если бы ты потерялся, мы бы не нашли тебя!

Она принялась колотить и толкать его, так что ему пришлось схватить ее за запястья.

— Зачем ругать меня за то, что лишь могло случиться? Если бы я сказал тебе, что изменилось бы?

— Д. 3. хочет знать, — сказал Донован, помахивая ком-мом, — нужно ли нас подобрать.

— Все проще, чем карабкаться на тот холм, — произнес Поули.

Мéарана отстранилась от Софвари.

— Передай ему, что не нужно, — отрезала она. — Завтра утром мы будем на вершине.

— Жрица в Дацитти, — напомнил Теодорк, — сказала, что бог придет на следующий день.

— Донован, скажи Д. 3., пусть корабль ищет приближающееся астрономическое тело. Астероид или нечто похожее.

Донован так и поступил, добавив:

— И, Д. 3., проводить «Одеяла и бусы» между тем телом и холмом не стоит.

Он отключился и убрал комм обратно в нагрудный карман.

— Как ты спрятал свой комм от арф? — спросила Мéарана.

Фудир ухмыльнулся губами Донована.

— Есть одно место, куда можно засунуть вещи, и никто не станет там искать.

Подъем на вершину холма был крутым. Бавьо заверил их, что здесь они не заплутают, пожелал удачи и вернулся на главную тропу.

— Постой! — с изумлением окликнула его Мéарана.

Чейн что-то сказала, и Водный Стебель перевел:

— Он идет своей дорогой. Тропа к оорах — не его тропа.

Билли Чинс фыркнул:

— Каков проводник!

— Я пойду с Бавьо, — заявила Чейн. — В пути ему нужна женщина, и то, как варвары обошлись с Кроличьей Шкурой, для него не важно.

Она тоже пошла к главной тропе, перекинувшись по дороге парой слов с Водным Стеблем. Остальные встали в круг. Теодорк посмотрел вслед уходящим эмрикиям.

— Это нехорошо.

— Водный Стебель, что она тебе сказала? — спросила Мéарана.

— Она заверила меня, что оорах считают гостей самым ценным сокровищем.

— Отлично, — сказал Поули, — но как мы обойдемся без переводчика?

Донован с задумчивым видом отошел в сторону, водя пальцем по шрамам.

— Оорах, — бормотал он себе под нос. — Люди деревни? Думаешь, так может быть или это просто совпадение?

Путь наверх оказался сложным, но, в отличие от тропы на Длинную Ногу, здесь им не приходилось цепляться за отвесные стены. В разреженном и холодном воздухе дышалось с трудом. Они дошли до старого лавового желоба, где дорога ныряла в трещину в скале. На камне были вырезаны руны: .

Донован остановился и провел по ним пальцами, нащупывая контуры символов.

— Капартар, — сказал он словно про себя, — может ли это быть «гухбахдау»?

Он сосредоточенно изучал надпись.

— Возможно, — произнес Теодорк. — Но как на мой взгляд, это может значить: «Если хочешь хорошо провести время, позови Тсюзи Элкхорн».

Поули засмеялся вместе с ним.

— Донован, что значит «гухбахдау»? — поинтересовалась Мéарана.

— Хм? — Человек со шрамами оторвался от размышлений над рунами. — О, это значит «стерегись».

Теодорк переглянулся с Поули.

— Это нехорошо.

— Перестань так говорить, — сказал Поули и сделал знак рукой, чтобы отогнать зло.

— Педант говорит о смещении фонем. «Бх» или «в», к примеру, меняется на «б», а «б» превращается в «п». Но иногда люди берут фонемы соседних народов, и «б» может вновь стать «бх». Руны похожи на старый тантамиж, мы видели его в Мадеене-из-’Лунов или в журналах капитана, которые Грейстрок похитил из Арфалунского храма.

— Я не об этом, — сказала Мéарана, — а о том, чего нам следует остерегаться.

— Жизни.

— И нам нужен знак, говорящий об этом?

Мéарана направилась в трещину, но Теодорк внезапно схватил девушку за плечи, приподнял и опустил позади себя.

— Думаю, — произнес он, — именно для этого ты наняла меня, детка. Поули, пойдешь замыкающим. Донован и Билли — в центре с ученым и арфисткой.

— Я и сама могу, — сказала Мéарана.

— Да? То же самое мне говорила покойница Тсюзи Элкхорн. Но она была лишь наполовину права, и повеселились мы знатно. Поэтому просто заткнись, детка. Без тебя никто не споет мою историю. В смысле, из-за тебя мы все здесь, а не где-нибудь еще. Моя голова украшала бы пику на тюрьме Джосан-га, а твой старик пил бы в баре Иеговы. Дебли бы возился в одиночестве и брал мазки со щек, вместо того чтобы отправиться с тобой на поиски, где его имя может прославиться.

Софвари хотел возразить, но Теодорк уже вошел в трещину. Донован замер.

— Не знаю, — с ухмылкой сказал он, — может, бар на Иегове — не такой плохой выбор.

Мéарана поторопила его:

— Двигай, старик. Водрузи свою голову на пику или утопи в бутылке вискбеаты, она в любом случае будет забальзамирована.

Переход вывел их на иссеченный ветрами обрыв. Оттуда они увидели, что склоны холма окружали большую выжженную чашевидную долину. От одного конца до другого она простиралась по меньшей мере на тысячу двойных шагов. Деревня оорах располагалась вокруг этой чаши, словно венец из зелени. Поля были разбиты на террасах, а ниже ютились хижины, за которыми оставался лишь голый камень: ни травы, ни деревьев, ни кустов.

— Словно кальдера вулкана, — отметил Софвари, пока они шли по выступу.

— Только здесь, — поправила его Мéарана, — огонь падает с неба, а не вырывается из земли.

В кальдеру спускались вереницы людей, каждый что-то с собою нес и складывал на растущую груду в центре чаши. С сильным ветром до пришельцев долетали обрывки песен, и они видели, как люди раскачиваются в такт.

— Подношения приближающемуся богу, — предположил Софвари.

Одна женщина, оглядевшись после возложения дара, указала рукой и закричала, и в сторону группы стали поворачиваться головы.

— Наверное, мы что-то прервали, — сказал Водный Стебель.

Донован шагнул к краю парапета и сложил руки рупором.

— Е-е-ей! — крикнул он. — Наун инки йейргай мбетао!

Это вызвало настоящий фурор внизу. Люди заметались, одергивая рукава, опуская шляпы, чтобы прикрыть глаза. Наконец вперед вывели старика. Несмотря на прохладу высокогорья, на нем не было ничего, кроме короткой юбки, а его грудь, лицо и руки осыпало что-то вроде талькового порошка. Старик сжимал в руках толстый кривой посох. Послушник поднес к его губам мегафон.

— Унглоади пр’енна?

Донован подумал и крикнул в ответ:

— Онкяути пор енья?

Жрец, если это был он, застыл в недоумении. Затем старик осенил себя знаком и произнес:

— Онгалодай пер енна?

— Он знает древний диалект! — улыбнулся Донован.

Он крикнул:

— Наан Донован! Наан ингей ирке вендум!

Жрец торопливо закивал, тряся спутанными волосами:

— Ваннакам! Уллай уарувангал. Мунней по! Мунней по!

Донован повернулся к группе:

— Он приветствует нас и приглашает в гости, поэтому нужно идти.

Они прошли немного дальше и обнаружили спуск. Но на нижнем ярусе им пришлось «пиннал по» — вернуться назад и отыскать ступени, ведущие на следующую террасу.

— Я размышлял над этим, — сказал Билли Чинс. — Их деревня расположена в низине, что не играет им на руку. Но они создали настоящий лабиринт на полях-террасах, так что нападающие не смогут атаковать их в лоб. Но если эмрикии научились делать мушкеты, они просто встанут вдоль обрыва и будут одного за другим снимать жителей деревни.

— Арфы смогли бы захватить ее, — сказал Водный Стебель. — Они бы спустились на веревках по террасам, как спустились по утесам над Свечным Городом.

Радовала ли его эта мысль, он не сказал. В любом случае арфы были далеко и уходили все дальше.

Все кольцо домов именовалось Оор, но разные участки носили разные названия. Когда Мéарана с компанией наконец вышли на жилую террасу, они оказались в Милап Оор, или «Павлиньем городке». Здесь под сенью дерева стояла каменная статуя павлина. Как им сказали, павлин был богиней Фахбади, поклонявшейся богу Жибе. То, что один бог мог поклоняться другому, показалось Мéаране любопытным. Максвелл же наверняка не поклонялся Ньютону! И поскольку павлин смотрел в пустую чашу долины, откуда люди вообще знали, что птица кому-то поклоняется?

Гостей встретила ликующая и смеющаяся толпа, которая проводила их к дому старосты. Они шли мимо бронзовых статуй, по большей части изображавших молодых женщин, но среди них попалось несколько юношей и старших мужчин, одетых как тот старик, что первым говорил с ними. Расспросив сопровождающих, Донован сказал, что это найанмары, шестьдесят три святых Жибы. Статуи выглядели как живые, у многих на шеях красовались венки из цветов, а у ног лежали букеты, свечи и ароматические палочки. Это праздник Рупа Дамупа, говорили те, кто целовал статуи по пути.

В тот вечер на устроенном в их честь банкете они узнали, что праздник посвящен явлению бога в двух ипостасях: Враб-хи-Созидателя и Жибы-Разрушителя. Староста, который был и жрецом племени оорах, усадил их на широкие расшитые подушки, поставил перед ними конусы с благовониями, а на шеи повесил гирлянды. Он пригласил обнаженных танцовщиц, между выступлениями которых объяснял местные традиции.

Вечность назад Врабха-Созидатель сотворил Оорах на холме, дабы принести жизнь, подготовив место, куда мог сойти бог, — Вагину Мира, хотя язычники нижних земель называли его Колодцем на Пределе Мира.

— Но это не Предел, это Начало, — пояснял он.

Речь втекала в уши Донована и выходила с его языка, что иногда тормозило беседу. Но Донован с упоением разговаривал на древнем тантамиже, мертвом языке, который был прародителем многих современных наречий. Он говорил как врадди старого Содружества Солнц в славные дни Терры; сейчас он, в каком-то смысле, был одним из них.

— Но бог — это три в одном, — рассказывал старик. — Он не только несет жизнь, но и поддерживает, и разрушает ее, тем самым совершая полный оборот колеса, ибо разрушение есть зарождение. И поэтому, когда приходит бог, мы празднуем, чтобы почтить его святых. Мы несем самые ценные сокровища и складываем их в Вагину Мира, дабы их поглотила любовь. Так оно было. Так оно будет.

— У еды забавный вкус, — сказал Поули.

— И странный аромат, — согласился Донован.

Он спросил у старосты, какая специя придала мясу такой аромат.

— Таникам, — ответил староста. — То, что некоторые называют кориандром.

Донован застыл с поднесенной ко рту ложкой.

— Кориандр, — просипел он. — Это кориандр? Но он растет только на Терре!

Староста пожал плечами.

— Возможно, это просто что-то другое под тем же названием.

Донован проглотил еду.

— Не так чтобы очень, — изрек он.

Мéарана ласково накрыла ладонью его руку.

— Иногда мечта прельщает сильнее.

Но Донован сбросил ее ладонь.

— Тогда стоит мечтать о чем-то реальном.

Мéарана отвела глаза.

— Она была здесь, верно? Твой староста подтвердил это. Они называли ее реинкарнацией Фахбади. Она сошла с небес в колеснице, ходила среди них, а затем вознеслась еще раз. Ты не можешь говорить, что мой поиск был нереальной мечтой, если на самом деле мы преуспели.

Донован заметил слезы в уголках ее глаз и промолчал. Успех не свидетельствовал ни о чем. Человек мог преуспеть благодаря внезапному наитию и потерпеть неудачу после детального расчета. Его разочаровал Истинный Кориандр, но не то, что он символизировал. Донован взглянул на чашевидную долину, куда выходила веранда старосты. Выжженный регион, подумал он. Подобные места должны были существовать в десятке миров — места, куда через определенные промежутки времени возвращается бог и осеменяет их огнем с неба. Такие четкие повторения говорили о работе какого-то механизма, скорее всего сломанного, — какова бы ни была изначальная цель, ее смысл давно утрачен.

— По крайней мере, — мягко сказала Мéарана, — я хотя бы знаю, куда она направлялась.

— Ты не знаешь, — ответил Донован. — Она пришла сюда, верно, но отправилась куда-то дальше. И эти люди не знают, куда именно. Здесь след обрывается.

— Нет, — сказала Мéарана, указав на звезды, что начинали загораться на фиолетовом небе. — Она отправилась туда.

Над восточным краем чаши вставала синяя звезда, намного ярче прочих, на одной линии с Вагиной Мира.

Ночью они собрались в Длинном доме найанмаров. Здание украсили для праздника, даже затащили туда одну из бронзовых статуй. Второй старейший, как им сказали.

