Игорь Карде

Пуля для Власова. Прорыв бронелетчиков

Часть первая

Мясной Бор

Пролог

Прорываться решили глубокой ночью, за три часа до рассвета. На большой поляне перед немецкими окопами собрались все, кто мог еще двигаться. И по команде дружно, разом рванули вперед…

Бежали тяжело, молча – сил кричать уже не осталось. Плотной толпой, плечом к плечу, локоть к локтю. Чтобы не потерять направление и не отстать, держались за шинели идущих впереди. Ширина прорыва – двести-триста метров, да еще ночь черная, безлунная, хоть глаз выколи. Не дай бог, собьешься и угодишь прямо к фрицам…

Узкий коридор у Мясного Бора пробили вечером танкисты 59-й армии – в безумной, яростной атаке. Все понимали, что это последний шанс вырваться из «мешка». Если повезет, конечно…

По красноармейцам тут же ударили немецкие пулеметы и минометы. Гитлеровцы били из всего, что имелось, из всех стволов. Стреляли практически наугад, в темноту, но промахивались редко – снаряды и мины с противным, гулким чавканьем врезались в плотную толпу и взрывались, раскидывая тела. Но раненых и убитых тут же заменяли другие – все новые и новые волны атакующих накатывались на немецкие окопы, затапливая их, заваливая человеческой массой. Сплошная серо-зеленая река неслась по узкой лощине без перерыва, без остановки…

Это было похоже на прорыв плотины, только текла не вода, а бойцы Красной армии. Если кто-то падал, его не поднимали, а просто перешагивали и шли дальше. Помочь было уже невозможно… Все знали: стоит хоть на секунду остановиться, задержаться – все, тебе конец. Сомнут, размажут, растопчут. Если не убьют проклятые фашисты, то задавят свои же, нетерпеливо напирающие сзади…

Когда немного рассвело, стало видно, что пространство прорыва буквально завалено телами. Убитые и умирающие лежали один на другом, иногда – в несколько слоев. Раненые, но еще живые пытались выбраться из-под груды тел и ползли дальше. Из последних сил, теряя сознание – но вперед, к своим! А по ним равномерно, методично, с привычной немецкой аккуратностью и точностью били гитлеровцы, уничтожая всех, кто еще мог шевелиться…

Вместе с пехотой в прорыв шли и танки. «Тридцатьчетверки» двигались по людям, давя как мертвых, так и живых. Расплющенных тел было столько, что тяжелые машины вязли в них, словно в трясине. Моторы натужно ревели, пытаясь сдвинуть стальные громады с места, но траки вязли в кровавом месиве. Т-34, не в силах преодолеть завалы, дергались вперед-назад, буксовали в человеческой каше…

Тогда танкисты вылезали на броню и железными крючьями (хорошо, что захватили!) очищали траки от застрявшего мяса. Отбрасывали кровавые куски далеко в сторону… Только потом машина могла двигаться дальше, оставляя после себя две сплошные, глубокие колеи… Однако через пять-десять минут она опять вязла, и все начиналось сначала. Пока, наконец, не удавалось вырваться на относительно свободное место.

За «тридцатьчетверками», обтекая их слева и справа, плотно бежали красноармейцы. Шагали через умирающих, чтобы через несколько метров получить смертельное ранение и тоже лечь рядом. Под кроваво-черные гусеницы танков…

Из Долины смерти выбрались немногие. И когда их, обессиленных, раненых, едва способных шевелиться, несли в лазарет, они тихо плакали и повторяли: «Спасибо, братцы, спасибо!» И просили маленький кусочек хлебушка – пожевать…

Глава первая

– Вот так и закончилась трагедия Второй Ударной армии, – тяжело произнес генерал-майор Глеб Геннадьевич Бородин, руководитель Службы Спасателей времени. – Прорыв в ночь с 24 на 25 июня 1942 года стал последним, больше пробить коридор не удалось – не было сил. Немцы плотно заткнули горловину у Мясного Бора, и крупных исходов из «мешка» не было. Хотя небольшим группам и отдельным бойцам все же удавалось прорываться вплоть до августа 1942 года, правда, уж на других участках фронта, намного севернее и восточнее. А Вторая Ударная с 25 июня 1942 года фактически перестала существовать как организованная военная единица. Немцы взяли в плен более 33 тысяч красноармейцев, захватили много военной техники и оружия – 650 пушек, 170 танков, тысячи винтовок и пулеметов… Через две недели, 11 июля 1942 года, генерал-лейтенант Власов и его личный повар Мария Воронова вышли к деревне Туховержи, где были арестованы полицаями. Командующий пытался выдать себя за учителя-беженца, пробирающегося с женой на восток, но ему не поверили. А утром его опознал немецкий лейтенант, вызванный старостой. Ну а дальше вы знаете: пленение, лагерь, измена Родине, сотрудничество с гитлеровцами. И образование РОА, позорной страницы в советской военной истории. Поэтому перед вашей группой ставится задача: во-первых, предотвратить разгром Второй Ударной армии, а во-вторых, не дать Андрею Власову совершить предательство. Любым способом и любой ценой… Если не получится вывести его вместе со штабом армии из окружения – то, сами понимаете… Поэтому операция получила условное название «Пуля для Власова». Условное, я подчеркиваю! Все же ваша главная цель – спасти как армию, так и самого командующего. Ясно?

Генерал Бородин посмотрел на Спасателей времени и задержал свой взгляд на капитане Леониде Лепсе.

– Вам поручается особая задача – взять под контроль командующего. Генерал Власов – сильный человек, опытный, но операция под Любанью, очевидно, оказалась ему не по зубам. Появились растерянность, инертность, непонимание обстановки… В результате – и армию погубил, и сам оказался в плену. Не мог, когда надо, жестко настоять на своем, убедить Ставку в необходимости немедленного отвода войск из любаньских болот. Видел же, что дивизии обескровлены, что люди буквально валятся с ног от голода и усталости, что нет ни боеприпасов, ни фуража, ни лекарств, ни бинтов, ни продуктов… Ничего нет! А у немцев, наоборот, постоянное пополнение и подвоз новой техники. Вот и надо было срочно отходить к Волхову, пока гитлеровцы окончательно не перекрыли «мешок» у Мясного Бора…

Майор Злобин, командир Спасателей времени, кивнул – да, если бы Вторая Ударная отступила в начале мая, все могло бы сложиться иначе. Не так трагично и кроваво… Впрочем, история, как известно, не имеет сослагательного наклонения. Точнее – не имеет его реальная история, а вот в альтернативном варианте можно что-то сделать, исправить, переиграть. Надо только знать, где находится главный, переломный момент, и изменить его. И пустить течение события по другому руслу…

– Впрочем, – продолжил генерал Бородин, – недостаток инициативы и боязнь ответственности были характерны почти для всех советских командармов в начале войны. Сидели и ждали, пока не придет директива из штаба фронта или из Ставки. А те часто запаздывали, ведь «наверху», в Генеральном штабе РККА, тоже перестраховывались, тянули, боялись шагу лишнего шагнуть без указания Верховного. В общем, весной 1942 года под Любанью в полной мере проявились типичные ошибки и недостатки нашего командования: плохое, а часто просто отвратительное руководство частями, бестолковая организация тыла, отсутствие должного снабжения, глупые амбиции… И никакой героизм русского солдата не мог этого компенсировать. Впрочем, такое бывало уже и раньше, например, в Первую мировую, когда из-за пустых генеральских боданий и бездарного управления погибла в Восточной Пруссии почти вся армия генерала Самсонова. То же самое – и в первый, начальный период Великой Отечественной… Пока наши генералы не научились как следует драться. Но за это пришлось заплатить очень дорогой ценой – сотнями тысяч, даже миллионами жизней солдат. Да вы сами об этом прекрасно знаете, проходили же отечественную историю!

Спасатели дружно закивали: разумеется, проходили! Это же одна из обязательных дисциплин при поступлении на службу… Надо хорошо знать свое прошлое, чтобы не повторять прежние ошибки, не наступать на одни и те же грабли. Наоборот, надо создавать альтернативные исторические варианты, более успешные и удачливые. Чем, собственно, они и занимаются у себя в Институте времени…

– Слабости Второй Ударной сыграли на руку противнику, – вздохнул генерал Бородин, – и привели к тому, что под Любанью ее части потерпели жесточайшее поражение. По сути, были почти полностью разгромлены… Но, что еще хуже, предательство генерала Власова легло позорным пятном на всех воинов Второй Ударной: их незаслуженно назвали изменниками. Хотя абсолютное большинство красноармейцев и командиров честно выполнили свой долг, храбро сражались и героически погибли в тех болотах. Выполняя далеко не лучшие распоряжения командующего… Поэтому для спасения армии нужно прежде всего нейтрализовать генерала Власова, фактически – взять его под контроль. Чтобы не мешал операции… Это – задача для вас, Леонид Анатольевич, как специалиста по НЛП и разным прочим штучкам…

Бородин посмотрел на капитана Лепса и слегка улыбнулся – вспомнил, как тот ловко умеет запудривать людям мозги. Недаром же его в группе прозвали Мозголомом! За талант и умение управлять чужим сознанием, внушать то, что необходимо…

Леонид Лепс кивнул: что ж, понятно. Надо подчинить командующего армией – не вопрос, сделаем. В конце концов, это же его работа!

– Но мне придется постоянно находиться при генерале, – сказал Леонид Анатольевич, – следить за его состоянием, периодически «чистить» сознание. И я не смогу участвовать в других операциях группы…

– Ничего, – махнул рукой Бородин, – они и без вас справятся. Слава богу, опыта, знаний и умений нашим ребятам не занимать! Вон какие сидят, соколы наши ясные, орлы могучекрылые!

Генерал обвел взглядом своих Спасателей, лучших специалистов по созданию альтернативной истории в Институте времени…

Командир группы, майор Владимир Злобин, 45 лет, настоящий русский офицер: умный, спокойный, уверенный в себе, серьезный и ответственный. С подчиненными строг, но справедлив. Для него не бывает невыполнимых заданий, только трудные и очень трудные. Ребята уважительно называют его Батей. Что понятно: он же для них как отец родной.

Его заместитель, врач и специалист по лекарствам и ядам капитан Леонид Лепс, 38 лет. Отвечает за медобеспечение группы, но не только: на его плечах еще контрразведка и психологическое прикрытие. А также снабжение и финансы – надо же кому-то и этим тоже заниматься! Опытный психолог, отлично владеет НЛП, способен задурить голову любому. С виду – вежливый, мягкий, интеллигентный человек, но это обманчиво. На самом деле – очень жесткий, холодный человек, привыкший все тщательно обдумывать и просчитывать. В группе его почтительно называют Доком, а еще Мозголомом. За глаза, конечно.

Старший лейтенант Сергей Самоделов, 26 лет. Тот самый случай, когда профессия полностью соответствует фамилии. И наоборот… Мастер на все руки, способен починить любую технику, даже едва живую, на «ты» с любым механизмом – от древних катапульт до современных экранопланов. Умеет водить все, что движется, от паровоза до истребителя, но особо уважает автомобили. Настоящий фанат раритетных кабриолетов, находит старые, ржавые развалюхи и восстанавливает их. Не из-за денег, конечно, а из любви, так сказать, к искусству. Водитель, механик, а еще он отвечает за связь, оборудование и техническое обеспечение группы. Нетороплив, рассудителен, спокоен. Прозвище – Самоделкин. Как же еще?

Рядом с ним – 25-летний Матвей Молохов, тоже старлей. Пулеметчик, снайпер, специалист по стрелковому оружию, мастер рукопашного боя, основная ударная единица группы. Прозвище, понятное дело, Молох или Молот. Просто и ясно. Высокий, русоволосый, голубоглазый – настоящий русский красавец, девушки от него просто без ума, пачками вешаются. Не женат, и жениться, похоже, не собирается. Говорит, что ему и так хорошо. В это легко верится…

И, наконец, Герман Градский, единственный штатский в группе. Известный ученый, доктор наук, профессор. Научные интересы – история, культурология, археология, языкознание, этнография. Специалист по палеолингвистике и древним языкам. Абсолютно незаменим при контакте с местным населением, особенно не слишком еще окультуренным. Хорошо разбирается в древних обычаях и традициях, что бывает весьма полезно. А то скажешь или сделаешь что-нибудь не так и сразу попадешь в «яму». А то и на дыбу… Обычно во время операций работает переводчиком – знает много иностранных языков да еще с десяток «мертвых». Прозвище – Пан Профессор. Из-за научных интересов, а еще из-за польских корней, которыми Градский очень гордится. Говорит, что происходит из весьма древнего и знатного шляхетского рода, берущего свое начало чуть ли не от самого короля Сигизмунда Первого…

Каждый из них – уникальный специалист, мастер своего дела, а все вместе – группа майора Злобина, лучшая в институте…

– Вы, Леонид Анатольевич, – продолжил генерал Бородин, – должны постоянно находиться при Власове, с самого начала операции. Поэтому мы сделаем вас личным врачом командующего. Соответствующие документы и бумаги мы вам, конечно, подготовим. А вы должны следить, чтобы Андрей Андреевич был все время под вашим влиянием и не мешал группе проводить спасательную операцию…

Леонид Анатольевич уточнил:

– До какой степени я должен контролировать командарма? До полного подчинения и подавления воли?

– Это решать вам, – подумав, ответил Бородин. – Думаю, определитесь на месте, смотря по обстоятельствам…

Капитан Лепс кивнул: ясно, в деле много сложного, непредсказуемого, трудно сейчас рассчитать все варианты… Непонятно еще, как пойдет. Власов все-таки – решительный человек, имеющий большой военный и жизненный опыт… А надо починить его так, чтобы отдавал нужные приказы, пусть даже очень жесткие и решительные. Только так можно спасти Вторую Ударную, вывести ее к Волхову, сохранить личный состав и технику… А при удачном стечении обстоятельств – самим перейти в наступление и оттеснить немцев от Любани. То есть выполнить то, что и планировалось Ставкой на январь-февраль 1942 года: ударить на северо-западном направлении, разгромить немцев под Любанью и Чудово, прорвать блокаду Ленинграда и даже, может быть, освободить Новгород. К сожалению, Вторая Ударная так и не смогла выполнить задуманное, почти вся погибла в неравных боях…

– Теперь о вашей подготовке, – генерал Бородин строго посмотрел на подчиненных, чтобы те прониклись важностью сказанного. – Пока есть время, надо подтянуть вашу политическую грамотность. Вы же знаете, как это было важно для бойцов и командиров Красной армии! Документы – документами, с этим все будет в порядке, от оригинальных не отличишь, но нужно также тщательно следить за тем, что и как говоришь. А также кому и с какими интонациями… Поэтому – всем читать передовицы «Правды» и «Красной Звезды» за январь – март 1942 года! Чтобы правильно отвечать на самые каверзные вопросы, которые, возможно, будут заданы… Каждый день – по пятнадцать минут политзанятий, и проводить их будет лично майор Злобин – как командир группы. Ясно?

Все кивнули – да, понятно, работа есть работа. Нужно полностью соответствовать тому времени, в котором находишься, и не только внешне, одеждой, формой, но и манерой поведения, речью. Чтобы не выделяться и не привлекать к себе внимания…

– Кстати, ранение вас не беспокоит? – генерал Бородин обратился к Матвею Молохову.

Его тревога была понятной: прошло всего два месяца, как Матвея тяжело ранили на Финской. Теперь же ему предстояло отправиться на новое задание, не менее сложное и опасное. Финны же подстрелили его серьезно, едва успели его вернуть в Институт… Поэтому Бородин так и переживал за Матвея – готов ли? Все-таки главная ударная сила группы, лучший стрелок и пулеметчик…

– Все в порядке, товарищ генерал, – твердо ответил Молохов, – зашили, заштопали, теперь – как новенький! Сами смотрите!

Для примера, чтобы показать, что полностью здоров, поднял довольно тяжелого капитана Лепса вместе со стулом, на котором тот сидел, и сделал несколько приседаний. Мол, вот что умею, сил и здоровья – не занимать, готов к выполнению нового задания!

Майор Злобин неодобрительно посмотрел на Молохова, но смолчал – понимал, что для того очень важно вернуться в строй, стать снова членом группы…

– Ладно, – миролюбиво произнес генерал Бородин, – вижу, что здоров. Значит, проблем нет. Что же, во время Финской вы проявили себя очень хорошо, вся ваша группа. Выполнили задание на пять с плюсом. Но теперь вам предстоит еще более трудное дело. Надеюсь, вы с ним справитесь…

Майор Злобин уверенно ответил: «Разумеется! Разве бывало когда-нибудь иначе? Всегда справлялись, так будет и на этот раз. Не беспокойтесь, товарищ генерал-майор, не подведем!»

Генерал Бородин ожидал от него именно такого ответа, поэтому кивнул и удовлетворенно произнес:

– Вот и отлично. Теперь что касается вашего прибытия. Дата заброски – 20 апреля 1942 года. В этот день генерал Власов, получив приказ, поедет во Вторую Ударную, принимать армию. Тогда-то вы и встретитесь. И сразу возьмете его под плотный контроль. Заброс – как обычно, через временной портал: точка высадки, точка возврата, пункты экстренной эвакуации… Место – недалеко от деревни Мясной Бор. Возле нее и произойдет ваш первый контакт с генералом. По легенде, вы – особая группа, выделенная штабом фронта для его личной охраны. Мол, учитывая всю важность Любаньской операции и значение самого генерал-лейтенанта… Майор Злобин станет новым начальником охраны Андрея Андреевича, Молохов и Самоделов – помощники. Капитан Лепс – личный врач командарма, ну, а Герман Градский – переводчик. С такой легендой: он – профессор-лингвист, призванный в армию и срочно направленный во Вторую Ударную в качестве особого переводчика. Там же, под Новгородом и Любанью, кто только не воюет против наших! И немцы, и испанцы, и датчане, и голландцы, и бельгийцы всякие, и шведы… Почти вся Европа: 250-я испанская дивизия, легионы СС «Фландрия» и «Нидерланд»… Вот и понадобился человек, говорящий сразу на нескольких европейских языках. Дадим ему звание лейтенанта…

– Несолидно как-то, – покачал головой майор Злобин, – может, хоть старшего?

– Ничего, сойдет, – улыбнулся генерал Бородин, – да и вопросов к нему будет меньше. Думаю, Герман не против…

Пан Профессор кивнул: ладно! Был же когда-то толмачом при хане Батые, побуду лейтенантом-переводчиком и при генерале Власове…

– Итак, – подвел итог генерал Бородин, – все, кажется, решили. Вот файлы с вашими легендами, вот бумаги и документы. Вопросы?

Капитан Лепс решил уточнить:

– Товарищ генерал, по поводу снаряжения… Отправляемся, как я понял, не на одну неделю, нужно много чего взять с собой: оружие, боеприпасы, продукты, лекарства… Спецоборудование, само собой. И как мы все это потащим? На себе? Надо бы нам машину…

Майор Злобин тоже кивнул – да, нужен автомобиль. На себе столько не попрешь, никаких сил не хватит.

Генерал Бородин подумал и сказал:

– Хорошо. Пусть Сергей Самоделов подберет – что-нибудь подходящее, боевое. Он же большой знаток машин, в том числе и армейских. И с учетом местных условий: имейте в виду, под Любанью – кругом болота, торфяники, к тому же будет весна, распутица… Воды по колено, а то и выше. Нужна такая машина, чтобы могла везде пройти, но в то же время не слишком выделялась и не привлекала бы внимания. Скажем, броневик или бронетранспортер… В общем – на усмотрение Самоделова. Ну, а техническую начинку в нее вы сами поставите – по своему вкусу. Можно набить по полной – и оружием, и оборудованием, и боеприпасами, и спецсредствами. Все что угодно, лишь бы не слишком вылезать из бюджета. Сами знаете, как тяжело сейчас с финансированием…

Сергей Самоделов кивнул – сделаем, будет бронемобиль. Конечно, с хорошей защитой и мощным вооружением. Ну, и вместительный, само собой, чтобы все влезло. Уж воевать – так воевать…

* * *

– Прошу любить и жаловать, вот она, наша красавица. – Сергей театральным жестом указал на темно-зеленую, угловатую машину, стоящую посреди лабораторного цеха. – Конечно, «ласточкой» назвать ее трудно, но зато – прочная и надежная…

Члены группы придирчиво осмотрели бронемашину – уважение вызывает. Приземистая, бронированная, шестиколесная. Сергей Самоделов между тем продолжил презентацию:

– Колесный бронетранспортер БТР-152к. Очень неплохая машина, и главное – неприхотливая. Разработана в конце сороковых годов ХХ века, принята на вооружение в начале пятидесятых. Эту мы взяли из Музея военной техники и, соответственно, довели до ума. Лобовая броня – тринадцать миллиметров, бок и корма – восемь. Обратите внимание: листы установлены под крутым углом, чтобы повысить защиту. Изнутри – несколько слоев кевлара, для бронестойкости… Спокойно выдерживает попадание пули и осколка. Мотор – сто десять «лошадей», скорость по шоссе – 65 километров в час. Отличная проходимость, спокойно идет по любой дороге и даже без нее. Под Любанью же – одни торфяники, и это нам очень пригодится…

– Да, – подтвердил майор Злобин, – я посмотрел. Местность в основном топкая, низинная, много болот, проток, ручьев. В конце апреля они разливаются, и тогда везде – одна вода. Население в это время года обычно сидит по деревням, на сухих островах, даже носа наружу не высовывает. До конца мая, пока вода не сойдет и дороги не подсохнут. Хотя, собственно, дорог там вообще нет – в нашем, современном понимании. Куда ни посмотри – проселки и лесные тропы. Главное средство передвижения – лошадь. А весной, во время паводка, – лодка…

– Ничего, пробьемся как-нибудь, – уверенно произнес Самоделов, – колеса у нашей «ласточки» – шесть на шесть, можно форсировать водные преграды глубиной до метра, а еще брать невысокие завалы. Есть мощная лебедка, это на тот случай, если совсем сядем… Короче, настоящий вездеход! Внутри – три отделения. Первое – отсек управления, проще говоря, кабина. Она для командира бронемобиля и механика-водителя. Дальше – боевой отсек, рассчитан на двух стрелков. Третий отсек – бытовой, жилой, там по бортам – четыре койки, в два яруса. Можно спать, а также работать – есть выдвижной столик. При необходимости нижние койки сдвигаются, образуют стол для операций. Это на тот случай, если кого-то из нас зацепит… Тогда Леонид Анатольевич (кивок в сторону капитана Лепса) окажет помощь. Под койками – запасы продуктов, личные вещи, медикаменты и инструменты. А еще – аккумуляторы и ячейки для оружия и боеприпасов. Чтобы не расходовать на обогрев машины горючее, в кормовой части имеется печка-буржуйка, топится дровами или углем. На ней же можно готовить еду… Есть и электрическая печка, само собой. Бензобаки в машине – по бокам, под броней. Сверху машину прикрывает стальная крыша, в ней – три люка, чтобы вылезать и вести огонь, сбоку – бронещели для стрельбы, а в корме – дверь для загрузки-выгрузки. Из специального оборудования – как всегда, мини-камеры по всему периметру корпуса. Дают изображение на экран комма под панелью управления… Никто не подберется к нам незаметно, зато мы всех увидим. Есть также датчики движения, локаторы, приборы ночного видения и тепловизоры. С их помощью можно воевать в полной темноте или в густом тумане. Разумеется, у каждого из нас – связь друг с другом и с командиром группы. Ну, что еще вас интересует?

– Оружие? – тут же спросил Матвей Молохов.

– В оригинале на БТР-152к стоял 7,62-мм пулемет, – ответил Сергей Самоделов, – но я решил, что этого будет маловато. Учитывая всю сложность операции… А потому попросил ребят поставить что-нибудь посолиднее. И вот что они придумали…

Сергей показал на два ствола, торчащие над кабиной:

– Крупнокалиберный пулемет КОРД и гранатомет АГС-40. Достаточно мощное и грозное оружие, и главное – внешне очень похожее на то, что уже было в то время. По крайней мере, если особо не приглядываться… Пулемет – 12,7 мм, дальность стрельбы – два километра, поражает бронированные цели и низколетящие самолеты на наклонных плоскостях. Можно срезать, например, Ю-87 при выходе из пике. В ленте – 150 патронов, зажигательные и бронебойно-зажигательные с вольфрамовым наконечником. На 750 метрах пробивают 20-мм броню, а если подойти ближе – то и больше. Что позволяет нам уничтожать любую немецкую технику вплоть до танка Pz III. При правильном попадании, конечно. Гранатомет – в основном для уничтожения живой силы противника, стреляет 40-мм безгильзовыми осколочно-фугасными гранатами. Дальность – два с половиной километра… Накрывает, что называется, площадями, точность стрельбы даже не важна. Справа от ствола вы видите контейнер, в нем лента с двадцатью выстрелами. Запасные – внизу, под модулем. Разумеется, оба ствола оборудованы оптическими прицелами и приборами ночного видения. От пуль и осколков стрелков защищают бронещитки, слева и справа по всему периметру боевого модуля. Они тоже с кевларовой защитой, для надежности…

Матвей Молохов удовлетворенно кивнул – хорошее оружие, как раз то, что нужно. И против бронетехники, и против пехоты. Можно комбинировать, в зависимости от ситуации…

– Специальный станок позволяет поворачивать стволы на 180 градусов по горизонтали и до 75 градусов по вертикали, – пояснил Самоделов, – во время дождя боевой отсек закрывается кожухом, который служит также для маскировки – чтобы не слишком светить наше оружие. В целом БТР-152к выглядит достаточно аутентично, вопросов особо возникнуть не должно…

– Ну, а в случае чего, – вмешался майор Злобин, – мы скажем, что это советский экспериментальный бронемобиль с новейшими образцами оружия, проходит первое полевое испытание. Как было с нашим бронелетом во время Финской кампании…

– Да, замечательная была машина! – мечтательно произнес Леонид Лепс. – Летала, как птица…

– Зато вооружение у БТР-152к значительно сильнее, – возразил Сергей Самоделов, – по огневой мощи – это, считай, целая батарея. Любую цель может поразить – и наземную, и даже воздушную. У немцев ничего подобного нет и не будет, и мы, таким образом, получим определенное преимущество. К тому же у нашего бронемобиля чрезвычайно простое управление, практически – как у обычного грузовика. Любой справится, даже не слишком обученный человек…

– Вот и прекрасно, – сказал майор Злобин, – значит, вопрос с транспортом решен. Загружайте в него боеприпасы, вещи – и вперед, на войну. Да, не забудьте захватить побольше горючего и продуктов – во Второй Ударной с этим туго, придется рассчитывать только на себя. Что ж, пора, как говорится, нам в путь-дорогу, труба зовет…

Глава вторая

Остатки снега у дороги потемнели и смешались с грязью. Конец апреля, но кое-где, особенно у мрачных елей на опушке леса, еще виднеются темно-синие, просевшие, оплывшие сугробы… Точнее, жалкое их подобие – по сравнению с тем, что было морозной зимой 1941/42 года. Да уж, хорошо поработали вьюги, намели тогда снега…

Теплый, прозрачный воздух дня был наполнен запахами оттаявшей земли, луж, а еще – свежего навоза. Прямо у избы стояли на привязи лошади, которых охранял молоденький красноармеец. Что было понятно: коняшки служили главным средством передвижения и основной тягловой силой во Второй Ударной, а также, нередко, едой…

Бойцы, сильно оголодавшие за последние месяцы, могли спокойно увести лошадок куда-нибудь в чащу и разделать на мясо. Вот и приходилось их тщательно охранять. Иначе не на ком будет доставлять боеприпасы и оружие на передовую, а потом – вывозить в тыл раненых…

Коняшки были худые, тощие, кости да кожа, больно даже глядеть. Они жадными губами подбирали остатки рассыпавшейся соломы – где-то удалось раздобыть пару охапок… Рядом по теплой земле прыгали суетливые воробьи – копались в навозе. Им тоже приходилось несладко: вместо обычной сотни-другой в деревне остались считаные единицы кобылок, да и те – временно. Вот дадут команду, и поскачут (точнее – поплетутся) на них вестовые в полки и батальоны – развозить приказы и распоряжения. Но не факт, что вернутся на них же обратно, может статься, что пешком. Подстрелят, допустим, лошадку где-нибудь по пути, и пойдет она на обед рядовому и командирскому составу ближайшей воинской части…

Снег в апреле начал бурно таять, и земля уже почти вся освободилась от зимнего покрова. В этом были свои плюсы и свои минусы. Плюс – бойцам стало гораздо легче зарываться, спасаясь от немецких авианалетов и артиллерийских ударов. И проще строить блиндажи, дзоты и прочие необходимые фортификационные сооружения….

Минус – вода резко поднялась и затопила всё вокруг: поля, леса, дороги, перелески… Бойцы стояли в окопах чуть ли не по колено в мутноватой жиже, что удовольствия явно не доставляло. Это было даже хуже, чем зимой в снегу. А спать в полузатопленной землянке – вообще сплошное мучение: приходилось постоянно переворачиваться с одного мокрого бока на другой…

Но был в весне и еще один, очень важный плюс, перевешивающий почти все минусы, – из-под снега показались останки лошадей, замерзших в январе-феврале, во время лихого кавалерийского наскока на Любань.

Бойцы откапывали останки коняшек и ели, пока не протухли, – варили и жарили на кострах. Между собой мерзлую конину называли «гусятиной», ибо по большей части это были лошадки 13-го кавалерийского корпуса генерал-майора Николая Гусева.

Зимой его корпус довольно успешно шел на Любань, достиг почти самого города, но, напоровшись на сильное сопротивление гитлеровцев, остановился. Атакующий запал пропал, снаряды и патроны закончились, а подвоза не было… Вот и застряли конники на окраинах. А потом стало совсем плохо: немцы перешли в наступление и окружили корпус. С большим трудом и огромными потерями удалось вырваться…

После этого поредевший и обесконенный 13-й корпус пришлось срочно отводить назад, за Волхов. Кавалеристов спешили и определили в пехоту. Уцелевших же лошадей эвакуировали из «мешка», чтобы сохранить какую-то тягловую силу. Но значительная часть их осталась лежать под снегом. Как мороженое мясо.

И теперь павшие коняшки стали обедом для советских бойцов и командиров. У знатоков особенно ценилась нижняя часть конской ноги с копытом – из нее получался самый густой и наваристый суп. Правда, голодные, сильно отощавшие красноармейцы не брезговали и остальными частями конского тела – ели абсолютно все, вплоть до кишок. Ели даже кожаную упряжь, которую сначала варили с веточками березы или дикой смородины, чтобы отбить противный, тухлый запах, а потом тщательно пережевывали и глотали по кусочку.

К счастью, на редких клочках прогревшейся земли уже появилась кислица – зеленая трава, которую можно употреблять в пищу. И даже нужно – она служила прекрасным средством от цинги и прочих болезней. Кислица заменила отвары из старой, жесткой хвои, которые уже не спасали людей от хворей. Других витаминов почти не было…

Но в апреле появились и иные проблемы: вместо твердой, мерзлой земли теперь везде была сплошная, непролазная грязь. Глина густо липла на валенки (а красноармейцы все еще носили зимнюю обувь) и мешала ходить. Приходилось часто останавливаться и счищать палочкой тяжелые рыжие пласты земли. Кроме того, из-за постоянной сырости валенки намокали, а высушить их было негде. Стоило лишь развести костер, как тут же налетали «юнкерсы» и расстреливали наших бойцов на бреющем полете…

Немецкие самолеты беспрерывно утюжили поля и леса, проносились буквально над самыми макушками деревьев, не гнушаясь охотой даже за одиночными бойцами. Славные же «сталинские соколы» крайне редко появлялись в окрестностях Любани – видимо, были заняты на других участках фронта. Немецкие бомбардировщики и истребители чувствовали себя в весеннем советском небе полными хозяевами…

Хотя иногда им все же доставалось: красноармейцы приспособились стрелять по гитлеровским самолетам из противотанковых ружей и даже сбили несколько особо наглых «лаптежников», когда те медленно ползли над лесом, выискивая очередные цели.

После этого гитлеровские асы стали действовать намного осторожнее, осмотрительнее, но налетов своих, разумеется, не прекратили. И продолжали наглядно демонстрировать превосходство люфтваффе над советскими ВВС…

Помимо грязи и немецкой авиации, проблемой для бойцов Красной армии стало половодье. Разлившиеся реки и речушки затопили почти всю землю, оставив лишь редкие клочки земли. За них и шли самые жестокие, упорные бои. И гитлеровцы, и красноармейцы прекрасно понимали, что преимущество в сражении получает тот, кто, грубо говоря, сидит на сухом месте. Там можно укрепиться как следует, закопаться в землю по самые уши, построить доты и дзоты. И надежные, сухие блиндажи, где можно нормально спать. Вот и старались обе стороны захватить редкие возвышенности…

В конце апреля 1942 года бои под Любанью и по всему периметру «мешка» то затихали, то разгорались, но не прекращались ни на минуту. Хотя, в отличие от бурной зимы, носили скорее позиционный характер. У советских дивизий не было сил, чтобы продолжать начатую в январе операцию, а немцы, увязшие по самые каски в топких северных болотах, ждали, пока не просохнут раскисшие дороги и не появится возможность подтянуть бронетехнику, чтобы завершить разгром полуокруженных частей Второй Ударной армии…

* * *

Темно-зеленый угловатый броневик, тяжело переваливаясь с боку на бок, утопая по самые борта в колеях, медленно полз по направлению к Мясному Бору. Он то и дело зарывался носом в ямах, наполненных рыжей, талой водой, но, натужно ревя, все же всякий раз выползал. Совсем как неуклюжий бегемот, преодолевающий африканское болото…

За бронемобилем неотрывно следовала полуторка с охраной. В самых непролазных местах, когда он все же застревал, из грузовика выскакивали красноармейцы и, устало матерясь, принимались выталкивать его на ровное место. После чего, злые, мокрые, грязные, возвращались в полуторку и ехали дальше – до следующей ямы. Наконец, забрызганный глиной до самого верха бронемобиль дополз до штаба 65-й стрелковой дивизии…

Ее командир, полковник Петр Кошевой, заканчивал совещание, когда заметил в окне подъезжающие машины. И решил выйти на крыльцо – встречать гостей. Петр Кириллович знал, что сегодня во Вторую Ударную прибывает генерал-лейтенант Власов. И хотя 65-я дивизия относилась к 52-й армии, но он был весьма наслышан об Андрее Андреевиче и решил лично приветствовать нового командующего. Все-таки герой сражения за Москву и, говорят, любимец Сталина…

Броневик, фыркнув в последний раз, уткнулся радиатором в остатки забора у избы. Стальная дверца с правой стороны открылась, и показалась фигура командующего. Рослый, чуть сутуловатый, генерал-лейтенант Власов заметно возвышался над остальными людьми. Особенно над бойцами охраны – невысокими и, как правило, худенькими красноармейцами.

А где, собственно, было взять других? Вторую Ударную формировали поспешно, второпях, согнали в нее всех, кого могли достать, вычистили госпитали и тылы. С миру по нитке, как говорится. В результате получилась не нормальная мужская рубаха, а так, детская распашонка. Даже не половина общевойсковой армии, а гораздо меньше…

Генерал-лейтенант чуть постоял, прислушиваясь к чему-то, затем взглянул на яркое весеннее солнце, радостно чирикающих воробьев (дождались-таки весны!) и решительно направился к крыльцу. Навстречу ему уже сбегал по ступенькам полковник Кошевой.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! – громко приветствовал Власова Петр Кириллович.

Андрей Андреевич обменялся с ним крепким рукопожатием.

– Как добрались? – продолжил Кошевой, сопровождая гостя в дом.

Андрей Андреевич лишь досадливо махнул рукой – сами видите, с большим трудом! По нашим-то дорогам, да еще весной… Сплошное море разливанное, ни пройти, ни проехать. Но все же добрались, а это главное!