— Он сбрасывает скорость, — сообщила по комму Мэгги Барнс. — Нет, не знаю, что за двигатели он использует, но у нас таких нет. Он стремительно движется в нашу сторону. Д. 3. говорит, что у него двухлетний цикл относительно эньрунско-го года и что он достигает планеты во время весны в северном ее полушарии.

— Все сходится. Мы думаем, мать арфистки отследила объект — это какое-то устройство старого Содружества…

— Мы не тупые, Фудир. И я хочу сказать: если там мы найдем золото, твое своевольное высокомерие и присвоение моего корабля могут чертовски хорошо окупиться.

— Но Свора потребует полной конфиденциальности. Отправь за нами челн утром, после праздника.

Он взглянул на Мéарану, и та кивнула. Срочно улетать не было необходимости, и она решила проявить учтивость перед хозяевами. Остальные уже легли спать, только Теодорк сидел на скамье у стены, с «девяткой» в открытой кобуре и Доброй Рукоятью на коленях.

— Они кажутся вполне мирными, — сказал ему Донован.

Дикарь пожал плечами.

— Тогда я всего лишь не посплю пару часов, потом Поули сменит меня. Лучше быть осторожным, чем беззаботным.

Донован подсел к Теодорку.

— Знаешь, Тедди, сначала я сомневался, но ты оказался хорошим человеком. Разобравшись с теми воинами арф, ты доказал свою справедливость и отвагу.

— Ага. Я хороший. Дома мы называли это добычей славы. Законом наименьшего усилия. Плохо, когда приходится убивать друга. Это тяжко.

— Да, — спустя мгновение отозвался человек со шрамами, — думаю, так и есть. Но я знаю, что еще тяжелее.

— И что?

— Предавать друга.

Дикарь задумался.

— Но иногда ты оказываешься на другой стороне. Как Арджуна или Кухулин — Изначальный Гончий древних времен. Тогда тебе приходится это сделать. Мне бы очень не хотелось убивать Поули. Он нормальный парень, и мне понравился тот трюк с разрубанием стрелы в воздухе.

— Я не понимаю. Между жителями равнин и гор какая-то кровная вражда?

Теодорк пожал плечами.

— Ложись лучше спать, босс. Завтра большой праздник.

Мéарана тоже бодрствовала, глядя из дверей Длинного дома на сиявшую все ярче синюю звезду. Донован остановился возле нее.

— Конец близок, — сказал он.

Арфистка кивнула, но не ответила.

— Боишься того, что найдешь?

Она скрестила руки на груди и вздрогнула, когда Донован опустил ладони ей на плечи.

— Может, мы с тобой закончим то, что начала она, — произнес он.

— Меня не интересует механизм старого Содружества. Думаю, это важно, но…

— Я говорил не об этом.

— О! — Мéарана прижалась к его груди. — Хотелось ли тебе в детстве чего-то, чего у тебя никогда не было, но хотелось тем сильнее именно потому, что не было?

Донован не помнил своего детства, но ответил «да», ибо это звучало правильно.

— В ее уходе не было ничего необычного, отец. Просто записка: «Скоро вернусь». Хотелось бы побольше слов. Ей следовало сказать больше.

— Никогда не знаешь, когда настанет последний раз. Никто не знает. Но не первый. Здесь все иначе. Ты назвала меня «отец».

Арфистка прижалась крепче.

— Раньше я не была уверена, пока не захотела просто поверить.

— Пару раз тебе почти удалось. Поначалу я боялся, что это случится. Потом боялся, что нет.

— Полагаю, сейчас я должна броситься тебе на шею.

Донован рассмеялся, и, в отличие от смеха Фудира, слышать его было приятно. Он поцеловал ее в лоб и сказал:

— Я всегда надеялся, что дело с Танцором закончится чем-то хорошим. Я рад, что так и случилось.

Из дремы его вырвал Ищейка:

«Донован! Фудир! Силач! У нас проблемы!»

Он сонно приоткрыл глаза. В открытые окна вливался красный рассвет.

— В чем дело?

«Староста сказал: „Мы несем самые ценные сокровища и складываем их в Вагину Мира, дабы их поглотила любовь“», — напомнил Педант.

«Это значит, что их испепелит энергетический луч»-.

— Да. И?..

«Чейн уверила нас, что оорах считают гостей своим самым ценным сокровищем».

«Это значит…»

— Вот дерьмо!

— К тому же крайне глубокое, — добавил Фудир.

«Дверь — единственный выход из дома. Лестница через террасы — настоящий лабиринт. Нас семеро против нескольких тысяч», — ударился в панику Внутренний Ребенок.

— Они станут использовать силу?

«Ради своего бога? Конечно».

«Вооружение?»

— У Билли и у нас есть парализаторы, оба полностью заряжены. «Девятка» Тедди. У Мéараны пневматическая винтовка, а у Софвари игольник, если он и его не потерял. Ножи у каждого. У Мéараны их три, два среди поклажи. У Поули и Тедди длинные мечи. У Водного Стебля только нож.

«И все это против нескольких тысяч?»

«Внушительная плата паромщику, но все равно без шансов».

Донован закрыл глаза… и увидел девушку в хитоне. «Отсюда есть выход», — сказала она мелодичным голосом.

Староста пришел после второго утреннего часа в сопровождении девушек, усыпавших путь лепестками, музыкантов, игравших утреннюю рагу, и нескольких здоровяков-послуш-ников.

Мéарана через Донована сказала ему, что желает отдать богу самое ценное сокровище: свою арфу. Тедди назвал свой лучший меч. Остальные не сказали, есть ли у них сокровища, — у Донована оно было, но он не собирался жертвовать, — но согласились проводить друзей к горе подношений. Их с двух сторон обступили девушки с цветами и здоровяки-послушники, за которыми встали музыканты, и под их пение процессия вышла из дому.

Тедди и Поули тоже запели, на собственных языках, вразлад с остальными. Те слова, что мог понять Донован, звучали непристойно, но учитывая то, чем оорах считали энергетический луч, казались уместными.

Музыкант играл на инструменте, известном Доновану как укулеле, но здесь его называли «иштар». Он играл рагу в ала-пе — медленно, импровизируя, постепенно добавляя по новой ноте. Педант напомнил, что алап мог длиться часами, и Ищейка задался вопросом, есть ли у них столько времени.

— Мы не знаем, когда он начал играть, — возразил Фудир.

Выйдя на дорогу, иштарист ускорил темп до джора, и идущий возле него мужчина с таблой стал отбивать ритм. Донован сказал своим компаньонам на галактическом:

— Когда он ускорится до джала, все начнет происходить очень быстро.

По пути Донован увидел статуи всех шестидесяти трех святых. Ищейка сказал ему, что это, должно быть, прежние жертвы. С каждым новым прохождением бога предпоследнюю по старшинству статую расплавляли и переделывали по образу новой жертвы. Их собственные дети. Иногда старики. Неудивительно, почему они радовались гостям.

— Слава богам, — сказал Фудир, — что бан Бриджит прибыла в неподходящий сезон.

Должно быть, Бавьо, как и Чейн, всё знали, но Донован не стал проклинать их. Эмрикии, вероятно, приняли их желание найти Оор за готовность принести себя в жертву. Возможно, это спасло отдаленные фермы от кровавого налета с гор.

Груда подношений стала высокой, но, учитывая размеры кольцевой деревни, не особо. Доновану происходящее напомнило жертвоприношения Ньютону, которые ему пришлось видеть, когда быка сбрасывали с покосившейся башни, чтобы он разбился о плитку внизу или — более гуманный способ — погиб от упавшей на голову тяжести. Было важно, чтобы животное убила гравитация. Требуху и рубец сжигали для бога, а вкусное мясо — зад, бока и филей — вырезали и раздавали беднякам. Так что ребенок из Оора мог преподнести любимую игрушку, но только ту, с которой он играл долгое время.

Возле груды на привязь посадили дворняжку. Заметив, как расстроилась арфистка, Тедди обернулся и крикнул Доновану, попросив перевести:

— Я посвящаю этот меч, Добрую Рукоять, богу! — И едва слышно добавил: — Избирающему поверженных.

Он воткнул клинок в землю, при этом якобы случайно разрубив привязь собаки, и та, почувствовав свободу, немедленно припустила из чаши. Толпа забормотала, пытаясь понять, хорошее это знамение или дурное. Теодорк всем своим видом выражал невинность.

Жрец взглянул на солнце и рявкнул приказ. Люди пожелали им удачи и развернулись, чтобы цепочкой выйти из долины. Водный Стебель вскрикнул и бросился за собакой. Поймать ее и привести назад? Но жрец оказался быстрее, ведь на своем веку ему пришлось повидать немало добровольцев, которые в последний миг меняли решение. Он дал сигнал послушнику, и тот кинулся за Водным Стеблем, легко догнал его и приложил обсидиановой дубиной по голове. Речник упал, не проронив ни звука. Послушник проверил его пульс, гневно махнул рукой и оставил мужчину лежать.

Донован потянулся к кошелю и нажал кнопку на комме: 999 999 999. Мéарана взглянула на него, и он кивнул. Теперь все было понятно. Оорах собирались принести их в жертву.

Челнок с «Одеял и бус» взмыл над восточными холмами. Он бесшумно приземлился еще ночью, дожидаясь в пустошах сигнала Донована. Он облетел чашу, чтобы сориентироваться, распугав девочек с цветами и музыкантов. Те закричали при виде чудовища, а один воззвал к святой Фахбади, которая пришла и отбыла в такой же колеснице.

— Помните, как мы условились, — предупредил Донован. — На трап по одному. Мéарана первая. Билли последний.

Музыкант подобрал выроненный иштар и вместе с мужчиной с таблой продолжил рагу, хотя иногда пропускал ноты, то и дело косясь на колесницу. Они попятились в ритме джора. Жрец простоял немного дольше. Может, колесница была самым ценным подношением?

Корабль приземлился, распахнулся люк, из которого высунулась голова Кида О’Дэвса.

— Бегом с‘да! Осталось дес’ть минут! Дикий Билл летит чер’з пять!

Они бросились к трапу, и Софвари помог Мéаране ухватиться за поручни еще до того, как они полностью выдвинулись.

Жрец крикнул, послушники помчались за ними. Тедди выхватил «девятку» и уложил первого. Билли стрелял из пара-лизатора, но, размахивая им туда-сюда, не мог как следует сконцентрировать луч. Они посеяли смятение, и этого хватало. Но на краю чаши выстроились воины с копьями. Поули разрубил одно копье на лету, как стрелу в Ревущем ущелье, и Тедди удалось проделать то же самое. Билли поймал копье и бросил обратно, но, будучи в низине, не сумел достать несказанно удивленного копьеметателя. Донован окликнул Поули и направился к трапу.

Оорах на краю приставил к губам духовую трубку и дунул в нее. В грудь Тедди воткнулся дротик. Он посмотрел на него и изрек:

— Это нехорошо.

Дротик был небольшим, да и рана выглядела пустяковой.

— Яд, — крикнул он, — паралитический. Быстро!

Жертв, которые пытались бежать, лучше всего парализовать, чем вышибать им мозги обсидиановыми дубинами. Яд оставит их в живых до самого сожжения.

Тедди оглянулся, увидел Донована и Поули на трапе и Билли, вставшего на нижнюю ступеньку. Он не стал ничего говорить насчет очередности, лишь подсчитал, сколько понадобится времени. Арфистка помогла Софвари залезть в люк. Она подняла глаза, и их взгляды встретились. Тедди помахал ей, нагнулся и, вырвав Добрую Рукоять из земли, кинулся вслед за удирающим жрецом и его телохранителями.

— Теодорк сунна Нагараян! — прокричал он, размахивая мечом над головой и паля с левой руки по копьеметателям. В него впился второй парализующий дротик, но в крови уже бушевал адреналин. — Теодорк Нагараян! Запомните меня!

Послушники, охранявшие жреца, развернулись, сжимая короткие мечи и щиты, но Тедди легко одолел их, охваченный боевой яростью. Верхний замах, чтобы отбить щит, затем выпад — и один мертв; обратный удар рассек сонную артерию второму. Два. Он развернулся на пятках и отрубил руку мужчине, который пытался проскользнуть слева от него. Три. Остальные дрогнули, но Тедди ощутил, что его ноги слишком отяжелели, чтобы гнаться за ними. Жрец неподвижно стоял напротив него с одной лишь веткой болиголова в руках. Магия, решил он, могущественная магия, хотя болиголов не имел сакрального смысла на равнинах его родного мира. С надрывом он затянул песнь смерти. Хватит ли трех для почетной стражи? Он не учитывал тех, кого подстрелил из «девятки». Где она, кстати? Выброшена, когда магазин опустел. Его самое ценное сокровище, оставленное в качестве подношения богу, который на самом деле был просто какой-то древней сломанной машиной.

Человек с духовой трубкой свалился с террасы. Тедди заметил в шлюзе Билли, который двумя руками целился из парализатора. Еще один выстрел, но оружию не хватило дальности.

— Беги! — крикнул Билли. — Беги, тупой дикарь!

Но он не мог отступить, как не мог достичь челнока в отведенное время. Слишком много духовых трубок. Тедди отсалютовал мечом, плавно превратив движение в удар по дуге, и голова жреца слетела с плеч в фонтане крови.

Его тело одеревенело, лишившись всяких чувств, и он рухнул лицом в обсидиановую землю. Но прежде он успел перехватить меч в последнем жесте непокорности. Теодорк не ощутил, как лезвие пронзило грудь.

Кид О’Дэвс развернул гравитационную решетку, и холм скрылся далеко внизу. Пилот ушел по острому поперечному вектору, чтобы выбраться из ока бури, и как раз вовремя, поскольку гора подношений, видимая на обзорном экране, взорвалась огромным шаром огня. Раскаленный воздух задрожал и стал фиолетовым, поднялся, словно гейзер, и во все стороны задул шквальный ветер, заставив челнок затрястись, а пилота выругаться давно забытыми проклятиями.

Мéарана не смотрела. Она свернулась в кресле и рыдала.

Водного Стебля она едва знала, но Тедди пробыл с ней долго, и Мéарана видела в нем проницательного и преданного друга, намного умнее, чем она думала вначале. И скорее всего, если бы он не отвлек на себя внимание безрассудной атакой, парализующие дротики сбили бы их всех с трапа, словно бесчувственные манекены. Первым ее желанием было приказать челноку развернуться и уничтожить деревню. Тедди верил, что умирающему воину требовался эскорт из сраженных им людей, чтобы войти в Залы медовухи, — и почему следовало чтить веру оорах, а не Тедди? Но челнок не предназначался для боевых действий и мог только покружить над деревней и всех распугать. Кроме того, как она могла вымолить пощаду для жестоких и готовых мстить детей из Ревущего ущелья и не пощадить невинных детей с холма Оорах?

Она попыталась свалить вину на Донована. Челнок прибыл ночью. Почему они не ушли к нему? Что с того, что ночь темна, а путь опасен? Что с того, что они не знали, где именно на лесистых склонах холма приземлился челнок? Или что Дебли мог отстать от группы, пока они взбирались по камням, и потеряться без маяка? И в итоге она обвинила себя. Она привела сюда Тедди, и он умер в бою с варварами. И не важно, что он получил ужасное наслаждение в смерти.

XVI

У ЧЕРТА НА КУЛИЧКАХ

Приблизившись к загадочному объекту, они поразились его размерам. Это было крупнейшее судно, какое им приходилось когда-либо видеть. Оно скорее походило на творение природы. На посадочных палубах без труда уместился бы с десяток гладиольских ковчегов. Но все же корабль создали человеческие руки. Его трубы пылали, кольца датчиков сверкали, гондолы с альфвеновыми двигателями рядами гнездились вдоль корпуса, на котором, опаленные за долгие века почти до невидимости, красовались солнечные лучи Содружества.

— Это не корабль, — прокомментировала Мэгги Б. — Это целый мир.

— Что же он перевозил? — спросил старший помощник.

— Что угодно, — произнес Донован, — и кого угодно. Колонистов в холодном сне, зародыши или семя всех видов, термоядерную энергию, наномашины, чтобы изменять химию целых миров; искусственные интеллекты и оборудование. Библиотеки из библиотек. Это — терраформирующий ковчег старого Содружества.

— Наномашины, — недоверчиво сказала капитан Барнс. — Искусственные интеллекты. Просто выдумки.

— Гигантские корабли, — парировал Донован, указав на ковчег.

— Он большой и впечатляющий, — согласилась женщина. — Но я поверю в наномашины, только когда увижу своими глазами.

— Ковчег объясняет легенду оорах, — сказал Донован. — Бог осеменяет подготовленный мир. Мéарана, помнишь «Поучающие книги» Чертополохова Пристанища? «Инь на земле» — это…

— «Вагина Мира».

— А «ян с небес» — это…

— Я поняла. Получается, оорах — потомки команды, отправленной на поверхность.

— Одной из команд. Были и другие. Но что-то пошло не так.

Ад-Дин указал на обзорный экран.

— Может, это. — Он дважды щелкнул по экрану, увеличив участок.

Кольцо датчиков расплавилось. Оптические приборы и антенны просели и погнулись. Сам корпус был обожжен и разрушен. Пусковые трубы и люки наглухо заварились. Битва? Или корабль задел обочину трубы Красникова? Полосы покореженного металла шли до самой кормы. Что бы ни случилось, оно случилось при ускорении.

— Да уж, выглядит как развалина, — сказала Мэгги Б.

— Похоже на трофей, — произнес ее помощник. — Корабль Содружества? Даже развалины невероятно ценны.

Мэгги хохотнула.

— Ты хочешь взять это на буксир? Нужно застолбить его.

— И не забывайте, — добавила Мéарана, — некоторые его механизмы еще работают.

Барли Граймс, главный инженер, модифицировал спутник связи, а Риппер Коллинз, второй пилот, повел его в удаленном режиме, чтобы они могли изучить объект поближе. Ковчег никак не реагировал на их присутствие, но Барнс решила не рисковать.

Данные телеметрии передавались на голостойку в конференц-зале для Мéараны и других. Ад-Дин что-то записывал и отмечал места, через которые могли войти спасательные команды.

— Похоже, в большей части корабля царит вакуум, — прокомментировал он, — но кое-где сохраняется давление и температура. К примеру, здесь…

Он очертил световой ручкой часть повисшего над столом голографического изображения.

— Прошло ведь столько времени! — воскликнул Билли.

— Стой! — отозвался Поп Хэйнс, второй астрогатор. — Верни картинку сюда, Д. 3. Еще чуть-чуть. Вот!

На корпусе ковчега обнаружилось несимметричное, утыканное сенсорными антеннами судно.

— Это старый абалонский исследовательский корабль, — удивленно сказал Д. 3. — У меня в коллекции есть его модель.

— И что он здесь делает?

— Если бы я знала, Поп, — сказала Мэгги, — но, полагаю, мы не первые, кто натолкнулся на эту штуковину. Ладно, мистер Коллинз, давайте подлетим с ночной стороны.

Риппер повел зонд по солнечной стороне и развернул поисковые прожекторы.

— Через пару минут, — сказал он, — изучим северный борт. Ньютон! Я как будто исследую планетоид.

Когда зонд миновал «верх» судна, они увидели, что другая сторона осталась неповрежденной. На мгновение в свете прожектора показался еще один корабль, вцепившийся в борт. Затем что-то внутри ковчега вздрогнуло, и картинка почернела.

Они просмотрели данные телеметрии с зонда. Второй корабль наполовину скрывался в черной тени. Риппер увеличил изображение, очистил его от помех, улучшил качество и передал на голостойку.

— Это полевой офис Гончего, — прошептал Донован.

Корабль Своры был практически неуничтожимым. Но что-то все же разрезало и отбросило его, как пакет из-под еды.

Мéарана отвернулась от внезапно расплывшегося перед глазами изображения.

Мэггги Барнс вполголоса заговорила с помощником:

— Сканеры показывают признаки жизни, Д. 3.?

Старший помощник взглянул на Мéарану и покачал головой.

— Пробоина в корпусе. Мне очень жаль.

Мéарана повернулась к Доновану:

— Ты с самого начала говорил, что этим все кончится. Теперь ты рад?

Фудир провел рукавом по глазам.

— Нет. Нет, я…

Ищейка твердил, что это самый логичный исход. Он прислушался к прочим голосам, но даже девушка в хитоне молчала.

— Хорошо, — сказала капитан Барнс, — теперь мы знаем, где не стоит высаживаться.

За короткое время горстка людей вряд ли смогла бы тщательно исследовать столь крупный корабль. Даже сама бан Бриджит намеревалась просто подтвердить его существование и местоположение. Но законы, касающиеся сбора трофеев, требовали некоторых формальностей, и одна из них состояла в том, чтобы послать команду на борт развалины. Решили, что туда отправится второй помощник, «Фреш» Франк, с двумя техниками из машинного отделения, де Роше и Вратроком, чтобы быстро изучить двигатели. Мéарана присоединилась к ним, потому что хотела закончить начатое ее матерью, а у Донована и остальных не оставалось другого выбора, кроме как пойти с ней.

— Летающая ворона что-то да притащит, — сказал Донован. — Мы можем поискать там экзотические материалы, твердые копии чертежей, инструменты. Кто знает? Там может оказаться нечто важное — вот почему тебе лучше остаться, Билли. Мать Мéараны искала активационный луч — «огонь с неба». Может, нам удастся опознать системы, которые контролируют и питают его.

— Будьте осторожны, — предупредила Мэгги Б. — Мы знаем, что оно еще работает.

— Корабль большой, — ответил Донован. — Вряд ли мы сломаем его.

Мэгги покачала головой.

— Большие шишки могут послать целые флоты экспертов, чтобы обобрать корабль дочиста. Прежде чем соберетесь сделать невозможное, убедитесь, что невозможное не сделает вас.

Каждый житель Периферии романтизировал старое Содружество. В песнях и сказаниях говорилось, что тогда не было ничего невозможного. Те времена превратились в эру волшебства и чудес, из которой дошли лишь названия. При приближении к ковчегу сложно было не думать, что даже самые невероятные легенды оказались чистой правдой. Разве такой корабль могла построить не богоподобная раса? И это было лишь одно судно из огромного Флота Сокровищ.

И все же Флот сгинул в веках, а его потомки жили как варвары на полуцивилизованных мирах. Столь желанный побег так и не спас Терру. ’Луны продвинулись дальше всех — они почти смогли, — но терране подвели, и отчаянная попытка оказалась тщетной. Неудивительно, что ’луны презирали терран, хотя и забыли за что.

Если бы он встретился с людьми времен Содружества, задавался вопросом Донован, то разочаровался бы в них так же, как в Истинном Кориандре?

Дикий Билл Халлахан направил челнок к разбитому борту ковчега, подальше от активных участков, и повел его к открытым посадочным палубам, которые тянулись вдоль всего корабля. Приближаясь, они увидели расколотые остатки челнов, один даже почти целый. Его контуры соответствовали кораблю, предназначенному для атмосферных полетов.

— Чур, мой, — сказал Дикий Билл, указав на него.

Халлахан мягко посадил корабль.

— Гравитация отсутствует, — сказал он. — Придется прикрепляться. Вратрок, де Роше, со мной.

Капюшоны активировавшихся кожкостюмов затвердели в шлемы. Донован, Мéарана и Софвари надели их и вышли наружу. Второй помощник отправился изучать уцелевший челн, и пилот с техниками присоединились к нему.

— Надо же! — услышал Донован возглас Дикого Билла. — Пилот все еще там!

Мéарана и Софвари сорвались на бег, но Донован остался у челнока и, шагнув за трап, стал ждать.

— Можете не спешить, — донеслись до него слова Франка. — Там просто скелет, замотанный в фольгу. Видимо, это были их космические костюмы. Интересно, могли ли они генерировать какое-то силовое поле, ведь он одет не для космической прогулки.

— Почему у него в руке оружие? — спросила Мéарана.

— Самоубийство, — предположил Дикий Билл. — Он вернулся после того, что случилось, и… утратил надежду. Не знаю, почему он не присоединился к остальным на поверхности. Возможно, у него кончилось топливо. Возможно, на борту была его возлюбленная. Мы никогда не узнаем.

— Но в нем есть песнь, — сказала арфистка.

Терпение Донована наконец было вознаграждено, когда по трапу спустилась первая пара ботинок, а следом и вторая. Он ткнул обтянутым перчаткой пальцем в спину первого человека.

— Так и думал, что ты не сможешь остаться в стороне, Билли.

Конфедерат оглянулся и улыбнулся.

— Нет, конечно.

— Дай угадаю: ты прятался в двигательном отсеке? Как ты ушел от охранника?

В другом костюме был Поули.

— Я был охранником.

— Это вызывает еще более деликатные вопросы.

— Донован, — сказал Билли Чинс, — я прикрывал тебя, а ты меня многие недели. Я спас тебе жизнь в Ревущем ущелье, а Мéаране — во время прилива на Арииднукс’ре. Что мне еще сделать, чтобы доказать тебе? Я участвовал в поиске дольше всех, кроме тебя и самой арфистки. Разве я не заслуживаю увидеть конец?

Донован вздохнул.

— Держись рядом и никуда не сбегай.

Билли развел руками.

— Сахб! Куда Билли-друг пойти?

Мéарана шагала по разрушенным палубам, будто королева Верховной Тары. Сюда хотела попасть ее мать, и теперь она шла по ее следам. Арфистка задавалась вопросом, окажутся ли они достаточно различимыми. Когда корабль матери вскрыли, давление воздуха вынесло все незакрепленные предметы в космос, включая саму Франсин Томпсон с Полустанка Данг-чао, Гончую Своры, иначе известную как бан Бриджит. Сожжения на костре не будет, погребения не предвидится. Только церемония прощания и древние слова, произнесенные над пустым гробом.

Фонари костюмов отбрасывали мягкий рассеянный свет, который вызывал странные эффекты в окружающем темном интерьере: среди сломанных и покореженных стен и палуб, перепутанных кабелей и проводов словно шевелились тени. Как-то раз Мéаране почудилось, будто за ними следует кто-то еще, — возможно, древний член команды, словно леденец, замотанный в фольгу, плывет через пустые пространства ковчега, пока случайно не найдет выход в пустоту, на свободу. Но когда арфистка направила луч, там никого не оказалось, а может, никогда и не было.