– Да, распутица, – развел руками полковник, – что поделать! Здесь всегда так… Но в конце мая, говорят, вода пойдет на убыль, и тогда можно будет нормально ехать. А пока – или пешком, или на лошади, или на лодке, в конце концов. Техника, даже гусеничная, – не проходит…

– Будем надеяться, что броневик все же пройдет, – ответил низким, басовитым голосом генерал-лейтенант, – не хочется, скажу сразу, топать пешком. Да и на лошади не слишком-то удобно будет…

Поднялись на крыльцо, вошли в избу. Полковник Кошевой представил Власову своих подчиненных, тот со всеми поздоровался за руку. Петр Кириллович объявил, что совещание закончено – потом договорим! Сами видите, кто приехал, идите пока, покурите, погуляйте. Генерал-лейтенанту с дороги отдохнуть надо…

Сели за большой, грубо сколоченный дощатый стол. Петр Кириллович предложил чаю, и Андрей Андреевич кивнул – давайте, надо действительно перевести дух. А то сколько еще ехать, пока еще в Дубовик, в штаб армии, доберемся…

Ординарец Кошевого поставил самовар, заварил чай. Чай был жидкий, почти прозрачный, но все же пах, как и надо, – густо и ароматно. В качестве угощения гостям предложили круглые сушки – почти все, что осталось в заначке у штабного повара.

Вместе с Андреем Власовым сели за стол и прибывшие с ним люди: сдержанный, строгий майор Злобин, новый начальник охраны, веселый, доброжелательный капитан Лепс, личный врач командующего, и худой, рассеянный лейтенант Градский, штабной переводчик.

Полковник никого из них раньше не видел, но не очень этому удивился – люди на Волховском направлении менялись часто. Кого-то переводили в другое место, кто-то выбывал сам по болезни или ранению – бои шли тяжелые, ожесточенные, с большими потерями. А кто-то уже навсегда остался лежать в болотистых лесах под Любанью…

Разговор сначала никак не клеился. Андрей Андреевич привычно спросил про состояние 65-й дивизии (скорее, для проформы, видно было, что занят совсем другими мыслями), а потом и вовсе замолчал. С шумом прихлебывал горячий чай и хрустел черствыми сушками…

Беседу в основном поддерживал живой, подвижный капитан Лепс: отпустил пару шуток про немцев, рассказал новый анекдот про Гитлера, поинтересовался делами в части. Это помогло, разрядило обстановку: все заулыбались, заговорили разом, чаепитие пошло гораздо веселее.

Воспользовавшись ситуацией, полковник Кошевой решил выяснить, каковы планы руководства относительно наступления. Ходят, мол, слухи, что скоро их опять пошлют на прорыв… Когда ждать, к чему готовиться? Генерал Власов, будучи заместителем командующего фронта, мог знать…

– Третий месяц на одном месте топчемся, – с досадой вздохнул Петр Кириллович, – сидим в этих проклятых болотах. Ни вперед, ни назад. И неизвестно еще, сколько тут проторчим. А я слышал, что опять вперед пойдем, освобождать Новгород…

Генерал-лейтенант понял намек и слегка кивнул:

– Да, вероятно, пойдем. Скоро вообще все переменится. В ту или иную сторону… Директивой Ставки Волховский фронт упразднен, генерал Кирилл Мерецков переведен на другую должность. Теперь у нас будет Волховская группа войск в составе Ленинградского фронта…

– Значит, Михаил Семенович Хозин… – понимающе протянул Кошевой.

– Верно, – кивнул Власов, – генерал-лейтенант Хозин теперь будет нашим непосредственным начальником. Со всеми вытекающими…

Голос у Власова был низкий, хриплый, как будто простуженный. Говорил он медленно, тяжело, с явным напряжением. Полковник Кошевой отнес это за счет тех испытаний, которые выпали на долю генерал-лейтенанта за последнее время.

В конце марта Андрей Андреевич вместе с группой инспекторов из штаба фронта изучал обстановку в районе Любани, был в частях, говорил с бойцами и командирами. Сильно простудился, заболел… Погода-то не пойми какая – то снег, то дождь, то слякоть. И вода кругом, постоянная сырость. Некоторые болота здесь даже зимой не замерзают… Вот и охрип, потерял голос. И до конца еще не вылечился – некогда, отправили принимать Вторую Ударную. А то дела в ней совсем швах…

По сути – спасать надо, ведь, как убедилась высокая комиссия, руководство осуществлялось из рук вон плохо. Поэтому тяжелобольного, едва стоящего на ногах генерала Николая Клыкова сняли с должности и отправили в тыл – лечиться. А на его место срочно назначили Андрея Власова.

Нельзя сказать, чтобы он особо рвался на эту должность – одно дело получить под свое руководство новую, только сформированную армию (или хотя бы значительно пополненную и отдохнувшую), и совсем другое – обескровленную, сильно измотанную, находящуюся буквально на последнем издыхании. А дела со Второй Ударной обстояли именно так – четыре месяца жестоких, непрерывных боев окончательно исчерпали ее силы и обескровили до крайности.

Собственно, «ударной» ее можно было назвать весьма условно – она состояла всего из одной стрелковой дивизии, шести стрелковых бригад и шести же отдельных лыжных батальонов, т. е. по своей численности изначально равнялась стрелковому корпусу. В качестве усиления армии позже придали 160-ю отдельную танковую бригаду, 18-й артиллерийский полк Резерва Главного командования со 150-миллиметровыми гаубицами и два авиаполка, 121-й бомбардировочный и 704-й легкий бомбардировочный.

Но все равно назвать ее «ударной» было слишком оптимистично. И даже семнадцать отдельных лыжных батальонов, полученных в январе-феврале, по сути, не изменили дела: она так и не достигла по своей численности уровня хотя бы общевойсковой армии.

Кроме того, бойцы Второй Ударной давно не получали нормального питания, не было также полного боезапаса, не хватало горючего для техники, фуража для лошадей, противотанковых мин и колючей проволоки для саперно-заградительных работ. И даже лопат и топоров достаточно не имелось, чтобы строить гати и дороги. И это в болотистой, торфяной местности! Кроме того, в госпиталях не осталось лекарств и перевязочных материалов, вместо бинтов использовали любые тряпки и даже мох. Раненым и больным приходилось особенно тяжело…

Неудивительно, что армия уже месяц топталась на месте и, несмотря на отчаянные попытки, не могла сдвинуться ни на километр. Города Любань и Чудово, намеченные для взятия еще зимой, по-прежнему оставались у противника. Не говоря уже о Новгороде, пробиться к которому вообще не получалось…

Гитлеровское командование, понимая всю важность данного участка фронта, бросило в бой немалые силы – 126-ю, 225-ю и 28-ю легкие пехотные, 250-ю испанскую дивизии, 39-й моторизованный корпус, а также несколько батальонов эсэсовцев-легионеров. Благодаря этому, а также батальонам, срочно переведенным из-под Ленинграда, удалось остановить продвижение Красной армии на Новгород и Любань, а также существенно потрепать несколько советских дивизий: 92-ю, 327-ю стрелковые, 13-ю кавалерийскую. Наступление на Северо-Западном направлении захлебнулось…

Боевые столкновения шли по всему фронту, но особенно упорно – возле Мясного Бора. Гитлеровцы знали, что если им удастся затянуть узкую горловину у деревни, то вся Вторая Ударная (да еще десять дивизий и пять стрелковых бригад 52-й и 59-й армий, также попавших в «мешок») окажется без продовольствия, фуража, горючего, боеприпасов, резервов и техники. В полном окружении и без всякой помощи…

Несколько раз им удавалось перекрывать лесную долину у Мясного Бора, и тогда нашим бойцам и командирам (и так сидевшим на сильно урезанном пайке) приходилось особенно туго. К счастью, ценой невероятных усилий и огромных потерь всякий раз удавалось пробить коридор заново и возобновить, пусть временно, снабжение. Скудное и нерегулярное…

Почти все грузы попадали в «мешок» через одну лесную лощину, прозванную бойцами «Долиной смерти». Ширина прохода часто не превышала полутора-двух километров (а иногда – и того меньше), а потому он насквозь простреливался. Немецкие тяжелые орудия и минометы регулярно перепахивали его, да еще люфтваффе не уставало вносить свой вклад в методичное уничтожение грузовых колонн и конных обозов: «юнкерсы» по несколько раз в день бомбили узкую лощину…

«Штуки» неожиданно появлялись в небе над Мясным Бором и прицельно разносили медленно ползущие в сторону Новой Керести двуколки и полуторки с грузами. В результате почти сто восемьдесят тысяч советских бойцов и командиров испытывали острый недостаток во всем – от хлеба и бинтов до патронов и снарядов. Их боеспособность целиком и полностью зависела от того, удастся ли машинам и обозам пробиться через проход. Часто до места добиралась лишь половина автомобилей и телег, выехавших из Малой Вишеры. А то и меньше…

…Поэтому опытный и расчетливый генерал Власов, подумав, решил отказаться от предложенной ему чести и выдвинул на должность командующего Второй Ударной другого человека – начальника штаба армии полковника Павла Виноградова. Тот лучше знает ситуацию и положение в частях…

Однако командующий Волховским фронтом Кирилл Афанасьевич Мерецков решил утвердить все же Власова, согласившись в этом вопросе с мнением члена Военного совета, дивизионного комиссара Ивана Зуева. Тот знал Андрея Андреевича давно (служили вместе до войны в Киевском особом военном округе) и считал, что только такой энергичный, боевой генерал, как Андрей Андреевич, может изменить ситуацию и спасти армию. К тому же Власов слыл среди военных очень удачливым человеком: вышел целым и невредимым из окружения под Киевом, остановил прорвавшиеся немецкие танки под Москвой. Да и Сталин к нему благоволил…

Генерал-лейтенанта утвердили. И Власову ничего не оставалось, как подчиниться приказу и принять армию. Поэтому 20 апреля 1942 года он отправился во Вторую Ударную. Точнее, в то, что от нее осталось.

* * *

После чая вышли на крыльцо покурить. Полковник Кошевой со своими остался в штабе – заканчивать дела, и у Спасателей времени появилась возможность поговорить спокойно, без посторонних глаз и ушей.

– Как ты себя чувствуешь? – тихо спросил майор Злобин у капитана Лепса.

Тот слегка поморщился:

– Отхожу помаленьку. Было трудно, но, кажется, теперь все более-менее наладилось…

– Да уж, – кивнул майор Злобин, – заставил ты нас, Леонид Анатольевич, понервничать. Даже думал сворачивать операцию…

– Кто же знал, – пожал плечами капитан Лепс, – что генерал Власов таким крепким орешком окажется! Конечно, мы знали, что он человек непростой, волевой, но чтобы так… Мне с трудом удалось взять его под контроль. Вроде бы и работа была привычная, и делал все, как надо, но поди ж ты…

– Ладно, что тут говорить, – махнул рукой майор Злобин, – ошибки у всех бывают. Даже у тебя. Главное, справился. Правда, когда генерала стало корчить и ломать, я думал – все, придется прекращать операцию…

– Слава богу, обошлось, – вздохнул Леонид Лепс, – контакт состоялся. Первая часть выполнена, теперь, надеюсь, пойдет уже легче…

– А если что, мы тебе поможем, – улыбнулся майор Злобин, – ты же знаешь – мы всегда рядом!

Леонид кивнул – спасибо. Главное – скорее привыкнуть к Власову и незаметно управлять им…

…Операция по подавлению сознания генерал-лейтенанта пошла совсем не так, как планировалось вначале. По идее, Леонид Лепс должен был войти с командующим в зрительный контакт и с помощью небольшого гипноза и НЛП подчинить себе. Однако Андрей Андреевич стал активно сопротивляться чужому внушению и вмешательству в свое сознание. И это выразилось в резких, болезненных конвульсиях…

…Машина командующего только вырулила на проселок к Мясному Бору, как дорогу ей преградил темно-зеленый бронемобиль. Майор Кузин, адъютант Власова, решил, что это немецкие диверсанты, получившие приказ убить командарма или, еще хуже, захватить в плен… Значит, необходимо дать бой. Со страху Кузин даже не заметил красные звезды, украшавшие борта и капот бронемашины.

Хотя отчасти его можно было понять: БТР-152к действительно внешне чем-то напоминал немецкий полугусеничный бронетранспортер Sd Kfz 251. А для советских бойцов это была очень знакомая машина…

Майор Кузин приказал занять круговую оборону, сам же залег у генеральской «эмки» с ручным пулеметом. Решил отбиваться до последнего. Нудно задержать гитлеровцев и дать возможность командующему уйти…

И он уже готов был открыть огонь, когда из броневика неожиданно показался человек в форме майора Красной армии. Не спеша подошел к машине командующего, представился и показал документы – командирское удостоверение на имя Владимира Викторовича Злобина, а также партбилет. И еще передал приказ начальника штаба Волховского фронта, из которого следовало, что майору Кузину и начальнику охраны командарма капитану Лавренёву необходимо срочно отбыть в Малую Вишеру – для получения нового назначения. Охранять же генерал-лейтенанта Власова с этого момента будет сам Злобин и его люди…

Майор Кузин очень удивился – ничто не предвещало столь резких перемен в его судьбе. И заподозрил неладное: а вдруг это какая-то немецкая хитрость, ловкий план, чтобы заманить генерал-лейтенанта в ловушку? И он начал спорить со Злобиным, требовать подтверждения: мол, вот прибудем в штаб армии, там и разберемся…

Генерал Власов в разговор не вмешивался – молча стоял у машины и ждал, чем все закончится. Он тоже был удивлен приказом, но спорить не хотел: какая разница, кто тебя охраняет? Лишь бы знал свое дело. А майор Злобин выглядел весьма опытным и бывалым человеком, настоящим боевым командиром. К тому же у него был бронемобиль, а это куда более надежное и безопасное средство передвижения, чем легковушка. И проходимость у него значительно лучше…

В это время к генеральской «эмке» подошел невысокий, плотный капитан с эмблемами медицинской службы в петличках, представился: «Военврач 3-го ранга Леонид Анатольевич Лепс. Назначен вашим личным врачом. Вот мои документы…» Генерал Власов недовольно поморщился: «Зачем мне доктор? Я разве болен?»

Но капитан Лепс пояснил:

– Андрей Андреевич, руководство фронта очень обеспокоено вашим здоровьем. Вы же недавно перенесли тяжелое заболевание, не оправились еще… А местность здесь плохая, болота, сырость, гниль. Возможны рецидивы и обострения… Вот и направили меня – чтобы вовремя оказать помощь, если потребуется. У меня с собой новейшие препараты, лекарства, помогут справиться с любым приступом. И подготовка – соответствующая…

Власов махнул рукой – ладно, пусть! В самом деле – хороший врач никогда не помешает. И то правда – надо следить за своим здоровьем…

Он бросил беглый взгляд на капитана Лепса и мгновенно попал под его влияние. Леонид применил мгновенный гипноз, чтобы подчинить сознание генерала. И, по идее, тот должен был на время отключиться, обмякнуть, сделаться вялым, медлительным… И восприимчивым к тому, что скажут.

Но вышло совсем иначе: Власов скривился, как от сильной головной боли, глаза его закатились, а тело забилось в конвульсиях. Майор Кузин не на шутку испугался – подумал, что с командующим какой-то серьезный припадок. Хотя раньше ничего подобного не наблюдалось. Но мало ли… Кузин приказал немедленно разворачиваться и ехать в сторону Малой Вишеры, в госпиталь.

Ситуация стала критической: нельзя было прерывать контакт – восстановить потом будет очень трудно. А то и вовсе невозможно. Пришлось Лепсу взять под свой контроль и майора Кузина – раз уж так вышло.

К счастью, с ним все прошло гораздо легче и намного проще. Кузин лишь на мгновение взглянул на Леонида Анатольевича и тут же перестал сопротивляться. Вообще перестал проявлять всякую активность. Постоял немного, будто припоминая что-то, а потом сказал водителю: «Отбой, ложная тревога, с генералом все в порядке…»

И правда: командующий уже пришел в себя и совершенно нормально глядел на окружающих. Только глаза его были какие-то прозрачные и совсем пустые… Капитану Лепсу удалось взять Власова под контроль, правда, с большим трудом – получилась двойная нагрузка.

Леонид Анатольевич потер ладонями серое, осунувшееся лицо и чуть тревожно улыбнулся наблюдающему за ним Злобину – все вышло, все нормально… А генерал Власов между тем строго взглянул на майора Кузина, поправил на крупном, мясистом носу круглые очки в толстой роговой оправе и недовольно произнес:

– Почему мы стоим? Ехать же пора…

После чего приказал адъютанту и начальнику охраны немедленно отправляться в штаб фронта. Раз уж такой приказ… И даже отдал им свою «эмку» вместе с водителем. Чтобы без задержки добрались до Малой Вишеры…

Сам же решил продолжить путь в бронемобиле – действительно, так будет гораздо безопаснее. Фронт совсем рядом! А вдруг гитлеровцы в самом деле нападут? Охрана охраной, но под защитой брони как-то спокойней…

Майор Кузин, прекратив спор, сел в генеральскую «эмку» и вместе с капитаном Лавренёвым отбыл в Малую Вишеру. Бронемобиль же с генералом не спеша двинулся в сторону Мясного Бора, за ним поползла и полуторка с охраной. Через час обе машины благополучно прибыли в штаб 65-й дивизии…

…И вот теперь им предстояло ехать дальше – в штаб Второй Ударной армии. И браться за ее спасение.

– Я поеду в полуторке, – объявил майор Злобин капитану Лепсу, – надо познакомиться с бойцами, выяснить их настроение. А ты, Леонид, садись с Андреем Андреевичем и контролируй его – чтобы еще чего не выкинул. И постарайся, чтобы больше не было никаких припадков! А то мы всех красноармейцев напугаем. Скажут, что командарм тяжело болен. А нам такие слухи ни к чему…

Леонид Анатольевич кивнул – хорошо. Хотя стопроцентной гарантии дать не мог: мозг – штука тонкая, до конца еще неизученная…

Майор Злобин пошел к полуторке, знакомиться со своими новыми подчиненными, а генерал Власов и капитан Лепс разместились в жилом отсеке бронемобиля. Командующему очень понравилось, что в машине можно не только сидеть, но и лежать. Он тут же снял полушубок, шапку, скинул перчатки, сапоги и с удовольствием растянулся на нижней койке. Спросил только: «Что за машина такая? Никогда раньше не видел…»

Сергей Самоделов, как механик-водитель, тут же пояснил: новая модель, товарищ генерал-лейтенант, самая последняя разработка. Создали специально для высшего командного состава армии, чтобы быстро и без проблем перемещаться вблизи фронта. Своего рода «генеральский танк»: броня – надежная, вооружение – отличное, и внутри достаточно комфортно. Даже удобнее, чем в легковом автомобиле. Вам, товарищ генерал-лейтенант, достался один из первых образцов. Только что прибыл на фронт…

Власов вяло кивнул – хорошо, и закрыл глаза – было видно, что устал. Через некоторое время он уже задремал. Все-таки подавление сознания не прошло для него даром…

Капитан Лепс сел рядом с генерал-лейтенантом – контролировать, как и обещал майору Злобину. Тут же, на соседней койке, расположился и Герман Градский – помогать в случае чего.

Сергей Самоделов занял место водителя, а Матвей Молохов встал у пулемета – прикрывать машину огнем. Передовая близко, и немцы постоянно беспокоят… Бронемобиль, чуть побуксовав, выполз на дорогу и двинулся в сторону деревни Дубовик, в штаб Второй Ударной. За ним тронулся и грузовик с охраной.

…Полковник Кошевой посмотрел вслед удаляющимся машинам и негромко заметил:

– Андрей Андреевич, конечно, генерал опытный, известный, под Москвой себя хорошо проявил. Был отмечен Верховным… Но там широко, вольно было – поля, леса, воюй – не хочу. А каково ему здесь будет, среди наших-то болот? Не утонуть бы – и то хорошо! Ну, ладно, поживем – увидим. Посмотрим, как воевать станет…

Глава третья

Старший сержант Иван Мешков проводил глазами парящую в небе «раму» и с тоской подумал: «Значит, надо ждать в гости «лаптежников»…

Так всегда было: сначала прилетал немецкий разведчик, намечал цели, а вслед за ним появлялись и «юнкерсы», заводили свою нудную «шарманку» – с душераздирающим воем сваливаются в пике и сбрасывают на забившихся в земляные щели красноармейцев смертоносный груз. Уничтожали все подряд, все живое… Тех же бойцов, кто, не выдержав, пытался спастись бегством, расстреливали на бреющем полете из пулеметов.

«Интересно, – думал Иван, – заметили ли они нашу новую землянку? Если да, то это плохо…»

И то правда: в старой уже воды по колено, спать невозможно, вот и решили выкопать новую на единственном сухом клочке суши, под чахлыми сосенками. Красноармейцы трудились все утро, старались, что называется, не за страх, а за совесть – для себя же! Вышло очень даже недурно – хорошо, надежно, тепло. Тщательно замаскировали новое жилище сверху еловыми ветвями, укрыли мхом – будто бы обычный невзрачный холмик в лесу…

Решили, что уже сегодня будут ночевать не на мокром, глинистом полу, а в относительно нормальных условиях: на свежем лапнике, уложенном в три слоя и тщательно утрамбованном для теплоты и сухости. Очень хотелось нормально выспаться, а то все последние ночи приходилось полусидеть-полулежать на мокрой глине, пахнущей вонючей болотной тиной…

И вот на тебе: фриц прилетел! Покружил над рощицей, сделал пару дежурных заходов и вроде бы уже собрался обратно, как вдруг резко изменил направление и прошелся над самыми деревьями, чуть не срезав их макушки. Что-то, он, гад, заметил. Если новую землянку – то все, жди «юнкерсов» с тяжелыми бомбами. И тогда – прощай, мечта о сухой лежанке и нормальном сне…

– Кузнецов, ко мне! – позвал Мешков.

Младший сержант Кузнецов, до того спокойно сидящий возле старой ели, не спеша поднялся и подошел к Ивану.

– Вот что, Степан, – сказал Мешков, – бери ребят и копайте новый блиндаж – вон на том, дальнем холмике…

И показал на соседнюю возвышенность. Там тоже росли сосны и ели, но, в отличие от их холмика, место было неприветливое и неуютное. Мокрый, почти голый клочок суши с несколькими сильно покореженными и посеченными осколками деревьями.

На недоуменный же взгляд сержанта пояснил:

– Видел – «рама» кружилась? Значит, немец что-то заподозрил, заприметил. Вызовет сюда пару «лаптежников», и устроят они нам праздник. Разбомбят нашу землянку подчистую и весь труд коту под хвост! Надо бы их обмануть, подсунуть ложную цель… Выкопай яму, положи сверху бревна, прикрой ветками, но особо не маскируй. Пусть думают, что это и есть наш блиндаж. И разносят его к чертовой матери!

Кузнецов недовольно засопел – получается, будем горбиться ради того, чтобы фриц уничтожил весь наш труд?

– Ничего, – успокоил его Иван, – зато новая землянка целая будет. Ты, брат, сам подумай: «рама» цель видела? Видела. Значит, вызовет сюда «юнкерсы». Те прилетят, будут искать цель, чтобы бомбить. И что заметят? То, что мы им подсунем, новый блиндаж! Обрадуются, гады, и сбросят на него все свои бомбы. И перед начальством своим отчитаются: выполнили, мол, боевое задание, уничтожили русское укрепление! Пусть себе бомбят, не жалко! Зато мы сегодня спать будем уже в сухости и тепле… Понял?

Кузнецов расплылся в улыбке: ясно, товарищ старший сержант, военная хитрость. Соорудить ложную цель? Не вопрос, сейчас сделаем!

И бодро побежал к своим бойцам – гнать на работу. Те сначала недовольно заворчали (только что сели отдохнуть!), но, поняв, в чем дело, дружно встали и пошли на холмик. Им тоже хотелось провести ночь в относительно сухом месте… Вечная болотная сырость и гнилая вода надоели всем до чертиков, а в новой землянке можно выспаться нормально. Если, конечно, немец ее не разбомбит…

Мешков посмотрел вслед Кузнецову и поспешил на командный пункт – небольшое укрепление под толстой сосной у самой передовой. В нескольких сотнях метров от него, за черным, раскисшим полем, уже были немецкие позиции.

Иван добрался до своего КП и, пригнувшись, побежал по траншеям – надо проверить, всё ли в порядке, все ли бойцы на месте. Чуть выглянул в одном месте, прислушался. Отсюда было хорошо слышно, как на той стороне играет музыка – фрицы с самого утра заводят патефон и горланят свои песни. Мешков зло сплюнул: точно, сегодня же 20 апреля, день рождения их поганого фюрера!

Конечно, очень хотелось бы (даже руки чесались!) испортить им праздник, дать, так сказать, прикурить, желательно – погорячее, но нельзя: боеприпасов совсем ничего. Всего по два-три десятка патронов на винтовку, а у пулеметчиков – по ленте или по диску на ствол. Надо беречь! Были, правда, еще гранаты, но по одной-две штуки на брата, на самый крайний случай. Отбиваться, когда немцы в атаку полезут… С таким арсеналом начинать перестрелку нельзя. Да и приказа не было. Чего тогда рыпаться?

Поэтому наши бойцы героически терпели гитлеровский праздник, ограничиваясь лишь матерными выкриками в ту сторону. Немцы на ругань совсем не обижались и отвечали веселым гоготом: кто-то среди них, видимо, неплохо знал русский язык и переводил сослуживцам суть русских народных выражений.

Днем фрицы вместе с обедом получили по порции шнапса, и теперь совсем развеселились: то и дело высовывались из своих окопов, приветливо махали руками и орали: «Рус, давай к нам, шнапс пить!» А потом горланили: «Дочланд, Дочланд юбер аллес…» или «Вен ди зольдатен дурш ди штадт марширен…» Или по двадцатому разу заводили свои пластинки – с теми же песнями…

Иван немного постоял, посмотрел (ничего нового, все так же пьют и поют) и побежал обратно – проверить, все ли нормально в других местах. После гибели очередного лейтенанта (уже третьего за месяц) Мешков стал во взводе за главного – старшину Лыкова тоже недавно убили…

Василия было очень жалко – хороший мужик, не жадный, всегда делился махоркой и сухарями. Хотя был немного трусоват: старался реже бывать на передовой, отсиживался в основном на ротном командном пункте. Где его и накрыло: «лаптежник» попал бомбой точно в цель…

И Василия, и лейтенанта Михайлова, и еще двух человек, оказавшихся, на свое горе, внутри, убило сразу. То, что от них осталось, откопали и торжественно захоронили под старой сосной на околице деревни. В братской могиле… После этого ротным у них стал старшина Семенов (лейтенантов уже больше не осталось), а на его место назначили Ивана. Вот так он и стал взводным командиром.

И, кстати, правильно сделали, что назначили: у него и военный опыт имеется, и командовать он прекрасно умеет. Справится не хуже любого желторотого лейтенантика, только из пехотного училища. А может, даже и лучше…

В Красной армии Иван служил с весны 1939-го, призвали в 18 лет, еще в мирное время. Думал, на два года, а оказалось… Демобилизоваться в срок не вышло – сначала началась Финская война, а потом уже и Великая Отечественная. Так и служил он без перерыва вот уже который год…

За Финскую Мешков получил треугольничек на петличку и должность отделенного командира, а потом стал старшим сержантом и взводным командиром. Набрался опыта, особенно боевого. На войне ведь как: выживает не самый храбрый или отчаянный, а самый опытный и умелый. Тот, кто собой не рискует и под пули не лезет. И другим не дает – бережет и себя, и своих товарищей.

Осторожность и осмотрительность очень важны в бою, помогают выжить, уцелеть. И это не признак малодушия или трусости! Нет, трусы на войне долго не живут, как правило, погибают первыми. Испугается слабак вражеского самолета, задергается, побежит с отчаянным криком, вот тут его и накроют. А бывает, что и свои в спину стрельнут, чтобы не заражал людей паникой…

А выживает на войне тот, кто стойко держится и расчетливо дерется. Главное в бою – не геройство свое показать и красиво погибнуть, нет, надо наоборот – выжить и нанести противнику наибольший урон. От мертвого толку никакого, а живой боец всегда пригодится. Да и победить может только живой…

Ивану очень хотелось победить и вернуться в родную деревню, где его ждали дед с бабкой. Других близких родственников у него не осталось: отец погиб во время Гражданской войны, а мать умерла, когда ему было всего два года.

Дед Трофим Харитонович и бабка Авдотья Васильевна одни вырастили и воспитали внука. И стали для Ивана самыми близкими и дорогими людьми. Вот к ним он и мечтал вернуться. И, еще, пожалуй, к Наталье Хромовой, своей страстной любви…

Красивая, веселая, статная Наташа считалась первой красавицей в их деревне. Многие парни за ней ухаживали, но она никому предпочтения не отдавала – тщательно, с умом выбирала себе мужа. У Ивана до армии не было никаких шансов заполучить ее в жены – ничем особенным среди сверстников он не отличался. Ни силой, ни умом, ни красотой…

Зато после Финской все изменилось: медаль «За отвагу» и статья в центральной газете сделали его героем. Иван сделался гордостью не только одной их деревни, но и всего района. А женщины героев любят… Вот и превратился он в желанного парня для всех местных девушек.

После Финской Иван, получив законные две недели отпуска, вернулся с наградой домой. Его встретили как героя – не хуже любого полярного летчика или папанинца. Еще бы – единственный парень в деревне, кто побывал на войне и еще вернулся с наградой. Пусть лишь с медалью, но все равно – почетно! А когда сельчане прочитали в «Красной звезде» статью про его подвиг (помог обезвредить опасного финского диверсанта), так вообще стали чуть не на руках носить.

Ивана приглашали на встречи с пионерами и колхозниками, просили выступить, рассказать о войне и о своем подвиге. Он сначала отнекивался – стеснялся немного, но потом уступил. Раз люди просят… Стал ездить по колхозам, выступать, рассказывать. Конечно, приукрашивал немного свои приключения, не без этого, но только для пользы дела – чтобы рассказ вышел более ярким, интересным и занимательным. Чтобы нравился…

Вот после этого Наташа и стала поглядывать на него, причем уже не как на пустое место, а по-другому, ласково и приветливо. И даже разрешила один раз проводить себя до дома после танцев. Иван шел под руку с самой красивой девушкой в деревне и был на седьмом небе от счастья. Он собирался даже сделать Наталье официальное предложение, раз так все хорошо пошло, но не успел: отпуск закончился, и он вернулся в часть.

Иван рассчитывал демобилизоваться в мае 1941 года, как и положено, а потом спокойно, по всем правилам свататься к Наталье – та обещала его ждать. Но в связи с напряженной международной обстановкой демобилизацию сначала задержали на два месяца, а потом и вовсе отменили – началась война… И Мешкову стало уже не до свадьбы.

Он сражался на Юго-Западном фронте, отступал вместе со всеми почти от границы, оборонял Киев. С остатками 37-й армии переправился через Днепр, едва успел выскочить из окружения. Был легко ранен и после госпиталя попал уже в другую часть. Сражался под Вязьмой и снова чудом избежал окружения…

Дальше начались долгие, упорные бои за Москву, тяжелые сражения с большими потерями… В конце ноября их дивизию отвели назад, пополнили, дали немного отдохнуть и снова бросили на передовую. Но уже – в наступление. Это было радостное, хорошее дело – гнать фашистов прочь, освобождать родную землю. За храбрость Ивана наградили еще одной медалью, а после очередного ранения (снова слегка зацепило) присвоили звание сержанта. И направили во Вторую Ударную армию – заместителем командира взвода. Так Мешков очутился на Волховском фронте…

Он попал в 327-ю стрелковую дивизию полковника Антюфеева, на самую передовую, на острие наступления. В середине января 1942 года его вместе с другими бойцами отправили форсировать Волхов, чтобы взять фашистские укрепления на противоположном берегу. Немцы засели прочно и сопротивлялись отчаянно….

Вот когда страху-то он натерпелся! Шли по открытому месту, прямо по занесенному снегом льду, под непрерывным вражеским обстрелом, среди разломов и полыней, пробитых немецкими снарядами, ежесекундно рискуя провалиться в черную, ледяную воду…

Но Бог, что называется, миловал Ивана: благополучно добрался до противоположного берега и не был ранен. Кое-как забрался наверх по обледенелому склону, кинул пару гранат в немецкий окоп, выбил уцелевших фрицев. А потом с остатками взвода двое суток держался в холодных, узких траншеях, отбивая постоянные атаки гитлеровцев. Пока не подошло подкрепление…

За подвиг его хотели представить к ордену, даже бумаги подали, но, видимо, те затерялись где-то наверху. Много неразберихи тогда было, в первые недели Волховского наступления…

Иван дрался вместе со всеми за Спасскую Полисть, штурмовал Красную Горку, шел на Любань. После нескольких недель тяжелых, непрерывных боев наступление Красной армии затормозилось, и 327-й дивизии приказали закрепиться на захваченных рубежах.

Окопались за Красной Горкой и стали ждать неприятеля. Тот не замедлил появиться. Атака следовала за атакой, село несколько раз переходило из рук в руки, но, в конце концов, осталось за нами. Однако гитлеровцы по-прежнему пытались захватить его…

Очередная атака была как раз вчера, 19 апреля. Хотя и непросто им пришлось, но как-то отбились. Трудно с немцами драться, это правда, но, с другой стороны, что делать? Война есть война…

Иван тихо вздохнул и вспомнил вчерашний бой…

* * *

…Рано утром, под покровом густого тумана, гитлеровцы пошли в атаку. Точнее, поползли: хотели незаметно подобраться к нашим окопам и мгновенным ударом захватить их.

Природные условия им сопутствовали: над низинным, мокрым полем висела серая, плотная пелена тумана. Из-за клочковатой, липкой «ваты» ничего не было видно, поэтому они подобрались почти к самым траншеям. Еще бы немного – и ворвались бы, перебили часовых, закидали землянки со спящими красноармейцами гранатами, захватили пулеметы…

К счастью, одному из бойцов приспичило с утра пораньше выйти по малой нужде. Он и заметил серые фигуры: гитлеровцы как раз снимали проволочные заграждения перед нашими окопами. Долго раздумывать не стал – вырвал у задремавшего часового гранату и метнул в их сторону. А потом добавил из винтовки – тоже позаимствовал у растяпы-часового. Палил, куда придется, лишь бы шуму сделать больше…

Из землянок начали выскакивать сонные, полуодетые красноармейцы, присоединились к нему, затем подключились и пулеметчики. Короче, кое-как, но отбились. Растяпу, проспавшего атаку, хотели сначала отдать под трибунал, но оказалось, что некого – погиб в сражении. Пусть и не совсем геройски, но выполнил свой долг…

На этом, казалось бы, дело должно было закончиться, после неудачной атаки немцы, как правило, отдыхали, приводили себя в порядок, получали пополнение, везли в тыл раненых… Но не на этот раз. Видимо, их командование приказало во что бы то ни стало взять Красную Горку.

Когда туман рассеялся и стало светло, гитлеровцы повторили попытку нападения. Но уже действовали не спеша и по всем военным правилам. По-немецки педантично и тщательно, по классическим законам боевой науки. Сначала почти час долбили по нашим позициям из всех пушек и минометов, а потом неспешно пошли в атаку. И пустили вперед ударный броневой кулак, состоящий из трех французских «Рено-35», доставшихся в качестве трофеев еще в 1940 году…

Французские танки с противным металлическим грохотом, лязгая гусеницами, поползли по полю, за ними пошла пехота. Основной удар приходился как раз на первую роту, которой командовал Иван Мешков. Красноармейцы приготовились к бою…

Главным средством борьбы с легкими танками считалась пушка-«сорокапятка». Она, в принципе, могла справиться с французскими машинами. Тем более что толщина «лба» у «Рено-35» – всего 32 мм, а башни – 45. Значит, бронебойный снаряд мог пробить защиту. Надо только подпустить поближе… Но, на беду, «сорокапяток» как раз и не было – их перекинули на другой участок обороны, где ситуация была гораздо хуже…

Танки неумолимо приближались, а остановить их было почти нечем. Разве что связкой гранат или бутылкой с зажигательной смесью… Но под гусеницу или на моторный отсек еще попасть надо – чтобы в правильное место…

К счастью, на помощь подоспели бронебойщики. Их прислал командир батальона капитан Воронцов: вовремя заметил танковую атаку и перекинул три расчета с пэтээрами. И правильно – иначе бы «французы» точно прорвались. А за ними – и немецкая пехота….

Бронебойщики точными выстрелами вывели из строя первый танк – попали в гусеницу. Стальная машина, немного покрутившись на месте, замерла в самом невыгодном для себя положении – боком к пэтээрщикам. Те, разумеется, своего шанса уже не упустили: вогнали в борт пару тяжелых бронебойных пуль…

«Рено-35» загорелся, немецкие танкисты выбрались через нижний люк и резво побежали к своим… Остальные танки, также получив по паре-тройке царапин, вскоре сочли за благо ретироваться – потихоньку отползли назад. Вслед за ними начала отходить и пехота. Красноармейцы перевели дух и вытерли пот со лба – кажется, отбились…

У Мешкова оказалось четверо убитых и столько же раненых, в целом – потери относительно небольшие. Иван в который раз убедился, что и против танка можно выстоять. Главное, не паниковать, не бежать, закрыв от страха глаза, а спокойно выждать, пока тот подойдет ближе, и поразить его. Лучше всего, конечно, из пушки, но можно и из пэтээра. Или подорвать гусеницу связкой гранат – если умело бросить. А еще хорошо метнуть бутылку с зажигательной смесью на моторный отсек, тоже отличное средство…

«Танк – он только с виду страшный, – убеждал бойцов Иван Мешков, – ревет, из пушки стреляет, пугает нас, но и у него есть слабые места. Гусеницы, например, или смотровые щели, двигатель… Поразишь их – и все, считай, дело сделано. Подпусти поближе и кинь гранату…»

Молодые красноармейцы слушали Ивана внимательно – правильно говорит товарищ старший сержант, сразу видно – опытный человек, бывалый. Но как не трусить, как не бояться, когда на тебя такая грозная махина прет? Того и гляди – раздавит, смешает с землей…

Тут поневоле душа в пятки уходит, обо всем забываешь, даже как тебя зовут. Хочется бросить винтовку и бежать, куда придется, закрыв глаза. Лишь бы подальше от этих страшных, ревущих стальных чудовищ…

* * *

После боя комбат Воронцов поблагодарил Мешкова – атаку отбил, потери небольшие, а гитлеровцы, получив жестокий урок, наверняка на время успокоятся. Молодец, Иван!

– Товарищ капитан, нельзя ли у меня бронебойщиков оставить? – попросил Мешков. – Не дай бог, танки снова пойдут, а бить-то их нечем! А тут, если шмальнуть из пэтээра, да еще с близкого расстояния, поразим, как пить дать!

– Эх, кто бы мне самому пэтээров еще дал, – горько вздохнул Воронцов, – просил у командира полка Сульдина расчеты, да куда там! Сколько раз ему твердил: у нас – танкоопасное направление, дайте бронебойщиков! Но нет! «Только в самом крайнем случае, – отвечал, – если будет не меньше десяти машин… А так – обходитесь своими силами». Вот и обходимся – тем, что имеется. Так что бронебойщиков, Мешков, я тебе не дам – в других ротах они тоже требуются…

С этими словами он покинул взвод, и Иван, огорченно вздохнув, занялся обычными делами. Прежде всего решил выяснить, сколько патронов и гранат у кого осталось. Подвозили-то их нечасто и нерегулярно, вот и надо было экономить. Берегли, стреляли через раз, а теперь, видимо, придется еще больше зажимать – а то совсем драться станет нечем.

И еще надо выяснить насчет продуктов – сколько осталось… Хотя чего думать-то, и так все ясно: немного горохового концентрата и сухарей, вот и все. Еды им также привозили крайне мало и с большими задержками… Чтобы как-то разнообразить обед, бойцы клали в котелок все, что можно было найти: листья липы и одуванчиков, заячью капусту, траву-кислицу. От такого скудного питания они опухали, еле передвигали ноги, у многих начался кровавый понос.

Да еще воды нормальной не было. Хлорка для обеззараживания давно закончилась, а в ручьях и речках плавали трупы – как свои, так и немецкие. Хоронить-то не всегда удавалось… Ясно, что пить эту воду было нельзя, опасно. А если брать болотную, то и того хуже: она ржавая и очень вонючая. И еще пахнет тиной…

Приходилось отправлять красноармейцев за два километра к разбитому хутору, где был колодец. Деревенские дома давно сгорели, еще во время зимнего наступления, сараи и амбары растащили по бревнышку на взводные нужды (надо же строить блиндажи и укрытия!), а колодец, к счастью, уцелел. Хороший, глубокий, и вода в нем – вкусная, чистая, прозрачная…

– Слушай, взводный, – к Ивану подошел сержант Аникеев, правая его рука, – ребята говорят, что видели на хуторе молодой щавель. Нарвать бы его к обеду, а? Думаю, можно еще на огородах покопаться, может, чего и найдем. Лук, к примеру, или чеснок. Они же с прошлой осени остались, не выкапывали… И первые перья небось уже полезли. Вот бы их пожевать – от цинги проклятой…

Иван кивнул – давай, это дело хорошее. В самом деле, на деревенском огороде чего только не растет: и лук, и чеснок, и картошка… Картошку, правда, давно уже всю выкопали и съели – еще в начале марта, схарчили за один присест. А вот щавель – его раньше не было, очевидно, только что вылез…

Если добавить его в суп – очень хорошо получится: и вкусно, и полезно. Бабушка Авдотья Васильевна всегда говорила: «От щавеля зубы крепкие делаются, а глаза – зоркие. Не смотри, что он кислый, зато полезный, сил от него много». Иван Мешков крепко запомнил эти слова…

Сержант Аникеев, захватив двух бойцов, поспешил на огороды – рвать щавель, пока красноармейцы из других рот не заметили и не собрали. Иван же решил пойти в землянку – поспать. Отдохнуть, пока немцы вновь не полезли.

* * *

Тяжелый гул и надсадный, низкий вой разбудили Мешкова. Он открыл глаза и мгновенно понял – «лаптежники». Прилетели, гады!

Надо быстро выбираться наружу и укрываться в земляной щели – так больше шансов уцелеть. Да и откапывать, если что, будет гораздо легче…

Но не успел: мощный удар сотряс блиндаж, сверху посыпались сухие комочки земли и глины. К счастью, прочный накат из толстых сосновых бревен выдержал разрыв – Ивана не завалило, не придавило тяжестью земли…

Мешков выскочил наружу и осмотрелся: немецкие бомбардировщики утюжили его позиции. Кинулся к земляной щели – потеснитесь, ребята, дайте место взводному! Хорошо, вырыли заранее и в достаточном количестве, есть где укрыться. Пусть фрицы теперь бомбят, не страшно, переждем, пересидим. В который уже раз…

Над окопами кружилось не менее десяти «лаптежников»: видимо, немецкое командование, обозленное вчерашней неудачей, решило наказать упрямых русских. И вбить их живыми в землю…

«Юнкерсы» встали в круг и, пикируя по одному, сбрасывали воющий смертоносный груз на позиции. В сторону летели комья рыжей глины и куски бревен – остатки бруствера и блиндажей. Красноармейцы укрылись в щелях и старались не высовываться. И не стреляли в ответ – все равно без толку.

Из винтовки или пулемета «лаптежник» не поразишь, а зениток у них не имелось, давно увезли из полка для прикрытия штаба армии. Были, правда, пэтээры (капитан Воронцов смилостивился, оставил пару штук), но тратить последние патроны на «шарманщиков»… Бессмысленно, сбить все рано трудно. Хотя, говорят, иногда это удавалось. Нет, все же лучше оставить патроны для бронетехники – так вернее…

Налет продолжался минут двадцать, потом немцы, удовлетворенные результатом (разнесли русские укрепления), повернули назад, на аэродром. С чувством хорошо выполненной работы.

Иван вылез из щели и осмотрелся: больших разрушений вроде нет, траншеи и ходы сообщений в основном целы. А то, что разбито, легко можно восстановить. Для русского мужика вырыть окоп или землянку – пара пустяков. Руки-то к лопате привычные…

Мягкий, болотистый грунт на окраине Красного Села позволял копать легко, без труда. Земля давно оттаяла, и лопата входила в нее, как нож в масло. Правда, воды было много, приходилось делать отводные канавки, но это ничего, не страшно…

Был в рыхлой, болотистой земле еще один плюс: бомбы плюхались в нее и часто не взрывались, оставляли лишь глубокие ямы, заполненные мутной, желтой водой. Некоторые воронки, правда, оказывались по пояс или даже по грудь. И на их месте возникали маленькие озерца… Если в такое ночью, в темноте провалишься, приходилось выбираться вплавь, а потом снимать с себя всю одежду и тщательно выжимать. Сушить-то негде, костер развести нельзя – немцы сразу заметят и накроют огнем. И из минометов, и из орудий…

Гораздо опаснее ям были гарусы – окошки черной болотной жижы. Они вообще не имели дна – по крайней мере, пятиметровый шест уходил в них полностью. Приходилось обходить их далеко стороной.

А еще были обманчивы зеленые лужайки в лесу. Подумаешь, что это полянки, захочешь прилечь, отдохнуть, и сразу пропадешь. Это же топи, покрытые зеленоватой ряской! Не дай бог угодить в такую, засосет мгновенно. И люди, и лошади, и особенно техника, тракторы и грузовики, камнем вниз уходили, в черную, бездонную глубину. Хорошо, если водитель успевал выскочить из кабины…

Так и сражался Иван Мешков – среди бесконечных болот, на раскисших весенних просторах. Все ему было понятно и ясно: гитлеровцы пришли, чтобы захватить и поработить его Родину. Значит, надо с ними драться – жестоко, беспощадно, насмерть. Или ты их, или они тебя, третьего не дано. Недаром эта война уже получила название Великой Отечественной. Народной, справедливой, за Отчизну.

Глава четвертая

Поздно вечером в блиндаж к Ивану неожиданно пришел командир разведчиков лейтенант Егоров. А вместе с ним – трое бойцов. Все – рослые, крепкие, в немецких маскхалатах, с трофейными автоматами на груди. Поздоровались, вышли на воздух курить и говорить.

В землянке-то тесно – помимо Ивана в ней ночевало четверо его сослуживцев: сержант Аникеев, взводные связист и фельдшер, а также командир первого отделения Ломов. Спали прямо на полу, на лапнике, плотно прижавшись друг к другу. И сейчас все уже отдыхали…

– Тут такое дело, – начал Егоров, – из штаба дивизии нам спустили приказ – надо добыть «языка». Немцы, похоже, что-то затевают, может быть, крупное наступление. Вчера на тебя шли, но это, судя по всему, была лишь разведка боем, прощупывали слабые места в обороне. Поэтому и не особо упорствовали, почти сразу отступили… Но есть сведения, что идет накопление сил, особенно бронетехники. Немецких диверсионных групп в последнее время стало гораздо больше, только на этой неделе мы с тремя столкнулись. Две уничтожили, но одна, зараза, ушла. Жалко, конечно, было, но так вышло. В общем, надо выяснить, что к чему…

Иван кивнул: понятно, обычное на войне дело – добыть «языка», гитлеровцы охотятся за нами, мы – за ними…

Время для захвата было выбрано удачно – немцы сегодня наверняка будут крепко спать, весь день веселились, пили шнапс и горланили песни в честь фюрера. И, судя по выкрикам с той стороны, накачались они прилично. Конечно, часовых оставят – с этим у них строго, порядок есть порядок, но незаметно пробраться все же можно будет. Если, конечно, очень осторожно, в темноте, по-тихому…

– Слева, в пяти километрах от тебя, – продолжил объяснять Егоров, – есть лежневка, ее фрицы зимой построили…

Иван кивнул – да, знаю, видел, когда мы на Любань шли. И даже опробовал ее, прошел по ней со своим взводом пару километров. Обрадовался – дорога хорошая, ровная, сделанная из прочных, толстых жердей. Немецкие саперы поработали на славу, построили крепко, с запасом.

По такой идти бы да идти – до самой Любани и даже дальше. Одно удовольствие! Не то что вязнуть по уши в снегу или проваливаться в болотную грязь. И с припасами проблем тогда не было – подвозили регулярно. Конные повозки шли по лежневке легко, не застревая, не вязли в месиве из снега и грязи… Но потом им пришлось отступать, лежневку пришлось оставить. И теперь она была снова в руках у гитлеровцев.

– Фрицы ее Вильгельмштрассе называют, – сказал, ухмыльнувшись, лейтенант Егоров, – в честь главной улицы в Берлине. У них все дороги здесь так называются, на берлинский манер. Есть даже своя Унтер-ден-Линден… По которой они любят маршировать во время парадов. С флагами и факелами…

Иван кивнул – знаю, видел в кинохронике, к нам в полк привозили, показывали. И еще знает, что на этой улице раньше липы росли, в прошлом веке еще посаженные. Но Гитлер велел их спилить – чтобы не мешали парадам и шествиям. Вот гад какой – деревья, видишь ли, ему мешают!

А липа – очень полезное дерево, от нее и запах приятный, и цветы в чай можно класть – для вкуса и аромата. И мед отличный получается, сладкий, прозрачный, тягучий. И ложки-поварешки в деревне все только из нее и делают – белые, ровные, красивые…

– По «Вильгельмштрассе», – пояснил Егоров, – немцы доставляют на передовую людей и припасы. По ней также ездят штабные машины… Понимаешь, о чем я?

Иван вздохнул: чего тут непонятного? Все ясно: надо захватить такую машину и взять в плен немецкого офицера. Это большая удача, и за такое как минимум медаль дадут, а то и орден…

– Так что от меня нужно? – спросил Мешков, хотя уже сам знал ответ.

– Людей у меня мало, – огорченно вздохнул лейтенант Егоров, – сам видишь, всего трое. А операция предстоит сложная… Нужно не только немца добыть, но еще живым к нам доставить. И желательно бы – не слишком помятым, чтобы мог отвечать… Помоги мне, Мешков, а?

Иван тяжело вздохнул: с одной стороны, ему не хотелось отдавать своих последних бойцов, ведь дело предстояло опасное, и не факт, что они вернутся обратно, но с другой… С разведчиками нужно дружить, они ребята хорошие, надежные, сколько раз уже его выручали, помогали отбиваться…

– Ладно, – решился Иван, – выделю двоих. Но чтобы с возвратом!

– Договорились! – широко улыбнулся Егоров. – Верну в целости и невредимости. Если получится, конечно.

Иван помолчал, а потом добавил:

– Я слышал, что по этой дороге обеды возят. Каждый день, ровно в два часа. У них с этим строго – война войной, а обед по расписанию. Орднунг! Причем везут еды много, сразу на несколько рот. А кормят их, гадов, сытно, не то что нас… Вот бы их кухню захватить, а? В качестве трофея? Вместе с кашей, конечно же… Что скажешь, товарищ лейтенант?

Егоров усмехнулся: оставить фрицев без обеда – очень хорошая идея. И дополнительный паёк нашим красноармейцам отнюдь не помешает, отощали за последнее время… Ну, и они, конечно, сами поедят, не все же им на черствых сухарях и гороховом супе сидеть! У немцев, говорят, каша с мясом вкусная…

Но ответил осторожно, уклончиво:

– По ситуации, как пойдет…

– Слушай, – загорелся Иван Мешков, – а давай я тоже с тобой пойду! Те места хорошо знаю, зимой каждую тропинку и дорожку изучил. Я помогу тебе, а ты – мне. Возьмем «языка», а заодно – и немецкую кухню с обедом прихватим. Ну, как, по рукам?

– Ладно, – кивнул Николай, – договорились. И сами поедим, и немцам нос утрем. Отлично! Посмотрим тогда, как они на голодный желудок воевать станут…

* * *

Вышли (точнее, вылезли) на задание уже под утро, когда землю снова покрыл седой туман. Серая, клочковатая «вата» была такой плотной, что позволяла передвигаться почти без маскировки – все равно фрицы ничего не заметят. Руку протяни – пальцев не видно…

В немецких окопах было тихо – видимо, наорались гитлеровцы за вчера, нагорланились, а теперь отдыхают. Время от времени их часовые пускали в небо осветительные ракеты, но скорее для порядка, чем для дела, – все равно из-за тумана разглядеть что-либо было нельзя.

Первым по мокрой, черной земле полз лейтенант Егоров, за ним – его разведчики, а уж потом Иван со своими ребятами. Мешков взял с собой двух товарищей – Степана Павлушко и Федора Зарубина, проверенных и опытных бойцов. Оба воюют чуть не с первого дня, многое повидали и испытали. Выжили, уцелели во время первых недель отступления, вырвались из Вяземского котла, неплохо показали себя под Москвой. Сноровки и умения им не занимать…

Ефрейтор Павлушко награжден за храбрость медалью, а рядовой Зарубин считается одним из лучших стрелков во взводе – может снять немца издалека. На взводе вместо себя Мешков оставил сержанта Аникеева – тоже человека надежного, бывалого. Такой не подведет!

Долго ползли по хлюпкой, раскисшей грязи, проваливаясь в воронки от мин и снарядов и по возможности огибая страшные, распухшие, нестерпимо воняющие тела убитых бойцов… Старались не шуметь и не поднимать голов, чтобы не засветиться. Фрицы постреливали, давали короткие очереди в сторону поля, но тоже – больше для формы: чтобы показать, что не спят, что бдят…

Наконец достигли колючей проволоки перед передней полосой, дальше – уже гитлеровские окопы. Чуть приподняли «колючку», пролезли по-тихому. Затем, прижавшись к самой земле, неслышно и незаметно прошмыгнули у фрицев под самым носом – перед огневой точкой. Пулеметчик то ли дремал, то ли просто не обратил внимания на мелькнувшие в серой мгле неясные, смутные тени. В общем, все прошло нормально, преодолели немецкую передовую благополучно. Пробрались в тыл по мокрым, голым кустам и скрылись в лесу…

Дальше группу повел уже Иван Мешков – он действительно хорошо знал эти места, почти полтора месяца бегал по местным торфяникам и редким лесистым островкам. Сначала их 1100-й полк довольно бодро шел на Любань, а затем так же шустро отступал. Довелось даже некоторое время побыть в окружении, отбиваясь от фрицев… Но ничего, прорвались, вышли к своим…

После рощицы с относительно сухой землей снова началось гнилое болото, пришлось лечь на пузо – чтобы не затянуло. Телогрейка и ватные штаны давно промокли, стали тяжелыми, неудобными, валенки отсырели. Зато перепачканных, измазанных грязью красноармейцев не было заметно на фоне торфяных делянок, покрытых жухлой травой и прошлогодними листьями. Отличная маскировка! Немцы могли пройти в двух шагах и ничего не увидеть…

Наконец, преодолев несколько километров, выбрались к лежневке. Остановились под деревом, на относительно просохшем месте, отдышались, выжали мокрую одежду. Утро только начиналось, на дороге еще никого не было – ни машин, ни мотоциклистов, ни конных повозок. Лишь пели что-то весело беспечные лесные птицы да нестерпимо звенели комары – проснулись после зимы и жадно искали еду. Тоже голодные, злые… Приходилось постоянно отмахиваться от них, но это мало помогало – на месте одного убитого кровососа тут же появлялось пять других.

– Ты лицо и руки болотной тиной намажь, – посоветовал Ивану лейтенант Егоров, – так легче будет, комары меньше кусают. Да и маскировка лучше…

Мешков так и сделал, а за ним – и его товарищи. Ивану очень хотелось курить, но нельзя – немцы могли учуять запах махорки. Согласитесь, довольно странно, если в весеннем лесу вдруг резко запахнет крепким солдатским табаком…

Иван достал из кармана несколько крошек махры, пожевал – вроде бы полегчало. Затем спросил у лейтенанта Егорова, что дальше. На место, считай, прибыли, вот она, лежневка, надо что-то решать с «языком».

– Разделимся на две группы, – сказал Егоров, – я со своими ребятами залягу у поворота, а ты останься здесь. Если появится подходящая машина, мы ее возьмем. Постараемся сделать все тихо – незачем немцев беспокоить. А ты со своими ребятами нас прикрывай, на всякий случай. Если кто-то на дороге появится, шумни, дай знак, чтобы мы смогли отойти с «языком». Ну, а потом и вы сматывайтесь за нами. Если все будет нормально, возвращаемся той же дорогой. Понятно?

– А как же кухня? – напомнил Иван. – Ты же обещал…

– По ситуации, – нахмурился Егоров, – если получится. Главное – «языка» взять, а все остальное – потом. В общем, как карта ляжет…

На этом и расстались. Иван со своими бойцами залег в кустах, прикрывая тыл разведчиков, а те ушли за поворот. Один, самый молодой и ловкий, залез на разлапистую ель и скрылся в ветвях. Чтобы подать сигнал, когда появится подходящая цель…

* * *

Ждать в засаде было тоскливо, доставали наглые комары, а под одежду потихоньку просачивалась холодная болотная жижа. Да еще противный дождик зарядил, добавил сырости.

Но главное – не пошевелиться, не согреться. На дороге уже началось утреннее движение, то и дело в сторону немецких позиций проходили небольшие группы солдат, как правило, по пятнадцать-двадцать человек под командованием ефрейтора или унтера. Очевидно, пополнение…

Появлялись и конные повозки с армейским имуществом, но ими в основном управляли рядовые. Не та добыча… Проехали пару раз тяжелые грузовики с какими-то ящиками, скорее всего, снарядами или минами. Тоже не подходит… Зато теперь можно было твердо сказать: немцы действительно что-то замышляют, готовятся, подвозят к переднему краю боеприпасы, подтягивают резервы. Значит, жди их наступления…

Иван осторожно пошевелился и посмотрел на часы (трофейные, снятые с одного убитого гитлеровца) – скоро уже два часа, вот-вот должна появиться немецкая кухня. Может, хоть ее взять, раз ничего лучше нет? Тоже добыча, пусть и не такая престижная, как немецкий офицер. Зато нормально поедим, ведь это тебе не жидкий гороховый супчик с травой, как всегда…

…Вчера сержант Аникеев принес с огорода несколько стрелок лука и немного щавеля, заправили похлебку. Но что такое котелок прозрачного супчика с травкой на двадцать с лишним голодных бойцов? Так, похлебать немного, вприкуску с черствыми ржаными сухарями. Хорошо, что иногда во взвод попадала мука, можно было развести супчик погуще, болтушку сделать…

Иван тяжело вздохнул, припоминая, какие отменные пироги пекла по праздникам его любимая бабушка Авдотья Васильевна. Маленькие, вкусные, румяные. С луком, яйцом и картошкой… Язык проглотишь от удовольствия! Эх, сейчас бы, пожалуй, он штук десять за раз умял, а то и больше…

На дороге послышался шум мотора, Иван чуть раздвинул кусты, выглянул. По лежневке неспешно полз серый немецкий вездеход с открытым кузовом и тащил за собой прицеп под зеленым брезентом. И тут сверху раздался тонкий, пронзительный свист: это разведчик-наблюдатель подал сигнал – приготовиться! Иван взглянул на бойцов – и Павлушко, и Зарубин услышали и правильно всё поняли. К бою!

Мешков махнул рукой: давайте, ребята, вперед, поближе к дороге. Чтобы, в случае чего, прикрыть ребят. И первый пополз к лежневке. Если кто появится – откроем огонь, остановим и предупредим разведчиков. И дадим им время, чтобы закончить свое дело и скрыться…

А потом и мы сами потихоньку отойдем в лес. Точнее, отползем быстренько… Фрицы в погоню вряд ли пустятся – уж больно боятся здешних топей, знают, что могут попасть в трясину и обратно уже не выбраться. На болоте ведь как – чуть ошибешься, сделаешь шаг в сторону, и все, прости-прощай. Трясина, как и ревнивая жена, никого обратно не отпускает…

За поворотом послышался сдавленный крик – это ребята Егорова приступили к работе. Выстрелов слышно не было – это хорошо, значит, все прошло нормально, по замыслу. Через пару минут можно тихо отползать, не привлекая к себе внимания…

Иван приподнялся и уже собрался было присоединиться к разведчикам, как вдруг снова послышался шум двигателя, и из-за деревьев показался серый «Опель». Его сопровождали два мотоцикла с колясками. И с пулеметами… Значит, штабная легковушка, раз с такой охраной. Именно то, что так мечтал взять лейтенант Егоров…

Иван чуть не застонал от обиды – надо же, какая неудача! Если бы чуть раньше… А сейчас легковушка была некстати: если ее охрана увидит разведчиков, то подаст сигнал, и «Опель» помчится назад, к своим, а пулеметчики непременно вступят в бой. И начнется сражение – у немцев четыре человека на мотоциклах, два пулемета и автоматы… Разведчикам придется несладко. Как же помочь?

Решение, по сути, было только одно – дать бой самому. Надо любой ценой задержать гитлеровцев, даже ценою своей собственной жизни. Разведчики наверняка взяли пленного, пусть с ним и уходят, а мы их прикроем. Если получится, потом тоже отойдем. Но главное – дать скрыться ребятам Егорова. Нашему командованию крайне важно узнать планы немцев, захваченный офицер в этом плане может очень пригодиться. И его цена намного выше, чем цена жизни его самого и его товарищей. И даже всей разведгруппы в целом…

Иван тихо шепнул Федору Зарубину:

– Бери на себя первый мотоцикл. Если получится, сними и водителя, и пулеметчика. А ты, Степан, – повернулся к Павлушко, – лупи по второму. Не дай им вступить в бой. Как только я кину гранату – так и начинайте…

С этими словами Иван прижался к земле, слился с чахлой травой и затаился. «Опель» был совсем рядом: вот сто метров, пятьдесят, двадцать… Мешков отчетливо увидел хмурые лица мотоциклистов в прямоугольных очках и черные стволы пулеметов. Подождал, привстал, выдернул чеку из гранаты и ловко метнул навстречу легковушке. С запасом – пока запал сработает, как раз та и наедет.

Так и вышло: грохнул взрыв, машину резко повело влево, она с ходу полетела в кювет… «Есть! Теперь только бы ребята не подвели», – подумал Иван.

Легковушка, перескочив ровик, уткнулась бампером в толстый пень и замерла. И тут резко, сухо ударили винтовки – это вступили в дело Зарубин и Павлушко. Федор не подвел, первой же пулей свалил водителя мотоцикла, тот упал на землю. Его машина по инерции проехала еще немного и встала поперек дороги. Вторым выстрелом Зарубин снял пулеметчика – тот даже дернуться не успел…

Зато второй мотоциклист сумел затормозить и спрыгнуть с сиденья. И залег в кювете, откуда стал бешено палить из автомата. Пулеметчик, к счастью, был уже мертв – Павлушко в него попал. Но и его самого зацепило – получил две автоматные пули в грудь. И теперь лежал, судорожно хватая ртом воздух, а на мокром, грязном ватнике уже стали расплываться алые пятна крови…

Немцы засели за «Опелем» и начали давать отпор. Их было четверо: уцелевший водитель мотоцикла, шофер легковушки и два офицера, майор и лейтенант, ехавшие в машине. У них были автоматы и пистолеты…

Гитлеровцы стреляли наугад – не видели, откуда по ним открыли огонь. Вокруг же – сплошные густые кусты… Но через минуту майор пришел в себя, осмотрелся и начал грамотно руководить обороной. Подозвал водителя мотоцикла и приказал – подберись к коляске и возьми пулемет. Тогда можно держаться долго, до подмоги…

Водитель распластался по земле и пополз к мотоциклу, до него было метров двадцать… Иван достал вторую гранату (последнюю!), снял чеку и, сильно размахнувшись, метнул в ту сторону. В качестве предупреждения, чтобы не рыпался. И тут же его шапка-ушанка слетела с головы – майор пальнул в ответ. Мешков смачно выругался: «Метко стреляешь, сволочь! Если бы чуть-чуть ниже…»

Граната взорвалась, мотоциклист правильно все понял и быстро скользнул обратно за легковушку. И больше уже не высовывался. Майор также прекратил стрельбу – видимо, решил отсидеться за «Опелем» и дождаться помощи. Тем более что их осталось всего трое – Зарубину удалось подстрелить водителя легковушки, попасть в горло…

Но ситуация все равно оставалась опасной – Мешков и его товарищи не могли прекратить огонь и отойти в лес, немцы бы их сразу заметили и подстрелили. А патронов оставалось все меньше и меньше, гранат – так вообще уже ни одной…

Тут из-за поворота вылетел немецкий вездеход. Грозно ревя, громыхая гусеницами, подскочил к «Опелю». Иван сначала испугался, решил, что это гитлеровцы пришли своим на помощь, но затем увидел стоящего в кузове за пулеметом лейтенанта Егорова и успокоился. Это же наши, разведчики!

Вездеход резко затормозил у «Опеля», и Егоров крикнул что-то по-немецки. А для большей убедительности дал поверх легковушки короткую пулеметную очередь… Немцы перестали сопротивляться и вышли из-за машины с поднятыми руками. Разведчики их быстро скрутили и довольно бесцеремонно затолкали в кузов, где уже лежали двое гитлеровцев.

Егоров быстро обыскал «Опель» и нашел в салоне толстый кожаный портфель с документами.

– Ну и повезло же тебе, Мешков, – весело сказал он, посмотрев содержимое, – знаешь, что это такое? Приказы и карты для 61-й пехотной дивизии. Редкая удача! А майор, судя по всему, заместитель начальника штаба… Жирного гуся поймали! Да еще и лейтенанта в придачу…

– А что там? – Иван кивнул на прицеп, стоявший за вездеходом.

– То, что ты хотел захватить, – хмыкнул Егоров, – кухня! С едой…

С этими словами он отдернул брезент, и Иван увидел два больших, вместительных, плотно закрытых бака.

– Мы уже посмотрели, – сказал лейтенант. – В одном – рисовая каша с тушенкой, в другом – гречка с жареным салом. Выбирай, Иван, кушать подано!

У Мешкова от вида горячей каши (и особенно – от ее ароматного, одурманивающего запаха) резко закружилась голова. Он тяжело оперся о борт прицепа.

– Что, прямо здесь есть будем? – только и смог сказать. – А как же немцы? Они же совсем рядом…

– Нет, конечно, – хмыкнул Егоров, – шуток, что ли, не понимаешь? Сначала уберемся подальше, и потом уже – обедать. Немцы же скоро будут… Давайте, ребята, набирайте каши, сколько куда влезет, и делаем ноги. Прихватим с собой майора – и в лес. Пусть фрицы за нами побегают! Если захотят…

– А как же остальная жрачка, бросим? – с болью в голосе произнес Федор Зарубин, подходя к кухне. – Да здесь же каши на целую неделю нашему взводу хватит, а то и больше!

– Что делать? – пожал плечами Егоров. – Как мы все это попрем? Не по воздуху же! Баки-то тяжеленные… А нам ползком ползти придется, по кочкам да по болотам. И еще майора на себе тащить… Жалко, конечно, бросать, но ничего не попишешь! Можно, конечно, подорвать их гранатой, чтобы фрицам ничего не досталась… Кстати, пленных, кроме майора, придется тоже в расход, через линию фронта мы их не поведем. Нам бы одного штабиста дотащить!

– А еще Степан тяжело ранен, – напомнил Зарубин, – вон лежит…

Разведчики подошли к Павлушко, посмотрели. Тот был без сознания, но еще дышал.

– Придется здесь оставить, – жестко сказал Егоров, – нести его некому. Да и не дотянет он до госпиталя, видите – еле дышит… Скоро умрет, через час-два, не больше.

Иван все понимал – правильно, немец-майор намного дороже, чем Степан Павлушко, но все же…

– А если попробовать на вездеходе? – неожиданно предложил Зарубин. – Он же немецкий, а вы в маскхалатах. Гитлеровцы вас за своих примут, а мы в кузове укроемся… Если рванем на север, то через два километра будет другая лежневка. И она уже сворачивает в нашу сторону…

– Верно, – кивнул Иван, – есть такая. Мы ее сами в январе строили, чтобы технику тащить. Она, конечно, вся разбитая, но немецкий вездеход, думаю, пройдет…

Лейтенант Егоров немного подумал и махнул рукой: эх, была не была, можно рискнуть. Одно дело – притащить пленного майора (тоже большая удача), и совсем другое – целый немецкий вездеход, да еще с кухней на прицепе! С собой также Павлушко возьмем, раз имеется такая возможность, да и всех пленных тоже. Ну, и, кроме того, пробираться через затопленные леса-перелески гораздо удобнее на мощной машине, чем на своих двоих…

Так и решили. Закинули в кузов трофейное оружие, загрузили Степана Павлушко, разместились сами. Лейтенант Егоров сел в кабину, будто немецкий офицер, а шофером стал один из его разведчиков. Двое других забрались в кузов к Ивану и Федору. Связанных пленных положили под ноги, придавили сверху, чтобы не рыпались и не мешались. А то здоровенные они, откормленные, настоящие бугаи…

Забрались в кузов очень вовремя – из-за поворота показалась группа солдат-саперов во главе с унтером. Егоров их заметил, высунулся из кабины и что-то крикнул по-немецки. И показал рукой на «Опель». Те в ответ закивали и дружно стали выталкивать застрявшую машину из кювета…

Иван мысленно вытер пот со лба. Слава богу, кажется, обошлось, немцы приняли за своих. Значит, есть шанс обмануть фрицев и прорваться через линию фронта.

Вездеход с прицепом, тяжело переваливаясь, пополз по лежневке в сторону переднего края. Но уже через два километра свернул на боковую дорогу, ведущую на север. Лежневка действительно оказалась в весьма плачевном состоянии – разбитая, затопленная, в ямах и ухабах, однако немецкий вездеход довольно легко преодолевал рытвины и затопленные места. Хотя временами опасно накренялся, грозясь перевернуться…

Тогда приходилось цепляться руками за бортики и смотреть, чтобы из кузова не вылетело трофейное оружие. И главное – пленные фрицы. А то зря, что ли, так старались! Наконец вырулили на относительно открытое, чистое место.

Впереди лежали немецкие позиции, а уже за ними – наши окопы. Егоров приказал всем лечь в кузове и сказал водителю: «Давай, Саша, теперь жми на полную! Надо бы проскочить…» Тот улыбнулся: «Сделаем, товарищ лейтенант, прорвемся! С добычей уйдем…»

Солдаты 61-й пехотной дивизии, высунувшиеся из траншей, с удивлением наблюдали, как темно-зеленый вездеход с черными крестами на боку, отчаянно буксуя и разбрызгивая грязь, пересекает нейтральную полосу. Они сначала решили, что новичок-шофер заблудился в прифронтовой полосе, свернул не туда, стали махать, показывая: не в ту сторону едешь, камрад, давай сюда, к нам! Там же, за полем, уже русские! Но было бесполезно – вездеход продолжал упрямо двигаться вперед…

Со стороны русских по нему тоже не стреляли – видимо, им было интересно, что же задумал водитель. Наконец машина неуклюже переползла через советские траншеи и скрылась в небольшой рощице. И сразу встала…

* * *

К вездеходу бросились красноармейцы с винтовками наперевес, радостно завопили: «Попались, фрицы! Хенде хох! Сдавайтесь!»

Пришлось лейтенанту Егорову вылезать из кабины и громко, отчетливо, на великом, могучем русском языке, с известными выражениями, доходчиво и ясно объяснять, что они никакие не немцы, а свои, русские. Разведчики, только что вернувшиеся с задания и доставившие важных пленных. Которых, кстати, надо немедленно везти в штаб для допроса…

Немецкую машину Егоров решил оставить себе – на ней гораздо удобнее и быстрее добираться до штаба. И очень эффектно получится – все просто рты разинут от удивления, когда он затормозит на вездеходе прямо у крыльца! Раненого Степана Павлушко лейтенант тоже захватил с собой – в госпиталь. Хотя надежды было мало…

Трофейную еду он оставил Мешкову – распоряжайся по своему усмотрению. Каши хватит на целую роту, а то и больше. Но сначала они сами пообедают, как и хотели. А то с самого утра маковой росинки во рту не было…

Услышав про трофейную еду, у вездехода стали собираться советские бойцы. Пришлось Мешкову организовать очередь, чтобы хватило всем. Но прежде всего он доверху наполнил котелки разведчикам – ешьте, сколько влезет, заслужили. Затем быстро пообедал сам и уже потом начал распределять трофейную кашу между бойцами.