Позже они нашли парящую машину, запутавшуюся в проводах, будто угодивший в водоросли сборщик жемчуга. У нее были колеса, напоминавшие руки манипуляторы и пара похожих на глаза линз; но корпус почернел, механизм был давно мертв.

Фонари высветили надпись на тантамиже, сделанную на переборке. Донован какое-то время размышлял над увиденным и заявил, что, если он верно понял, оно означало нечто вроде «амфитеатр» и «номер пять». Пять палуб отсюда? Пятый амфитеатр? Пять шагов в ту сторону? Но прочая часть текста потерялась с остальной частью переборки.

«Одеяла и бусы» отслеживали их сигнал и сообщали о позиции относительно огромного сектора, в котором сохранялось давление.

— Когда мы найдем тот сектор, — задавался вопросом Донован, — то как попадем в него, при этом не разгерметизировав?

— Зачем волноваться? — спросил Билли. — Ты же не думаешь, что там внутри есть люди? Едва ли, после стольких-то тысяч лет.

Мéарана вдруг представила выживших после древней катастрофы, укрывшихся в ковчеге. Могли ли они совершить массовое самоубийство, осознав тщетность бытия, когда наконец поняли, что никогда не покинут своей коробки, что больше им некуда идти? Или они забыли, что живут в коробке и что у Вселенной нет стен? Мéарана убеждала себя, что это абсурд, но существование космического корабля размером с небольшую луну само по себе было абсурдом.

Пробираясь все дальше, они находили нетронутые комнаты и коридоры, машины — мертвые, но неповрежденные. Здесь тоже отсутствовали воздух и гравитация, но, что бы ни повредило корпус судна, оно не сумело проникнуть так глубоко.

Наконец они дошли до двери, рядом с которой тлели небольшие зеленые, желтые и синие огоньки. Непонятно, что означали эти цвета. Там была кнопка, обозначенная как ► ◄, и еще одна, помеченная как ◄ ►. Рядом с ними зеленым светился символ . Донован внимательно изучил кнопки.

Билли нетерпеливо кашлянул.

— Это значит «закрыть», а это — «открыть». Символы универсальны.

— Это очевидно, — согласился Донован. — Я пытаюсь понять, значит ли  — «пи». Пиранам означает воздух, жизнь, силу, энергию, так что этот символ может служить обозначением для воздуха.

— Значит, зеленый огонек может показывать, что по другую сторону есть воздух или что на дверь подается энергия, — сказал Софвари.

— Или что внутри есть жизнь, — с бешено колотящимся сердцем сказала Мéарана.

Донован пожал плечами.

— Или все вышеперечисленное. У них были слова, противоположные по смыслу нашим.

— Есть лишь один способ проверить, — произнес Софвари.

— Может, остальным стоит отойти подальше, — сказала Мéарана, — на случай, если нажатие кнопки означает нечто более серьезное, чем «открыть».

— Э-э.

— Что, Дебли? Что еще?

— Если там воздух под давлением и дверь откроется, всех, кто стоит перед ней, сметет.

— Должно быть, там воздушный шлюз. Какой смысл в герметичных дверях, если через них нельзя пройти?

— А, — раздраженно сказал Поули, — хорош уже!

Он протолкался вперед и нажал кнопку ◄ ►. Остальные отшатнулись. Дверь разошлась, хотя раньше на ней не было и следа трещины, и все уставились в широкий, ярко освещенный коридор. Доновану потребовалось мгновение, чтобы оценить ситуацию. Он напрягся. Но урагана не последовало.

— Чародеи, — пробормотал Донован и перешагнул порог.

Он ощутил, будто проходит сквозь плотный слой желатина. Когда он оказался внутри, сенсоры костюма активировались. Дисплей отображал показания температуры, уровня давления и химического состава воздуха — все в пределах нормы. Внезапно его посетила мысль, что атмосфера, как бы долго она ни рециркулировалась, родом со старой Терры, что эти самые молекулы некогда парили в ласковых бризах свободной Терры. Его пальцы неловко засуетились над замками шлема. К тому времени как ему удалось стянуть капюшон, остальные собрались вокруг него и удивлялись, почему по его щекам катятся слезы.

Ковчег назывался «А. К. Прабхакаран». Наверное, имя принадлежало весьма легендарному человеку, раз такое громадное судно назвали в его честь, но сам человек затерялся в далеком прошлом. Неизвестно — воин, политик, ученый-валлах, исследователь… и даже мужчина или женщина, — кем бы он ни был, теперь его имя — просто название корабля.

Название это они узнали у члена команды.

По освещенному коридору прикатила многоколесная тележка с поднятой передней частью и остановилась перед ними. Голостойка замерцала, и на платформе возникли голова и плечи девушки. Изображение не выглядело призраком, как обычная проекция, но казалось плотным телом, так что в целом конструкция напоминала механического кентавра: наполовину девушка, наполовину тележка.

Оно заговорило с ними на тантамиже, но с примесью слов мурканцев, жунгво и юрпейцев. Донован осознал, что понимает речь, хотя ему пришлось просить существо повторять сказанное по нескольку раз.

— Почто вы пробудились сейчас? — наконец понял Донован то, что сказало существо. — Наша планета пока не готова.

— Кто вы, о машина, что вопрошаете сие у нас?

Изображение улыбнулось.

— Я — бортпроводник восемь-и-четыреста девяносто три пи-ча-ро, шри-колонист, и таковы мои обязанности.

— Я буду называть вас «Пэчароо».

— Как возжелаете. Сейчас не назначенное время пробуждения. Случились ли неполадки с вашей капсулой?

— И почему я не должен бодрствовать? — Он повернулся к компаньонам. — Оно говорит, что мы проснулись раньше положенного срока.

— Не глупите, шри-колонист, — возразила машина. — Планете не стать миром еще девять лакх часов. Вы убедитесь сединами, прежде чем начнется высадка.

— Девять лакх? Девять сотен тысяч часов… Это метрические часы или додека?

— Сие непонятно. Час есть час. Каковы ваши капсулы, дабы я сопроводила вас к ним? Не расходуйте свои часы жизни, ибо время потраченное возвернуть невозможно.

— Значит, терранский час. Девять лакх будет… около сотни лет.

Софвари присвистнул.

— Куда меньше, чем нужно гладиольскому ковчегу для подготовки планеты.

— Что ж, — ответил ему Донован, — гладиольский ковчег куда меньше этого бегемота.

Он повернулся обратно к Пэчароо.

— Планета Эньрун уже терраформирована. Мы явились оттуда. Пришло время пробудить колонистов и спустить их.

— Я не вижу на вашем рукаве нашивки экологиста. У вас нет требуемого штрихкода и знака. Позвольте справиться у корабельных сенсоров. — Из машины послышалась приятная мелодия. — Активационный луч был послан две недели назад, но ответного сигнала пока нет.

— Вы ошибаетесь, — сказал Донован. — Сенсоры разрушены! Вы отправили сигналы более тысячи лет назад, но уши ваши оглохли.

— Мне прискорбно говорить это, — ответила Пэчароо, — но сие не моя сфера. Не изволите ли последовать за мной?

Тележка развернулась и неспешно покатилась по коридору.

— Скажи ей, пусть проведет нас в центр управления, — попросил Софвари. — Мне бы хотелось знать, основаны ли их гравитационные решетки на том же принципе, что наши. И генетические данные… Просто бесценно!

Донован решил попытать удачу.

— Пэчароо! У нас срочное сообщение для капитана. Изволите ли вы призвать его?

— Капитан Салахуддин более не на борту «А. К. Прабха-карана». Он верил, что мир успешно осеменен, и увел многие челноки на планету. Но миновало несколько недель, а они не вернулись и не выходили на связь с кораблем. Очевидно, экосистема пока слишком юна для поддержания жизни. Я переступила стандартные полномочия, поведав вам сие, но пусть это убедит вас в вашем заблуждении.

Несколько недель… Донован пожал плечами.

— Мы можем посмотреть, куда оно ведет нас. — Он поравнялся с тележкой. — Что за помещение мы минуем? Но глаголь медленно, дабы мог я перевести своим друзьям.

— Это спальня холодного сна номер сто восемьдесят три, шри-колонист. Если друзья ваши не говорят ни на тантамиже, ни на мурканглисе, они ошиблись спальней. Эта спальня предназначена для терран. Колонисты с Меньших Миров расположены в иных местах.

— Меньшие Миры, — сказал Билли Чинс, подтвердив подозрения Донована насчет того, что он тоже понимал танта-миж. — В их число входит и Дао Хетт?

Проводница на мгновение замолчала, потом сказала:

— Тау Цети — ценный и значимый член Содружества. Они стоят плечом к плечу с нашими товарищами против народа песка и железа.

Пэчароо добавила еще несколько комплиментов на языке жунгво.

Софвари ахнул. Как и большинство людей, он считал, что Содружество пало из-за восстания Дао Хетта, а предтечи сгинули задолго до того, как люди вообще вышли к звездам.

— Я не вижу спящих, — сказал Донован. — Как наречена секция, через которую мы идем?

— Тут, шри-колонист, находятся локальные системы резервной энергии и жизнеобеспечения для сего ряда спален. Они были активированы, хотя мне не сообщили о причинах. Уверена, это просто учения. Не нужно поднимать тревогу среди колонистов. — Проводница попыталась изобразить беспечность. — Если вы желаете вернуться в свою капсулу, я призову проводников, дабы сопроводить вас.

Когда Донован перевел ее слова, Мéарана сказала:

— Это и есть твой хваленый искусственный интеллект, Донован? Скорее, искусственный идиот!

— Он сбоит. Чего ты ожидала?

— Обычный автомат не отказался бы исполнить прямой приказ, — произнес Софвари. — Такое чувство, словно мы общаемся с личностью.

— Какого черта! Такое чувство, словно мы общаемся с чинушей! Она только пересказывает тебе своды правил. Подобие — не реальное существо.

Донован обратился к Пэчароо:

— Сколь долго работает аварийный генератор?

Проводница пришла в замешательство.

— Около часа или… дольше. Мои часы не синхронизированы. Благодарю, что привлекли внимание к этой проблеме. Я отправлю запрос в техническую службу для починки часов. Прошу, не тревожьтесь и проводите меня к вашей капсуле. — Секунду спустя она продолжила: — Проводники из иных спален не отвечают на мои призывы. До их прибытия я временно размещу ваших компаньонов в этой спальне, ибо множество капсул сейчас пустует.

Они вошли в необъятного размера зал, где рядами, колоннами и слоями парили равно отстоящие друг от друга кубы.

«Этот участок выглядит больше, чем казался снаружи», — подметил Ищейка.

Конечно, такое невозможно; и все же они здесь.

Каждый куб представлял собой блок, который состоял из двенадцати рядов по двенадцать цилиндров и имел голографический экран с буквой и цифрами, обозначавшими трехмерные координаты каждого блока. Между блоками во все стороны бежали мостики. По подсчетам Ищейки, в отсеке находилось около пятидесяти тысяч цилиндров. И в каждом спал колонист.

Донован уставился на бесконечные ряды капсул, и его объяла скорбь. «Великий день» пришел и прошел, а люди проспали его. Он задался вопросом, удалось бы уберечь планету от скатывания в варварство, если бы спустились все колонисты.

— А теперь, — сказала Пэчароо, — вам надлежит возвратиться в свои капсулы для сна.

— Нет, — сказала Мéарана.

Вспомнив то, что успела выучить из древнего языка, она произнесла:

— Панна матен! Я этого не сделаю.

Лицо проводницы нахмурилось.

— Мне снова вызвать смотрителей?

— Смотрители! — хмыкнул Поули. — Будь здесь Тедди, я даже знаю, что он сказал бы.

— «Это нехорошо», — процитировал Софвари, он обернулся и посмотрел вдаль. В тенях что-то двигалось.

— Постой! — воскликнул Донован. — Пэчароо! Снова? Был еще один пробужденный?

— Капсулы случайным образом пробуждают людей. Нет причин для тревоги, техническая служба работает над этим. Но мир пока не готов для них, и людей требуется ввести в гибернацию. Нам всем не терпится основать тыловую базу, но терпение — это главное. Терраформирование нельзя торопить. Вы должны доверять нам.

— Куда вы отвели ее — самую последнюю пробужденную? — спросил Донован. — Около года назад. Рыжие волосы, золотая кожа, похожа на мою компаньонку.

— Я сверюсь с записями. — И вновь заиграла приятная мелодия.

Мéарана дернула его за рукав:

— Моя уховертка начинает понимать отдельные фразы.

— Так учатся невральные сети. Осторожнее. Проводница тоже учится галактическому.

— Ты спросил о ком-то, кто похож на меня.

— Да.

Ее хватка усилилась.

— И что? Что?

— Пожалуйста, погрузитесь на платформу, — сказала проводница. — И я доставлю вас к ней.