Делил по-честному – один котелок на четверых. Красноармейцы, получив свою порцию, садились тут же, под деревьями, и принимались жадно есть. Давно они не видели такой вкусной каши, да еще с мясом!

Мешков раздал один бак, а второй решил оставить для своего взвода. Подхватил с Зарубиным тяжелую емкость и поволок к своему блиндажу. Благо тут было уже недалеко. Весть о неожиданной удаче быстро облетела окопы, и к Ивану поспешили друзья-товарищи. Чтобы помочь с баком, а заодно и проследить, чтобы никто другой не покусился на ценную добычу…

У блиндажа Иван остановился, отдышался и стал заниматься новой раздачей. Каждому – по полмиски каши, остальное пока припрячем. Надо расходовать экономно, неизвестно еще, когда есть привезут!

Иван впервые за много дней поел до сытости и даже повеселел – куда приятнее воевать на сытый желудок! День, без сомнения, удался: помог захватить немца-майора, добыл трофейную кухню. Интересно посмотреть на лица фрицев, когда они узнают, что остались без обеда…

Впрочем, все было по-честному – на войне кто смел, тот и съел. Пусть гитлеровцы теперь побудут в их шкуре, поголодают, а то, смотри, привычку взяли – гречку с салом каждый день жрать! Ничего, пусть сухари грызут! Привыкайте, это вам не Германия. Будете вы крыс еще есть, вот увидите. Как французы зимой 1812 года, когда из Москвы бежали… И горько пожалеете о том, что вообще напали на нашу страну. Наполеону тоже казалось, что может весь мир за одно место взять, да не вышло. Не выйдет и у вас, вот увидите!

Иван очень любил уроки истории и с особым удовольствием читал книжки про войну 1812 года. Как французы отступали от Москвы, как их гнали по Старой Смоленской дороге, как остатки некогда великой армии чудом переправились через Неман… Значит, и гитлеровцев так же погоним, до самого Берлина… Было один раз, значит, будет и второй.

Глава пятая

– Первая задача – наладить нормальное снабжение армии, иначе ни наступать, ни обороняться мы не сможем, – решительно произнес генерал Власов. – Я знаю положение дел в частях, очень хорошо знаю. И считаю, что посылать в бой голодных, больных, ослабленных людей, да еще без артиллерийской поддержки и бронетехники – преступление. Пустая трата сил и средств, которых у нас и так не слишком много…

В штабном блиндаже у деревни Дубовик собралось всё командование Второй Ударной армии: от самого генерал-лейтенанта до комдивов и комбригов. А еще политработники, штабисты, особисты, связисты, медики, артиллеристы, военные инженеры, саперы, тыловики… В общем, все, кто так или иначе отвечал за боевые действия и состояние Второй Ударной.

Штаб удачно располагался в глубине елового леса и был хорошо замаскирован – по крайней мере, фашисты до сих пор его не обнаружили и не разбомбили. Для отвода глаз на окраине деревни соорудили ложную цель – несколько блиндажей и землянок, связали траншеями и ходами сообщений, посадили в них красноармейцев, чтобы изображали охрану и проявляли активность. Вот, мол, штаб Второй Ударной!

«Юнкерсы» несколько раз налетали, бомбили, сожгли полдеревни, разнесли вдребезги ложные блиндажи и землянки, но, кажется, не слишком поверили в подсунутую им фальшивку. По крайней мере, продолжали регулярно появляться над лесом и выискивать настоящую цель. К счастью, пока безуспешно…

…Штабное помещение было полностью заполнено, люди стояли вплотную, буквально плечом к плечу. Из-за этого было душно, да еще противно коптили керосиновые лампы. Света давали мало, а вот вони от них… Но никто не обращал на это внимания, все понимали, что сейчас решается судьба Второй Ударной. И других частей, попавших вместе с нею в «мешок».

На дощатом столе штабисты разложили оперативную карту и наносили последние изменения – где какие гитлеровские части находятся. Комдивы и комбриги с интересом наблюдали – всегда важно знать, кто против тебя воюет. Не всегда нашей разведке удавалось добыть столь важные сведения…

…А получили их благодаря немецкому майору, захваченному в плен разведгруппой лейтенанта Егорова. Стало более-менее понятно, что задумали немцы: собрать свои силы в кулак и нанести удар по Мясному Бору. Значит, надо думать, как и чем его отражать.

Майор Генрих Шпелер не стал запираться, когда его, связанного и слегка помятого (поездка на дне вездехода по русским перелескам – это не воскресная прогулка в берлинском парке!) доставили в штаб 327-й дивизии. Все сам рассказал и даже на карте показал.

Врать, собственно, не имело смысла: разведчики взяли и портфель, а в нем – приказы по 61-й пехотной дивизии и оперативные карты. Значит, и так все понятно… А если строить из себя героя, то можно и пострадать. Майор же Шпелер никогда героем себя не считал и становиться им, разумеется, не собирался.

Он сразу решил – все расскажу. Глядишь, и не будут бить и пытать. Надо только ответить на все вопросы, и тебя отправят в тыл, в лагерь для военнопленных. И это, если разобраться, будет лучше, чем сидеть на передовой. По крайней мере, появится шанс дождаться конца войны и вернуться домой живым, к жене и детям. А это лучше, чем лежать мертвым в русской земле…

Последнее же было весьма вероятно. Бои под Любанью не утихали ни на минуту, наоборот, усиливались, потери в 61-й пехотной дивизии (да и в других частях) росли. А тут еще очередное наступление намечалось! Того и гляди, убьют тебя, и останешься ты навеки в этих проклятых болотах. Нет, лучше уж в плену… Вот и выдал майор все, что знал.

По его словам, командующий 18-й пехотной армией генерал-полковник Георг Линдеман получил жесткий приказ – во что бы то ни стало ликвидировать «мешок» под Любанью. Гитлер был крайне недоволен тем, что его дивизии вместо того, чтобы идти на Ленинград (как планировалось на весну-лето 1942 года), намертво завязли в болотах у малозначимых с военной и политической точки зрения русских городов. И ничего не могут поделать с глубоко вклинившимися в их оборону частями Второй Ударной армии…

«Надо непременно взять Ленинград, эту колыбель большевизма, – убеждал Адольф Гитлер командующего группой армий «Север» Георга фон Кюхлера. – Это докажет всему миру, что Третий рейх по-прежнему силен и может, как и прежде, одерживать крупные победы!»

Взятие города на Неве имело для Гитлера и большое личное значение: оно бы стало реваншем за обидное поражение под Москвой. А фюреру очень хотелось достойно ответить Сталину… Вот и приказал генерал-полковнику Георгу Линдеману немедленно идти на Ленинград.

Но вместо этого командующий 18-й армией завяз в непролазных трясинах у какой-то там Любани! «Да где эти Чудово, Кириши и эта… как ее?.. Ах, да, Кересть, спасибо, генерал! – удивлялся фюрер. – Покажите на карте! А, вот где они! Так это же деревни какие-то, и не города вовсе! Почему генерал Линдеман так долго с ними возится?»

Действительно, бои под малоизвестными русскими городками не могли принести вермахту ни славы, ни чести. То ли дело – взять блистательный Sankt-Petersburg, столицу Российской империи, Северную Пальмиру, один из красивейших городов мира… Покорить его – да, это победа! Все сразу бы забыли о горьком зимнем поражении…

Поэтому фюрер и приказал генерал-полковнику Георгу фон Кюхлеру как можно быстрее двигаться на Ленинград. Надо соединиться по суше с армиями маршала Маннергейма и полностью блокировать город, закрыть путь через Ладогу. Замкнуть кольцо и задушить этот ненавистный город! Взять, покорить, уничтожить!

И тогда праздновать победу. «Да, я хочу устроить торжественный обед в Зимнем дворце! – часто повторял Гитлер. – Мы отметим взятие Ленинграда громко, на весь мир. Мои войска пройдут победным маршем по всему Невскому проспекту – от Александровской лавры до Дворцовой площади, а потом я устрою праздничный прием в Зимнем. А через месяц мы сровняем Ленинград с землей, чтобы ничто не напоминало больше о большевиках и о Ленине…»

Но после того, разумеется, как все мало-мальски ценное (и прежде всего – произведения искусства, богатейшие коллекции Эрмитажа и других русских музеев) будет оттуда вывезено, отправлено специальными составами в Германию. Чтобы служить украшением государственных и частных коллекций Третьего рейха…

Генерал-полковник фон Кюхлер, конечно же, подчинился приказу фюрера и даже перенес свой штаб из Пскова в Сольцы, чтобы быть ближе к линии фронта. Но опытный и осторожный командующий прекрасно понимал, что идти в большое наступление на Ленинград, имея позади потрепанные, но не уничтоженные до конца части противника, по крайней мере, неразумно, если не смертельно опасно, а потому приказал генерал-полковнику Георгу Линдеману без промедления ликвидировать прорыв у Любани. И даже выделил на это дополнительные силы – несколько пехотных дивизий и еще танки.

Давить на русских решили со всех сторон сразу: с востока, запада и с севера, постепенно сжимая внешний обвод «мешка». Чтобы как можно быстрее уничтожить Вторую Ударную и вместе с ней – прочие советские части, вклинившиеся в немецкие позиции.

Поэтому майор Шпелер так и спешил в 162-й гренадерский полк – вез приказ о новом наступлении. Ехал-ехал, но не доехал…

* * *

Узнав о редкой удаче (пленении немецкого майора), начальник штаба Второй Ударной полковник Виноградов лично прибыл в 327-ю дивизию, чтобы присутствовать на допросе. Он сам расспрашивал Шпелера, интересовался расположением частей, планами командования. И решил доложить об этих данных генерал-лейтенанту Власову, прибывшему в штаб армии.

Командарм выслушал Виноградова и велел срочно собирать военный совет – чтобы обсудить ситуацию. Он даже не стал обедать после приезда, сразу принялся за работу. «Некогда нам чаи гонять, – отмахнулся командующий от предложения поесть и отдохнуть, хотя видно было, что устал, – надо дело делать. Давайте работать…»

Такую активность Власов, правда, проявлял не совсем по своей воле – во многом благодаря стараниям капитана Лепса. Тот вскоре после прибытия в штаб армии настоял на том, чтобы произвести медицинский осмотр генерал-лейтенанта. Мол, приказ самого командующего Ленинградским фронтом – бдительно следить за здоровьем Андрея Андреевича. Ведь от него зависела судьба всей операции под Любанью, судьба почти ста восьмидесяти тысяч человек! Тут легкомыслие и беспечность просто недопустимы. И даже преступны…

Власов нахмурился (отвлекают от дел!), но согласился – здоровье действительно в последнее время стало пошаливать, появились боли в желудке… Лепс осмотрел генерал-лейтенанта, а заодно и внушил ему мысль о необходимости собрать военный совет и принять срочный план спасения Второй Ударной. Не дожидаясь директивы из Ставки…

Командующему осталось лишь озвучить ее во время военного совета – как свою собственную. Поэтому по поводу данных, полученных от майора Шпелера, он ехидно заметил:

– Майор хитер, очень хитер. Самого главного не сказал – что основной удар придется по нашей горловине у Мясного Бора. Чтобы окончательно ее перекрыть…

– Ну, это очевидно, – пожал плечами полковник Виноградов, – вполне логичное решение: окружить нашу армию, лишить подвоза боеприпасов, продовольствия, горючего. А потом и уничтожить по частям… Знаем, было уже. Перерезали немцы коридор, и не один раз. Слава богу, всегда от них отбивались, открывали заново. Потери, конечно, были большие, но что делать – война!

– Сейчас все может быть гораздо опаснее, – сказал Власов, – генералу Линдеману, командующему 18-й пехотной армией, судя по всему, удалось накопить приличные резервы. У него уже более семидесяти пяти тысяч человек пехоты при трехстах танках и самоходках. А скоро, вероятно, будет еще больше – ждут пополнения. У нас же, сами знаете, бойцы ослабленные, еле на ногах держатся. Куда им в бой! Да и танков совсем мало… Кроме того, командующий группой армий «Север» генерал-полковник фон Кюхлер наверняка сделает всё, чтобы выполнить личный приказ Гитлера, значит, бросит на нас все резервы, не считаясь уже с потерями. А чем мы отбиваться будем?

Полковник Виноградов тяжело вздохнул – почти нечем. Ни пехоты, ни орудий, ни бронетехники – ничего почти нету. А то, что имеется, в таком виде, что лучше и не говорить… Именно из-за этого, из-за плохого (прямо скажем – отвратительного) состояния Второй Ударной и сняли с должности прежнего командующего, генерал-лейтенанта Николая Клыкова. Конечно, официально – по болезни, а на самом деле – по причине весьма печального положения дел в армии…

А как быть с ее обеспечением, когда все снабжение шло по одной-единственной дороге – через лесную лощину у Мясного Бора? Всю насквозь простреливаемую… Вот и вышло, что армия в «мешок» влезла, а как быть дальше, с чем воевать – неизвестно. Застряли намертво, без техники, без продовольствия, без фуража…

– Коридор у Мясного Бора, как я понимаю, наше самое больное место, – сказал Власов. – С востока на него напирает группа генерала Ванделя, а с запада, со стороны Новгорода, – 58-я пехотная дивизия, поддерживаемая 2-й бригадой СС. В которой служат не простые солдаты, а идейные, убежденные нацисты, добровольно отправившиеся на Восточный фронт…

– Добровольцы-комсомольцы, чтоб их! – криво усмехнулся полковник Виноградов. – Видели, как же! Драться они умеют, это правда, да и смелости им не занимать… Идут в атаку чуть ли не во весь рост, пьяные, песни свои горланят. Ну, мы даем прикурить – из пулеметов и минометов. Отбиваемся, как можем…

– Это хорошо, – кивнул Власов, – так и надо. Но все же ситуация у Мясного Бора мне совсем не нравится, надо с ней что-то решать. Давайте, Павел Семенович, вместе думать…

* * *

– Полагаю, главное – наладить снабжение, – ответил Виноградов, – тогда и будем воевать! Но как это сделать? Немцы долину у Мясного Бора всю простреливают, не дают ни грузовикам пройти, ни конным обозам…

– Можно проложить еще одну лежневку, – предложил дивизионный комиссар Иван Зуев, – севернее нынешней…

Иван Васильевич показал на карте.

– Вот здесь – от Мясного Бора до Новой Керести. А то у нас – одна лежневка, и гитлеровцы ее постоянно обрабатывают. Разбили всю, разбомбили. Грузовики вязнут, конные обозы не идут, тракторы – и те застревают…

– Верно, – одобрил Андрей Власов, – нужно проложить. Возражений нет? Значит, решено. Еще какие идеи?

– Еще хорошо бы продлить узкоколейку, – показал на карте полковник Виноградов, – довести ее до Финёва Луга. Тогда легче станет возить людей и припасы – дальше от немецких позиций, уже не достанут из орудий. Да и быстрее тоже – платформы ведь не вянут в грязи, по рельсам идут…

– А, пердячая дорога, – ухмыльнулся начальник Особого отдела НКВД Второй Ударной майор госбезопасности Александр Шашков.

– Что значит – пердячая? – не понял Андрей Власов.

– Так ее сами бойцы назвали, – хохотнул Александр Георгиевич, – потому что платформы приходится самим толкать, вручную. Паровозов-то у нас нет… А они – все тяжелые, по восемь-десять тонн. Ну и, сами понимаете, иногда от перенапряжения…

Командующий армией холодно посмотрел на Шашкова – шутка ему явно не понравилась. Но ничего не сказал, лишь чуть скривился брезгливо. Затем снова обратился к полковнику Виноградову.

– Узкоколейку, Павел Семенович, строить тоже надо. Вы правы – по ней быстрее возить грузы…

– Только где рельсы и шпалы взять? – вздохнул Виноградов. – Всё, что имелось, уже использовали… Если из тыла ждать, то неизвестно, когда еще подвезут…

– Можно позаимствовать в бывшем леспромхозе, – вступил в разговор начальник инженерных войск армии подполковник Мельников, – за деревней Мостки есть узкоколейка. Я проверил – почти целая. До войны по ней лес возили, а потом забросили. Но она сохранилась – и рельсы, и шпалы, причем в хорошем состоянии. Немцы, видимо, решили ее оставить для своих нужд… Мы даже маневровый паровозик в одном из амбаров нашли. Старый, конечно, маломощный, но все-таки целый. Неисправный, но если починить…

– Делайте, – кивнул Власов, – паровоз нам очень пригодится. И шпалы, и рельсы тоже берите, после войны лесозаготовку восстановим, если надо будет, все вернем…

Мельников почесал в затылке – а люди? Саперы, как и все бойцы, голодали, да и потери среди них были большие. Строить-то приходилось под бомбами и снарядами, да немецкие диверсанты, будь они неладны, часто беспокоили. Просачивались небольшими группами через линию фронта, нападали, выкашивали автоматными очередями целые отделения. А умелый, опытный сапер-строитель – это редкость, где его взять? Немцы это прекрасно понимают, а потому и атакуют. Знают: не будет узкоколейки, не будет и подвоза припасов по ней, а тогда и армия погибнет…

– Я попрошу у штаба фронта танковую бригаду и еще пару стрелковых дивизий, – сказал Власов, – чтобы пополнить армию. Но особо на них не рассчитывайте, если и дадут, то мало. Скорее всего, скажут – на других направлениях тоже нужно! Воюйте с тем, что имеете. Теперь что касается горловины…

Генерал Власов показал на самое уязвимое место в обороне Второй Ударной, на коридор у Мясного Бора.

– Дивизии генерала Ванделя висят над ней, как дамоклов меч, того и гляди снова перережут. Надо бы их отодвинуть, а еще лучше – отбросить к Чудову…

– Четвертая гвардейская дивизия уже пробовала, – с горечью произнес полковник Виноградов, – наступала на Приютино, пробивалась навстречу 59-й армии генерала Коровникова. Тоже хотели окружить немцев у Спасской Полисти… Но Вандель подтянул резервы и взял ее саму в кольцо. Пришлось выручать, бросать в бой последние силы. Еле-еле вытащили, но с потерями… Вандель засел в Спасской Полисти прочно, ничем его не сдвинешь!

Андрей Власов кивнул: да, так просто его не сковырнешь, надо что-то придумывать. Опять на мгновение прикрыл глаза, будто вспоминая что-то, а потом предложил:

– А что, если мы передвинем к северному фасу 59-ю стрелковую бригаду и 7-ю гвардейскую, танковую? Создадим броневой кулак и врежем по Ванделю со всей силы! А на левом фланге пойдет 4-я гвардейская генерала Андреева, раз уж у нее есть опыт сражения в этих местах…

Командующий острием карандаша начертил на карте две стрелки в сторону Спасской Полисти. Начштаба Виноградов посмотрел и одобрил:

– Да, можно, место подходящее. Но вопрос: где взять бронетехнику? А без нее хорошего удара не получится. У немцев – огневые точки через каждые сто метров, подавят нашу пехоту. Всех из пулеметов положат… А в Седьмой танковой бригаде на ходу всего восемь «тридцатьчетверок». Да две еще находятся в ремонте, но когда еще их починят… Подвоза-то запчастей почти нет! Правда, есть штук пять пулеметных броневиков, но они слабые, пускать их на прорыв – гиблое дело, только погубим…

– Дело не в количестве техники, – жестко сказал генерал Власов, – а в правильном ее использовании. Во внезапности и точности удара… У меня по этому поводу есть одна идея. Но давайте обсудим ее чуть позже…

Комиссар Иван Зуев понимающе кивнул: генерал не хочет озвучивать свои планы при всех. Совершенно правильно: не надо заранее разглашать, даже среди своих. Не дай бог, какой-нибудь ретивый особист (тот же майор Шашков, к примеру) доложит наверх своему начальству: мол, командующий Второй Ударной своевольничает, рискованную операцию затевает. И без согласования со штабом фронта! За такое по головке не погладят. Особенно если дело провалится… Скажут: почему не доложили, не утвердили, не согласовали? А пока будешь согласовывать, от армии ничего не останется, спасать будет уже нечего. И некого…

Так что Андрей Андреевич прав – нужно действовать немедленно, пока остались хоть какие-то силы. Соответственно, и планы прорыва лучше обсуждать в узком кругу, без посторонних глаз и ушей. Только с тем, кого хорошо знаешь, с кем уже не один пуд соли съел…

– Выбить Ванделя из Спасской Полисти – это необходимо, – согласился Иван Зуев. – Он у нас как кость в горле. Вклинился в нашу оборону, навис над Мясным Бором, того и гляди – снова перекроет лощину…

«Хотя не факт, что получится, – тут же с горечью подумал Иван Васильевич. – И какой ценой? Сколько раз уже пробовали…»

Действительно, уже три раза наступали на село, пытались взять. И в январе, и в феврале, и совсем недавно, в марте. Все без результата! Просто заговоренное место какое-то!

А сколько людей возле него положили! Тысячи, десятки тысяч. Речка Полисть до верху трупами забита, в некоторых местах плотины из тел образовались, вода не проходит. А оттеснить генерала Ванделя все никак не получается. Сидит прочно, закопался по самую макушку, и ни с места!

«Впрочем, – решил про себя Зуев, – раз прислали Андрея Андреевича, значит, надежда есть. Он генерал опытный, толковый… Дай бог, вышибет Ванделя из Спасской Полисти! Тогда всем дышать станет намного легче…»

…На этом совещание в штабе закончилось. Комдивы и комбриги выходили по два-три человека, обсуждая услышанное. Что же, слухи подтвердились: новый командующий оказался человеком смелым, боевым, сразу определил главную задачу и принялся за ее решение. Знающий, грамотный генерал, глядишь, и вытащит всех из «мешка»…

* * *

– Атаковать немцев предлагаю глубокой ночью, в темноте, – сказал Власов, когда в штабе остались только свои – начштаба Виноградов и дивизионный комиссар Иван Зуев, – это обеспечит внезапность удара. И без артподготовки, чтобы не раскрывать себя!

Виноградова и Зуева Андрей Андреевич хорошо знал и полностью им доверял, потому и решил обсудить свои идеи с ними. Всех остальных же выгнал… Присутствовал еще Леонид Лепс (надо контролировать генерала!), но он скромно сидел в сторонке и молчал. Но если что – немедленно бы вмешался. На него косились, но молчали: раз генерал-лейтенант оставил капитана, значит, человек надежный, проверенный.

– Будем наступать без артподготовки? – удивился Виноградов. – Опасное дело!

– Фактор неожиданности сыграет нам на руку, – решительно произнес Власов, – а то немцы всегда знают, когда мы вперед идем. Долбим по ним, а они на это время отходят назад, во вторую линию обороны, и сидят там. А потом возвращаются и встречают наших бойцов огнем…

– Но как атаковать без орудийной поддержки? – возразил комиссар Иван Зуев. – Чем мы подавим немецкие огневые точки? Ведь у них – и дзоты, и доты, и чего только нет! Прижмут пехоту к земле, голов поднять не дадут. Без артиллерийского удара нам никак…

– Мы пустим вперед «тридцатьчетверки», – сказал Власов, – они и подавят пулеметы, расчистят путь пехоте…

– Ночная танковая атака? – еще больше удивился Зуев. – Но там же, на поле, мины! Нарвутся наши машины – и все, прости-прощай, потеряем последние танки. Надо сначала проходы сделать, а у нас нечем. Не доставили миноискатели пока…

– У майора Злобина есть, – ответил, опять словно вспомнив что-то, Андрей Власов, – даже несколько штук. Новинки, только что с завода, чувствуют немецкие мины за десять метров. Дали нам испытать в полевых условиях. Он и обучит саперов – самых опытных, толковых. Покажет, что к чему. Дело, в принципе, нехитрое, приборы простые, наши ребята, думаю, за день-два освоят. Так вот, они и сделают проходы в минном поле, а затем в дело вступит бронемобиль майора Злобина. Он тоже новый, опытный образец, и очень необычный. На нем такое вооружение стоит, о котором немцы могут только мечтать!

– Но как в темноте он будет вести огонь? – снова возразил Зуев. – Хорошо, если ночь лунная, а если нет? Своих же перестреляет!

– Оружие оснащено приборами ночного видения, – пояснил Власов, – с их помощью можно видеть цели в темноте. Бронемобиль и пойдет первым по проходу, подавит огневые точки. А за ним ударят «тридцатьчетверки» – чтобы прорвать гитлеровскую оборону. Проутюжат фрицев, раздавят пулеметы, раскатают пушки… И после этого пойдет пехота, 59-я стрелковая бригада полковника Глазунова. Она и захватит село…

Комиссар Иван Зуев кивнул – что ж, разумно. Главное – преодолеть минное поле и подавить гитлеровские пулеметы и пушки, а там никакие преграды нам уже не страшны. Возьмем с ходу Спасскую Полисть! План, конечно, рискованный, ночная танковая атака… Дело новое, непривычное, но, учитывая обстоятельства…

– Хм, а не получится ли, как в прошлый раз? – с сомнением покачал головой Виноградов. – Как с 4-й гвардейской? Тогда, в марте, тоже вошли уже в Спасскую Полисть, почти взяли, однако Вандель подтянул резервы, ударил с тыла и окружил генерала Андреева. Слава богу, что удалось вырваться…

– Я это предусмотрел, – кивнул генерал Власов, – одновременно с лобовым ударом мы обойдем Спасскую Полисть с фланга. Смотрите: с фронта будут наступать 7-я танковая бригада и 59-я стрелковая, а слева, в обход, мы пустим 4-ю гвардейскую дивизию Андреева. Навстречу же им, из-за реки Полисть, пойдет 372-я дивизия. Тогда мы зажмем Ванделя в селе, охватим со всех сторон…

Комиссар Зуев одобрительно хмыкнул – план ему очень понравился: четкий, ясный, хотя и рискованный, конечно. Ивану Васильевичу очень хотелось отбросить Ванделя подальше от Мясного Бора, загнать в самые болота. Посмотрим тогда, как воевать станет…

Но осторожный полковник Виноградов все еще сомневался – хватит ли у них сил для двойного удара, не угодят ли опять в ловушку? Как в прошлый раз… Не хочется наступать опять на те же грабли.

Видя это, комиссар Иван Зуев сказал:

– Я знаю командира 372-й дивизии полковника Сорокина – храбрый, опытный человек. Думаю, он не подведет, поможет взять село…

– Верно, – кивнул Власов, – я тоже слышал о нем только хорошее. Он, полагаю, будет только рад, если удастся выбить Ванделя из Спасской Полисти. Тогда его дивизия пойдет дальше, на Чудово, а мы, понятно, на Любань. Как было намечено в директиве Ставки…

Полковник Виноградов вздохнул: да, с этим не поспоришь. Значит, надо браться за это дело – ночную атаку. Хотя и боязно, но придется… Ладно, тут уж как повезет: либо голова в кустах, либо грудь в крестах. В смысле – в орденах. За взятие Спасской Полисти их наверняка представят к наградам, а если удастся еще окружить Ванделя…

Просто дух захватывало от перспектив! Это уже не только орден, но и новая должность, повыше нынешней… Эх, будь что будет!

Глава шестая

Через час, уже глубокой ночью, состоялось еще одно совещание, но уже у самих Спасателей времени. Никого чужого, разумеется, на нем не было.

– Ну, что, Леонид, контролируешь Власова? – спросил майор Злобин. – Припадков больше не будет?

– Все в порядке, – уверенно ответил капитан Лепс, – контакт налажен.

– Молодец! – похвалил Злобин. – Я тоже наблюдал за ним: поведение, речь, обращение с подчиненными – все как надо. И совещание в штабе провел отлично, задачи поставил правильные, грамотные, конкретные. Как мы и планировали. Если удастся отбросить немцев, потеснить немного – будут во Второй Ударной и снаряды, и продовольствие, и техника. А если нет… Даже думать не хочется! Произойдет тот же сценарий, что и в реальной истории – полный разгром и уничтожение… Но мы сюда не за тем прибыли, чтобы старые ошибки повторять, а наоборот – исправлять их. Вопреки условиям и обстоятельствам!

– Идея атаки на Спасскую Полисть, – подумав, сказал капитан Лепс, – хорошая, но, как я заметил, не всем она нравится. Кое-кто считает ее слишком смелой. Гораздо спокойнее ведь сидеть на заднице и ничего не делать, ждать решения Ставки… Боюсь, донесут на Власова и запретят наступать на село. Скажут: ждите директивы из Москвы. А ждать-то совсем некогда…

– Это ты про майора Шашкова? – понимающе кивнул Злобин. – Да, Александр Георгиевич с самого начала отнесся к нашему плану негативно. Он прямо-таки весь напрягся и глаз прищурил, когда узнал… Мол, нет ли здесь излишней самонадеянности и неоправданной самоуверенности? И, похоже, уже начал в чем-то подозревать самого Власова…

– Вообще-то, если разобраться, он и должен так делать, – задумчиво произнес капитан Лепс, – служба у него такая – начальник Особого отдела Второй Ударной… В некотором смысле – коллега мой, контрразведчик. И проявлять бдительность – его прямая обязанность…

– Но не до такой же степени! – возмутился Герман Градский. – Чтобы своего командарма в чем-то подозревать! Тем более что нет абсолютно никаких оснований!

– Это он больше для профилактики бдит, – пожал плечами капитан Лепс, – так сказать, на всякий случай…

– Тогда и в самом деле может донести, – тяжело вздохнул Злобин. – Хотя бы ради того, чтобы задницу свою прикрыть, если что-то пойдет не так. На случай неудачи. Мол, я предупреждал, сигнализировал! Доложит своему непосредственному начальству в Особый отдел Ленинградского фронта, и начнется тогда кутерьма: что, почему, как? Я с Александром Георгиевичем немного уже пообщался, и в самом деле – очень въедливый и приставучий тип. Меня вопросами замучил: откуда вы и почему я вас раньше во Второй Ударной не видел? С кем служили, где воевали, в каких частях? Пока отбиваюсь, придерживаюсь своей легенды, но, похоже, он мне не верит. Ох, не отстанет этот майор Шашков, будет до конца копать. А это очень плохо…

– Так пусть Леонид Анатольевич займется им! – предложил Матвей Молохов, – поговорит, как коллега с коллегой. Он же у нас спец по мозгам, умеет вправлять! Нейтрализует Шашкова, чтобы не мешался под ногами…

– Ладно, – слегка улыбнулся капитан Лепс, – проведу с ним беседу, поговорю по душам…

– Только не переусердствуй, – ухмыльнулся майор Злобин, – Александр Георгиевич нам нужен нормальным, вменяемым человеком, чтобы мог исправно выполнять свою работу. Лишь бы нам не вредил, а так – пусть в свое удовольствие борется с немецкими шпионами и диверсантами. С настоящими, разумеется…

– Это уж как получится, – картинно развел руки Леонид Лепс, – ничего гарантировать не могу. Сами понимаете: внушение – дело сложное, тонкое, и последствия его до конца еще не изучены…

Все засмеялись, вспомнив, как после подобной обработки заведующий институтским складом старший прапорщик Михеенко (человек, у которого зимой снега не выпросишь) не только дал группе все необходимое, но еще и сверху положил – уже по своей инициативе. Хотя, собственно, какая там инициатива! Он и рад был бы ничего не давать, да не мог: ноги сами несли к полкам, а руки снимали и отдавали…

Потом, конечно, бегал к генералу Бородину, жаловался на капитана Лепса – мол, охмурили его, бедного, объегорили! Но Глеб Геннадьевич даже слушать ничего не стал – прочь прогнал: «Ты сам, Михеенко, во всем виноват! Тебя на склад зачем поставили? Чтобы, как верный цепной пес, институтское имущество берег, а ты все проср… Профукал, так сказать. И ведь никто тебя силой не принуждал, руки за спину не заламывал! Вот и не жалуйся теперь, умнее надо было быть и хитрее! Какой ты, на фиг, завскладом, если у тебя столько добра из-под носа увели? Растяпа и ротозей, и гнать тебя надо в шею с занимаемой должности!»

И ушел старший прапорщик, понуро опустив голову. Прав был товарищ генерал, во всем прав, как ни крути: сам же отдал, своими собственными руками. Что уж теперь!

– Кстати, как там наш бронемобиль? – перевел разговор на другую тему майор Злобин, – не подведет? Мы на нем первыми в атаку пойдем, на себя основной удар примем…

– Все готово, – уверенно ответил Сергей Самоделов, – в самом лучшем виде. Лишнее выгрузил, чтобы скорость и маневренность повысить, а горючего, наоборот, побольше взял. Во время боя заправляться негде, да и некогда будет…

– Ладно, – сказал майор Злобин, – с этим решили. Теперь второй вопрос: обучение саперов…

– Могу взять на себя, – предложил капитан Лепс, – покажу, что к чему, как с нашими миноискателями обращаться. Дело нехитрое…

– Сколько времени тебе нужно? – уточнил Злобин.

– День-два, не больше, – ответил Леонид Анатольевич, – и на теорию, и на практику. А Матвей мне поможет – он же у нас большой спец по минам…

– Да, – согласился Злобин, – его помощь лишней не будет. От саперов во многом наша атака зависит… Нужно, чтобы они как следует проход расчистили, ни одной мины не оставили. Иначе все сорвется!

– Помогу, – кивнул Матвей Молохов, – расскажу ребятам, какие в немецких минах ловушки есть. Гитлеровцы хитрые, сбоку и снизу на корпус ставят дополнительные взрыватели, для неизвлекаемости… Это опасно, ни вытащить мину, ни выкопать!

– И не надо, – ответил Леонид Лепс, – пусть себе лежит. Для нас главное – обезвредить, чтобы бронемобиль прошел. Потом с ними наши саперы разберутся как-нибудь…

– Верно, – подтвердил майор Злобин, – главное – как можно быстрее преодолеть поле. Добраться до немецких позиций, ударить, подавить огневые точки, уничтожить расчеты. И пусть гитлеровцы бегут, отступают… Ну, что ж, как говорится, цели ясны, задачи определены…

– …за работу, товарищи, – закончил, улыбнувшись, капитан Лепс.

– Тогда всем отдыхать, – официально произнес майор Злобин, – завтра день тяжелый, дел много, надо выспаться.

* * *

В землянке, где жили начальник Особого отдела Второй Ударной майор Шашков и его заместитель, капитан Соколов, тоже не спали. При свете отчаянно чадящей коптилки, сделанной из желтой снарядной гильзы, особисты составляли список бойцов и командиров, знающих немецкий язык.

Несколько дней назад Шашков получил директиву: ввиду особых обстоятельств и трудного положения Второй Ударной армии нужно готовиться к ухудшению ситуации, а потому следует заранее выявить и взять на учет людей, свободно владеющих немецким языком…

Александр Георгиевич, получив бумагу, горько усмехнулся – видно, совсем плохи наши дела! «Ухудшение военной обстановки» в переводе на нормальный язык означает, что армию ждет «котел» или окружение. Вот, значит, к чему надо готовиться… Да, ситуация, прямо скажем, фиговая!

Но приказ есть приказ, и его надо выполнять. Нравится тебе или нет… Вот и сел Шашков вместе с капитаном Соколовым составлять список.

Собственно, он был уже готов, осталось лишь еще раз посмотреть и уточнить – всех ли туда включили, не упустили ли кого? Список получился не слишком длинный: штабные переводчики (владеть немецким положено по должности), армейские разведчики (то же самое), корреспонденты из газеты «Отвага» – обязаны знать «дойче», чтобы сочинять листовки-обращения для немецких солдат…

– А новых людей ты, Александр Георгиевич, внес? – уточнил Алексей Соколов. – Тех, кто вместе с командующим недавно прибыли?

– Нет, – покачал головой Шашков, – директива до них пришла. И они формально под нее не попадают. А что, думаешь, надо?

– Конечно, – уверенно кивнул Соколов, – по крайней мере, двоих я бы точно включил: военврача Лепса и переводчика Градского. Может, еще и майора Злобина…

– С Градским, положим, понятно, – согласился майор Шашков, – он переводчик, значит, немецкий точно знает. Его внесем, тут ты прав. К тому же имя у него какое-то странное, не наше – Герман… А вот по поводу капитана Лепса и майора Злобина я сомневаюсь – знают ли они язык свободно? В директиве же четко сказано – только тех, кто владеет в достаточной мере…

– Я сам видел, как капитан Лепс читает немецкие документы, – ответил капитан Соколов, – причем без переводчика! И, судя по всему, все понимает. А ведь там такие слова и выражения, которые специально учить надо. Крикнуть «хенде хох» или «шнелле» – это дело нехитрое, любой может, а вот чтобы немецкие штабные бумаги и приказы читать… Подозрительно мне! Да и вообще – не нравится мне он, этот Лепс, какой-то он странный: смотрит, словно в самую душу заглядывает, будто мысли читает…

– Пожалуй, ты прав, – подумав, ответил Шашков, – включу-ка я и его, за компанию. Он, кстати, мне тоже не нравится. Вроде по документам все в порядке, не придерешься, но чувствую – что-то не так. Вот только не пойму, что именно… Надо проверить!

– Провести с ним беседу? – тут же предложил Соколов.

– Можно, – кивнул Шашков, – для проверки…

– На какую тему?

– Сам решай, – пожал плечами майор, – поговори, например, о службе. Спроси: где воевал, когда, в каких частях служил, кто командир, пусть конкретные имена и фамилии назовет, а мы проверим. И главное: давно ли знает генерала Власова и как стал его личным врачом? Все-таки не каждого человека к командарму допустят, тут особое доверие требуется…

– Есть, – по-уставному ответил Алексей Соколов, – сделаю.

– Только ты аккуратно, не переборщи, – предупредил Шашков. – Завяжи разговор как бы случайно, при встрече. Угости табачком, покури с ним, поболтай за жизнь. Можешь даже выпить – за знакомство, за боевую дружбу, за победу. Возьми из моих запасов литр «лимонада», разрешаю. После пары кружек у него точно язык развяжется…

Шашков показал на пузатую флягу, стоявшую в углу, Соколов понимающе кивнул. «Лимонадом» в Красной армии называли слегка разбавленный водой спирт с витамином С. И приятно пить, и полезно. Александр Григорьевич почти каждый вечер употреблял граммов по сто, а то и больше… Он считал, что «лимонад» отлично помогает от многих болезней, например от простуды и желудочного расстройства, а еще хорошо успокаивает нервы. И спится после него просто великолепно! А то таких ужасов днем насмотришься, что всю ночь на топчане вертишься, глаз сомкнуть не можешь…

Майор часто бывал на передовой, и его всегда тошнило от вида и запаха гниющих трупов – как наших бойцов, так и гитлеровцев. Их почти не убирали – некому, да и опасно… Поэтому сладковато-тошнотворным запахом было пропитано все вокруг. Мертвые тела лежали вповалку, в несколько слоев, один на другом. Старые, еще с января-февраля, оставшиеся после первого наступления, и совсем свежие, мартовские. Русский – на немце, немец – на русском…

Шашков невольно вспомнил, как совсем недавно, пробираясь в какую-то часть, случайно наступил в лесу на убитого, вероятно, еще зимой, фрица. Нога мгновенно провалилась по колено в чавкающее месиво, снизу послышалось противное, сдавленное «уф» – вышел трупный воздух. Александр Георгиевич быстро выдернул ногу, брезгливо отчистил веточкой сапог и пошел дальше. Но противное воспоминание прочно засело в мозгу. И не давало спать…

Да, ощущений и впечатлений ему вполне хватало! Например, он до сих пор ясно видел, как летят в разные стороны куски лошади, в которую попала немецкая мина… Хорошо, что не в него, а в кобылку, которая тащила повозку, но все равно – крайне неприятно. Потом пришлось тщательно оттирать кровь с лица и снимать с шинели ошметки кроваво-сизых, скользких кишок… Изрядная же порция «лимонада» помогала все забыть. Ну, или, по крайней мере, почти все…

– Ты смотри, когда пить с Лепсом будешь, – предупредил Соколова майор Шашков, – не слишком-то сам злоупотребляй. А то знаю я тебя! И не болтай лишнего! А то как примешь на грудь, так начинаешь такую чушь нести…

– Что ты, Александр Георгиевич, – обиженно протянул капитан, – я свою норму знаю. Буду как стеклышко! А Лепса попробую напоить, это ты правильно мыслишь. Может, что и удастся вытянуть из него…

– Ладно, – согласился Шашков, – но не дави слишком откровенно, не настаивай. Если беседа не заладится, не захочет он с тобой откровенничать, свертывай. Чтобы не заподозрил чего… А то нажалуется командарму, и тот даст нам с тобой просраться. Все-таки – личный врач, доверенное лицо…

– Может, лучше за переводчика сразу взяться, за Градского? – предложил капитан Соколов. – Профессор какой-то, шпак… Ни грамма военного! Не то, что в Лепсе этом…

– Может быть, – согласился Шашков, – но сначала попробуй с капитаном…

– Я вот что подумал, – произнес через какое-то время Соколов, – и майор Злобин, и Лепс этот, да и вообще – вся их компания в большом фаворе, это видно. Андрей Андреевич им благоволит, держит возле себя. Но это странно: он же, как мне говорили, человек сухой, строгий, официальный, ни с кем никогда особой дружбы не водил. И к себе близко никого не подпускал. Ну, кроме женщин, конечно. А тут – такие отношения!

– Верно, странно, – согласился майор Шашков, – и вообще непонятно. Появились неизвестно откуда, сопровождают генерала, возят на своем броневике… Особенно капитан Лепс – не отходит от генерала ни на шаг, якобы заботится о его здоровье…

– То ли охраняет его, то ли под присмотром держит… – закончил мысль капитан Соколов.

Майор Шашков быстро взглянул на своего заместителя и подумал: «А ведь верно – может, они за ним еще и присматривают? Приставили к Власову людей, чтобы держали под приглядом… На всякий случай. Положение в армии сложное, не дай бог – окружат, отрежут…»

Тогда становилось понятно, почему он этих людей никого не знал. Это же наверняка спецы из центрального аппарата, из самой Москвы. Значит, там, в Ставке, не очень-то доверяют генерал-лейтенанту…

– А я еще слышал, – осторожно добавил капитан Соколов, – что Андрея Андреевича прочат на новую должность – командующего Ленинградским фронтом…

– Почему бы нет? – пожал плечами Шашков. – Он сейчас – заместитель Хозина, вполне может занять его место. Товарищ Сталин, говорят, им вполне доволен, считает хорошим полководцем. Смотри, какая крутая карьера – в сорок один год уже генерал-лейтенант! А если Андрей Андреевич станет командующим фронтом, то получит и генерал-полковника. Может быть, даже скоро. Раз уж ему благоволят…

Майор вспомнил, как генерал-лейтенант Власов часто подчеркивал, что имеет прямую связь с Москвой, со Ставкой. А о своем начальнике, Кирилле Афанасьевиче Мерецкове, отзывался несколько свысока, пренебрежительно: мол, звание у него большое, генерал армии, а вот способности… И многозначительно замолкал – думайте дальше сами. Такое мог позволить себе лишь человек, имеющий очень высокого покровителя. А кто у нас выше Верховного Главнокомандующего? Никого!

Разумеется, такие разговоры генерал Власов вел только среди своих, в очень узком кругу, ничего лишнего он на людях себе не позволял, выказывал Кириллу Афанасьевичу должное уважение, но все-таки… Всем же известно, что Верховный любит переставлять людей, тасовать, как колоду карт. Вполне может статься, что задумана очередная перестановка. Найдут для генерала Михаила Хозина какую-нибудь почетную должность и отправят подальше, а его место займет Андрей Андреевич – станет командующим Ленинградским фронтом. Да, все логично.

Значит, ни в коем случае нельзя ссориться с его людьми, и особенно – с личным врачом. Мало ли что тот нашепчет на ухо генералу! Не зря же Лепс что-то высматривает, вынюхивает, со всеми подолгу разговаривает… Очень подозрительный тип! Нет, надо разобраться аккуратно, тонко, с ювелирной точностью… Поэтому Соколова следует чуть-чуть придержать, осадить, а то, не дай бог, переусердствует, наломает, дубина, дров. Он же, когда пьяный, такое несет!

А отвечать придется ему, майору Шашкову. Вот уж не хочется! Значит, придется включаться в дело, брать, так сказать, под свой личный контроль…

Глава седьмая

Стрелять начали сразу, как только они подползли к краю болота. Вроде и двигались скрытно, хоронились, но поди ж ты – заметили, открыли огонь… Звонко, раскатисто ударил станковый пулемет, гулко забили минометы. Мины визгливо запели над редким лесом…

Иван тут же вжался в землю и затаился. Очень вовремя – рядом с ним с противным, утробным чавканьем вошла в торф фашистская мина. К счастью, не взорвалась – просто увязла в раскисшей земле. Такое часто здесь случалось – кругом же болота…

Иван выругался и оглянулся – все живы? Ефрейтор Трушев и рядовой Батаев, к счастью, тоже успели упасть на траву и не пострадали. Пулеметные очереди прошли выше, никого не задели. Значит, все нормально, можно идти дальше. Точнее, ползти.

Мешков махнул рукой – давайте, ребята, вперед, – и первым двинулся к берегу. К холодной, пахнущей илом и тиной воде. В пятнадцати-двадцати метрах от него, за неширокой протокой, находился небольшой остров, поросший хилыми березками и чахлыми кустиками. Но среди этой жидкой растительности лежало то, ради чего Мешков и решился на столь дерзкую вылазку, – убитый лось.

Сохатые были не редкость в здешних краях, встречались часто. Особенно в это время года, весной. Прежде, до войны, на них устраивали охоту – в основном для развлечения приезжего областного и районного начальства. Бывало, валили за раз по пять-шесть лесных великанов. Конечно, охотились в основном в мае, когда земля подсыхала и можно было добыть зверя без особого труда. И без риска провалиться по пояс в гнилое болото…

А теперь лоси свободно шастали по окрестным лесам и рощам. Им же все равно – война, не война… Животные, повинуясь вековому инстинкту, шли из чащоб, чтобы полакомиться свежими березовыми веточками и первыми нежными листками. Ну и, конечно же, попадали под пули, мины и снаряды – как немецкие, так и наши, советские.

И вот один из таких сохатых, крупный, матерый самец, лежал на крохотном болотном островке. Лось, видно, ночью переплыл протоку и стал жевать сочные зеленые побеги. Немцы услышали возню возле своего переднего края и открыли пальбу. Так, на всякий случай… Вот и подстрелили зверя, случайно, конечно, со страху. Они в последнее время вообще стали нервные, открывают огонь по любому поводу. Стреляют, что называется, в белый свет, как в копеечку, без разбору.

А все после того, как наши разведчики совершили дерзкий набег в их тыл и захватили штабного майора. Вот и палят теперь со злости, ведь вместе с тем штабистом наши парни утащили и гитлеровскую кухню с обедом, оставив несколько рот без горячей еды. Обидно было, конечно. И он, Иван Мешков, тоже приложил к этому руку…

А сегодня рано утром наши дозорные обнаружили убитого лося на острове и тут же доложили командиру роты, старшине Семенову. Тот поручил Мешкову достать сохатого – остров как раз напротив его позиций. Добыть зверя следовало непременно, ведь это триста-четыреста килограммов свежего мяса. Может, даже больше – лось-то здоровый, матерый. Хотя после холодной, суровой зимы местные сохатые и истощали изрядно…

Но все равно: мясо есть мясо, тем более что лосятина на вкус гораздо приятнее, чем старая, мерзлая конина, которой в основном и питались в последнее время бойцы Второй Ударной.

Однако добывать жесткое, полутухлое мясо становилось все труднее – то, что лежало под снегом, давно уже откопали и съели. Теперь искали остатки – что раньше не заметили или просто побрезговали взять. Иногда дело доходило даже до драки – когда сразу несколько групп находили кусок мороженой «гусятинки»…

В солдатские котелки теперь шло все, что могли найти, даже то, что раньше брезгливо отбрасывали в сторону, – скажем, кожа, копыта и кости. Их варили, заправляли мукой (если была) и ели. Если муки не имелось, то просто хлебали пустое, горячее варево с сухарями – тоже еда. При этом старались не смотреть на то, что остается на дне котелка – переваренная кожа, мослы… Но все равно – не пренебрегали уже ничем. Брезгливость – это первое, от чего человек избавляется на войне…

Иван получил от командира четкий приказ: как хочешь, но достань мне этого зверя! Его нам хватит надолго, все пойдет в дело! В общем, давай, Мешков, выполняй. И быстро – пока другие бойцы не обнаружили и не утащили…

Но легко сказать – выполняй! Остров хоть и близко, но под прицелом у фрицев, а те снарядов и мин не жалеют, обсыпают густо каждый клочок земли. А чего им, в самом деле, жалеть, подвозят регулярно и сколько надо. Как и горячую кашу с тушеным мясом или кусочками сала…

Иван вспомнил про трофейную еду и глубоко вздохнул: да, хорошо тогда поели, полопали немецкую кашку! Сытно, вкусно… А сейчас даже сухари доставляют нерегулярно, через два-три дня. Приходится растягивать, экономить, грызть по маленькому кусочку…

А разве после этого можно нормально воевать? Когда кишка кишке колотит по башке? И живот к спине прилипает…

Иван еще раз осмотрел лесное болото: протока хотя и неширокая, но вода в ней ледяная, а лодок и других плавсредств у них нет. Как же перебраться? Та же мысль, очевидно, пришла в голову и Тимофею Трушину, который подполз к Мешкову и показал глазами на остров:

– На чем переправляться-то будем? А, взводный? Вода-то холодная…

– Не трусь, Трушин, – схохмил Иван, – что-нибудь придумаем. Ты жрать хочешь?

Трушин утвердительно кивнул: конечно! Кто ж не хочет, особенно если это свежая лосятина…

– Значит, надо мозговать… – сказал Мешков.

– Может, зацепить сохатого чем-нибудь и к нам перетащить? – предложил Трушин.

– Чем? Веревок-то у нас нет…

– Можно из брезента сделать, – произнес Трушин, – у меня в запасе один кусок имеется, на полоски порежем и скрутим. Как раз хватит…

– Допустим, – согласился Иван, – ну, и что дальше? Как нам эту веревку к лосю привязать? Протока же, не переправимся!

– Я до войны фильм один видел, документальный, – задумчиво произнес Тимофей, – там про калмыцких пастухов рассказывали. Как они коней своих пасут… Так вот, калмык может любого жеребца веревочным арканом заловить. Набросит петлю на шею и тянет, а потом ноги жеребцу вяжет. Ловко очень!

– Ну, и что? – не понял Иван.

– Это я к тому, что наш Батаев – как раз из калмыков…

– Точно?

– Вроде бы…

Иван посмотрел на спрятавшегося в небольшой воронке Николая Батаева. Да, похоже. Тихо позвал:

– Батаев, ко мне!

Тот подполз, стараясь быть по возможности незаметным. Немцы стрельбу на время прекратили – вроде бы успокоились, но в любой момент могли начать снова.

– Вот что, Батаев, – сказал Иван Мешков, – идея одна есть…

Николай выслушал предложение Трушина и покачал головой:

– Не выйдет. Лось лежит плашмя, зацепить его не за что: рогов-то у него еще нет. Старые, сами видите, уже скинул, а новые не выросли. На чем веревку затягивать будем? К тому же я отсюда не доброшу, далеко очень. Тут особая ловкость и умение требуются…

– Так ты же калмык! – удивился Трушин. – Неужто не умеешь? Разве не пас в табуне лошадей?

– Верно, – слегка улыбнулся Батаев, – калмык. Но лошадей никогда не пас: родился и жил в Элисте, там же учился, закончил педагогический институт. До войны работал учителем в школе, преподавал математику и физику…

– Тьфу ты! – сплюнул Трушин. – И тут не везет! А так хорошо все придумал…

Батаев задумчиво посмотрел на остров, а затем предложил:

– Можно добраться на плоту. Сделаем небольшой, на одного человека. Переплывем потихоньку, обвяжем веревку вокруг головы или ног и перетянем на наш берег…

– А он не утонет? – с сомнением произнес Трушин. – Вдруг на дно пойдет?

– Нет, – уверенно произнес Батаев, – у лосей шерсть – как поплавок. Между волосинок – воздух, чтобы держаться в воде. Я в книге одной читал… Лоси, кстати, очень любят воду, часто плавают, в реках и озерах от гнуса и мошкары спасаются. Так что утонуть он никак не может…

– Я ему утону! – мрачно произнес Мешков. – Пусть только попробует! Сам за рога вытащу и во взвод приволоку. Чтобы столько мяса – и пропало? Не дам!

На том и порешили – строить плот: лес вокруг, ребята мигом сделают. Лишь бы выдержал одного бойца… Трушин вызвался сделать веревку – свить из брезентовых полос. Раз уж взялся за дело. И жрать очень хочется, а тут – столько дармового мяса…

* * *

Для подстраховки взяли с собой еще двух человек – Истомина и Борисова. Оба – сильные, здоровые парни, пригодятся тушу тащить. Сами напросились на дело – перспектива добыть лося их очень вдохновила…

Приготовили веревку, сделали плот – небольшой, как раз на одного человека. Связали несколько березок, положили сверху жердей и сухих веток, получилось вроде ничего. По идее, должен выдержать. Если боец не слишком тяжелый…

В качестве главного добытчика назначили Батаева – он же небольшого роста и совсем худенький. Ляжет на плоту и потихоньку переправится на остров. Там привяжет веревку к сохатому и подаст сигнал: тяните, парни! А они с этого берега перетащат лосиную тушу к себе. Лишь бы веревка выдержала, не лопнула…

На дело отправились в темноте, чтобы немцы не заметили. Ночь, к счастью, была сырой, с моросящим дождем и низкими облаками, в общем, то, что надо. Для вылазки – в самый раз. Гитлеровцы периодически постреливали и пускали вверх осветительные ракеты, которые с противным шипением взлетали вверх и зависали над болотом. А затем с тихим шелестом гасли одна за другой…

По лесу пробежали мелкой рысью, огибая убитых и разбитую технику, проваливаясь в воронки, форсируя с ходу лужи. Ватники, штаны, валенки – всё мгновенно стало мокрым, но к этому уже привыкли. Вечная сырость уже не вызывала никаких эмоций, кроме обычной, усталой досады. Опять на костре сушить! А одежда и так во многих местах уже с дырками – от огня и искр… Сколько ни зашивай – все равно появляются.

Главное – успеть бы добраться до лося, пока его другие красноармейцы не заметили и не уволокли. А то много желающих найдется! Голодные бойцы шастали по окрестностям, выискивая, чем бы поживиться. Увидят сохатого – и тут же захотят оприходовать. И доказывай, что твой… Кто смел, тот и съел! По поводу же гитлеровцев можно было не беспокоиться – те за лосем не полезут, не будут рисковать. Зачем? Им жратвы и так хватает, кормят сытно. А вот наши с голодухи могут пойти на любой риск…

Добрались до края болота, легли на траву, поползли. Двигались осторожно, с большой опаской, часто останавливаясь и прислушиваясь – не шевелятся ли фрицы? Услышат шум в роще и откроют стрельбу, закидают минами. Но те пока молчали. То ли спали, то ли просто прятались от дождя…

Вот, наконец, и протока. Кажется, все нормально: лось – на месте, на островке, чужих никого не видно, можно приступать. Николай Батаев скинул тяжелый, промокший ватник, снял штаны и валенки – чтобы плыть легче, если что. Винтовку тоже оставил на берегу – неудобно с ней на плоту, мешает. Лег на живот, взял в зубы конец веревки, оттолкнулся от берега и поплыл, загребая воду руками.

И при свете редких, мерцающих ракет постепенно приблизился к острову. Немцы не мешали, лишь изредка давали короткие очереди – для острастки. Но их стрельба была не опасна, пули в основном летели выше.

Наконец догреб до острова, сполз в высокую осоку, затаился. Хотел сразу двигаться к лосю, но тут немцы забеспокоились – что-то, видимо, все же услышали или заметили. Верх взмыли сразу три осветительные ракеты. А он на островке – как на ладони…

Но не растерялся, рванул изо всех сил и успел укрыться за тушей. Лег под самое лосиное брюхо и растянулся на земле. Вовремя – по острову гулко ударил пулемет, пули густо запели в воздухе. Несколько штук угодили в сохатого. Тому, понятное дело, было все равно – давно мертвый, зато спас Николая. Лосиная туша стала для него надежным прикрытием.

Батаев переждал тревогу, отсиделся, а затем осторожно выглянул из-за лося. И то, что он увидел, совсем не понравилось: к острову с немецкой стороны медленно приближалась лодка. Гитлеровцы!

То ли фрицы решили проверить на всякий случай остров, то ли тоже захотели полакомиться свежей лосятиной… Каша с тушенкой и салом – это, конечно, хорошо, сытно, но все же со временем приедается. А тут – лось, свежее мясо. Даже охотиться на него не надо – вот он, готовый, лежит всего в двухстах метрах от передовой на крошечном клочке суши.

Фрицам, видимо, пришла в голову та же идея, что и нашим бойцам: взять некое плавсредство и доставить сохатого к себе. Нашли где-то лодку – очевидно, изъяли у местных жителей, сели и поплыли. И сейчас медленно приближались к острову. Четыре человека, с винтовками. А против них – один Батаев, к тому же безоружный. Даже ножа с собой нет…

«Что же делать? – лихорадочно соображал Николай. – Плыть обратно? А как же лось? Товарищи ни за что ему не простят, что оставил фрицам столько мяса. И не просто оставил, а фактически сам отдал. Да за такое его злыми насмешками замучают, спасенья не будет. Голодные же они… Начнут дразнить: «Что, струсил, Батаев, сдрейфил, обделался, в штаны со страху наложил?» А он никогда трусом не был, никого не боялся, даже более сильных ребят – первым лез в драку и всегда отвечал обидчикам…

И Николай решился: «Эх, была не была, рискнем!» Быстро обвязал веревку вокруг лосиной ноги, затянул петлю потуже и крякнул три раза, подавая условный сигнал. Утки в здешних местах – не редкость, крик подозрения у немцев не вызовет…

Веревка зашевелилась – на том берегу услышали и стали тянуть к себе. Николай скользнул к воде, лег на плотик, посильнее оттолкнулся от берега и поплыл. Сзади послышалось шуршание – это двигался по мокрой траве сохатый. Медленно, но верно сползал в протоку. Вскоре туша полностью оказалась в воде и, слегка покачиваясь, поплыла к нашему берегу – как тяжелая, груженная доверху баржа…

В это время на остров вылезли фрицы. Батаев слышал их удивленные голоса – они недоумевали, где же лось? Только что был тут, и вот… Не мог же встать и уйти?

Наконец один из фрицев заметил плывущую по протоке тушу и замахал руками, показывая на воду. Гитлеровцы сообразили, что сохатого тащат к себе наши бойцы, и, естественно, пришли в негодование – добыча уплывает! Причем в буквальном смысле слова.

Послышалась резкая, отрывистая команда, и по нашему берегу ударили винтовочные выстрелы: не отдадим! Если даже не попадем, то хоть напугаем – уходите! А мы лося достанем и себе возьмем…

Гитлеровцы палили часто, патронов не жалели – им было обидно, что лося утаскивают прямо из-под носа. Пули засвистели над Николаем, он сполз с плота в воду – так больше шансов уцелеть. Ледяной холод тут же обжег его, перехватило дыхание. Но утонуть Батаев не боялся – во-первых, он неплохо плавал, а во-вторых, рядом покачивалась лосиная туша, за которую можно было держаться. Как за спасательный круг.

Лось действительно не тонул, и Николай, уцепившись за него, стал потихоньку грести к берегу. Лишь бы немцы не дали прицельной очереди…

Кажется, пронесло. По гитлеровцам с нашей стороны тоже ударили выстрелы, и довольно меткие. Один из немцев громко вскрикнул и повалился на бок. Двое его камрадов, прекратив огонь, подхватили и поволокли назад, в свою лодку. И через минуту отчалили от острова – назад.

Воспользовавшись этим, Николай вылез на топкий берег и осмотрелся: где вы, товарищ Мешков? А вот где, вместе с другими бойцами уже вытаскивает лосиную тушу. Ура, сохатый наш!

Николай отдышался и подполз к Ивану, тот похвалил:

– Молодец, Николай, отлично все сделал. А теперь давай ходу! Немцы скоро бить начнут…

И точно: только убрались, как гитлеровцы открыли бешеный огонь. Завизжали мины, засвистели пули… Но было уже поздно – маленький отряд под командой старшего сержанта Мешкова успел скрыться в лесу. И утащить с собой ценную добычу.

Немцы постреляли немного и успокоились – видимо, решили, что в темноте все равно ни в кого не попадут, незачем тратить боеприпасы… Конечно, лося было жалко, но что делать? На войне как на войне. Сегодня повезло русским, а завтра, может быть, повезет и им…

Через полчаса Мешков с товарищами благополучно добрался до взвода. Скатились в траншеи, отдышались, затащили лосиную тушу. Тяжелая она, мокрая, пока волокли, выдохлись совсем… Ну, ничего, зато теперь мяса поедим! Устроим пир горой, и пусть фрицы смотрят, завидуют… Накося вам, выкусите, гады!

* * *

На радостях решили сварить мясо сразу, не дожидаясь утра. Кто его знает, что будет завтра, а так хоть наедимся. Один раз живем и последний…

Лосиную тушу аккуратно разделили на несколько частей: задние ноги – на сегодня, передние, грудь и голова – на завтра. А спину и ребра – на потом. Внутренности же, кожу и кости – в последнюю очередь, когда мясо все закончится. Все в котел пойдет…

Достали трофейный немецкий бак – тот самый, что у фрицев уволокли, налили в него воду, стали кашеварить. Предварительно, разумеется, порубив мясо помельче – чтобы понемногу, но хватило всем.

Варили лосятину за разбитым хутором, под прикрытием старых яблонь. Костер развели в большой воронке, чтобы незаметно. Прятались не столько от «лаптежников» (ночью, да еще в дождливую погоду они все равно не летают), сколько от своего начальства. Разводить костры вблизи передовой строго-настрого запрещалось. Под страхом военного трибунала! Что было понятно – огонь видно издалека, демаскирует позиции. Гитлеровцы вычислят и сразу накроют артиллерийским залпом.

Но терпеть до утра уже сил никаких не было. Поэтому поставили бак на маленький костерок и стали потихоньку кашеварить. Поглядывая по сторонам – нет видно ли начальства. На всякий случай выставили часовых – шумнуть, если кто появится. Тогда быстро закидаем костер землей, дерном, замаскируем ветками – и будто бы и нет ничего…

В качестве приправы бросили в суп щавель и молодую крапиву – и вкусно, и полезно, и витамины все-таки. И еще пару тощих перьев лука положили, которые нашли на деревенском огороде. Тоже хорошее средство от цинги…

Красноармейцы расселись у костра и стали ждать. Никто в роте не спал, все хотели попробовать лосятины. Иван на правах командира следил, чтобы бойцы не передрались из-за мяса. Наконец, уже почти под самое утро, лосятина была готова. Мешков выстроил людей и лично стал руководить раздачей – чтобы никто не лез без очереди, порядок есть порядок.

Сначала по полкотелка наваристого, ароматного бульона с кусочками лосятины получили герои дня – те, кто добыл сохатого. Заслужили! Проявили смекалку и смелость, действовали находчиво и умело… За что полагалась награда – первая порция. Иван тоже похлебал, снял, так сказать, пробу, пожевал вкусной лосятины. Да, такую бы еду – и каждый день…

Конечно, супчик вышел жидковатым, считай, пустая вода с травками, но хоть что-то. После того, чем они питались в последнее время, это казалось Ивану царским угощением. Особенно мясо! Съел бы, наверное, пол-лося сразу, если бы была такая возможность. Но надо делить на всех – справедливость прежде всего.

Бойцы, нетерпеливо толкаясь и переругиваясь, по очереди подходили к баку, подставляли котелки и получали свою порцию. Многие просили: «Братец, ты мне погуще, со дна зачерпни, совсем отощал!»

Ротный кашевар Степан Ильичев по привычке бубнил в ответ: «Как получится, одинаково для всех!» Бойцы тяжело вздыхали, крепко сжимали в руках котелки и садились под деревьями – завтракать. А заодно и обедать – понятно, что сегодня еды больше не дадут. Хорошего, как говорится, понемножку, надо мясо и на другие дни оставить. Красноармейцы дружно стучали ложками, вычерпывая жидкий бульон, жевали лосятину, а затем вылизывали то, что оставалось на стенках и дне.

Отослали по порции бойцам, дежурившим во взводе (нельзя же всем сразу покидать позиции!), а также своему начальству – ротному Семенову и младшему политруку Санину. Положено, свои же люди, не чужие, вместе в окопах мокнем, вместе с фрицами воюем…

В баке осталось еще немного супчика, решили отдать самым отощавшим – как добавку. Все по-честному, по-справедливому, как и должно быть в Красной армии. На войне человек обязан оставаться человеком, иначе что же выйдет? Мы же не звери какие-нибудь, не гитлеровцы!

После еды Иван прилег отдохнуть под старой, ветвистой яблоней. Страшно хотелось курить, но табака уже не было. Курево считалось еще большей редкостью на передовой, чем еда, – папиросы давно не привозили. Хорошо, если удавалось найти сигареты у убитых фрицев – мятые, сырые, раздавленные. Они, правда, были дрянные, слабые, но хоть что-то… За особое счастье считалось, если обнаруживали кисет с домашним самосадом – немцам тоже присылали табак из дома. Германская махорочка была немного похожа на нашу, хотя и не столь забористая. Однако такая удача случалась редко…

Иван вздохнул, посмотрел на светлеющее небо и решил немного вздремнуть – взводом пока командовал сержант Аникеев. Отличный командир, можно доверять. Мешков надвинул на глаза шапку-ушанку и задремал…

* * *

Взрыв ударил совсем рядом, взметнул вверх черно-красный фонтан огня и земли. Ивана оглушило, отбросило в сторону…

К счастью, снаряд упал позади яблони, и старый, толстый ствол принял на себя весь удар. И осколки. А то бы… Но Ивану тоже досталось – оглушило основательно.

Хорошо, что сработала давно выработанная привычка – падать в ближайшую воронку. Иван, еще толком не проснувшись, тут же скатился в соседнюю яму и затаился, прикрыв голову руками.

Немцы лупили из крупного калибра – по саду, по остаткам изб… Горело все, что еще могло гореть: яблони, кустарники, сараи… Один снаряд угодил в бак, разорвав на части. Жалко-то как, пригодился бы еще! Взрывом убило повара Ильичева и стоявшего рядом рядового Софина, а еще несколько человек зацепило. Повсюду слышались стоны раненых, просьбы о помощи…

«Вот гады, – подумал Иван, – как же они узнали, где мы кашеварим?» Ответ он получил, как только взглянул на небо: над хутором медленно проплывала «рама». Дождь давно перестал, небо прояснилось, и немецкий разведчик отправился на охоту. И сразу же засек скопление людей у разрушенного хутора. И, разумеется, тут же и дал команду артиллеристам, чтобы открыли стрельбу.

Немцы били из тяжелых орудий – наверное, решили, что к русским подошло подкрепление и готовится очередная атака. Вот и нанесли упреждающий удар. Накрыли спящих, отдыхающих красноармейцев… К счастью, бойцы не сидели кучно, разбрелись по всему саду, легли под яблонями. Иначе бы… А так отделались относительно малой кровью – всего-то шесть убитых и раненых.

«Фокке-Вульф», сделав еще круг, убедился, что артиллерийский удар достиг цели, и убрался восвояси. «Ну и сволочь, – подумал Иван, – не дал спокойно поспать. И ничем его, гада, не достанешь, летает высоко, можно бы только из зениток. Но нет их…»

Иван еще раз выругался и пошел собирать бойцов – пора возвращаться на передовую. Отдохнули немного, и хватит, пора на войну. Хотя, собственно, война была здесь повсюду – даже в деревенском саду. Мешков то и дело натыкался на поломанные, расщепленные деревья, остатки каких-то сараев, разбитую домашнюю утварь… «Эх, сколько добра пропало, – думал он, – видно, до войны здесь хорошо жили, зажиточно! Дома-то все крепкие, из толстых бревен, на высоких подклетях. Значит, было что и хранить…»

Но сейчас от деревенских домов почти ничего не осталось – сгорели полностью. Был хутор – и нет его, съела проклятая война…

В воздухе тяжело и кисло пахло взрывчаткой, а еще едким дымом. «Да, дела, – думал Иван, – только что радовались жизни, поели вкусно, и вот на тебе… Смерть прилетела! Правильно говорят: судьба-судьбина, кому жена, а кому – скотина. И никуда от нее, проклятой, не деться, везде смерть достанет, даже во время сна…»

Иван приказал похоронить погибших тут же, в саду – место хорошее, сухое, все лучше, чем в гнилом болоте. Затем собрал своих бойцов и погнал их на передовую – сражаться, защищать Родину.

Глава восьмая

На передовой Ивана, как выяснилось, ждал не только один сержант Аникеев. Гостем оказался журналист из армейской газеты «Отвага» Михаил Кофман. Худощавый, чернявый младший лейтенант сидел на поваленной сосне и был занят делом: подложив под себя свернутую шинель, что-то быстро корябал огрызком карандаша в блокноте. Очевидно, записывал свои мысли и впечатления… Время от времени он поднимал вверх лицо, щурился на яркое солнце и улыбался – припекает-то как, совсем по-весеннему, тепло уже…

Да Кофмана дошел слух о старшем сержанте, захватившем вместе с разведчиками важного «языка» да еще целую трофейную кухню с кашей. Вот и решил написать очерк про простого русского парня, ставшего настоящим воином, смелым и отважным. И, кстати, отмеченным за свою храбрость уже двумя медалями. Тоже показатель…

Миша Кофман прибыл во Вторую Ударную совсем недавно, всего две недели назад. До этого служил в главной газете Ленинградского фронта «На страже Родины» и на полях сражений бывал нечасто, да и то – не дальше дивизионных и полковых штабов. Честно говоря, трусил немного… Но внезапно ему захотелось получить яркие, живые впечатления, чтобы написать очерк о солдатском подвиге. И чтобы непременно – с передовой, где, собственно, и шла война…

Вот и напросился в командировку во Вторую Ударную армию – знал, что она ведет самые тяжелые, упорные бои с гитлеровцами. Просьбу молодого корреспондента, разумеется, удовлетворили – нам нужны талантливые материалы, и желательно – без надоевших штампов и примитивной казенщины. А Миша писал очень хорошо – сочно, умело, размашисто.

Его направили в редакцию армейской «Отваги» – там служат умные, опытные ребята, помогут собрать материал. Пусть поработает, наберется опыта, а потом напишет большую статью или очерк…

Миша добрался до села Кересть, где размещалась редакция «Отваги», быстро освоился и приступил к работе. На старой, неудобной пишущей машинке стучал заметки о ратных подвигах советских бойцов и командиров, о солдатских буднях, наполненных простым героизмом, о непримиримой борьбе с гитлеровскими захватчиками. Но это было все не то – такие материалы он мог строчить и у себя в редакции, не выезжая на фронт. Хотелось чего-то большего – необычного, интересного, редкого…

И тут он случайно услышал о старшем сержанте Мешкове. И понял – вот оно, то, что надо. Почуял, что называется, шестым чувством – из этого может получиться отличный очерк!