Из тележки выдвинулась пассажирская платформа. Она выскользнула непонятно откуда, не разворачиваясь, хотя была больше всей тележки. Когда они погрузились, Пэчароо поехала прямо вперед, затем налево, вниз. Мостики обладали собственными гравитационными решетками. Куда бы машина ни сворачивала, она словно оставалась на одном уровне — а огромный зал как будто вращался вокруг нее. Для Поули это оказалось чересчур, и его завтрак исчез за бортом.

Мелькали блоки капсул. Быстро, но не настолько, чтобы не разглядеть, что внутри.

— Донован! Отец! Они пустые! Капсулы открыты, и в них никого нет.

— Пэчароо сказала, что здесь есть свободные места. Полагаю, именно из этих капсул и вышли предки эньруниев.

Время от времени они проезжали мимо проводников. Некоторые безжизненно висели в специальных нишах между блоками или неподвижно стояли посреди мостиков. Другие занимались обслуживанием оборудования, которое питало и поддерживало жизнь обитателей капсул. Или должно было их питать и поддерживать жизнь.

Не все цилиндры пустовали. Попадались открытые капсулы, в которых Донован видел скалящиеся черепа, мумифицированные трупы, массы разложившейся гнили.

Другие капсулы, по крайней мере на вид, работали. На панелях возле них горели огоньки, приборы отображали параметры и характеристики. Пэчароо заехала в сектор, где капсулы выглядели почти как новые. Здесь она притормозила, и люди осторожно сошли с платформы.

— Ну и поездка! — отдышавшись, сказал Поули.

Мéарана обнаружила, что стоит перед иллюминатором.

С внутренней стороны к нему прижималось женское лицо, частично разложившееся и покрытое клейкой массой похожего на стекло материала. Мéарана подавила крик и уткнулась лицом в плечо Софвари.

— Пробужденная, — сказал ученый-валлах. — Капсула не открылась. Она задохнулась… или сошла с ума и умерла внутри.

Арфистка отстранилась от него.

— Это должно меня успокоить? Что, если то же случилось и с матерью? Этот искусственный интеллект запихнул ее в капсулу — и кто знает, работает ли она еще?

— Не нужно грубить, — сказала Пэчароо на галактическом.

Поули фыркнул, но смолчал. Билли Чинс тяжело дышал и поминутно оглядывался.

— Сахбы, — сказал он, — у нас компания.

— Полагаю, это и есть смотритель, — заметил Поули.

Новоприбывший был высоким, худощавым, со множеством рук. Голопроекция полностью обволакивала машину, так что, за исключением колес, она выглядела как человек. Благодаря синей коже создание походило на древнее многорукое божество.

Жиба-Разрушитель, догадался Донован.

— Так-так, — произнес смотритель на галактическом, — что это у нас тут?

Пэчароо заговорила первой:

— Офицер, эти колонисты отказались вернуться в стазис-ные капсулы после многочисленных просьб так сделать.

— Мы не можем же такого допустить, верно? Сахбы, вам небезопасно ходить тут. Планета не будет готова для поддержания жизни еще… девять лакх часов. Это одна треть от протяженности жизни, и пробужденным нечего тут делать до самого дня высадки. Бездеятельные руки и такое-всякое, да?

— Я хочу увидеть мать! — воскликнула Мéарана. — Тысячи капсул сломались. Вы же должны были заметить! Я хочу убедиться, что с ней все в порядке.

— Запрос кажется обоснованным, проводник.

— Я привезла ее к капсуле матери, — произнесла Пэчароо. — Она может видеть, что все огни зеленые.

— Которая из них? — крикнула Мéарана. — Покажите!

Проводница навела лазер, указав на третью капсулу от нее.

Мéарана прижалась руками и лицом к иллюминатору. Донован подошел сзади.

— Это она? — спросил он.

— Я не вижу. Не вижу. Пэчароо! В капсуле есть свет, чтобы я смогла увидеть, лежит ли там моя мать?

— Такая преданность, — произнес смотритель, — трогательна в столь низменные времена.

Лазер проводницы соединился с чем-то на панели управления. В капсуле ожило освещение, омыв ее обитателя желтоватым светом.

Мéарана всхлипнула. Донован обнял ее за плечи.

— Никогда не думал, — сказал он, — что мы и впрямь найдем ее.

— Донован, — прошептала арфистка на самом грубом данг-чаорском диалекте, который она только знала, — ч’за ‘нопка б’ит ее?

— Как ты’мочь, раз ана в гипосне?

— И она пробу’тся, када я нажму ‘нопку. Если ана ни спит… и ана мертва… ана ни пробу’тся.

— А если ана прост’спит, плохая ‘нопка убьет ее.

— До, но я ни м’гу бросить е’тут. Эт убьет’е. Рано’ли позднее, капс’ла сломается. Ана умрет, ни пробу’вшись… Или пробу’тся и умрет в лавушке, как та… то существо… там.

Донован повернулся к проводнице и смотрителю:

— Нам нужно прочесть молитвы по ней на нашем традиционном языке.

— Вы ли муж сей спящей? — спросила проводница.

На мгновение Донован заколебался.

— Да, — наконец сказал он, — ее муж.

Он уже начал было склоняться над сложенными на груди руками, но заметил, что Мéарана коснулась кончиками пальцев лба, груди и плеч. Он быстро повторил жест, чтобы не дать Пэчароо повода заподозрить неладное.

— Отец и Брат, — услышал он слова арфистки, — ня дай Фудиру сделать что-то ня так.

«Тут потребуется молитва посильнее, — подумал Фудир. — Ладно, Ищейка, Педант, ваш выход. Здесь должно быть ручное управление, чтобы пробудить обитателя. Педант, какие звуки обозначают сейчас эти буквы?»

«Все будет хорошо», — сказала девушка в хитоне.

«Они попытаются остановить ее», — предупредил Силач, и его рука, незаметно опустившись в карман комбинезона, стиснула парализатор. Внутренний Ребенок наблюдал и слушал. Он услышал, как Поули сказал Билли:

— Они не запихнут меня в эту сосиску.

Но часть разума Донована, сосредоточенная на панели управления, нашла и перевела то, что им требовалось.

— С твоей стороны двери есть утопленная синяя кнопка? — спросил он у Мéараны на ее диалекте.

— Да…

— Тисни ее, када я натисну эту. На три.

— Ай. Тва. Три.

Проводница вскрикнула, когда они нажали кнопки аварийного открытия, а смотритель вытянул руки, чтобы оттащить их от капсулы.

— Прошу вас прекратить, сахбы, — произнес он. — Это нарушение корабельного устава. Нападение на беззащитного спящего.

Трехмерная проекция смотрителя замерцала и распалась от выстрела из парализатора, и механизм пронзительно взвыл. Донован услышал, как у него за спиной с шипением открывается дверь капсулы.

Рука смотрителя отбросила Мéарану на мостик и отбила оружие Донована. Изображение восстановилось.

— Нападение на смотрителя — тяжкое преступление. Это ваше первое предупреждение. Сахб, что ты себе думаешь? Проводник, пожалуйста, верните потревоженного спящего в надлежащее состояние.

Пэчароо попыталась проехать мимо Донована, но Силач уперся спиной в блок капсул и ударил обеими ногами. Пэчароо отлетела. Он упал сверху, и его ботинки погрузились в грудь голограммы. Тележка накренилась, ее правые колеса оторвались от мостика.

Билли выстрелил, изображение смотрителя снова распалось. Поули ударил машину мечом — и его клинок раскололся надвое. Донован шагнул в сторону, когда позади него открылась капсула. Руки смотрителя опустились, из корпуса повалил густой черный дым. Тележка проводницы перевернулась, крутя колесами. Где-то заревела сирена, и на тантамиже заговорил голос:

— Капсульный отсек атакован. Капсульный отсек атакован.

Далеко внутри корабля что-то вздрогнуло и загудело. Мостики задрожали. Сквозь тишину прокатилось эхо.

— Этого не может быть… — произнес Поули в воцарившемся молчании.

— Закройся, — прорычал Донован.

Он заговорил в комм:

— Франк, ты здесь? Ответь. Халлахан? Говорит Донован. Ответь.

Но комм молчал.

— В инженерной секции не было работающих систем, — нервно сказала Мéарана.

— Франк! Халлахан! «Одеяла и бусы»! Кто-нибудь на корабле! Это срочно.

В глубине капсульного отсека зарокотало, как будто там прошло нечто массивное. Издалека донеслось шипение.

— Нужно добраться туда, где мы оставили челн, — сказала Мéарана.

— Верно, — согласился Софвари. — Но куда нам идти…

На лице валлаха отразилось отчаяние. Отсек выглядел совершенно одинаково, куда ни посмотри. Как далеко они зашли? Куда сворачивали? Педант помнил дорогу, но Ищейка указал, что они не могут бежать столь же быстро, как их везла Пэчароо. Чтобы вернуться обратно ко входу, им могли потребоваться часы. «А я не верю, что у нас в запасе есть часы».

— «Одеяла и бусы», ответьте. Нам нужно направление. Засеките наши маячки и проведите нас к ближайшему шлюзу или ангарной палубе. Ответьте.

Сквозь статические помехи затрещал голос:

— Донован, говорит Франк. У нас проблемы. Почти у челнока. Выбирайтесь. Куда угодно. Мы засечем вас.

Донован посмотрел на сломанную тележку.

— Прости, Пэчароо.

— Сколько я проспала?

Каждый при звуке этого голоса вздрогнул, хотя Донован встревожился меньше прочих. Часть его — Силач, скорее всего, — чувствовала движение сзади. Мéарана кинулась к пробужденной.

— Мама!

Софвари ухмыльнулся. Билли переглянулся с Поули.

— Я спросила — сколько проспала?

Она выглядела довольно собранной для человека, который долго лежал в коме. По идее, первыми ее словами должны были стать: «Где я?» — но бан Бриджит отлично знала, где находится. Она все еще оставалась в кожкостюме, в котором ее схватили.

— Около года, — ответила Мéарана, — может, чуть дольше.

Арфистка переступила с пятки на носок, внезапно будто помолодев на несколько лет, и воскликнула:

— Мы нашли тебя! Я всегда знала это! Я не сдавалась!

— Год! Что тебя задержало? — спросила бан Бриджит. Она посмотрела мимо дочери, и саркастическая ухмылка сползла с ее губ. — Ты!

Донован хотел было сказать: «Ага, я», но быстро, словно удар черной мамбы, бан Бриджит выхватила из кармана комбинезона парализатор и выстрелила. Донован пригнулся, и луч прошел мимо.

Или нет. Билли Чинс зарычал, когда рука, стискивавшая оружие, занемела. Он кинулся за блок капсул.

— Давай, Поули! — крикнул он.

Поули поднял пневматическую винтовку и сделал четыре последовательных выстрела. Дикарь был хорошим стрелком, и четырех пуль ему хватило бы. Но Дебли Джин Софвари заметил движение руки и закрыл собой Мéарану, так что все четыре пули нашли одну цель. Валлах отлетел на своих компаньонов. Донован и бан Бриджит отпрыгнули в разные стороны и взобрались по дверям капсулы наверх. Мéарана взмахнула рукой — и вылетевший из рукава нож вонзился в горло Поули. Дикарь вцепился в нож, потерял сознание, когда из раны хлынула кровь, и упал на мостик. Он дважды дернул ногами и застыл навсегда.

Мéарана присела возле ученого-валлаха и поцеловала его в губы. Его глаза смотрели в пустоту. Арфистка поняла, что будет скучать по этому странному человечку и его поразительному энтузиазму. Она бросилась туда, где лежал Поули, не сбавляя шага, забрала торчавший из горла нож, залезла на корпус капсулы и неподвижно залегла там. Она слушала. Она наблюдала. Ничего не двигалось. Как будто она совершенно одна на этом огромном заброшенном корабле.

— Вижу, ты продолжала практиковаться, — тихо сказала бан Бриджит у нее за спиной.

Мéарана не вздрогнула.

— Я пришла за тобой.

— Ты… тебе не следовало приходить самой.

— Кого ты ожидала увидеть?

— Маленького Хью, если говорить по правде.

— Почему он?

— Ты ему нравилась, когда он еще навещал нас. Я думала, ты отправишься за помощью к нему. Не к старому пьянице.

— Я правильно угадала? Я думала, это Хью, но на самом деле Донован, верно?

— А ты хочешь, чтобы это был он? — Гончая уставилась в коридор, где исчез Билли Чинс. — Лучше ему вернуться как можно быстрее.

— Почему?

— Ты слышала рокот внизу? Надеюсь, ты не считаешь, что в бак меня мог запихнуть один из этих проводников?

Донован немного разочаровался в Билли Чинсе и немало злился на самого себя.

— Почему ты этого не заметил?

«Заметил», — оправдывался Внутренний Ребенок.

«Я никогда ему не доверял».

— Не совсем четыре к двум… — пробормотал Фудир.

«Три к одному. Наша крошка сняла Поули сама, но Софвари получил четыре пули в грудь».

— Два с половиной к одному, — сказал Донован. — У Мéараны нет шансов против Билли.

Донован не знал, есть ли шансы у него самого. Старик, который давно ни с кем не дрался. И Гончая, только что вышедшая из холодного сна. Разделенные и не способные координировать действия. У Билли могло появиться преимущество.

— Силач, — сказал Донован, — смотри в эту сторону левым глазом. Ребенок, возьми правый глаз. Ищейка, ты с Педантом прорабатываешь нашу стратегию. Шелковистый, слушаешь, не идет ли кто по капсулам вместе с нами.

— Что насчет меня? — спросил Фудир.

— Работаешь вместе с Ищейкой. Когда они поймут, что задумал Билли, подумай, как нам справиться с ним.

— К тому времени как поступят рапорты подкомитета, бан Бриджит уже разберется с ним, заберет арфистку и бросит нас здесь.

— Сверься с хронометром, Фудир. Нам потребовалось меньше одного удара, чтобы организоваться.

— Если помнишь, ты когда-то работал курьером Конфедерации. Я был лишь маской вроде той несчастной женщины на Арфалуне.

— Помню. Я думаю, как бы на его месте поступил я.

— И?

— Он подготовит засаду, — сказал Донован, — со стороны, откуда мы не будем ее ждать.

Снизу. Когда Билли Чинс нырнул за угол, он прыгнул вверх или вниз. Донован настолько был в этом уверен, словно видел своими глазами.

«Да, — сказал Педант. — Человеческий инстинкт подсказывает смотреть вверх в поисках снайперов. Но, судя по тому, как расположены гравитационные решетки, он может стоять под мостиком и выстрелить в нас снизу».

— Согласен, — сказал Фудир, — но он будет стоять на одном из блоков капсул, как сейчас мы.

Ищейка провел элементарные подсчеты.

«Только если он не быстрый, как ветер, и не карабкается, словно обезьяна; Билли Чинс не может быть дальше, чем…»

— Там, — указал Донован. — Силач? Фудир? Ваш выход.

В блоке капсул имелись свои дорожки — вероятно, для служебных автоматов. Благодаря гравитационным решеткам блок всегда находился «внизу», независимо от того, на какой его стороне стоять. Магия Содружества. Периферийная технология так никогда бы не сумела. Гравитационные поля наслоились бы друг на друга, создали резонансы и в итоге взорвали бы генераторы.

Донован пробежал по дорожке в другой конец блока и, достигнув края, уже намеревался перепрыгнуть на следующий блок, как через пропасть протянулся переход, похожий на платформу Пэчароо. Он едва не оступился от неожиданности.

«Если Билли не обнаружил то же самое, то будет ждать нападения с любого мостика».

Хотя бы это ободряло.

Тем же способом он пересек следующий блок. Затем спустился по боковой поверхности на два уровня, нашел дорожку, ведущую через нижнюю сторону, и заторопился обратно тем же путем, которым пришел. Шелковистый Голос играла вестибулярным аппаратом и поддерживала начальную ориентацию верха и низа. Для нее Донован бегал по дну, а для Силача — по крыше.

Наконец Донован добрался до того блока, где устроил засаду Билли. Он сидел в дальнем конце, скрестив ноги и наблюдая за мостиком, откуда ждал погоню. Любого, кто спускался бы от кокона бан Бриджит, он смог бы застрелить, целясь вверх.

Когда Донован подкрался ближе, Билли заговорил:

— Единственное направление, за которым я не мог постоянно следить, — и ты пришел оттуда. Но не убил меня.

— Я не стреляю в спину.

— Одна из немногих твоих слабостей. Посиди со мной, брат.

Донован присел возле Билли.

— Брат? Мы с тобой не похожи.

Билли не повернул головы.

— Я не имел в виду биологическое родство.

— Как и я.

— Нет. Мы сыновья одного тренера — нас разделяют годы, но семя его разума породило нас. Ты — блудный сын, а я — верный. Ты ушел и обретался среди свиней.

— Все было не так плохо. Это ты убил ювхарри.

— После подслушанной на Арфалуне твоей беседы с арфисткой любопытство заставило меня допросить ту женщину. Но она ничего не знала. Жаль, что старания оказались напрасными.

Донован услышал вдалеке стук, словно колесо катилось по рельсам. Он казался громче, чем раньше.

— Да, — сказал он, — жаль.

. — Но не настолько. В бесконечности Вселенной жизнь проносится в мгновение ока. И какая разница, оборвется она на пару лет раньше или позже?

— Но ты спас Мéарану на эндарооа.

— Я разве социопат? Я убиваю без причины? Арфистка возглавляла поиск, и я хотел увидеть, к чему он в итоге приведет. Кроме того, из-за того что я спас ее, ты стал доверять мне чуточку больше. Мой долг в том, чтобы сообщить Названным все, что им следует знать, а не убивать ничего не подозревающих лигийцев.

— Хотя этим ты тоже промышлял.

Билли пожал плечами.

— Иногда. Когда требовалось.

— Когда бан Бриджит узнала тебя.

Конфедерат кивнул:

— Да. Это был один из тех случаев.

— Ты мог всех переиграть. Мéарана проголосовала бы за тебя. Ты запаниковал. Слушай.

Где-то над ними, в глубинах корабля, послышался скрип металла, словно завывание ветра в яростной метели.

— Что-то идет, — произнес Донован. — Ты все еще можешь выбраться отсюда, если мы будем действовать заодно. Одному мне не справиться.

Билли Чинс вздохнул.

— Брат Донован, с того момента как я увидел этот корабль и узнал о секретной дороге, мог ли я рассчитывать, что вернусь к своим повелителям?

— Мы могли бы устроить…

— Уютную тюрьму? Нет, покорнейше благодарю. Есть более простые способы заставить языки умолкнуть. Если ты слишком привередлив, то другие — нет. Я рассудил, что это самый подходящий момент, и воспользовался им.

— И ты сражался на моей стороне в Ревущем ущелье и на вершине холма Оорах.

Конфедерат пожал плечами.

— Тогда я еще считал, что смогу предупредить Пасть Льва. Теперь я не могу доложить своим повелителям, но хотя бы могу помешать тому, чтобы ты доложил своим. Если вы с Гончей умрете, я буду считать, что погиб не зря.

— А торговый корабль?

— Он не должен донести весть.

— А арфистка?

Билли заколебался.

— Ничего не поделать.

Донован вздохнул.

— Я не позволю этому случиться.

— Знаю. Если бы ты только оставался верным человеком.

— Если бы ты только стал лучшим.

Нельзя общаться с Нагой Коброй и не наблюдать за движениями, ибо слова — лишь вуаль, отвлекающая внимание. Внутренний Ребенок продолжал следить через правый глаз человека со шрамами и заметил, как шевелится правая рука Билли, возможно, еще до того, как сам Билли осознал это. Силач отбил оружие, хотя луч все равно задел его, и Билли успел уклониться от выстрела Донована.

Заключив друг друга в объятия, словно пылкие любовники, двое мужчин свалились с палубы, последовал стремительный обмен ударами. Билли приложил Донована головой о служебную дорожку, и парализатор человека со шрамами отлетел куда-то за пределы досягаемости.

Они бились в тишине, ибо только глупцы тратят дыхание на насмешки. Они перекатились через край блока капсул и оказались на крыше. Донован взглянул на мостик и рявкнул:

— Быстрее!

Билли оглянулся, мгновенно понял уловку, но было поздно. Вместо того чтобы выхватить оружие у Билли, Донован развернул его и прижал ствол к груди конфедерата. На таком расстоянии заряд был избыточным. Билли судорожно дернулся. Его ноги неестественно выпрямились, будто пара бревен, а голова откинулась назад. Между сжатыми зубами заструились ручейки крови.

И тут Донован почувствовал действие луча. Его тело одеревенело. Он откатился в сторону, но не усилием воли, а лишь из-за гравитационной решетки. Внутренний Ребенок беззвучно закричал. Ищейка не мог сформулировать связную мысль. В сознании замигали случайные воспоминания и образы.

Юная девушка в хитоне присела рядом с ним.

«Остальные, — сказала она, — теперь получат шанс».

Он увидел лицо бан Бриджит, и она улыбнулась, как много лет назад. Донован моргнул и понял, что это Мéарана, а не Бриджит. Потом прекратилось даже покалывание в конечностях, и он, лишившись последних ощущений, погрузился во тьму.

Люсия Томпсон, иначе известная как Мéарана с Дангчао, арфистка, повернулась к матери, чувствуя себя одновременно ребенком и древней старухой, и уткнулась лицом ей в плечо.

— Все должно было закончиться не так, — сказала она.

У ее ног лежали Донован и Билли. Гончая взяла ее за плечи и встряхнула.

— Еще ничего не закончилось, — сказала она.

Интеллект корабля проснулся и выслал то же чудовище, с которым она столкнулась ранее. Дзинь-Щелк — так она назвала его, ибо оно двигалось плавно, со звуком падающих в тарелку медяков.

— Люси! — резко сказала она плачущей девушке. — Нужно попасть на мой корабль. Плакать будешь потом, если у нас вообще будет это «потом». Вон парализатор. Передай его мне.

— Твой корабль уничтожен. И как мы найдем путь к челноку, на котором я прибыла?

— К черту это, девочка! Я найду свой корабль, может он летать или нет. И пускай твой челнок встретит нас там. Ничего еще не потеряно.

Гончая открыла карман и достала маячок.

Мéарана погладила Донована по щеке.

— Прощай, отец… — произнесла она.

Бан Бриджит нахмурилась и отвесила ему крепкую пощечину. Голова Донована тяжело мотнулась в сторону, и на коже заалел отпечаток ладони.

— Это за все те годы!

— Мама! Зачем?

— Потому что он ничего не чувствует. — Она уставилась на яркий след. — Давай, бери его под левую руку. Он изможденный старик и не может быть слишком тяжелым.

Мéарана и бан Бриджит подняли Донована на ноги и закинули его руки себе на плечи. Его голова упала на плечо бан Бриджит, но та столкнула ее на дочь.

— Он жив?

— Достаточно, чтобы кожа покраснела от удара. Такое под силу немногим мертвецам. Иди в ногу со мной. Дзинь-Щелк пойдет по мостикам. На баках он не доберется до нас. Но когда будем переходить от блока к блоку, он получит свой шанс. И помни — мостики ведут в трех направлениях.

— Я не боюсь смерти, мама, если я с тобой.

— А в любое другое время боишься? Ня жизнью ты рискуешь. Он оглушит тебя и засунет, как сосиску, в ту капсулу. Я лучше сама пристрелю тебя, чем допущу это.

Мéарана не взяла с собой арфу, но голос оставался при ней, и она стала напевать нежную песнь, вместе с матерью перескакивая по крышам баков. Она бежала легкой трусцой, левой рукой придерживая руку отца вокруг шеи и сжимая пояс его комбинезона правой, чуть приподнимая его ноги над землей. Она не знала, сколько еще сможет тащить его, но и не знала, сможет ли бросить.

Они остановились, чтобы перевести дыхание, и прислушались к приближающимся металлическим шагам преследователя. Бан Бриджит настроила свой маячок так, чтобы сигнал был тем громче, чем ближе они будут подходить к полевому офису. Мéарана вышла на связь с Франком и условилась о месте встречи.

— Не ждите нас скоро, — сказал второй помощник. — Врат-рок тяжело ранен, но мы достигли челнока и выбрались из корабля. Что это за штуковины?

— Смотрители, — сказала Мéарана. — Этот корабль бредит. Его внутренний ход времени нарушен, сенсоры отказали. Он считает, что мы — ослабевшие спящие, а вы — налетчики.

— Не сказал бы, что он сильно ошибается, — ответил помощник. — Мы ведь абордажная партия.

Когда они снова двинулись в путь, Донован побежал самостоятельно. Это был необычный, крайне сосредоточенный бег. Мéарана и бан Бриджит отпустили старика, он протрусил пару шагов вперед и обернулся в ожидании дальнейших указаний.

— Это ты, Силач? — спросила арфистка, и он молча кивнул.

— Шелковистый Голос пробудила тебя? Она ведь контролирует железы, верно?

Снова кивок.

— С остальными все в порядке?

Силач опустил ладонь на уровень трех футов от пола, развел руками и пожал плечами.

— Внутренний Ребенок разбужен, но ты не знаешь, где остальные?

Еще один кивок.

— В другой день, — сказала бан Бриджит, прежде чем повести их дальше, — если будет другой день, ты объяснишься, если этому вообще есть объяснение.

Они достигли края очередного блока, когда Силач остановился, присел и поднял руку. Бан Бриджит упала на колени, Мéарана — секундой позже. Металлический звон усилился, и из-за поворота возникло чудовище.

Мéарана никогда раньше не видела ничего похожего. Машина представляла собой многоножку, причем каждая металлическая нога двигалась не так, как другие. Тело ее состояло из колец, на переднем находилось подобие лица с глазами-прожекторами и решеткой на месте рта. Бахрома антенн и сенсоров напоминала косматую гриву.

На каждом перекрестке кольца со щелчками рассыпались и разбегались по всем четырем пересекающимся мостикам: левому, правому, верхнему и нижнему, — а кольца с других мостиков возвращались в основное тело. Машина будто непрерывно распадалась на части и все же, несмотря на постоянное движение составных колец, сохраняла целостность.