И загорелся идеей написать солидный (на полосу точно!) материал о храбром, смекалистом русском парне, оставившем проклятых гитлеровцев (причем сразу несколько рот!) без обеда и вообще без полевой кухни…

«Если очерк выйдет, – думал Михаил, – то его, несомненно, возьмут и в «Отвагу», и в нашу фронтовую «На страже Родины». Там такое любят – живой материал, героический, но в то же время – человеческий, душевный. Надо показать Ивана (имя, кстати, хорошее, символичное!) как обычного деревенского парня, доброго, мирного, но способного в трудный момент стать солдатом и совершить подвиг во имя Родины. И даже, если надо, отдать свою жизнь за нее… Совсем как в песне: «Когда страна прикажет быть героем, у нас героем должен стать любой…»

«А если очерк понравится в политотделе фронта, – размышлял он далее, – то его могут взять в «Ленинградскую правду» и даже в «Красную звезду». Почему нет? Материалы с передовой в редакциях ценят, тем более правдивые, искренние, сделанные проникновенно, с душой. Тогда его отметят и даже, если повезет, пригласят в штат…»

Вот это будет настоящая удача! Центральная пресса – это вам не армейская и даже не фронтовая газета, совсем другой уровень. И славы не в пример больше, да и денег тоже. Не говоря уже о карьерном росте… Одно дело – бегать самому по полям и лесам, трястись в полуторках, мерзнуть в холодной фронтовой редакции, и совсем другое – сидеть в теплом кабинете и раздавать задания другим корреспондентам. Как говорится, разница большая… Но, чтобы тебя заметили, выделили, надо написать что-то по-настоящему выдающееся. Чтобы сказали «ах!» – и мурашки по коже. Или, что еще лучше, слезы из глаз…

Вот Илья Эренбург умеет сочинять, его очерки читают буквально все, во всех землянках, штабах и кабинетах… Говорят, даже сам товарищ Сталин с большим одобрением относится к его творчеству, цитирует хлесткие, острые, пронизанные яростью строчки… Жаль только, что у него самого так пока не получается. Но ничего, научится, талантом не обделен, это точно. Или хотя бы способностями…

Собственно говоря, из-за них, из-за литературных способностей, Миша и поступил в пединститут на русский язык и литературу. Чтобы быть ближе к тому, чему решил посвятить всю свою жизнь – литературе, писательскому делу. Школьные друзья его отговаривали: куда ты, Мишка? Там же, в этом педагогическом, одни девчата учатся, на училок! Разве это профессия для настоящего парня? Если поступать – так в летчики! Вот это правильное дело! «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, преодолеть пространство и простор…» Можно еще в танковое или артиллерийское училище, тоже ничего. Даже в пехотное, на крайний случай… Но не в пединститут же!

У Миши были неплохие оценки по математике, кроме того, он играл за школьную футбольную команду, занимался легкой атлетикой, не раз побеждал на соревнованиях. И еще был комсомольцем-активистом. Так чего думать – прямая дорога в военное училище!

Родители и родственники тоже не одобряли выбора Михаила. Конечно, у нас все профессии важны, тем более педагога, однако… Молодой человек с такими способностями и таким аттестатом мог бы найти себе занятие и лучше. Например, стать стоматологом, как папа, или гинекологом, как мама. На худой конец – педиатром, тоже весьма уважаемая специальность. Но стоять у школьной доски и воспитывать каких-то оболтусов…

Но Михаил проявил твердость и поступил именно в педагогический институт. В группе, как он и ожидал, оказалось всего три парня, зато – двадцать пять девчонок. Но он был только рад этому – всегда испытывал некоторую робость перед представительницами противоположного пола, знакомился с девицами с большим трудом. А тут – сами вокруг вьются, оказывают знаки внимания… Есть из чего (точнее – из кого) выбрать.

Правда, у Миши не всегда получалось завязать знакомства с теми, кто ему нравился. Что поделать, внешне был весьма неказист – черняв, с большим носом и сильно оттопыренными ушами. Не урод, конечно, но и не красавец. Миша же любил высоких, статных, фигуристых блондинок, но те, как на грех, его почти не замечали. А девушки, которые, в принципе, были не против с ним встречаться, не привлекали уже его самого – они тоже, как правило, были чернявы и неказисты. Хотя и умны, сплошь отличницы и активистки.

Однако Миша ценил в женщинах не ум и активность, а пышность форм и округлость бедер. И правда: он и сам умный, а жена должна быть грудастой и фигуристой. Такой, чтобы все завидовали…

Миша успешно окончил институт и уже ждал распределения, когда началась война. Его, как и всех, призвали в армию. Благодаря высшему образованию и отличной комсомольской характеристике его направили на курсы младших лейтенантов, а затем, учитывая литературные способности (курсант Кофман часто писал статьи в армейскую многотиражку) определили в редакцию главной газеты Ленинградского фронта «На страже Родины».

И там его способности раскрылись в полной мере. Миша Кофман быстро научился писать бойкие, хлесткие статьи, которые нравились армейскому начальству. Его хвалили и в политуправлении – за яркость материалов и живость языка. Миша повзрослел, возмужал, расправил плечи и стал настоящим мужчиной. Хотя по-прежнему был на лицо некрасив. Но зато теперь мог ухаживать за самыми симпатичными девушками – армейская форма делала его почти привлекательным. И Мише очень хотелось завести роман с какой-нибудь пышногрудой красавицей…

Однако еще больше хотелось попасть в центральную газету, где мог рассчитывать на хорошую должность. Однако для этого следовало чем-то отличиться. Армейских корреспондентов много, а мест в редакционном коллективе – мало…

* * *

Но разговор с Иваном у Михаила как-то сразу не заладился. Мешкову очень не понравился суетливый, вертлявый младший лейтенант, который постоянно его перебивал и требовал каких-то особых подробностей. «Это же настоящий подвиг, – убеждал он Ивана, – и вы просто обязаны рассказать мне о нем!»

Иван на это недоуменно пожимал плечами: о чем, собственно, рассказывать, что он такого особого совершил? Немецкого майора захватили разведчики, он к этому отношения не имеет… Конечно, помог, прикрыл во время боя… Ну, это обычное дело – своих выручать. А как же иначе? Сегодня я – тебя, а завтра – ты меня… Что же касается кухни с кашей – то да, взяли, но это тоже в основном заслуга разведчиков. Он только мысль подал…

Миша Кофман был сильно огорчен – опять не повезло! Такой материал намечался, а этот глупый деревенский парень не может ничего рассказать, приходится чуть ли не клещами из него вытягивать…

Разве можно из такого сделать героя? Тут нужен яркий характер, накал страстей, ярость сражений, а что мы имеем? Талдычит, как заведенный: ползли, ждали, захватили… Скука! Эх, не выйдет из Мешкова героя, не тянет он! А как жаль… Такой мог очерк получиться, загляденье, пальчики оближешь! И столько надежд на него возлагалось… Ладно, ограничимся обычной заметкой в газете. Хоть что-то будет. И надо ждать следующего случая. Должна же удача когда-то ему улыбнуться, не все же время задним местом к нему поворачиваться…

И Фортуна таки улыбнулась: зорким журналистским глазом Михаил заметил, как красноармейцы приволокли лосиную шкуру. Разложили на травке и стали очищать – скрести, чтобы можно было варить. Хм, интересно… Неужели они завалили лося? Надо бы попросить у них кусочек, очень есть хочется!

И Михаил незаметно перевел разговор на новую тему – откуда дровишки, мол? В смысле – шкура? Сохатого небось завалили? Расскажите, товарищ старший сержант, очень интересно! А еще – не дадите ли кусочек с собой, так сказать, по-товарищески?

Иван вздохнул: ладно, чего уж, раз заметил, придется дать немного мяса… И рассказал о ночной вылазке на болото. Все, как было, со всеми подробностями. Как узнал о лосе, как пробирались через лес, как боец Батаев переплыл на плоту на остров и едва не угодил к немцам в лапы. Как бежали от них и тащили на себе лосиную тушу…

Мише Кофману рассказ неожиданно понравился: действительно, смешной! И еще очень оригинальный, необычный. По крайней мере, на его памяти ничего подобного еще в газете не было. Значит, свежий материал. А это очень важно…

Миша, посмеиваясь и хихикая, с удовольствием записал рассказ Ивана. Забавно: советские воины, выходит, уже дважды оставили фрицев без обеда. Сначала полевую кухню уволокли, а потом еще и этого лося. Молодцы, что сказать!

Михаил понял, что теперь материала ему хватит. Пусть это будет немного другая статья, не такая, как он хотел, но тоже ничего. По крайней мере, интересная. Да и героическая основа есть, не без этого. Значит, подойдет. Может, не только в армейскую газету, но и выше, в «Ленинградскую правду» возьмут? Хотелось бы! Ладно, пора возвращаться, писать статью…

Иван отрезал от лосиной ноги небольшой кусок и отдал Кофману – в подарок. Неудобно отказывать, раз уж видел… Михаил с удовольствием взял – большое спасибо! У них в редакции тоже с кормежкой туго, едят в основном суп из горохового концентрата и сухари. Надоело – до рвоты! А тут – лосятина. Все будут очень довольны…

На этом они и расстались: Михаил отправился в Кересть писать статью, а Иван занялся своими обычными делами. У каждого, как говорится, своя жизнь и своя судьба…

* * *

Но через несколько дней Иван с немалым удивлением читал о себе заметку в газете «Отвага». Нет, в принципе, все было написано верно, как он сам рассказывал, однако…

Очень неудобно получилось: вышло, будто бы он один всю работу сделал. А это же не так! За лосем ходили впятером, и без помощи товарищей он бы ни за что не справился. И, если уж говорить честно, то настоящим героем является Николай Батаев. Вот о ком надо писать! Не испугался фрицев, не упустил лося, под пулями сумел добыть… Настоящий герой!

Сослуживцы Ивана читали «Отвагу» и поздравляли Мешкова с нежданной славой – как же, статья в нашей армейской газете! Не каждый удостаивается такой чести. И о себе хорошо рассказал, и взвод в самом лучшем виде представил…

Командир роты Семенов также весьма одобрительно отозвался о заметке Кофмана и даже похлопал Ивана по плечу: «Ну, Мешков, быть тебе теперь с орденом, точно! Заслужил – за смелость и смекалку. Здорово ты все рассказал. Две медали у тебя уже есть, значит, дадут никак не меньше ордена!»

Ротный политрук Санин, со своей стороны, тоже не преминул заметить: «Ты, Иван, правильно с корреспондентом говорил. Пусть все видят, какие у нас бойцы – сплошь богатыри! Есть кем гордиться!»

Заметка о подвиге разведчиков, захвативших немецкого штабного майора (об этом Миша Кофман тоже написал – не пропадать же материалу!) вызвала гораздо меньший интерес. Молодцы, конечно, ребята, но это обычная их работа… А вот наш Иван – настоящий герой!

Статья о Мешкове, кстати, получилась очень неплохой – действительно живой и яркой. Миша Кофман постарался, сделал все в лучшем виде. Вышла не просто байка из солдатской жизни, а настоящий героический очерк – что и требовалось доказать. Главному редактору «Отваги» Николаю Румянцеву она очень понравилась, и он отметил Мишу на совещании. В политотделе армии Кофмана тоже похвалили…

В общем, получил то, что хотел, – славу. Но в другие газеты, например в «Ленинградскую правду» и «Красную Звезду», статья не пошла. Очевидно, сочли ее недостаточно значимой. Что ж, бывает. Однако Миша особо и не расстроился – будут еще интересные случаи. Надо только стараться, ловить свой шанс…

Через день после выхода статьи батальонный парторг пришел к Мешкову и спросил, не хочет ли он вступить в партию: такие люди, как ты, мол, нам очень нужны… Иван, в принципе, был не против – почему бы нет, дело хорошее. Тем более что он комсомолец… Смущало только одно: при вступлении придется рассказать товарищам об отце, а тот был царским офицером и еще служил у белых. Разумеется, сын за отца не отвечает, сам товарищ Сталин сказал, но…

Когда Иван вступал в комсомол, то слегка схитрил. Сказал, что круглый сирота и родителей своих не помнит. Это было почти правдой: его отец, Алексей Трофимович Мешков, погиб до его рождения, а мать, Екатерина Михайловна, умерла, когда ему было всего два года. И Иван, разумеется, не помнил их. Он, конечно, не сказал, что отец служил во время Гражданской у белых, иначе не видать бы ему комсомола…

А вступить ему очень хотелось – чтобы не отставать от своих друзей. Его принимали уже в армии, и это было поощрением – за отличную службу и помощь в политработе. Иван помогал ротному политруку: читал передовицы центральных газет ребятам, призванным из Средней Азии и Кавказа, не слишком хорошо понимающим по-русски. Объяснял доходчиво, по-своему смысл статей, помогал правильно ответить на вопросы о внешней и внутренней политике партии. В общем, повышал политическую грамотность рядового состава. И это было отмечено – ему предложили вступить в комсомол… Тем более что характеристика из колхоза у него была отличная: трудолюбив, образован (семь классов), старателен. Вот и приняли без всяких проблем…

Но партия – это же совсем другое дело! Конечно, можно было бы опять соврать, но Иван делать это принципиально не хотел – неправильно это, нечестно. Товарищи ему доверие оказывают, а он, выходит, им наврет… Нет, вступать в партию обманом – это нехорошо!

Подумав, Иван осторожно сказал парторгу, что еще не готов. Мол, боится подвести товарищей. Ведь с него спрос будет особый, и надо идти в атаку первым… А вдруг испугается, струсит? Нет, лучше еще подождать, проверить себя. Чтобы уж наверняка…

Парторг удивленно поднял брови, но настаивать не стал – ладно, дело твое, Мешков. Сомневаешься – это хорошо, проверяй себя, сколько надо, примем тебя позже.

Но на этом проблемы не кончились. Командир 1100-го стрелкового полка майор Сульдин тоже с удовольствием прочел статью в «Отваге» и решил познакомиться с таким смекалистым бойцом. Взглянуть, так сказать, на своего героя… А то пишут, а он даже и не знает!

У Ивана Кузьмича, правда, имелся свой расчет – надо бы отправить этого Мешкова на курсы младших лейтенантов. Взводных у них в полку (да и вообще в дивизии) катастрофически не хватает, они выбывают первыми, надо постоянно замещать. А кем? Пополнение приходило крайне редко, к тому же поступают в основном такие же желторотые юнцы. И быстро гибнут, как их предшественники. Что понятно: совсем ведь еще мальчишки, только-только со школьной скамьи, воевать как следует не умеют. Лезут под самые пули… Во взводах нередко по два-три командира за месяц сменяется.

Поэтому в штабе Второй Ударной армии решили: будем готовить лейтенантов сами, из своего сержантского и старшинского составов. Разумеется, отберем самых опытных и проверенных. Может, хоть тогда удастся решить проблему со взводными? Появятся нормальные командиры, которые и сами под пули зря не лезут, и своих бойцов не пускают…

Курсы по подготовке младших лейтенантов организовали тут же, в Малой Вишере, три месяца обучения – и вперед, на передовую. Иван Мешков подходил для этих целей просто идеально: в армии с весны 1939-го, прошел всю Финскую, отлично зарекомендовал себя во Второй Ударной, награжден уже двумя медалями. К тому же выполняет обязанности командира взвода…

Короче, свой человек, годен по всем статьям. И герой – вон, в газетах про него уже пишут! История с лосем майору Сульдину очень понравилась, и он решил лично пообщаться с Иваном Мешковым. А затем отправить того на курсы…

Глава девятая

До деревни Островки, где находился штаб 1100-го полка, Мешков доехал почти с удобствами – на телеге, которая везла в тыловой госпиталь раненых. Иван оправился в путь загодя, рано утром – предстояло преодолеть почти десять километров, а это по нынешней грязи и распутице – очень даже прилично. Хороших дорог, даже проселочных, в местных лесах не имелось – одна вода и месиво из рыжей глины!

Кстати, именно поэтому деревня, где располагался штаб, так и называлась – Островки. Во время весенней распутицы она превращалась в настоящий остров… Через затопленные рощицы в ее окрестностях змеились кривые тропинки, по которым с трудом, но можно было добраться от одного селения до другого. Однако топать приходилось по непролазной грязи и размокшим торфяникам, форсируя, как выйдет, бурные ручьи и протоки…

После двух часов тяжелого пути Иван окончательно выдохся и сел на пригорке передохнуть, а заодно и перемотать портянки – чтобы ноги не сбились. А то совсем беда будет – и так еле идешь, а если ступни сотрешь…

На тропе показалась санитарная повозка, которую еле тащила тощая пегая кобылка. Коняшка с трудом передвигала длинные, голенастые ноги, и, казалось, вот-вот свалится. Возчик, молодой, скуластый парень, постоянно ее понукал, но без толку – едва двигалась. Идти быстрее сил у нее, видимо, уже не осталось…

Мешков решил воспользоваться случаем и напросился в попутчики – вместе шагать гораздо веселее. Возчик, немного подумав, кивнул – давай, все одно по дороге. И поможешь, если что… Ему очень не нравилась эта местность – одни ямы, если застрянешь, до ночи не выберешься. А вдвоем можно вытолкнуть телегу из грязи, если окончательно сядешь. На раненых надежды нет – лежачие они, тяжелые…

К счастью, толкать не пришлось: кобылка, несмотря на всю доходячность, все-таки вытащила повозку на относительно сухое место. Иван приободрился и сел тогда уже рядом с возчиком – тот разрешил. И так, почти с комфортом, добрался до Островков. Там они и расстались: возчик повернул в госпиталь, а Мешков поспешил в штаб полка.

Честно говоря, он очень волновался – раньше комполка его к себе не вызывал – не тот человек. А Мешков свято придерживался армейского правила: от начальства – подальше, а к кухне – поближе. Вот и не лез на глаза отцам-командирам…

Но вчера вестовой из штаба привез приказ – прибыть в деревню Островки, требует товарищ Сульдин. Ну, раз надо… Иван пробовал расспросить вестового, зачем, мол, вызывают, но тот лишь покачал головой: ничего не знаю, приказали передать – и все. Вот и думай теперь, что хочешь: то ли похвалят тебя, то ли заругают…

Иван критически осмотрел свой ватник – уже порван, частично даже прожжен (сказались сушки на костре), значит, надо зашивать. Чем он и занялся. В самом деле, не появляться же перед командиром в таком непотребном виде! Отругает и правильно сделает – у бойца Красной армии должен быть чистый, опрятный вид…

Еще надо подлатать валенки – иначе до деревни не доберешься. Иван на всякий случай обмотал ступни веревками – чтобы совсем не развалились, и еще зашил в некоторых местах. Починка и ремонт одежды заняли у него почти весь вечер, а уже рано утром он отправился в штаб.

Слава богу, добрался без задержки, и теперь надо было предстать перед командиром полка, товарищем Сульдиным. Иван Кузьмич слыл человеком серьезным, строгим, придирчивым, любил чистоту и порядок, чтобы красноармеец даже после тяжелого боя выглядел аккуратно и всегда был одет по уставу. Поэтому, прежде чем идти в штаб, Иван еще раз проверил свою одежду и тщательно почистил веточкой валенки – от налипшей грязи.

Подошел к крыльцу, доложил часовому, кто и зачем прибыл, тот сообщил дежурному по штабу. Старший лейтенант Ефимов проверил у Ивана документы и пустил внутрь. В сенях кивнул на лавку – сиди, жди. И не вздумай выходить курить – могут крикнуть в любую минуту. Иван лишь пожал плечами – и рад был бы подымить, да нечем, махорка вся кончилась. Сел на лавку и стал ждать.

Дверь из сеней в комнату была чуть приоткрыта, и за ней слышались громкие голоса. Один, самый властный и командный, явно принадлежал большому начальнику, не меньше генерала. Мешков тихонько спросил у Ефимова:

– Сам командующий прибыл?

Тот подтвердил его догадку:

– Да, генерал Власов. Утром, не предупредив даже. Всех наших собрал: и командира полка, и начштаба, и комиссара, и уже целый час с ними что-то обсуждает. Ивану Кузьмичу, сам видишь, не до тебя, сиди и жди, когда освободится.

– А вызвали-то меня зачем, по какому поводу? – заискивающе произнес Мешков. – Не подскажете, товарищ старший лейтенант? Знать бы, к чему готовиться, к плохому ли, к хорошему…

– Только к хорошему, – хитро взглянул на него Ефимов, – ты же у нас, Мешков, герой, вот – в газетах про тебя пишут…

И указал на номер армейской «Отваги» на столе. Иван увидел знакомую статью и вздохнул: «Не было печали… Не поймешь, хорошо это или плохо. С одной стороны, похвалить могут – за лося, а с другой – отругать, что собой и людьми рисковал…»

В это время в сенях появился невысокий, плотный командир с одной «шпалой» в петличке. Приветливо кивнул Ефимову и махнул рукой, чтобы не вставал из-за стола – ни к чему церемонии! Взглянул на Ивана и неожиданно расплылся в улыбке:

– Мешков? И ты здесь?

Иван вскочил с лавки, вытянулся и по всей форме доложил:

– Так точно, товарищ капитан! Старший сержант Мешков прибыл в штаб полка по приказу…

– Ты что, не узнаешь меня? – удивился капитан.

Иван присмотрелся и тоже улыбнулся:

– Здравия желаю, Леонид Анатольевич! Извините, не признал вас сразу. Три года прошло, как-никак…

– Да, три года, – кивнул капитан Лепс, – время-то как летит. А кажется – будто вчера было…

И, повернувшись к старшему лейтенанту Ефимову, с интересом наблюдавшему за сценой, пояснил:

– Я с товарищем Мешковым давно знаком, еще с Финской кампании, воевали вместе… Освобождали финских рабочих и крестьян от буржуев и помещиков, прорывали линию Маннергейма…

Ефимов уважительно посмотрел на Мешкова и даже слегка привстал: как же, все советские газеты тогда с восторгом писали о доблестных бойцах, сумевших в тяжелейших зимних условиях победно взломать знаменитую линию обороны. Считавшуюся до того неприступной…

– Ты, смотрю, уже старшим сержантом стал! – удовлетворенно произнес капитан Лепс, кивнув на треугольники Мешкова, – а был, помнится, рядовым… Молодец, Иван, растешь! Кстати, а зачем тебя в штаб полка вызвали? Провинился, что ли, в чем?

Мешков развел руками – знать не знаю, товарищ капитан, сам теряюсь в догадках…

– Товарищ Сульдин хочет лично с Мешковым пообщаться, – тут же вступил в разговор Ефимов, – прочитал в газете о его подвиге, вот и решил познакомиться. Есть еще мысль направить товарища старшего сержанта на командирские курсы. Чтобы был младшим лейтенантом…

– А, вот оно что! – уважительно произнес Леонид Анатольевич. – Ну, что же, я не удивлен – помню, как ты, Иван, еще во время Финской хорошо себя проявил. Кстати, расскажи-ка мне, чем на сей раз отличился, чем прославился? Про прошлые твои подвиги я знаю, а вот про нынешние – еще нет…

Иван, немного стесняясь, начал рассказывать про свои приключения: как ходил с разведчиками в немецкий тыл за «языком», как они захватили штабного майора, а заодно – и кухню…

– Тут еще и про лося написано, – снова встрял в разговор старший лейтенант Ефимов, – тоже очень интересно!

Пришлось говорить и о сохатом. Капитан Лепс оценил случай, улыбнулся и весело хлопнул Ивана по плечу: действительно – молодец! Из-под носа у фрицев целого лося увел!

Затем Леонид Анатольевич прислушался к тому, что делалось за дверью, и вздохнул:

– Похоже, совещание затягивается, придется тебе, Иван, ждать. А знаешь что… Я тут подумал: переходи служить к нам, а? Ты майора Злобина хорошо помнишь?

Мешков расплылся в улыбке – а то как же! Разве можно забыть такого отличного командира!

– Владимир Викторович теперь начальник охраны у командарма, – пояснил капитан Лепс, – и ему нужен толковый, опытный сержант. Такой, как ты. Свой, надежный человек…

– Я бы, товарищ капитан, с превеликим моим удовольствием, – слегка замялся Мешков, – даже с радостью, но, сами понимаете…

И показал глазами на дверь – как решит начальство. Такие вопросы от него не зависят – слишком мелкая сошка…

– Уладим, – уверенно сказал капитан Лепс, – беру это на себя. Полагаю, майор Сульдин нам не откажет. Это же ради безопасности самого генерала Власова…

– А как же лейтенантские курсы? – напомнил Ефимов. – Товарища Мешкова собирались направить на учебу…

– Не вопрос, – махнул рукой капитан Лепс, – решим. С нашими рекомендациями его примут в любое время…

Иван вытянулся:

– Если так – то хоть сейчас! Готов служить! И не подведу!

– Верю, – серьезно сказал капитан Лепс, – иначе бы не звал тебя к нам. Значит, так: я переговорю с майором Злобиным, и он уже уладит этот вопрос с Сульдиным. Считай, Иван, уже служишь у нас…

Мешков улыбнулся, а потом спросил:

– Старший лейтенант Матвей Молохов тоже здесь? Очень хочется с ним снова встретиться! Я помню, как он того финна скрутил, диверсанта, любо-дорого было посмотреть. Взял голыми руками, положил, как миленького…

– Увидишь, – кивнул капитан Лепс, – и очень скоро. Молохов тоже здесь, с нами. Вместе воевать будете…

Мешков удовлетворенно кивнул. Капитан Лепс неслышно скользнул в комнату, где шло совещание, перекинулся парой слов со Злобиным, и тот кивнул – сделаем. Помню Ивана Мешкова, умелый, храбрый солдат, нам подходит. Вопрос, по сути, был решен.

* * *

С командиром полка, как и сказал капитан Лепс, проблем не возникло. Узнав, что Злобин лично просит за Мешкова, он без лишних слов отпустил Ивана на новое место. Раз так надо… Да берите, ради бога, не жалко!

Иван не успел проститься, как положено, со своими сослуживцами: майор Злобин сказал, что надо срочно ехать. Потом как-нибудь, при случае…

Мешков, правда, не особо расстроился: отправляясь в штаб полка, он был готов ко всему: на всякий случай простился со всеми и прихватил с собой свои пожитки… Немного их оказалось, как раз уместились в старом, потертом «сидоре». В первую очередь Иван положил в него изрядный кусок лосятины: еда – это самое главное! Мало ли что случится по дороге, когда еще покормят (и чем?), а тут уже все есть…

Так что к переменам судьбы Мешков был готов. Тем более что они оказались только к лучшему: встретился со старыми боевыми товарищами, попал на новую, ответственную службу. Охранять самого командующего – это важнее и главнее, чем быть просто взводным!

Майор Злобин лично представил Мешкова красноармейцам и пояснил, что Иван хоть и молод, но опытен и воевать отлично умеет. Надежный, проверенный товарищ, настоящий командир! Слушаться его, как меня самого! Иван подошел к «ЗИСу», который теперь везде сопровождал бронемобиль (прежнюю полудохлую полуторку сменили при первой же возможности) и стал знакомиться с новыми товарищами. Поручкался со всеми, рассказал немного о себе… А затем вернулся к бронемобилю – ждать приказаний.

Совещание в штабе кончилось, генерал Власов вышел на крыльцо и бросил майору Злобину: «Обратно, в штаб армии!» Собственно, поездку в 1100-й полк организовали сами Спасатели времени, а капитан Лепс внушил мысль о ее необходимости командарму. Перед большим сражением за Спасскую Полисть следовало убедиться, что на северном обводе «мешка» все более-менее нормально. А то пойдем вперед, а немцы прорвутся с тыла. Вот весело тогда будет!

Оборону у Красной Горки держала 327-я дивизия генерала Антюфеева, одна из лучших во Второй Ударной. Именно она в феврале 1942 года атаковала Любань (правда, не слишком удачно, едва не попала в полное окружение), а затем наступала на Красную Горку (более успешно – отбили). Антюфеевцы стояли против немецкой 61-й пехотной дивизии и прочно удерживали свои позиции, несмотря на ежедневные атаки и артиллерийские обстрелы…

Генерал Власов с подачи Спасателей времени решил лично осмотреть эту часть «мешка» и прибыл на самый опасный участок – под Красную Горку, в 1100-й стрелковый полк. Бронемобиль Спасателей к тому моменту уже прочно стал «генеральским»: Власову очень понравилось ездить на удобной (и главное – безопасной) машине. Под прикрытием надежной стали и хорошего оружия…

К тому же бронемобиль легко преодолевал почти любое бездорожье, проходил практически везде, через самые топи и грязи. А внутри было достаточно комфортно: можно было работать, писать (имелся выдвижной столик), обедать (электрическая печка) и даже спать – на боковой койке. Двойная броня защищала от пуль и осколков, а приборы ночного видения позволяли вести бой в любых условиях. Хоть ночью, хоть в тумане. Что в нынешних местах было весьма немаловажно…

Командарм прибыл в штаб 1100-го полка, поговорил с Сульдиным, осмотрел позиции и убедился, что сил хватит, чтобы, если надо, удержать оборону, не дать гитлеровцам прорваться в тыл армии. Значит, можно уже начинать операцию у Спасской Полисти…

После совещания в штабе Власов забрался в машину и прилег на койку – поспать, пока не доберемся до штаба армии. Постоянный психологический контроль сильно утомлял его. Капитан Лепс старался не выпускать командующего из-под влияния, тщательно следил, чтобы тот делал все так, как нужно Спасателям времени, и говорил только то, что требуется. Естественно, Леонид Анатольевич тоже сильно уставал, а потому, как только оказался в машине, также снял шинель, шапку, скинул сапоги и прилег отдохнуть. Надо бы восстановить силы…

Андрей Андреевич, к счастью, в последнее время сопротивлялся все меньше и меньше – очевидно, привык к тому, что его «ведут», подсказывают, что надо сделать, как спасать армию. Наверное, так даже ему было проще – не нужно думать самому, принимать сложные решения. Тем более что все приказы и распоряжения, которые он получал, оказывались именно такими, какие требовались. Власов быстро убедился, что все идеи, которые «вкладывали» ему в голову, шли только на пользу Второй Ударной армии. Значит, на пользу и ему самому…

Начштаба Виноградов и комиссар Зуев только радовались активным и решительным мерам, которые принимал командующий, помогали ему, и результат не замедлил сказаться – положение Второй Ударной немного улучшилось. Появилась надежда на спасение и даже на частичную победу. Все видели в новом командарме талантливого полководца…

«Так зачем, спрашивается, нервничать, волноваться? – думал генерал-лейтенант. – Раз все идет так, как надо, не стоит сопротивляться внушению, а наоборот, можно расслабиться и следовать полезным советам…»

И он постепенно стал легче поддаваться чужому внушению и все реже оказывал сопротивление. Что, в общем-то, и требовалось Спасателям времени. Капитан Лепс заверил Злобина, что скоро можно будет оставлять командующего без надзора на несколько дней сразу, «программируя» как бы вперед. И это даст возможность больше заниматься своими делами. Скажем, готовиться к наступлению…

Леонид Анатольевич решил во время штурма Спасской Полисти быть в бронемобиле, ведь предстоит тяжелое сражение, и кого-то из Спасателей могли контузить или ранить. А он не только специалист по НЛП, но еще и военврач (настоящий, даже диплом имеется), значит, может оказать своевременную помощь…

Так что его место – рядом с друзьями, а генерала Власова можно на время оставить в штабе – пусть сидит в блиндаже и делает вид, что руководит армией. Особой пользы от этого не будет, но и вреда – тоже. А это – самое важное сейчас…

* * *

Спасатели заняли свои места в машине, Мешкова определили в боевой отсек – к Матвею Молохову. Он заменил Германа Градского – тот пока был в штабе армии. Такой ценный специалист, как Пан Профессор, нужнее там, чем на поле боя. Нечего ему в бронемобиле по лесам-перелескам мотаться, пусть занимается своими делами – переводит немецкие документы. От этого больше пользы будет…

Майор Злобин сел в кабину и кивнул Самоделову – заводи, поехали. Но, едва преодолели по разбитому проселку пару километров, как в безоблачном небе появилась «рама». Иван Мешков, привыкший часто поглядывать на небо (не видно ли «лаптежников»?), первым ее заметил и кивнул Матвею Молохову. Тот поднял голову – да, висит, проклятая…

Майор Злобин приказал остановиться и тоже посмотрел вверх – прилетела, зараза, ищет цели. Значит, скоро жди дорогих гостей – «юнкерсы». Хорошо, что «раму» вовремя заметили, можно укрыться…

– Эх, шмальнуть бы по ней! – мечтательно произнес Иван Мешков, наблюдая за тем, как «рама» медленно проплывает над ними. – Надоела, проклятущая: как прилетит – так жди «лаптежников». Или еще из гаубиц по тебе ударят – он наведет… Сколько ребят уже из-за нее погибло!

Молохов прищурился и еще раз взглянул вверх – а почему бы нет? Летит «Фокке-Вульф-109» на малой скорости, и высота у него небольшая – в пределах досягаемости. Немецкие летчики, полностью уверенные в своей безнаказанности (зениток-то у русских нет!), решили спуститься пониже, чтобы подробнее рассмотреть место и наметить цель для бомбового удара. Ладно, вот мы ее сейчас…

Матвей развернул КОРД, задрал его ствол максимально вверх (насколько позволял станок), прикинул расстояние, скорость, высоту и сказал Мешкову:

– Ну, смотри, Иван, будет сейчас фрицам на орехи!

Тщательно прицелился и дал пару коротких очередей. Сначала ничего не произошло, и Иван подумал, что Матвей, наверное, промахнулся, но затем из левого двигателя показался легкий дымок. Попал-таки! Иван от радости даже подпрыгнул на месте: вот вам, сволочи, будете знать, как летать в нашем небе!

Молохов дал добавочную очередь – для верности. Она также угодила в цель – из мотора густо повалили черный дым, показалось алое пламя. «Рама» стала резко забирать вверх, пытаясь уйти от неожиданной зенитной атаки, но не получилось: еще несколько выстрелов из пулемета, и загорелись уже оба мотора. «Фокке-Вульф-109» тогда резко клюнул носом и с воем пошел вниз. Вскоре, оставляя после себя черный шлейф дыма, врезался в лес. Летчикам спастись не удалось – не хватило времени, чтобы выпрыгнуть с парашютом.

– Ура! – закричал Иван Мешков. – Дали-таки прикурить!

Майор Злобин посмотрел на дым, поднимавшийся над деревьями, и одобрительно кивнул (молодец, Матвей, ловко сбил немца), а затем озабоченно спросил у капитана Лепса:

– Как думаешь, летчики нас заметили?

Леонид задумчиво потер подбородок и произнес:

– Думаю, да. И время, чтобы передать своим по рации, у них было. Матвей же не сразу их сбил, надо исходить из худшего… А потому предлагаю укрыться – на всякий случай.

Злобин придерживался того же мнения и приказал свернуть с дороги в ближайший лесок. Обе машины, бронемобиль и «ЗИС», устремились под деревья. Как говорится, береженого бог бережет…

Зарулили в небольшую рощицу, встали под старыми, ветвистыми осинами. Владимир Викторович приказал Мешкову: распоряжайся, командуй охраной, пусть займет круговую оборону. Тоже на всякий пожарный.

Красноармейцы под руководством Ивана ловко нарубили длинных веток и укрыли ими машины. Благо на деревьях появились уже первые зеленые листочки и маскироваться стало гораздо легче. Не то, что раньше, ранней весной, когда леса были голые и просматривались насквозь…

– Переждем здесь, – сказал Злобин, – пусть «лаптежники» полетают, поищут нас. Посмотрим, найдут ли…

Генерала Власова решили не беспокоить – пусть себе отдыхает, спит. Если появится опасность, тогда – да, разбудим, конечно… А так – незачем его тревожить, только-только уснул.

По приказу Мешкова красноармейцы рассредоточились вокруг машин, заняли оборону. Хотя передовая находилась довольно далеко, но мало ли что… Не раз уже бывало – немецкие диверсанты просачивались сквозь наши позиции, нападали на обозы и грузовики с боеприпасами. А еще убивали бойцов и командиров, захватывали вестовых, резали телефонные провода… В общем, вредили, как могли.

И надо исключить любую возможность попадания генерала Власова в плен. Поэтому на всякий случай решили выставить по краю рощицы дозорных – пусть смотрят, наблюдают. Сам Иван залег с ручным пулеметом на небольшом холмике у старой сосны, откуда хорошо просматривались все подходы. Благо впереди находилось пустое поле и видно было прекрасно. Если фрицы полезут, он их заметит и даст сигнал к бою…

Мешков установил пулемет на сошки и лег поудобнее на пригретую солнцем траву. Хорошо бы так и валяться все время! И чтобы никаких фрицев… Компанию ему вскоре составил младший сержант Кислицын, тоже человек достаточно опытный, повоевавший. Неторопливый, уверенный в себе, настоящий боец, в общем.