Бан Бриджит сверилась с маячком.

— Сюда, — шепнула она, указав вперед и вправо. — Зверь еще ня стоит’жду нами и кораблем.

Мéарана дернула Силача за рукав, приставила палец к его губам и указала путь. Силач кивнул и молча скользнул вперед.

— Остальная ег’часть вернется назад? — пробормотала бан Бриджит.

— Это может зависеть от того, как луч подействовал на кору головного мозга. Если бы ствол дернулся в другую сторону… — Арфистка вздрогнула. — Ты видела, как он смотрел на тебя?

— На меня когда-то так смотрел мой пес, — ответила бан Бриджит.

— Когда это у тебя был пес? Что с ним случилось?

— Он взбесился, и я пристрелила его.

Это была безумная гонка в трех измерениях. Они бежали по крышам блоков капсул, но в некоторых местах выдвижные помосты, которые соединяли между собой блоки, отказывали, и они соскальзывали на мостики. Без локационного маячка бан Бриджит они бы давно заблудились.

Они как раз находились на мостике, когда кольцо Дзинь-Щелка заметило их. Оно выкатилось из-за поворота прямо перед ними, и на его окружности зажглись огоньки, а снизу донесся звон. Через проемы в мостике они увидели, как основное тело двумя уровнями ниже резко развернулось и направилось к следующему пересечению.

Тем временем Силач достал парализатор, который ему вернула бан Бриджит, и выстрелил по нашедшему их кольцу. Оно потемнело, люди тут же отступили за угол и, словно обезьяны, вскарабкались на крышу баков. Там они распластались под служебной дорожкой, в углублении, где соединялись между собой цилиндры.

Менее чем через минуту щелканье колец заполонило все вокруг, по мостикам побежали сегменты машины, соединяясь, разъединяясь и меняясь. «Как будто баки невидимы для них, — подумала Мéарана. — Огрех в инструкции? Сбой от возраста или повреждений? Не их сфера компетенции?»

Наконец машина удалилась на следующий участок, они выползли из-под дорожки и бросились к коридору. Они остановились, чтобы активировать шлемы, и прошли через воздушный шлюз. Ориентируясь с помощью локатора бан Бриджит, группа быстро двинулась по открытому посадочному отсеку в сторону внешнего корпуса и полевого офиса Гончей. Там они вызвали челнок с «Одеял и бус».

Дикий Билл пролетел над самой палубой с открытым люком и завис в паре шагов от них. Мéарана и бан Бриджит торопливо затолкали Донована внутрь, и челнок поднялся в воздух прежде, чем успел закрыться люк.

— Мы были на волосок от смерти, — сказала Мéарана, когда они нашли свободные кресла.

— Еще не конец, — не оборачиваясь, сказал Дикий Билл.

Челнок бешено задергался, когда пилот, воспользовавшись гравитационными вертушками, пронесся над корпусом «Праб-хакарана». Франк сидел в кресле второго пилота, двое крепких техников — сзади. Один из них, тяжелораненый, лежал на скамье, второй латал его.

— Осторожно, Билл, — сказал Франк. — Порты открываются.

— Это нехорошо, — пробормотал Донован, вздрогнул и огляделся по сторонам.

Мéарана заметила это:

— Фудир? Ты с нами?

В ответ на неуверенный кивок человека со шрамами она обвила его шею руками. Тот зажмурился от боли.

— Должно быть, Шелковистый Голос ввела нам какой-то стимулятор. Я слаб, как котенок.

Донован заметил бан Бриджит и уставился на нее. Ее рыжие волосы казались светлее, чем он помнил, — или золотая кожа потемнела?

— Где Билли? — наконец спросил он.

— Коагулировал, — ответила Гончая. — Ты что, наставил парализатор прямо на него? Глупый ход. Отдача…

— Тогда мне это показалось правильным. Парализатор мог быть нацелен куда-то еще. Я предпочел себя ему. Мы кое о чем повздорили.

Внезапно челнок тряхнуло. Де Роше выругался.

— В портах что-то есть. Оружие, наверное, — сказал Франк. — Думаю, мы что-то разбудили.

— Искусственный интеллект, — произнес Донован.

— Отец, если тот проводник был искусственным интеллектом, то концепция несколько раздута.

— Нет, Люсия. У Пэчароо интеллекта не больше, чем в моём мизинце. — Он поднял палец, чтобы подчеркнуть сказанное. — Но тебе нужно спросить, что ею руководило.

Свет в челноке вспыхнул и погас. Дикий Билл крепким словцом выразил крайнее неудовольствие этим фактом, и его руки затанцевали по панели. Зажглось аварийное освещение.

— Промазал, — сказал он.

Де Роше, ухаживавший за товарищем, пробормотал:

— Не хотелось бы увидеть, что будет при попадании.

— Барнеи ведет корабль навстречу, — сообщил пилот. — Ангарная палуба открыта. Фиксирую координаты… готово.

— Это разумно? — удивилась бан Бриджит. — Подводить более крупную мишень в радиус действия орудий?

— Часы «Прабхакарана» дали сбой, — сказал Донован. — Он все еще думает, что активирует терраформирующие модули. Когда часы перегружаются, они возвращаются к нулевой отметке и все повторяется заново.

Дикий Билл, направив челнок к намеченной цели, развернулся в кресле.

— Как мило, Донован! Но разве это делает его плохим стрелком?

— Скорость равна расстоянию, умноженному на время. Если корабельные часы не работают, значит подсчет скорости будет неверным. Иначе по нам попали бы, и не раз.

— А это значит, — сказал Дикий Билл, повернувшись назад к панели, — он может целиться нам в нос, а попасть в двигатели. В любом случае нам конец.

— А если это тот торговый корабль, о котором вы говорили, — сказала бан Бриджит, указывая на передние обзорные экраны, — то по нему промахнуться невозможно.

Донован хмыкнул:

— Я думал, «Одеяла и бусы» побольше.

Челнок залетел в ангар, и Дикий Билл неуклюже посадил его на палубу. Гравитационные захваты активировались и закрепили машину, погасив инерцию. Люк закрылся, начал закачиваться воздух — а с воздухом пришел вой сирен. Предупреждения альфвенов. «Одеяла и бусы» готовились схватиться за пространство, чтобы оторваться от «Прабхакарана».

Донован первым добрался до воздушного люка.

— На этот раз тебе не сбежать, Фудир, — окликнула его бан Бриджит.

Но терранин уже спрыгнул на палубу и бросился к интеркому в стене ангара, откуда вызвал мостик.

Возникло лицо Мэгги Б.

— В чем дело, Фреш? — она нахмурилась. — Ты! Свали от трубки. Ты не член команды.

— Нет, но это мой чартерный рейс. Когда зацепишься, разворачивайся и двигай к мертвой стороне «Прабхакарана». Если рванешь вперед, он все равно достанет тебя.

— Эти маленькие хлопушки…

— Это техника Содружества! Ты не видела и десятой доли того, что может этот корабль. Искусственный интеллект пробудился и думает, что защищается от нападения! Порты на поврежденной стороне оплавлены. Там он не сможет вести огонь.

Губы капитана сжались в тонкую линию.

— Каждый раз, когда ты появляешься, — сказала она, — я попадаю в передрягу.

— Я в твоей жизни появлялся всего дважды.

— Главное, чтобы не трижды. — Женщина отвернулась от экрана. — Д. 3., альфены на реверс. Запустить на пятьдесят. Полная мощность. Пять рывков.

Остальные покинули челнок. Корабельный медик перевез Вратрока на борт на парящей платформе. Франк, Халлахан и де Роше бросились к аварийным станциям. Бан Бриджит кивнула на потемневший интерком.

— Дельный совет, — заметила она. — Полагаю, ты окажешься прав.

— Извинения приняты. Пошли, нужно попасть в рубку управления.

Мéарана шла впереди, бан Бриджит следовала за ней. Донован замыкал шествие. Когда группа достигла середины перехода, соединявшего отсек челноков с отсеком управления, альфвеновая сирена просигналила во второй раз — короткое-длинное, короткое-длинное предупреждение о близящемся запуске.

Они схватились за поручни, и на мгновение корабль будто растянулся по скошенной оси. Большинство капитанов не включали альфвены настолько глубоко в гравитационном колодце солнца. Но «Одеяла и бусы» были оборудованы альфвенами исследовательского класса, а ради спасения от корабельных оборонительных батарей «А. К. Прабхакарана» не жалко выжечь пару конденсаторов.

«Одеяла и бусы» проскользнули мимо носа ковчега Содружества. Донован вошел в рубку как раз вовремя, чтобы увидеть, как на древнем корабле в унисон колеблются скопления антенн, словно трава на весеннем ветерке.

И один из трюмов на «Одеялах и бусах» превратился в пар.

Корабль дернулся, центр тяжести внезапно сместился, угловой момент резко изменился. Риппер Коллинз, который сидел на месте пилота, выругался. Д. 3. выкрикнул приказы контролю повреждений.

— В трюме «В» кто-то был? В трюме «В»?.. Мэм! Автоматические вакуумные двери перекрыли все соединяющие трубы. Обошлось без жертв. Принцесса Уеннауа сообщает, что ее эскорт в ужасе, но цел.

— Поднимаемся вдоль мертвой стороны, — сказал Дикий Билл. — Оборонительные батареи остаются под горизонтом корабля.

Команда немного расслабилась, но бан Бриджит сказала:

— Мы только предполагаем, что защита этого борта разрушена.

Мэгги Б. повернулась к ней:

— Я узнаю, кто, черт подери, ты такая, когда будет время. А пока в моей рубке лучше помолчи. Время для молока и печенья будет позже. Полный вперед, мистер ад-Дин, как можно дальше от этой юношеской фантазии.

— Слушаюсь, полный вперед, мэм.

Капитан вернулась в кресло, а Д. 3. передал приказы де Роше и Коллинзу. Флинт Рхем оторвался от астрогационного пульта.

— Активность ближнего борта. Вывожу на четвертый экран.

Барнс подалась вперед. Створки ракетных портов и люки излучателей, давно заваренные, пытались открыться.

— Слишком близко, — пробормотала Барнс.

Она хлопнула по комму:

— Дакки! Сколько ждать перезарядки альфвенов?.. Плохо. Мне нужен рывок, и поскорее. Сойдет и тридцать процентов. Конец связи. Д. 3., что со штурвалом?

— Мы — торговый корабль, Мэгги, и не можем мгновенно развернуться.

— Я рискну. Выжми все, что можно.

Прошло пару секунд, но ни одна створка так и не открылась. Мэгги Барнс начала расслабляться.

— Он не может стрелять.

Вдруг часть обшивки древнего корабля вздулась и обвалилась сама в себя.

— Он думает, что орудийные порты открыты, — прошептала бан Бриджит.

— С той стороны его сенсоры расплавлены, — сказал Д. 3. — Как он вообще целится?

— Он не целится. Стреляет вслепую. Ожидает абордажа.

«А. К. Прабхакаран» вдруг засиял безмятежным и прекрасным оранжевым светом. Доновану зрелище напомнило солнечные лучи, пробивающиеся сквозь просветы в облаках. И тут «Прабхакаран» сам превратился в облако — в яркую туманность из газов, которая еще какое-то время сохраняла очертания корабля, а потом начала рассеиваться. Ковчег был достаточно большим, чтобы его сила притяжения удерживала обломки, так что однажды они соберутся в странный металлокерамический астероид. С вкраплениями органических веществ.

«Прощайте, Билли, — подумал Донован, — Софвари, Поули. Прощайте, тысячи безымянных терранских колонистов, грезивших о новой жизни в новых мирах. Прощай, Пэчароо».

Донован вздохнул.

— Черт!.. — сказал он.

Мéарана посмотрела на него и взяла за руку.

— Что?

Донован кивнул на экран:

— Мы его сломали.

XVII

ТАМ, ГДЕ СЕРДЦА

Славобог Скелет отрывается от переучета и видит, как человек со шрамами входит в бар Иеговы и щурится в полумраке. Он приветственно поднимает руку.

— Ты вернулся, — произносит он.

Человек со шрамами фыркает.

— Я больше не мог выносить нашу разлуку.

— Ты оказался слишком порочен даже для язычников за нашими защищенными небесами, — догадывается бармен.

— Я видел столько порочности, что побледнел бы даже ты, брат Скелет.

— Я бармен. Я слышал на своем веку столько признаний, что ты бы удивился, от чего мне только не приходилось бледнеть.

Человек со шрамами изображает улыбку.

— Стакан вискбеаты.

— Едва ли я побледнею от этого, друг Фудир. Продажи виски ужасно пострадали за время твоего отсутствия.

Человек со шрамами ничего не говорит и возвращается в свою нишу. Он задается вопросами, сидел ли в ней кто-то и знает ли кто-нибудь, что он вернулся.

Бар никогда не пустует, никогда не знает покоя, но ближе к полудню там обычно затишье. Яркий свет солнца бьет в окна, смазывая очертания людей за столиками, придавая им сказочный облик.