– Ждем «шарманщиков», – со знанием дела констатировал Кислицын, – скоро прилетят и завоют! Тогда хоть уши затыкай!

Иван кивнул: знаю, сам не раз лежал под их бомбами. Как начнет «лаптежник» пикировать, как завоет его «иерихонская труба»… У молодых, необстрелянных бойцов нервы не выдерживали, и они, зажав уши, с криком бежали прочь, куда глаза глядят. Лишь бы подальше от этого жуткого, невыносимого, сводящего с ума воя! И погибали от пулеметных очередей, которыми их поливали из «юнкерсов»…

У Егора Кислицына нашлась махорка, он угостил Мешкова. Тот с благодарностью взял щепоточку, насыпал на клочок газеты, сделал себе «козью ножку». Давненько не курил! С удовольствием затянулся и тут же закашлялся – забористый самосад!

– Хорошая у тебя махра, браток, продирает до самых кишок, – похвалил табак Мешков, – у меня такая же была, да жаль – вся вышла…

Они разговорились. Иван с радостью узнал, что Егор Кислицын родом из тех же краев, что и он сам. Земляки! После этого общение пошло уже совсем по-простому, по-дружески.

Кислицын воевал с августа 1941 года, отступал от Брянска, был трижды ранен, последний раз – довольно тяжело. Долго валялся в госпиталях, а потом, когда выписали, попал уже на Ленинградский фронт. За проявленное мужество и смелость его поставили охранять командующего армией. Как знак особого доверия…

Иван, в свою очередь, рассказал, где и когда воевал – от Финской до последних боев. Так, покуривая и болтая, они и лежали под деревцами, ожидая налета.

* * *

«Юнкерсы», как и думал капитан Лепс, прилетели довольно скоро. Они, судя по всему, получили строгий приказ – уничтожить конвой. Понятно же, что бронемашина с грузовиком охраны – это не рядовой транспорт, так ездят генералы, командующие корпусами и армиями…

Бомбардировщики покружились над рощицей, выискивая цель, но ничего не нашли. Несколько раз проходили над самыми вершинами елей, едва не задевая макушки, пытались разглядеть каждую кочку, каждый бугорок. Но машины были замаскированы тщательно. Отлично ребята постарались, молодцы!

«Сейчас бы пальнуть из КОРДа, сбить парочку гадов, – думал Матвей Молохов, поглядывая на самолеты, – но нельзя. Владимир Викторович строго-настрого приказал – ни в коем случае не стрелять. Чтобы не демаскировать себя…»

Хотя очень хотелось шмальнуть из пулемета по ближайшему «лаптежнику», попасть в мотор или брюхо… А еще лучше – прямо в кабину, где за оргстеклом четко просматривалась голова летчика в черном, кожаном, похожем на яйцо шлеме…

«Юнкерсы» нервно порыскали над рощей, но никого не нашли. Где же машины, неужели скрылись? Жаль, опять придется бросать бомбы на пустой лес – возвращаться с грузом на аэродром нельзя. Может, другая цель найдется? Чтобы просто так не бомбить…

Самолеты развернулись, начали, как вороны, кружить над полями. И обнаружили несколько повозок с ранеными – ехали в тыловой госпиталь. Вот на них они и обрушили весь свой бомбовый запас. От маленького обоза ничего не осталось – кроме разбитых телег, разбросанных по земле человеческих тел и умирающих в смертельных муках лошадей. Но на рощу, где укрылись машины, не упала ни одна бомба. Казалось бы, все обошлось, можно двигаться дальше, в штаб армии, но…

…Тут случилось именно то, чего так опасался майор Злобин, – появились немецкие автоматчики. Это была одна из тех диверсионных групп, что просачивались в тыл Второй Ударной армии и наносили немалый урон.

Гитлеровцы шли к деревне Островки, где находился штаб 1100-го полка. Расчет был прост – незаметно подобраться к деревне и нанести удар. Они знали, что штаб охраняется плохо – почти всех бойцов бросили на передовую. Даже тыловиков – ездовых, поваров, писарей…

Диверсанты планировали уничтожить штаб и, если повезет, захватить «языка», чтобы допросить. Рассчитывали прежде всего на внезапность удара – быстро напасть и сразу же отойти в лес, скрыться. И ищи их тогда! И этот план, скорее всего, удался бы, если бы в рощице они случайно не наткнулись на генеральский конвой…

Иван издали заметил приближающиеся фигуры и толкнул Кислицына: смотри-ка, фрицы!

– Мать честная, – тихо выругался Егор, – диверсанты! И сколько их!

Иван посмотрел – не менее двух десятков. Почти взвод! Причем вооружены они в основном автоматами, а не обычными винтовками. Да, сразу видно, что это опытные, подготовленные люди…

И тут же Мешков оборвал себя: отставить панику, бывали ситуации и похуже. Позиция у нас хорошая – на холме, да еще под прикрытием толстого пня… Только надо действовать быстро, пока гитлеровцы не заметили…

Он тихо шепнул Кислицыну: «Беги к нашим, доложи майору Злобину. А я пока здесь останусь, задержу фрицев». Егор скрылся в кустах – низко пригнувшись, понесся к броневику.

Мешков решил подпустить диверсантов поближе – чтобы ударить наверняка. Чтобы не промахнуться… Лег поудобнее, уперся плечом в жесткий деревянный приклад «дегтярева», приготовился. Эх, жалко, у него с собой всего один диск, да гранат только пара штук, остальные в машине… Но ничего, он начнет, а там, глядишь, и наши подтянутся, поддержат огнем! Ну, как говорил дед Трофим, с Богом…

Иван прицелился и дал короткую, пробную очередь. Пулеметные сошки сразу же ушли в мягкую, влажную землю, а приклад больно врезался в плечо. Зато ближайший фриц рухнул как подкошенный. «Есть один! – с удовлетворением сказал Иван. – Продолжим…» И дал еще очередь. Еще два немца упали на траву. «Трое», – стал считать про себя Мешков.

Но диверсанты быстро опомнились и рассыпались по полю – упали на траву, слились с землей. «Ага, ученые, знают, как воевать, – понял Иван, – сейчас станут обходить меня…»

И точно – гитлеровцы потихоньку начали окружать Ивана: рывками, короткими перебежками приближались к холму, где он засел с пулеметом. Мешков огрызался короткими очередями – экономил патроны. Вокруг свистели пули, но пока мимо – хорошо прикрывал старый пень. В него и попадала основная часть свинца. От пня в разные стороны летели щепки, но Ивана они не задевали. «Где же наши? – думал Мешков. – Пора бы уже…»

И тут сзади послышался шорох, Иван быстро оглянулся и облегченно вздохнул: вернулся Егор Кислицын, а с ним – еще шестеро. Другие красноармейцы рассыпались слева и справа от него, чтобы прикрывать с флангов…

Подмога подоспела вовремя – диверсанты подобрались очень близко. Еще чуть-чуть – и закидали бы Ивана грантами. А затем пошли бы в атаку и прорвались к генеральскому бронемобилю. Но теперь силы были почти равны…

Иван прилежно стрелял из пулемета, и фрицев стало уже меньше – он лично подстрелил четверых. Но оставшиеся не собирались прекращать бой, наоборот, упрямо шли вперед. Вот один немец чуть приподнялся и точно метнул гранату в его сторону. Серый цилиндр на длинной деревянной рукоятке, описав полукруг, приземлился прямо возле Мешкова…

Три-четыре секунды – и взрыв. Откатиться, спрятаться – уже не успеть. «Все, смерть моя пришла», – промелькнуло у Ивана в голове.

Но тут ему на выручку пришел Егор Кислицын – ловко подхватил гранату и бросил обратно: получи, фриц! Успел – заряд взорвался в воздухе, осыпав осколками самого метнувшего. Тот громко вскрикнул и уткнулся в землю…

Но и Кислицына смертельно ранило – автоматная очередь прошила горло. Он дернулся, упал навзничь. Лицо сразу посерело, на губах выступила розоватая пена. Пули, видимо, пробили также легкое…

Мешков зло выматерился – вот сволочи! И выпустил в ответ весь оставшийся диск. Затем подхватил ППШ Кислицына и стал поливать из него. Палил до тех пор, пока не кончились патроны. Рядом стреляли его товарищи, поддерживали из автоматов…

Неизвестно, сколько бы еще продолжался этот бой (немцы, несмотря на потери, отступать не думали), но тут из-за деревьев вылетел бронемобиль. С ревом, подминая под себя кусты, выскочил на открытое место, прямо на гитлеровцев. В кузове за гранатометом стоял Матвей Молохов. АГС-40 несколько раз гулко рявкнул…

Среди наступающих встали черно-красные фонтаны, раздались крики, полетели куски тел: часть гранат угодила точно в цель. Немцы, ошарашенные внезапным появлением броневика (откуда только взялся!), начали отходить. Стало окончательно понятно, что нападение провалилось… Командир группы пустил вверх красную ракету – всем отступать!

Но это легко сказать… Позади – мокрое, раскисшее поле, всё в ямах от снарядов и мин. Бежать тяжело, ноги вязнут в черной земле… Диверсанты стали отходить, а в спину им дружно ударили советские автоматы и винтовки. Да еще и Матвей Молохов добавил, послал пару гранат – чтобы мало не показалось…

Наконец последний диверсант, срезанный чьим-то метким выстрелом, рухнул на землю. Прямо в воронку, наполненную грязной, мутной жижей. Бой был закончен, никому из гитлеровцев скрыться не удалось….

* * *

Иван собрал своих бойцов, посчитал, посмотрел, доложил Злобину:

– Товарищ майор, трое раненых, один убитый – младший сержант Кислицын…

– Ну, что же, – заметил Владимир Викторович, – могло быть и хуже. Спасибо тебе, Иван, прикрыл, выручил. Считай, один весь бой выиграл!

Иван вытянулся и ответил по всей форме: «Служу трудовому народу!»

– Грузите раненых в «ЗИС», – приказал Злобин, – и поехали обратно в Островки, надо переправить в госпиталь. А Кислицына мы похороним на кладбище, со всеми воинскими почестями.

Иван рассказал Злобину, как Егор спас ему жизнь. Не просто прикрыл в трудную минуту, а, считай, собой пожертвовал. Владимир Викторович кивнул:

– Попрошу командование представить его к ордену, посмертно. Настоящий герой! Ладно, Мешков, прикажи своим ребятам собрать трофеи, оружие и вещи, а также карты и бумаги, какие найдутся. Надо бы взглянуть на них, посмотреть, с кем дело имеем…

Иван подозвал бойцов и кивнул на поле – давайте, вперед, за трофеями! Берите все, что нужно, но прежде всего – документы. Как сказал товарищ майор… А еще – еду, галеты, они у немцев обычно в сухарных сумках. И, конечно же, сигареты. Пожалуй, их даже в первую очередь. Курить очень хочется, особенно после такого боя…

Также у фрицев можно взять ручные часы, ходят точно, никогда не отстают. Кроме того, складные ножи – отличные, острые, почти не тупятся. Ну, и заодно всякую полезную мелочовку – бритвы, иголки, нитки, мыло. Солдату все пригодится! Тем более что мертвым это ни к чему, без всякой надобности…

Красноармейцы побежали на поле – собирать трофеи. Некоторые снимали с убитых немцев сапоги – хоть и хуже кирзачей, но все же лучше, чем наши дырявые, размокшие валенки. С лейтенанта и двух фельдфебелей стащили кожаные ботинки с высоким верхом, очень удобные…

Трофеев получилось очень много: автоматы, пистолеты, гранаты… Взяли еще котелки и кое-какую амуницию, например пятнистые маскхалаты. Тоже полезные вещи, особенно сейчас, весной, когда леса уже стали зеленые. Загрузили все это в «ЗИС», положили раненых, поехали…

Через пятнадцать минут уже были в Островках. Хоть и говорят, что возвращаться – плохая примета, но в данном случае это было прямой необходимостью: раненых надо определить в госпиталь, а Егора Кислицына – достойно похоронить.

Злобин решил: передадим немецкое оружие майору Сульдину, пусть запишет на свой счет. Мол, его бойцы отбили атаку немецких диверсантов и захватили трофеи. Нам, в принципе, без разницы, а ему полезно – сможет отличиться перед своим начальством. Потом, глядишь, и он нам когда-нибудь поможет. Долг, как известно, платежом красен.

Тем более что Иван Кузьмич – мужик умный, толковый, своих бойцов в бой зря не бросает и в бессмысленных атаках не кладет. Побольше бы таких! Вот и пусть хвастается маленькой победой – вот сколько гитлеровцев положил! Пустячок, а приятно!

Часть вторая

Прорыв

Глава десятая

В боевом отсеке было тесно. Иван пытался устроиться удобнее, но не получалось – места мало. Он был довольно худощав, но все равно с трудом помещался рядом с габаритным Молоховым – тот занимал почти все пространство отсека. Иван теперь понимал, почему в бронетанковые войска берут в основном щуплых парней – другие просто не втиснутся. А еще ему в грудь упирался приклад КОРДа. Солидная штука, тяжелая, 12,7 мм…

Мешкову поручили крупнокалиберный пулемет как относительно знакомое оружие. Конечно, КОРД отличался от хорошо знакомого любому советскому бойцу «дегтярева», но не принципиально. Ведь, по сути, их делали в одном и том же месте, в Коврове. Одна и та же оружейная школа… Вот и подумали: Иван освоит пулемет без особого труда. И не ошиблись!

Матвей Молохов быстро и доходчиво объяснил, для чего нужен КОРД, как его заряжать, как стрелять и вообще – что это за штука такая.

– Пойми, – настойчиво втолковывал он Ивану, – из КОРДа «поливать» длинными очередями, как из обычного «дегтярева», нельзя, не для того он. Конечно, теоретически можно, но не нужно. КОРД в основном – для бронированных целей. Ты когда-нибудь из противотанкового ружья стрелял?

Иван уверенно кивнул – да, и не один раз. Впервые – в ноябре 1941-го, под Москвой, когда его роту чуть не раскатал гитлеровский бронированный «каток»…

Тогда им весьма несладко пришлось. Немецкие танки пёрли на столицу со страшной силой, а остановить их было почти нечем. Лишь гранаты да бутылки с зажигательной смесью…

В штабе корпуса посчитали, что панцеры пойдут южнее, вдоль шоссе, где было намного удобнее (не такой глубокий снег – немецкие танки часто застревали в русских сугробах), вот и перекинули туда почти всю артиллерию. А роте, по сути, ничего не оставили. Сказали: «Бронетехника на вашем участке не ожидается, одна пехота, это не страшно. Отобьетесь как-нибудь…»

Однако серо-зеленые машины с черными крестами пошли прямо по белой целине, в обход укреплений – с дотами, надолбами, «ежами» и артиллерийскими засадами. Рванули через заснеженные поля, огибая противотанковые рвы, минуя узлы сопротивления и сметая со своего пути редкие артиллерийские заслоны. Вперед – на Москву!

Бронированные машины буксовали, вязли в сугробах, но упорно шли вперед. Вот выскочили на открытое место, разогнались, еще немного – и пойдут по Ленинградскому шоссе, не останавливаясь, до столицы, до которой – всего тридцать пять километров. Час ходу! А перед ними – по сути, больше никого…

Но неожиданно уперлись в небольшой железнодорожный переезд. Панцеры думали проскочить его с ходу, не задерживаясь, но не вышло – их встретили огнем из противотанковых ружей.

За несколько дней до прорыва в роту Мешкова прибыло усиление – три расчета с новенькими ПТР Дегтярева. Говорили, что прямо с парада на Красной площади! Командир полка сказал: «Вот, на всякий случай, если танки все же пойдут на вас. Оружие надежное, калибр – 14,5 мм, почти любую броню пробивает. Если, конечно, с близкого расстояния…»

Конечно, с пэтээрами лучше, чем вообще без них, но все же хотелось чего-нибудь более серьезного, солидного. Хотя бы «сорокапяток»… Но не дали, бросили на соседний участок, где ждали танкового прорыва. И как ведь ошиблись… Немецкий бронированный удар пришелся по роте Мешкова…

Но разве три пэтээра могли остановить танковый кулак? Это же не машины с легкой броней! Немецкие панцеры следовало бить в определенное место, да еще с очень близкого расстояния… Однако попробуй-ка усиди в неглубокой ямке, с трудом выбитой лопаткой в ледяной земле, когда на тебя прет стальная махина! Никаких нервов не хватит…

Тем более что позиции бронебойщиков были хорошо видны в белом поле. Как ни старались они замаскироваться, как ни окапывались, но легкие снежные облачка, поднимающиеся после каждого выстрела, сразу же их выдавали. Со всеми вытекающими последствиями…

Но расчеты не струсили, не испугались, а вступили с панцерами в смертельную схватку. Хотя с самого начала было понятно, что надежды уцелеть нет. Налетят, раздавят, сомнут, впечатают гусеницами в мерзлую землю… Что такое три ружья против десяти грозных стальных машин?

Бронебойщики открыли стрельбу, стараясь попасть танкам в слабое место. Били под башни, чтобы заклинило, или в смотровые щели – в водителей. Если получалось, то и в бок или в другое уязвимое место. Но панцеры упорно шли вперед, почти не обращая внимания на обстрел…

Младший сержант Иван Мешков командовал стрелковым отделением и прекрасно понимал, что танки им не остановить. А потому приказал своим бойцам: «Пропускаем машины через себя и отрезаем огнем пехоту. У кого есть гранаты – бросайте танкам под гусеницы, когда близко подойдут, у кого бутылки с зажигательной смесью – на моторные отсеки, когда переползут уже через нас. Если кто выживет, конечно…»

Немецкие «двойки» и «тройки» били из башенных орудий, поливали красноармейцев свинцом… Бронебойные расчеты погибли первыми – кого накрыло снарядом, кого срезало очередью…

Стальные машины, утробно ревя, навалились на узкие траншеи, обдав затаившихся бойцов моторной вонью и запахом горелого масла, поутюжили немного и пошли дальше. Ивана завалило мерзлой землей, но, к счастью, не сильно. Кое-как выкарабкался, выплюнул изо рта комочки льда, вытер черное от копоти лицо и осмотрелся: танки уже ушли, штурмуют переезд, а прямо перед ним – три немецкие бронемашины…

«Нет, врешь, – подумал Иван, – без боя я не отступлю!» Приказал своим ребятам вести беглый огонь по пехоте, а сам скользнул в ближайшую пэтээровскую ячейку. Оба бронебойщика были убиты – накрыло взрывом. Одному оторвало ноги, другому разбило осколком голову…

Снег вокруг был густо перемешан с кровью. На морозе она замерзла, превратилась в красный лед. Но ружье, как ни странно, уцелело и даже ничуть не пострадало. Ладно, дадим фрицам огонька…

Стрелять из пэтээра Мешков умел – научился, когда ружья попали к ним в роту. Он же отделенный командир, должен разбираться в оружии! И не сложное, в принципе, оказалось дело – почти как из обычной винтовки. Повернул рукоятку затвора влево, отвел до отказа назад, вставил патрон, дослал, повернул вправо. Все, готово. Вот и пригодилось теперь…

Мешков поставил ружье на сошки, вынул из сумки убитого бойца длинный, тяжелый патрон. Пуля с черно-красной головкой – то, что надо, бронебойно-зажигательная. Зарядил ружье, прицелился. До ближайшего бронетранспортера было метров двести, нормально. Плавно нажал на спусковой крючок – раздался громкий выстрел. Горячая гильза полетела в сторону, в ледяной снег…

Иван целился в моторный отсек и попал – бронетранспортер встал как вкопанный, из пробитого двигателя повалил сизый дым. Тут же по Мешкову ударил немецкий пулемет – заметили и накрыли очередью. Пули засвистели над головой, сбили шапку-ушанку, оцарапали висок, обожгли щеку. По подбородку потекла горячая кровь…

Но Мешков не чувствовал боли – так увлекся сражением. Достал второй патрон, зарядил, снова выстрелил. Целился теперь уже в пулеметчика – в качестве ответа. Попал, убил гитлеровца.

Больше по нему уже не стреляли – очевидно, заклинило пулемет. Иван переключился на следующую машину – та довольно близко подошла к его ячейке. На сей раз целился в кабину. Снова попал, убил водителя, и бронетранспортер повело – развернуло боком. Уткнулся тупым «рылом» в обломок сосны и встал намертво. «Так, уже две машины, – считал Иван, – надо бы и третью…»

Долго этот поединок продолжаться, конечно же, не мог – Ивана непременно накрыли бы немецкие машины, идущие следом. Но тут, к счастью, на помощь пехоте пришли «тридцатьчетверки» – как выяснилось, прятались за лесом. Устроили немцам засаду… Быстрые Т-34 выскочили из-за деревьев и ударили по панцерам…

После короткого столкновения, потеряв несколько «двоек» и одну «тройку», немцы стали отступать. Серо-зеленые лобастые машины, отстреливаясь, пошли назад, то же самое сделал и уцелевший броневик. Вскоре бой закончился, «тридцатьчетверки» заняли переезд, надежно закрыв Ленинградское шоссе. Теперь гитлеровцам в Москву не прорваться…

За две подбитые машины Иван получил медаль «За отвагу» и личную благодарность от командующего корпусом. «Молодец, Мешков, – горячо жал ему руку статный, представительный генерал-майор, – бей фрицев так и дальше!» А еще ему дали звание сержанта. Все правильно – заслужил!

Так что обращаться с противотанковым ружьем Мешков умел. О чем и сообщил Матвею Молохову. Тот кивнул и продолжил объяснение:

– Из КОРДа лучше стрелять одиночными, как из пэтээра. Бей танку в бок или корму. Можно, конечно, и в лоб, если это легкая машина. Главное же отличие КОРДа от противотанкового ружья – перезаряжать каждый раз не надо, в ленте – сразу пятьдесят патронов.

– Значит, можно и очередями? – спросил Мешков.

– Экономь боеприпасы, – строго приказал Матвей, – оружие новое, патронов к нему еще мало. И пополнить не получится. Воевать же нам предстоит еще долго… Понял?

Иван кивнул: дело ясное, будем экономить. Он только этим в своем взводе и занимался – считал, у кого сколько патронов и ручных гранат осталось, чуть ли не поштучно раздавал…

– Кстати, пули – с особым сердечником, – сообщил Молохов, – и с большой бронебойной силой. Можно стрелять с полукилометра и даже дальше, немецкий броневик точно поразишь. И риска будет меньше.

Иван немного потренировался и понял – да, оружие мощное, лучше любого противотанкового ружья! Результат оказался впечатляющим: толстую сосну пуля раскалывала пополам, а тонкий березовый ствол срезала подчистую, как бритвой. Вот и ладно, славное орудие! Встретим немецкие танки, когда полезут.

По поводу же гранатомета Матвей пояснил:

– Эта штука – как миномет и пушка одновременно, бьет и прямо, и навесом. Стреляет же специальными гранатами. Видишь какие? Особые, вылетают целиком…

– Как это? – не понял Иван. – А гильза как же?

– Она летит вместе с самой гранатой, – сказал Молохов, – как одно целое, так и задумано. Поэтому поражение происходит не только от взрывчатки, но и от осколков тоже. При взрыве они далеко разлетаются и накрывают всех сразу… Особая точность попадания даже не требуется – лишь бы рядом с целью легла. Все равно накроет! Есть еще одно удобство: гранаты находятся в контейнере, по двадцать штук. Можно стрелять не только одиночными, но и короткими очередями. Ну, давай, пробуй…

Иван сделал пару выстрелов и сказал, потирая ушибленную руку:

– Прыгает, зараза, держать трудно…

– Да, – согласился Молохов, – трудно, но привыкай, тут ничего не поделаешь! Кстати, если надо, гранатомет можно снимать со станка и нести на руках. Тяжелый он, правда, зараза, более тридцати килограммов, это не считая контейнера, но если вдвоем – то ничего, терпимо. Из гранатомета, заметь, можно поражать противника в любом укрытии – хоть в окопе, хоть в блиндаже. Отличное оружие! Так что давай, осваивай и его тоже… Это на тот случай, если, допустим, меня ранит. Тогда заменишь. Но в основном для тебя – КОРД, это более привычное оружие…

Иван не спорил – пулемет так пулемет. Какая, в принципе, разница, из чего бить фрицев? Да хоть из дедовской берданки! Правильно Илья Эренбург писал: «Хороший немец – мертвый немец». Все вместе его статью читали и обсуждали. Хорошая она, дельная. Значит, будем бить фрицев…

* * *

Мешков с нетерпением ждал начала боя. Он теперь сражался бок о бок со своими старыми товарищами, с теми, с кем познакомился еще во время Финской кампании. Тогда, правда, они назывались бронелетчиками, и у них была совсем другая машина – пулеметные аэросани, бронелет… Скорость – как у самолета, защита – не хуже, чем у легкого танка. Интересно, где она сейчас? Наверное, пошла на завод для доработки. Но и эта тоже не хуже, а даже лучше – и по броне, и по вооружению. Более мощная, скоростная…

Остальные члены экипажа тоже готовились к бою. Майор Злобин занял место командира в кабине с Сергеем Самоделовым, Молохов был в боевом модуле, а капитан Лепс – в жилом отсеке. Если кого-то зацепит, ранит – он сразу поможет.

Германа Градского пока оставили в штабе Второй Ударной, пусть занимается своими делами, переводит немецкие документы, а заодно и присмотрит за генералом Власовым. Леонид Анатольевич провел с командующим серьезную работу, «запрограммировал» на несколько дней вперед, чтобы не мешал, но приглядывать за ним все же следовало, на всякий, так сказать, пожарный…

Ивану Мешкову при поступлении в экипаж выдали черный комбинезон и шлем, а еще – новую форму, которой он очень обрадовался: старая уже вся сносилась, рваная, расползается по швам. А что вы хотите – столько времени смены не было: не до того, говорят, потом получите. А воевать приходится в таких условиях, что не приведи Господь…

Помимо этого Ивана досыта накормили – а то отощал совсем, едва на ногах держится. Бои же предстояли тяжелые, нужны силы. А как сражаться, когда голодный? Иван впервые за много дней наелся до отвала, а еще получил бутерброд с сыром и маслом – настоящее лакомство! «Эх, вот бы так и дальше, – мечтал Мешков. – С таким снабжением и питанием можно драться хоть с самим чертом…»

…Иван еще раз поерзал в боевом отсеке (тесно-то как!) и посмотрел в темноту. Скоро уже атака… Саперы еще в начале ночи ушли в поле – делать проход. Легли на липкую, рыжую грязь и поползли… Осторожно, с помощью миноискателей обезвреживали мины, ножницами резали на куски круглую колючую проволоку, которой немцы прикрыли все подходы. Работали медленно, аккуратно, чтобы их не заметили и не открыли по ним огонь. Наконец проход был расчищен…

Ивану от нетерпения очень хотелось курить, но нельзя – увидят. Табачком его, кстати, угостил капитан Лепс. Леонид Анатольевич не очень любил папиросы, а потому отдал Мешкову две пачки «Беломорканала» – просто так, по дружбе. Мешков несказанно обрадовался – его любимые! Впервые за столько дней он мог подымить всласть… «Вот спасибо, век не забуду!» – благодарил Иван капитана Лепса. На что тот лишь махнул рукой – ерунда, мы же одно дело делаем, братья по оружию… Должны делиться, помогать друг другу!

К бронемобилю подошел командир саперов старший сержант Чернов, негромко постучал по броне: пора, готово. Сергей Самоделов завел мотор, и машина на самой малой скорости поползла вперед.

Бронемобиль двигался очень осторожно, буквально на ощупь. Фары включать, само собой, было нельзя, и Самоделов ориентировался по взмахам Чернова – тот показывал, куда рулить. Сергей сворачивал то вправо, то влево, объезжая самые широкие воронки, и все же иногда бронемобиль проваливался в неглубокие ямы, наполненные водой. За машиной бежала пехота – ударная группа лейтенанта Михаила Родина. Чтобы поддержать, ворваться в немецкие траншеи и захватить…

Бронемобиль то и дело опасно накренялся, буксовал, но все же двигался к намеченной цели. Наконец до переднего края осталось всего двести метров. Злобин приказал встать за сгоревшей «тридцатьчетверкой» – надо бы осмотреться. Осторожно выбрался наружу, пополз вперед. Ночь была темная, безлунная, самое оно для внезапного нападения…

Гитлеровцы пока вели себя тихо – очевидно, не ждали ночной атаки. Хотя иногда пускали вверх осветительные ракеты. Но не часто, скорее – для проформы. Еще постреливали – тоже для самоуспокоения. Мол, мы не спим, к нам не лезьте…

Владимир Викторович достал бинокль с «ночным видением»: что там у нас? Интересно… Прямо по ходу – замаскированная противотанковая пушка, рядом – два пулеметных гнезда. Основательно подготовились, ждут. Да, выбить будет непросто…

А вот часовых – всего двое. Стоят, покуривают, изредка перекликаются, посматривают в нашу сторону, но без особого беспокойства. И правда – чего беспокоиться-то? Впереди – минное поле, незаметно никак не подберешься. А перед самыми окопами – еще стальная спиральная «колючка» с надежной солдатской сигнализацией, пустыми консервными банками. Заденешь – и загремят-зашумят. Простое средство и очень надежное.

Только одного они не учли: советские саперы сумели аккуратно обезвредить мины, разрезать опасную «колючку» и снять банки. И все это – тихо и незаметно. Можно атаковать…

Злобин наметил ближайшую цель – блиндаж позади пушки. Скорее всего, именно там и спит ее расчет. Его надо уничтожить первым, чтобы не успел открыть огонь. А то могут быть проблемы: калибр у Pak.38–50 мм, легко пробьет нашу броню. Особенно если в упор.

Значит, надо уничтожить артиллеристов, а потом – и пулеметчиков, чтобы не мешали нашей пехоте. Иначе не дадут бойцам приблизиться к траншеям, положат всех на поле. Ага, пулеметчики ночуют, очевидно, вон в том блиндаже, поблизости от первого… Это хорошо – накроем оба.

Бронемобиль осторожно выполз из-за сгоревшей «тридцатьчетверки», Матвей Молохов припал к прицелу (благо с «ночным видением»), чуть приподнял ствол…

– Огонь! – тихо приказал сам себе.

Гранатомет несколько раз глухо рявкнул. Молохов бил короткими очередями, по три-четыре гранаты, берег заряды. Но накрыл оба блиндажа – и с артиллеристами, и с пулеметчиками. Сильно бабахнуло, темноту ночи разорвали огненные вспышки. В стороны полетели разбитые перекрытия и куски человеческих тел… Если кто-то и выжил, то теперь был погребен под массой земли. Не скоро выберутся…

Так, с живой силой покончено, теперь – по пулеметам и орудию. Надо вывести их из строя… Матвей и тут не промазал – влепил по несколько гранат, смешал MG-34 и Pak.38 с мокрой землей. Только их длинные стволы остались торчать из черной грязи…

Для закрепления успеха Молохов пальнул пару раз вдоль траншеи влево и вправо, чтобы охладить пыл других гитлеровцев. Те правильно все поняли и отбежали назад. Открыли беспорядочную винтовочную стрельбу, но это не страшно. Пусть себе палят, зато сами отлично видны по острым огненным вспышкам. Прекрасные мишени!

Матвей махнул рукой лейтенанту Родину, стоявшему с бойцами позади бронемашины: «Давайте, теперь ваша очередь!» Тот выскочил вперед и с криком: «За мной, ребята!» – первым кинулся в бой. Ударная группа одним броском преодолела небольшое расстояние до немецких траншей, скатилась вниз, завязался рукопашный бой. Тут и там слышались отчаянные крики, звучал отборный русский мат…

Майор Злобин достал ракетницу и пустил вверх красную ракету – сигнал к общему наступлению. Позади взревели моторы – это ринулись в атаку Т-34. Один за другим, гуськом они пошли по проходу… Проскочили минное поле, перевалились через траншеи и, не останавливаясь, рванули дальше, в обход Спасской Полисти. Гитлеровцы отступали, спасаясь от неожиданного удара…

А в воздухе уже гремело победное «ура» – это бежали на прорыв бойцы 59-й стрелковой бригады. Собственно, кричать уже не было необходимости – немцы, ошеломленные внезапной атакой, отступали без сопротивления.

Ночная операция удалась – противник повсеместно отходил, оставляя позиции. Сражение шло уже в самой Спасской Полисти. Злобин приказал двигаться дальше – надо помочь ребятам освободить село. Бронемобиль пополз к ближайшей окраине, где уже шел напряженный бой…

Глава одиннадцатая

Красноармейцы пробились через немецкую оборону и ворвались на сельские улицы. Казалось, победа близка, еще немного, совсем чуть-чуть… Еще один, последний удар…

Но тут возникло неожиданное препятствие. И даже не одно, а сразу несколько: гитлеровцы засели в крестьянских избах, превратив их, по сути, в долговременные огневые точки. И стали активно отстреливаться, пресекая любые попытки подобраться ближе. Чтобы закидать через окна гранатами…

Выкурить фрицев из этих домов-крепостей оказалось весьма непросто: строения старые, прочные, сложены из толстых бревен, что называется, на века. Да еще стоят на высоких подклетях-подызбицах. А это – почти готовые дзоты с маленькими щелями-окошками, укреплять даже особо не требуется…

Именно оттуда, из-под изб, и били фашистские пулеметы. Их резкие, отрывистые звуки перекрывали треск винтовок, лай автоматов и визгливый свист мин…

Конечно, проще всего было бы разнести деревенские дома из орудий, раскатать, что называется, по бревнышку, да вот беда – «боги войны» еще не подошли, опять застряли где-то позади, на дальних подступах к селу…

Дивизион 76-мм орудий с трудом пробирался по узкому коридору, проложенному саперами, и все никак не мог пересечь вязкое, раскисшее, затопленное поле. Что было, в принципе, понятно: из тягловой силы – всего по две дохлые лошаденки на орудие. Вот и приходилось напрягаться изо всех сил, тащить фактически на руках…

Тянуть и толкать, увязая по колено в жирной весенней грязи, страшно матерясь и покрикивая на еле живых кобылок: «Но! Пошли, родные, еще немного!» Да куда там! Пробивались с трудом, увязая по самый не балуй. Пришлось даже выгрузить из зарядных ящиков все снаряды и нести на себе, иначе вообще бы никогда не добрались до места…

Танки помочь также не могли – в это время охватывали Спасскую Полисть слева и справа, чтобы не дать немцам обойти 59-ю стрелковую бригаду и нанести контрудар с тыла. А то фрицы большие мастера на подобные фокусы! Да и нельзя им в деревню – там же узкие, кривые переулки, амбары и сараи, за которыми так удобно прятаться… Подберется какой-нибудь фашист незаметно и метнет гранату под гусеницу. Или того хуже – бутылку с «коктейлем Молотова» на двигатель. И все, сгоришь, как свечка…

Так что проблему с избами-дотами приходилось решать самим. И быстро – пока гитлеровцы не опомнились и не подтянули силы. Бойцы укрылись за сараями, деревьями, легли на землю и не высовывались, чтобы не попасть под пулеметную очередь. Гитлеровцы палили из всех щелей и амбразур – из подызбиц, из окон, с чердаков, да еще с крыш, где оборудовали снайперские позиции… Попробуй-ка сунуться!

А день между тем разгорался – предрассветные сумерки сменились синеватой дымкой хорошего, яркого утра. Солнце поднялось уже довольно высоко и щедро поливало место сражения. Это было на руку гитлеровцам – они могли хорошо видеть и держать под прицелом все подходы к домам. Не подкрадешься и не подползешь…

* * *

Бронемобиль потихоньку добрался до Спасской Полисти и встал на околице. Матвей Молохов открыл люк, высунулся и начал осматривать в бинокль улицы. Ситуация стала предельно ясной: красноармейцы залегли, попав под плотный огонь, немцы не дают им даже голов поднять. Идти вперед нельзя – слишком частая стрельба. Значит, нужна помощь…

Того же мнения придерживался и майор Злобин. Он толкнул Сергея Самоделова: «Потихоньку – вперед!» Тот нажал на педаль газа – поехали!