Он вспоминает, как внутри «А. К. Прабхакарана» вспыхнуло солнце.

Славобог лично приносит стакан и ставит перед ним.

— За тобой до сих пор должок, — сообщает он.

Человек со шрамами достает из кармана куртки карточку и показывает ее. Превосходная имитация карточки Своры. Лучшей копии бармену еще не приходилось видеть. Но она не светится в руках.

— Ах, — бормочет человек со шрамами, — я и забыл. Счет закрыт.

Он роется в кошеле и достает гладиольские векселя.

— Друг, — произносит Славобог, загораживая его, — не мое дело учить сынов этого мира здравомыслию, но деньгами здесь лучше не светить.

Человек со шрамами сует ему деньги.

— Мне даже не хочется принимать их. Твой долг был твоим бессмертием. Я был готов поспорить, что он переживет тебя. Если ты погасишь его… Ладно, — продолжает он, заработав мрачный взгляд от посетителя, — что стало с арфисткой, с которой ты ушел? Некоторые завсегдатаи спрашивали о ней.

— Она отправилась домой проводить время со своей матерью.

— Значит, она теперь там? Ты будешь навещать ее?

— Она просила меня. Хотя ее мать этого не одобряет.

Человек со шрамами сидит в нише и пьет. Он скучает по внутренним личностям. Он знает, что Ребенок следит за дверью, за залом, за прочими завсегдатаями. Он знает, что Педант размышляет над уроками, полученными в последнем деле. Но их голоса больше не кажутся чужими. Они говорят его собственным голосом, ибо теперь он стал целым, несмотря на то что каждая внутренняя личность тоже обрела полноту.

«Не волнуйся, Донован. Если мы потребуемся, ты только позови».

Человек со шрамами улыбается и делает еще один глоток.

— Слыхала, ты называл себя моим мужем, Донован-буиг, — сказала ему бан Бриджит по пути к Гатмандеру.

— Это был один из тех корабельных романов, — ответил он. — Ты, верно, уже и забыла.

— Я помню его слишком хорошо, Донован-буиг. И я помню, что случилось после.

Донован кивнул на Мéарану, игравшую на арфе для команды.

— Все же ты могла обходиться с ней получше.

— Так ты теперь заботливый отец? Что-то не припоминаю тебя в Зале клана Томпсонов.

— Она тоже не припоминает, чтобы ты туда частенько захаживала.

После разговора их ждал долгий перелет до Гатмандера, а для Мéараны к тому же и тяжелый. Она пыталась навести между ними мост, чтобы воплотить свою фантазию. Но нет такого моста, который пересек бы целый океан.

Грейстрок и Маленький Хью ждали на Гатмандере, и бан Бриджит с дочерью отправились на Верховную Тару.

— Прости, Донован, — солгал Грейстрок, — но на корабле больше нет мест.

Гончий продлил срок действия карточки Своры для перелета на Иегову и выдал ему щедрое вознаграждение за защиту арфистки. Но он чувствовал, что для него еще не все потеряно, и решил нанести упреждающий удар.

— Не грусти, Фудир, — сказал Маленький Хью. — Нельзя потерять то, чего у тебя никогда не было.

«Возможно, и нет», — говорит человек со шрамами стакану виски. В некотором смысле у него это было, пусть сперва возникшее в голове Люсии Томпсон, но достаточно сильная мечта способна перетекать из одной головы в другую.

Солнце уходит, и окна бара темнеют. В преддверии близящейся ночи закрываются ставни. В бар заходит Бикрам. Нет конкретного момента, когда кто-то мог бы сказать: «Он пришел». Есть лишь момент, когда человек понимает: «Он здесь». Подобный навык отменно служит людям, чей хлеб — входить и покидать определенные места, унося с собой то, за чем пришли.

Бикрам представляет Совет Семерых. Он присаживается за стол, располагаясь так, чтобы не сидеть спиной к залу. Перед ним появляется стакан масаалы паала, приправленный гвоздикой и шафраном. Бикрам пробует напиток и добавляет щепотку порошка-бадаам из пакетика, появившегося из кармана куртки.

Человек со шрамами следит за его действиями и через некоторое время передает ему красный пакетик.

— Это семена, — произносит он, — Истинного Кориандра, что растет только в диком мире Эньрун, завезенный туда тер-ранами Флота Сокровищ. Возможно, они прорастут на земле Закутка, возможно, нет.

— У тебя отменное чувство юмора, Фудир. Дикие миры! Флот Сокровищ! Может, это просто переданный по секрету древний рецепт твоей бабушки?

— Смейся сколько угодно, Бикрам. На вкус, конечно, не очень, но это кориандр. Почему бы легенде не происходить от легендарной приправы?

— Хариманан видел тебя утром. Он сказал, что ты сел так, словно и не уходил никуда. Но ты не посетил Закуток.

— Все, что случается в городе, видят и слышат в Закутке. Мне стоило лишь подождать, чтоб Закуток сам пришел ко мне. Что за слово прислал Совет Семерых?

— Шесть из Семерых, во всяком случае. Дензел ушел с ветром. Пасторы хотят поговорить с ним, но он не хочет говорить с ними.

— Он человек немногих слов.

— Одно из тех слов касается корабля, что через три дня прибывает с Валентности. Хиззонер, мудро правящий терран-ским Закутком Валентности, приметил пару контейнеров с дрейфующими драгоценностями того рода, из которого увлажненные пальцы способны вызвать сладкую музыку. Они будут перегружены и переправлены через Иегову на Ди Больд.

— Ди Больд, — повторяет человек со шрамами.

— Да, и Хиззонер говорит, что среди столь многих коробок одной или двух вряд ли кто-то хватится. Возможно, их способны заменить глазурные камни, которые добывают в наших Аратских горах. Здесь, в Тарако-сарае, они не дороже стекла, но в большой цене на Ди Больде и Мире Фрисинга.

— Небольшая потеря для дибольдцев, — произносит человек со шрамами, — но большое приобретение для Закутка. Что требуется?

— Не так много. Драгоценности должны идти путями богов, но пара пустячных документов должны помочь сменить их внешний облик. Записи должны ослабить тревогу, которая иначе нарушит спокойствие умов.

— Тут нужно хорошенько подумать, — говорит человек со шрамами.

После ухода Бикрама он погружается в раздумья. Теперь он обеспеченный человек. Свора хорошо отблагодарила его, а как только изделия из стояночного камня начнут поступать регулярно, консорциум Танцующей Дамы сделает его еще богаче.

На обратном пути он остановился на Верховной Таре, где попытался встретиться с бан Бриджит, но встретился только с Зорбой де ла Сусой.

Старый Гончий поведал ему, что бан Бриджит и Мéарана отправились на Полустанок Дангчао. Он хорошо заплатил ему и хотел выдать награду за смерть Билли Чинса. Донован принял плату, но отказался от награды — он и сам не до конца понимал почему. Зорба сказал, что раз задание выполнено, то жизни Донована больше ничего не угрожает. Но Доновану это уже не казалось важным.

— Для тебя осталось последнее задание, — произнес старик, но не сказал, какое именно. — Если тебе нужны инструкции, значит задача эта не для тебя.

Он добавил лишь, что в случае неудачи оно послужит ему наказанием само по себе.

Через три дня терране Закутка похитят пару контейнеров с легендарными дрейфующими драгоценностями с Валентности и подменят их глазурными камнями с Иеговы, должным образом подправив накладные бумаги, чтобы все сходилось. Такими делами он когда-то занимался. Но теперь подобные забавы утратили для него смысл. Не из-за новоприобретенно-го богатства, хотя в результате будущего похищения он мог бы перевести импортируемые стояночные камни из собственного кармана в… собственный карман. Это забавляет его. Если уж воровать, то лучше всего воровать у тех, кто этого заслуживает.

Слева от него сидит девушка в хитоне. Она ничего не говорит, только смотрит на него, склонив голову набок, и ей удается пожать плечами, не пошевелив при этом ни единым мускулом.

Наконец человек со шрамами вздыхает и встает со стула. Славобог печальными глазами бассета наблюдает, как он уходит.

Оказавшись снаружи, человек со шрамами поворачивает к космическому порту Иеговы и заходит в здание терминала, где отыскивает офис линий Хэдли. Там он видит, что «Иеза-бель Хэдли» выходит с высокой орбиты Иеговы через два дня, направляясь к Старым Планетам с остановками на Ди Больде, Старом Сакене и Абалоне, но лишь пролетая с погрузкой-выгрузкой пассажиров и грузов мимо Полустанка Дангчао и других промежуточных миров. Название корабля вызывает у него улыбку. Знамение! Он покупает билет в третий класс — у него еще осталась гордость — и просит у консьержа забрать его багаж из бара.

— Дангчао? — говорит консьерж. — Хотите упростить жизнь?

— Скорее усложнить. Наверное, буду пасти зверей Нолана.

Консьерж смеется, представив, как старик с крючковатым подбородком скачет на пони по «Туда и обратно», раскручивая боло над головой в погоне за теленком. Но человек со шрамами не смеется, и его выражение лица прогоняет улыбки с лиц остальных.

Когда он покидает терминал и сворачивает на Смазочную улицу, из сумрака возникает тень и идет за ним. До чего быстро разлетаются слухи о богатстве! Донован не успевает ничего сделать, к спине прижимаются знакомые контуры пара-лизатора.

— Осторожнее с отдачей, — предупреждает он.

— Ита-ак, До-оно-ован, друг мо-ой, — шепчет голос, которого он не слышал двадцать лет, — как до-олго мы не виделись.

Он оборачивается и видит Равн Олафсдоттр: все такую же гибкую, эбонитово-черную и светловолосую. Дуло парализа-тора кажется намного шире, когда направлено на тебя.

— В Пасти Льва идет борьба, — произносит она на конфедеративном маньярине без акцента. — Имена, что не были забыты, были призваны. Твой долг — пойти со мной.

Она забирает билет до Дангчао у него из рук и бросает на землю.

— По-ошли, До-оно-ован. До-олх — злая сука, верно-о?

БЛАГОДАРНОСТИ

Человеческий род расселился по всему Спиральному Рукаву. Языки изменились и смешались, как и культуры, которые они некогда дополняли. Я хотел бы поблагодарить Башира Алавамлели за помощь с арабскими словами, Кэйтлин Вонг — за советы на китайскую тематику, Рохита Рамасвами, Гиту Рао и Раджа Нандури — за термины на тамильском языке. Естественно, произношение и грамматика несколько изменились за прошедшие века, и я нарочно переделал их, чтобы они лучше служили моим целям.

Примечания

1

Алап (виламбит) — в индийской классической музыке вступительная часть раги, отличается импровизационностью и свободой ритма.

2

An aistear — путь, путешествие (ирл.).

3

Лингва франка (ит. lingua franca — франкский язык) — язык, используемый как средство межэтнического общения.

4

Машикули (фр. machicoulis, от средневекового фр. mache-col — бить в голову) — навесные бойницы, расположенные в верхней части крепостных стен и башен, предназначенные главным образом для вертикального обстрела штурмующего стены противника, забрасывания его камнями и т. п.

5

Дистельфинк (золотистый зяблик) — знак удачи и успеха.

6

Джор (мадхия) — в индийской классической музыке открывающая часть рати, задает ритм композиции.

7

У. Б. Йейтс. Второе пришествие (пер. Г. М. Кружкова).

8

Джала (друт) — в индийской классической музыке кульминация раги, отличается быстрым темпом и преобладанием мелодической составляющей.

Content

Флинн Майкл Река Джима

MICHAEL FLYNN UP JIM RIVER

МАЙКЛ ФЛИНН РЕКА ДЖИМА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Карта района Лафронтера Периферии

Карта Великой Долины

АЛАП (ВИЛАМБИТ)

I ПРОПАЛА ГОНЧАЯ

II ЧАСТИ ЧЕЛОВЕКА

ОН ЭСТИР

III СТОРОЖЕВЫЕ ПСЫ

ОН ЭСТИР

IV НА ХЛИПКОМ ЧЕРТОПОЛОХОВОМ ПРИСТАНИЩЕ

ОН ЭСТИР

V АРФАЛУН, ИЛИ НЕУДАЧА

ОН ЭСТИР

VI ЗМЕЯ В ТРАВЕ

ОН ЭСТИР

ДЖОР (МАДХИЯ)

VII СВОБОДА ВЫБОРА

VIII ПЕХОТНАЯ БАЛЛАДА

ОН ЭСТИР

IX НА САМОМ ПРЕДЕЛЕ НЕБЕС

X ЧЕЛОВЕК ЧАСТЕЙ

XI В ГЛУШЬ

ДЖАЛА (ДРУТ)

XII НА РУИНАХ ИМПЕРИИ

XIII ПО РЕКЕ ДЖИМА

XIV ГРАД НА ХОЛМЕ

XV И УЗРИТЕ ОГНЕННЫЙ СТОЛП

XVI У ЧЕРТА НА КУЛИЧКАХ

XVII ТАМ, ГДЕ СЕРДЦА

БЛАГОДАРНОСТИ

Примечания