Броневик подобрался к ближайшему дому. Давить немецкие точки решили из КОРДа – калибр вполне достаточный. Главное – точно попасть. Иван Мешков уперся плечом в приклад и приготовился стрелять – настал, наконец, и его час! При прорыве опробовать пулемет в деле ему не удалось – подходящих целей не имелось. Зато теперь совсем другое дело: вот они, немецкие огневые точки, и надо их погасить.

Матвей Молохов подсказал – бей одиночными, прямо в подвальные оконца-щели. Те хоть и узкие, но, если постараться, попасть можно. Смотри в окуляр, он тебе поможет, приблизит цель. И точно: Иван прищурился, поймал немецкий пулемет в тонкое перекрестье оптического прицела и сделал пару выстрелов. Сначала с непривычки промазал (палец от волнения дрогнул), но потом успокоился, взял себя в руки и стал стрелять так, как учил его когда-то дед Тимофей: поймай зверя на мушку, затаи дыхание и плавно нажми на крючок…

Иван так и сделал, и результат оказался отменным: пулемет замолк… Красноармейцы, ободренные успехом, рванули вперед – брать избу. Кинули в окно гранаты – уничтожить оставшихся фрицев, вынесли ударом дверь, ворвались внутрь. Так и начали освобождать село…

– Давай, Сергей, к следующей цели! – приказал майор Злобин.

Бронемобиль передвинулся немного вперед, к другой избе. Для ускорения процесса решили подключить и Матвея Молохова – если граната попадет внутрь, мало фрицам не покажется…

Матвей пальнул из АГС-40 в ближайшее окно. Дом слегка вздрогнул, качнулся, накренился, но устоял. Да, крепко раньше строили… Раздались громкие, отчаянные крики – очевидно, осколками задело сразу несколько человек. Затем что-то жарко полыхнуло – наверное, разбились бутылки с зажигательной смесью, загорелось сразу весело, ярко.

Гитлеровцы с дикими воплями начали выскакивать наружу. Где их и встретили… Даже штурмовать дом уже не пришлось – все фрицы были уничтожены. Конечно, крестьянскую избу было жалко – хорошая, крепкая, жить в ней да жить, печь пироги, растить детей… Но что поделать – война! Тут уже не до сантиментов. Вот освободим село, прогоним гитлеровцев, тогда и построим новые дома. Просторные, кирпичные, лучше прежних!

Красноармейцы пошли вперед – надо ковать победу, пока горяча. Если наступать такими темпами, то через час-два освободим всю Спасскую Полисть… Но внезапно на поле боя появилось новое действующее лицо. Точнее, бронированный персонаж – танк Pz III.

Он прятался за амбарами и ждал своей очереди: подпустить русских поближе, а затем внезапно атаковать. Расстрелять из пушки пехоту, залить свинцом, раздавить гусеницами. И вот настал его час – выждал момент и внезапно вылетел из засады…

И нашел перед собой советский бронемобиль – с каким-то длинным пулеметом над кабиной и мортиркой. Так немец определил для себя гранатомет. «Хм, жалко, конечно, что это не русская «тридцатьчетверка», – думал командир танка, – но тоже цель. Ее надо уничтожить…»

И пошел вперед со всей силой – снести чужую бронемашину, смять, раздавить… Даже из пушки стрелять не стал – и так опрокинем, одной лишь стальной массой. Двадцать с лишним тонн, это вам не шутка! А потом разделаемся и с русскими пехотинцами…

– Вот гад, – выругался Матвей Молохов, – всю атаку нам испортил! И откуда только он взялся? Ладно, сейчас мы тебя угостим…

Он отодвинул Ивана Мешкова от КОРДа и принял на себя обязанности бронебойщика. В данный момент лучше не рисковать, нужно бить сразу и наверняка. У немецкого Pz III – пушка 50 мм, серьезное оружие, лобовая броня – 30 мм, тоже прилично. Чтобы уничтожить – особое умение требуется. «Надо бы поразить механика-водителя, – думал Матвей, – тогда танк встанет».

Прицелился, поймал в перекрестье прицела смотровую щель в правой части танкового «лба» и дал кроткую очередь. КОРД забил, бронебойные пули, высекая искры, защелкали по серо-зеленой стали. Панцер резко остановился – очевидно, Матвею удалось с первого раза попасть в цель…

Но поединок на этом не закончился: «тройка» стала наводить на бронемобиль орудие. И это было уже очень опасно: снаряд мог легко пробить защиту бронемашины, даже кевларовая подкладка не спасла бы. Тогда, что называется, все, приехали…

Матвей продолжал стрелять из КОРДа по башне – решил уничтожить телескопический прицел орудия, ослепить наводчика. Самое простое и верное решение в данной ситуации – пусть попробует попасть без оптики! Майор Злобин, поняв его задумку, приказал Сергею Самоделову: «Давай в сторону!» Тот резко нажал на педаль и увел бронемобиль с линии огня. Вовремя – немецкая пушка звонко бабахнула, но снаряд просвистел мимо – наводчик стрелял практически вслепую…

«Теперь возьмем их на испуг», – решил Матвей и опять поменялся с Иваном местами. Чуть опустил вниз ствол АГС-40 и послал пару гранат в лоб панцеру. Эффект получился весьма неплохой – рвануло солидно. Pz III аж присел на гусеницах, его буквально вдавило в землю. Испуганные танкисты, как тараканы, полезли изо всех люков. Мешков дал по ним очередь из КОРДа, попал, срезал двоих…

С «тройкой» было покончено, наступление на село продолжилось. Красноармейцы, прячась за деревьями, пошли в атаку. Освобождать дом за домом, улицу за улицей…

Гитлеровцы, отстреливаясь, отходили в глубь Спасской Полисти. И через некоторое время укрылись в большом каменном доме, превращенном, по сути, в неприступную крепость.

До революции в этом купеческом особняке располагалась волостная управа, позже, при советской власти, – районный сельсовет. Немцы, заняв Спасскую Полисть, разместили в нем комендатуру. И теперь это был их главный центр обороны – надежное двухэтажное здание с толстыми стенами и маленькими окнами-бойницами, заложенными мешками с землей. Дом-крепость мог выдержать даже артиллерийский удар – конечно, если не из слишком крупного калибра.

На первом этаже фашисты оборудовали пулеметные точки, на втором – позиции для снайперов и автоматчиков. Подходы окутали двумя рядами колючей проволоки, а подъезд перегородили надолбами. В качестве таковых они использовали остатки постаментов, на которых раньше стояли бронзовые Сталин и Ленин. Памятники взорвали еще осенью, в начале оккупации, фигуры вождей отправили в Германию на переплавку, а гранитные основания разбили и превратили в надолбы…

Генерал Вандель, как опытный полководец, предвидел возможность захвата села, а потому приказал гарнизону готовиться к длительной обороне. Чтобы держаться до тех пор, пока не подойдут резервы… Именно поэтому он, кстати, и разместил свой штаб не в самой Спасской Полисти (где, казалось бы, логичнее и удобнее), а в пяти километрах севернее, в глубине старого леса. Далековато, конечно, от передовой, зато безопаснее.

Что было важно: в случае прорыва у него будет время, чтобы подтянуть резервы, собрать их в кулак и нанести ответный удар. Вандель прекрасно понимал, что новый командующий Второй Ударной наверняка захочет обезопасить пути подвоза и попытается взять Спасскую Полисть. Как пытался сделать до него (причем неоднократно!) предыдущий командарм, генерал Клыков. Значит, нужно готовиться к длительным, упорным боям…

Вандель любил все продумывать заранее, просчитывать, в беседе со своими подчиненными он часто повторял: «Надейся на лучшее, но всегда готовься к худшему. Предвидение действий противника – залог успеха, а строгий порядок в войсках – основа победы».

Вандель был воспитанником старой военной школы и очень гордился своими принципами. Честь для него значила куда больше, чем жизнь, а приказ начальства был абсолютен. Его не обсуждают, а выполняют. Пусть даже кажется неправильным или вовсе бессмысленным. В общем, настоящий германский офицер!

* * *

Бронемобиль двигался вслед за наступающими красноармейцами. Но едва вырулили на главную улицу, как столкнулись с еще одним препятствием: гитлеровцы установили перед домом-крепостью 37-мм пушку.

Конечно, для советских танков, особенно «тридцатьчетверок», она не представляла серьезной угрозы, калибр мелковат (недаром сами немцы называли Pak.36 «дверной колотушкой» – по броне стучит, но не пробивает), однако для бронемобиля она могла оказаться опасной. Даже очень – если бы снаряд попал в двигатель. Замереть во время боя у всех на виду – не самая лучшая перспектива. Надо с пушкой что-то делать…

Майор Злобин подумал и сказал Молохову: «А шугани-ка ты их из гранатомета, может, сами отойдут». Матвей так и сделал – выстрелил навесом: небольшой деревянный бруствер перед орудием разлетелся в щепки, расчет накрыло осколками. Немцы побежали – под прикрытие прочных кирпичных стен. Унося с собой раненых и отводя контуженых…

Броневик обогнул орудие и выехал на площадь. И сразу по его броне ударили пулеметы. Пришлось срочно сдавать назад, за ближайший амбар. Крайне неприятный звук – когда пули щелкают по стали… Хоть и не пробили, но нервы потрепали. Так, теперь требуется выбить фрицев из особняка… Хорошо засели, гады, обложились мешками, укрылись за толстыми стенами…

Ждать артиллеристов? Это, конечно, самое разумное – несколько прямых попаданий, и нет проблемы. Но «боги войны» со своими крупными калибрами застряли где-то в поле, и когда подойдут – неизвестно… Село же требовалось отбить до вечера, пока фрицы не очухались…

Злобин посмотрел в бинокль: стрелять по особняку из гранатомета – пустое дело. Старинная кирпичная кладка почти метр толщиной… Подумал, почесал в затылке: «Может, запалить? Дать по чердаку из гранатомета, займется быстро… Пожалуй, так и сделаем». Приказал Матвею Молохову – бей в чердачное окно, поджигай. Там старое дерево, загорится…

Матвей послал три гранаты в маленькое отверстие под самой крышей. Снес снайпера, залегшего наверху, разбил балки и стропила. Кровля в двух местах рухнула, верхнюю часть дома заволокло дымом. Но немцы проявили неожиданное упорство: несмотря на обстрел, стали тушить пожар – водопровод, как ни странно, работал. Побежали с ведрами наверх, потащили длинный шланг…

Но при этом не забывали поливать из пулеметов площадь перед собой, не подпуская красноармейцев близко. Вот ведь черти упрямые! «Ладно, не хотите по-хорошему, будет вам по-плохому», – решил майор Злобин. Еще раз осмотрел особняк и заметил в торце небольшое оконце. Стрельба из него велась не слишком активно, видимо, автоматов и пулеметов на весь периметр не хватало. Значит, можно попробовать оттуда…

Обернулся к Ивану Мешкову и приказал:

– Беги назад, к лейтенанту Родину, попроси людей. Скажи, что надо взять один дом…

Иван вылез из бронемобиля и рысцой понесся на окраину деревни, в роту Михаила Родина. Злобин же приказал подвести машину поближе к торцу. Сергей Самоделов аккуратно, чтобы не застрять в проулке, объехал особняк и подобрался с правой стороны.

В этой части здания до войны размещалась сельская библиотека, даже вывеска сохранилась. Внутри наверняка остались какие-то книги, значит, гореть будет замечательно… Из окна второго этажа стреляли двое – из винтовок, попеременно, прикрывая друг друга. Матвей Молохов всадил в библиотеку две гранаты, немцы исчезли, зато повалил дым – книги занялись отлично. Так, путь открыт…

Вернулся Иван Мешков, а с ним – бойцы лейтенанта Родина. Владимир Викторович показал на особняк:

– Надо бы очистить от немцев…

Командир группы сержант Акимов посмотрел – на первом этаже окон нет, а на втором – очень высоко, трудно забраться. Владимир Викторович, поняв его сомнения, пояснил:

– Вы залезете на броневик и с него уже – в окно. Внутри, правда, сейчас жарко, но не беда. Если проскочите быстро, даже не закоптитесь. Немцев в комнате нет, мы выбили… Всё ясно?

Акимов кивнул – конечно. И повернулся к своим бойцам:

– Слышали? Приготовить гранаты!

Бронемобиль подполз к торцу здания и встал боком – чтобы легче было залезать. Из окна второго этажа валил серый дым – это горели книги. Зато никто не стрелял – гитлеровцы становиться шашлыками явно не пожелали.

Красноармейцы Акимова залезли в окно. Не обращая внимания на пламя (хотя припекало довольно сильно), перебежали через библиотеку и выскочили в коридор. Достали гранаты, метнули вниз, на первый этаж. Завязался рукопашный бой…

Немцы сопротивлялись, отбивались, как могли, но их оборона была уже сломлена. Сидеть до конца смысла не имело – особняк уже весь горел, значит, скоро и рухнет.

Поняв, что дом не удержать, гитлеровцы решили отходить. Все, кто мог еще двигаться, собрались у черного входа и в едином порыве выскочили в сад. Чтобы затеряться среди густого кустарника и деревьев и пробраться к своим…

Но не учли – особняк был со всех сторон обложен советскими бойцами. Тех фрицев, кто благоразумно поднимал руки и сдавался, брали в плен, других же, кто пытался сопротивляться, убивали. Так и надо, ведь сам товарищ Сталин сказал: «Если враг не сдается, его уничтожают». Да и вообще: на войне – как на войне, и если не ты – то тебя…

Глава двенадцатая

Через полчаса бой был закончен – Спасская Полисть взята, остатки немецкого гарнизона, кому повезло, отошли к северу. За ними вдогонку бросились «тридцатьчетверки» – настичь, раздавить, добить. Машины 7-й гвардейской танковой бригады обошли село и погнали противника прочь. Главное, не дать врагу опомниться, отдышаться, закрепиться на новых рубежах…

Но генерал Вандель приготовил сюрприз: спрятал в небольшом леске танки – пять «троечек», только прибывших из Германии (вместе со свежим пехотным пополнением). Неплохая получилась засада: Pz III – машины серьезные, вполне могут противостоять советским Т-34.

И вот сталь пошла на сталь: пять немецких панцеров против восьми «тридцатьчетверок». Pz III образовали классический танковый клин: один – впереди, остальные – чуть сзади, слева и справа. И ударили «свиньей», рассчитывая, что в ближнем бою смогут поразить советские машины…

«Тридцатьчетверки» стали расходиться широким полукругом, чтобы, пользуясь численным превосходством, охватить Pz III с флангов – гораздо удобнее бить «троечкам» в бок, чем тупо – в лоб. Но панцеры в ответ применили, так сказать, домашнюю заготовку: неожиданно встали в «веер». И теперь на каждую немецкую машину приходилось всего по одной «тридцатьчетверке» – три наших танка шли пока позади, не успев перестроиться. Вышла дуэль один на один.

Машины сошлись, завязался «пистолетный» бой – стреляли с очень с близкого расстояния. Рев моторов, грохот орудий, звон металла о металл, лязг гусениц, стон разрываемой снарядами брони…

У Т-34 появились первые потери: вспыхнул головной танк лейтенанта Герасимова. От прямого попадания он резко встал, задымился… Тут же откинулся верхний люк, из башни показались двое – механик-водитель и стрелок. Вытащили тяжело раненного командира и уложили на дно воронки: «Потом заберем. Если выживем…»

Танкисты вернулись в машину и продолжили бой. Горящий Т-34 пошел на таран – со всего ходу врезался в немецкую «тройку», подмял под себя. Обе машины вспыхнули, из щелей повалил густой, черный дым, затем громыхнули боекомплекты. Спастись не удалось никому – ни нашим, ни немцам…

Сражение шло упорное: броневые монстры расстреливали друг друга в упор, били тараном, давили гусеницами. От прямых попаданий сворачивало набок тяжелые лобастые башни, лопалась броня, на боках появлялись страшные черные дыры… Танки полыхали красно-желтыми факелами и взрывались. Над полем висел густой, тошнотворный запах раскаленного железа и горелого человеческого мяса…

Еще две «тридцатьчетверки» были подбиты – у одной заклинило башню, а у другой занялся двигатель. Но они не вышли из боя – продолжили, несмотря ни на что, драться, расстреливать немецкие «тройки». Пока сами не взорвались…

Но и у гитлеровцев тоже имелись потери – три танка уже полыхали, а четвертый намертво сцепился в таране с машиной лейтенанта Герасимова. Последний, пятый, отчаянно отбиваясь от двух наседавших на него Т-34, пытался вести бой…

Мужество и отвага советских танкистов взяли свое – уцелевший Pz III начал пятиться к лесу. Но удрать не получилось: «тридцатьчетверки» обошли его и всадили в серо-зеленый корпус с крестами два снаряда. Боекомплект рванул, у панцера сорвало тяжелую башню, откинуло далеко в сторону…

Счет потерь оказался почти равным: пять уничтоженных Pz III и шесть «тридцатьчетверок». Две оставшиеся советские машины (одна почти целая, вторая – слегка покоцанная) продолжили атаку – рванули к лесу, чтобы выбить гитлеровцев с последнего рубежа.

Но, напоровшись на противотанковые пушки, повернули обратно, к Спасской Полисти. И правильно, иначе последнюю технику потеряем, с чем тогда наступать будем?

В итоге Спасская Полисть осталась за бойцами 59-й стрелковой бригады, а немцы, потерпев неудачу, отошли на другие рубежи. Но это не было концом всей битвы с Ванделем, а только первой ее частью…

С ним предстояло сражаться еще долго: генерал, подтянув силы, собирался взять реванш. И был более чем уверен, что удастся восстановить положение. Ведь уже не раз бывало: русские наступали, врывались в Спасскую Полисть, но затем под мощными ударами немецких частей откатывались обратно. С большими для себя потерями…

Значит, так будет и на этот раз. Почему нет? Противник тот же, ничего не изменилось. А если удастся выбить русских из Спасской Полисти, то можно развить атаку и снова перекрыть коридор у Мясного Бора…

* * *

Бронемобиль выехал на главную площадь Спасской Полисти и встал напротив купеческого особняка, доставившего столько хлопот. Тушить его не стали – поздно уже. К тому же время от времени внутри раздавались громкие хлопки – это взрывались боеприпасы, оставленные немцами…

Злобин приоткрыл дверь кабины, высунулся наружу, сделал пару глотков воздуха – чтобы очистить легкие. Все-таки во время боя в машине было довольно жарко, вентилировалась она плохо. Пороховые газы попадали внутрь, заставляли дышать широко открытым ртом… Хорошо, что верхние люки можно открыть, а то бы вообще задохнулись.

Слева и справа, огибая бронемобиль, бежали красноармейцы 59-й стрелковой бригады. Скорее на окраину, чтобы окопаться и закрепиться до того, как немцы снова полезут. Появились, наконец, и «боги войны» со своими 76-мм орудиями. Теперь будет легче… А еще прибыла «окопная артиллерия» – минометчики. Усталые бойцы несли на себе стволы, тяжелые «блины» и мины. И тоже, как и все, спешили на новые позиции…

К Злобину подошел командир 59-й бригады полковник Иван Глазунов, поблагодарил за помощь: «Спасибо, сами бы мы не скоро немцев выбили…» Владимир Викторович приветливо улыбнулся: «Не за что, обычная боевая взаимовыручка».

После обмена любезностями Иван Федорович перешел к основному вопросу: село взяли, это хорошо, но как его удержать? Из танков – всего две «тридцатьчетверки», пулеметные броневики не в счет – против немецких панцеров они не потянут. Значит, вся надежда – на артиллеристов, их «трехдюймовки». Но вот беда: снарядов для них мало, с собой захватили совсем ничего – чтобы пройти по раскисшей дороге. А подвоза пока не предвидится, тылы только подтягиваются…

А скоро наверняка налетят «лаптежники» и начнут утюжить наши позиции. Тогда вообще ничего не подвезешь – расстреляют с воздуха и людей, и повозки, и машины. Снарядов на один бой хватит, если, конечно, экономно, ну, а потом? Только «трехдюймовки» могут гарантированно поразить немецкие панцеры, одними «сорокапятками» тут не обойдешься…

– Вон какой нам сюрприз Вандель приготовил! – сказал Глазунов. – Пять «троечек»! Чуть наши Т-34 с поля не вынесли… И неизвестно еще, что у него в запасе, разведать-то как следует не успели. Может, еще целый танковый батальон? Спрятал где-то за лесом и ждет…

– Ну, это вряд ли, – уверенно ответил Злобин, – почти вся немецкая бронетехника сейчас под Демянском. Там – основные сражения…

Полковник Глазунов кивнул – да, знаю. В январе три советские армии начали крупное наступление под Демянском. Командование Северо-Западного фронта решило взять в кольцо Второй армейский корпус вермахта, окружить и уничтожить сразу шесть гитлеровских дивизий, в том числе – знаменитую «Тотенкопф». Благодаря удачной конфигурации линии фронта это казалось вполне реальным…

И действительно, сначала операция развивалась весьма успешно, в «котел» попали почти сто тысяч немецких солдат и офицеров. Казалось бы, цель близка, осталось только дожать…

Но, несмотря на всю сложность (и даже катастрофичность) ситуации, Гитлер запретил командующему 16-й армии Эрнсту Бушу отводить свои войска. «Держитесь до последнего, ни в коем случае не отступайте, даже если ваши части окажутся в полном окружении!» – убеждал он генерал-полковника.

Для снабжения блокированных частей был организован воздушный мост – ежедневно 100–150 самолетов люфтваффе доставляли на полевые аэродромы под Демянском 250–270 тонн грузов и еще две – две с половиной тысячи солдат. Соответственно, обратно вывозили раненых, больных и контуженых…

Советская авиация, к сожалению, не могла закрыть Демянский котел сверху, придавить крышкой, лишить немцев помощи. Окруженные дивизии получали достаточно и боеприпасов, и продовольствия, и медикаментов, солдаты 16-й армии отнюдь не голодали. В отличие от бойцов Второй Ударной армии под Любанью…

Гитлер считал (и не без оснований), что сражение под Демянском надолго свяжет силы Красной армии на Северо-Западном направлении и оттянет на себя стратегические резервы Ставки. Что позволит ему провести большое наступление летом на юго-востоке России.

Фюрер планировал взять Воронеж и Ростов-на-Дону, двумя ударными группировками выйти к Волге, к Сталинграду, а затем двигаться на Северный Кавказ, на Грозный. При удачном развитии событий можно было прорваться и в Закавказье, к Баку…

Тогда Третий рейх овладел бы всеми крупными нефтяными месторождениями СССР и оставил советскую технику без топлива и машинных масел. Вермахт же, наоборот, получил бы практически неисчерпаемый источник горючего для своих танков, самоходок, самолетов, тягачей, автомобилей…

Вот потому солдатам и офицерам Второго армейского корпуса графа Вальтера фон Брокдорф-Алефельдта следовало держаться под Демянском до последнего, оттягивая на себя ресурсы Красной армии. Что они и делали. На выручку окруженным частям в апреле были брошены три дивизии генерал-лейтенанта фон Зедлица-Курцбаха, которые после упорных боев пробили-таки коридор у деревни Рамушево и деблокировали корпус…

Проход получился довольно широким, шесть-восемь километров, и стал, по сути, «дорогой жизни» для блокированных дивизий. Теперь солдаты Вальтера фон Брокдорф-Алефельдта могли держаться долго…

Однако бои под Демянском требовали все больше бронетехники, а потому все имеющиеся танковые и моторизованные дивизии группы армий «Север» были брошены туда. Генералу Мартину Ванделю отдали то, что пришло с очередным пополнением из Германии. Решили, что пока хватит. В конце концов, он ведь сражается не с гвардейскими советскими частями, а с сильно ослабленной и потерявшей почти всю наступательную мощь Второй Ударной армией… В которой – отнюдь не лучшие бойцы и командиры. Прямо скажем… Состояние же солдат и офицеров в группе Ванделя, как физическое, так и моральное, было весьма неплохое, они могли успешно драться с русскими. И даже побеждать…

Генералу Ванделю удалось наладить неплохое снабжение своих частей. Оружие, питание и боеприпасы его подчиненные получали вовремя и в достаточном количестве. Поэтому они не только оборонялись, но и часто переходили в наступление, перерезая горловину у Мясного Бора…

Командование же Ленинградского фронта не спешило пополнять ряды Второй Ударной, резервов почти не выделяло – берегли на самый крайний случай. А вдруг гитлеровцы снова пойдут на Ленинград? Придется тогда выгребать все остатки, вплоть до последнего красноармейца, и бросать на защиту города Ленина…

Сдавать колыбель Октябрьской революции никак нельзя, ни при каких обстоятельствах. Это же ясно! Верховный Главнокомандующий этого им никогда не простит. Со всеми вытекающими…

* * *

После короткого совещания майор Злобин и полковник Глазунов решили: нужно, пока не поздно, наладить подвоз снарядов. Это наша первая и главная необходимость. Будут снаряды – сможем отбиться и от панцеров. Ну, а если нет…

Собрали обоз, отправили в тыл – срочно за боеприпасами! Ну, и за всем остальным тоже: горючим, фуражом, едой, лекарствами… Длинная вереница телег потянулась к Малой Вишере…

Но гитлеровцы тоже не дремали. Как и предполагал полковник Глазунов, в небе скоро появилась «рама», а потом – и «юнкерсы». Они шли плотным строем, тремя большими группами. Низко, уверенно – все равно помешать им никто не мог, зениток в 59-й бригаде не имелось. Самолеты, наметив цели, перевернувшись, срывались вниз. С мерзким, раздирающим душу воем…

Красноармейцы побежали прятаться в укрытия – кто куда. В основном – в немецкие траншеи и блиндажи, благо они не слишком пострадали во время штурма. Да и сделаны были на славу – прочно, надежно, с немецкой основательностью.

Гораздо хуже пришлось артиллеристам – не успели еще окопаться, зарыться в землю. Надо укрываться в сараях и амбарах… Глядишь, фрицы и не заметят! Тут как в детской игре – кто не спрятался, я не виноват.

В голубом небе надсадно ревели немецкие «штуки», заходили в пике, бросали черные бомбы. На улицах встали огненно-желтые фонтаны, во все стороны полетели куски бревен… Дома, коровники, бани, деревья – все горело. Воздух стал тяжелым, тошнотворно-кислым, наполненным страхом и смертью. Из пылающих изб и разбитых сараев выскакивали контуженые, полуоглохшие бойцы, падали на землю, катались, чтобы сбить с себя огонь. Старые ватники горели хорошо…

Майор Злобин еще до начала налета приказал отогнать броневик подальше, на окраину села. Там он еще утром заметил полуразрушенный коровник – длинное кирпичное здание. То, что нужно: можно укрыть машину и переждать бомбардировку…

Осторожно въехали внутрь помещения. Коров давно угнали немцы, стойл и дощатых стен-перегородок не было – очевидно, крестьяне разобрали на дрова. Или на какие другие свои нужды. Но внутри все еще остро пахло навозом и даже, кажется, молоком…

Пользуясь моментом, решили выйти, покурить. А то давно сидим, все затекло… Иван Мешков вылез из бронемобиля и с наслаждением затянулся папиросой. К нему присоединился и капитан Лепс.

Леонид Анатольевич дома курил дорогой трубочный табак, но в данной ситуации готов был обойтись папироской. Хоть не слишком он уважал «Беломор» (за грубый, по его мнению, вкус и запах), но что поделать – надо пользоваться тем, что имеется, таковы правила игры. А не хочешь – вообще останешься без табака…

Леонид Лепс и Иван Мешков стояли у ворот, курили и заодно посматривали по сторонам – не видно ли фрицев? Линия фронта близко, сразу за Спасской Полистью, могут просочиться, пролезть между нашими частями. И нанести удар в спину…

Сергей Самоделов в это время копался в моторе, а Матвей Молохов, пользуясь моментом, стал чистить оружие – оно всегда должно быть в идеальном состоянии. Занялся сначала гранатометом, а потом решил проверить и пулемет…

Майор Злобин тоже не сидел без дела – принял на себя обязанности дозорного. Забрался на крышу коровника, залег повыше и стал осматривать в бинокль окрестности. Так, что мы имеем?

Спасскую Полисть по-прежнему бомбили. Над улицами висел серый дым, горело все, что могло… Да, тяжело красноармейцам и артиллеристам пришлось. Не говоря уже о местных жителях – тех, кто еще остался… Наконец «лаптежники» развернулись и полетели назад – дело сделано, можно возвращаться на свой аэродром. Тем более что отбомбились они безукоризненно – советские артиллерийские позиции были почти полностью уничтожены…

Майор Злобин проводил бомбардировщики мрачным взглядом: «Эх, сюда бы парочку переносных зенитных комплексов! Но нельзя, по заданию не положено…» Еще раз осмотрел окрестности – нет ли немцев? Момент уж больно подходящий… Сам бы он на месте Ванделя именно так и поступил: пока идет бомбежка, незаметно подобрался к селу и атаковал. Налететь, ошеломить, опрокинуть, уничтожить…

Владимир Викторович перевел бинокль на ближайший лес и заметил на опушке вереницу солдат в серо-зеленой форме. Появились-таки! Да, все командиры мыслят одинаково… В том, что это были немцы, сомневаться не приходилось – оптика позволяла рассмотреть их форму подробно, даже знаки отличия были видны…

План генерала Ванделя оказался прост: обойти Спасскую Полисть с тыла и отрезать прорвавшиеся части от снабжения. И, прежде всего, от снарядов… Тогда отбить село будет значительно легче.

В качестве объекта нападения генерал выбрал этот коровник – подходит просто идеально: стоит на самой дороге, да еще на небольшом холмике. Место очень удобное – можно держать под прицелом все подходы к селу. Что и требовалось доказать. Вот и отправил на задание группу опытных, бывалых солдат…

Майор Злобин мгновенно понял этот замысел и решил во что бы то ни стало удержать коровник. Раз уж такая ситуация… У немцев – численное преимущество, но у нас – техническое превосходство, посмотрим, кто кого…

И еще у нас отличная позиция: толстые кирпичные стены надежно укрывают от пуль, а через небольшие оконца очень удобно стрелять. Но главное – фактор внезапности. Немцы даже не подозревают о засаде, не ждут нападения. Этим мы и воспользуемся…

* * *

Владимир Викторович слез с крыши и сообщил экипажу об увиденном. План боя разработали быстро. Первыми в схватку вступят Леонид Лепс и Иван Мешков. Вооружившись пистолетами-пулеметами Дегтярева (сами Спасатели их по привычке называли автоматами), залягут у ворот и встретят гитлеровцев огнем. Но не слишком активным, пусть думают, что в коровнике – всего несколько человек, решивших укрыться от бомбежки.

Тогда осмелеют и сами поднимутся в атаку. Вот тут-то мы их и встретим! Впереди – открытое поле, солдаты будут на нем как на ладони. Стрелять – одно удовольствие, на выбор, как по мишеням…

Сергей Самоделов отвел бронемобиль в самый дальний угол коровника и встал. Будто бы и нет его… А капитан Лепс и Иван Мешков побежали к воротам – встречать дорогих гостей.

Матвей Молохов решил поработать снайпером – уж больно удобная позиция на крыше! Забрался по полуразрушенной стене наверх и затаился. С собой захватил снайперскую винтовку Мосина. Она, конечно, уступала пулемету или автомату, но зато имела отличную дальность и точность стрельбы. А это сейчас было самым главным. Так, начнем потихоньку…

Матвей подождал, пока Лепс и Иван Мешков не откроют огонь по гитлеровцам, а затем вступил в бой. Выбрал первую цель – обер-лейтенанта, командовавшего группой. Сразу заметно, что это опытный, бывалый офицер: при первых же выстрелах шлепнулся на землю и скользнул в ближайшую воронку. Правильно – и сам укрылся, и подчиненным пример подал. Немцы залегли и начали отвечать винтовочным огнем…

Через некоторое время обер-лейтенант увидел, что стрельба из коровника ведется не слишком частая, значит, бойцов мало. И начал гнать своих солдат вперед, на штурм здания – чтобы незаметно подобраться и закидать защитников гранатами. Те, повинуясь приказу, осторожно поползли к коровнику…

«Ага, пора», – решил Матвей. Немного еще понаблюдал за офицером и даже мысленно похвалил его («Толково руководит!»), а затем в качестве награды влепил ему в голову винтовочную пулю. С высокой крыши сделать это оказалось проще простого – обзор великолепный. Офицер дернулся и затих – смерть наступила мгновенно…

Молохов поменял позицию и сделал еще выстрел – уже в рослого, здорового фельдфебеля. Еще одним меньше! Опять переместился, и еще выстрел – очередной немец шлепнулся в раскисшую грязь. Не спеша, на выбор, убил двоих…

После чего понял, что пора возвращаться. Оставаться на крыше было уже опасно: немцы его заметили и открыли огонь – пули так и засвистели вокруг Матвея, зашлепали по кровле…

Молохов спустился вниз и занял свое место в бронемобиле: в боевом отсеке, плечом к плечу с майором Злобиным. Сергей Самоделов надавил на педаль газа, и машина вылетела из коровника – совсем как маленький танк. Матвей тут же ударил из гранатомета – чтобы отбить у фрицев всякую охоту лезть вперед. Роли теперь резко поменялись – уже гитлеровцам приходилось обороняться…

Майор Злобин бил по залегшим солдатам из автомата Дегтярева: из КОРДа смысла не имело, не та цель. С близкого расстояния да еще сверху – выходило очень неплохо. Не промахнешься, даже если захочешь!

Скоро немцы поняли, что им негде укрыться от пуль и гранат, – даже глубокие воронки не спасают. И подбить русский броневик не получается – пушек нет, а гранатой не попадешь, слишком уж шустро носится по полю. Выстрелы же из винтовок вреда бронированной машине практически не причиняли – пули рикошетили от стали…

Наконец, не выдержав, они побежали. Сначала один бросился наутек, за ним – второй, третий… Молодой лейтенантик, оставшийся в группе за командира, попытался было их остановить: кричал что-то, размахивал пистолетом. Да бесполезно: его никто не слушал, каждый спасался, как мог.

Однако уйти удалось далеко не всем: под точными выстрелами Матвея Молохова и майора Злобина немцы падали один за другим… Лишь единицы добрались до спасительного леса. Последним решил отступать молодой лейтенант: пригнувшись, побежал по полю. Понесся зигзагами, петляя, как настоящий заяц.

Но ему не повезло – Владимир Викторович достал из автомата. Лейтенант взмахнул руками и, словно споткнувшись, рухнул в весеннюю грязь. Дернулся, прополз еще пару метров и замер. На чужом мокром поле, вдали от родного дома…

…Теперь все, можно отереть пот со лба и перевести дух – враг разбит, победа за нами. Так бы всегда!

Глава тринадцатая

Преследовать бегущих не стали – у экипажа была другая задача. Надо обеспечить охрану дороги, а то немцы, не дай бог, снова попробуют ее оседлать. Вот соберутся с силами и пойдут на Спасскую Полисть еще раз. И тогда опять придется давать бой…

Злобин приказал перегнать бронемобиль в другое место – на дальний край поля, под прикрытие старых деревьев. И тщательно замаскировать. Это на тот случай, если немцы захотят в отместку нанести по коровнику бомбовый удар. Что, кстати, было бы абсолютно правильно и логично…

Полковник Глазунов, заслышав стрельбу у себя в тылу, прислал на выручку Злобину два десятка бойцов. Но их помощь уже не понадобилась – с гитлеровским отрядом было покончено. И остались хорошие трофеи, которые следовало собрать. Этим и занялись прибывшие красноармейцы – собирать, сортировать. Раз подвоза своих боеприпасов нет, будем пользоваться тем, что имеется. То есть немецкими патронами и грантами. Благо трофейного оружия – предостаточно: и винтовки, и автоматы, и пулеметы…

Красноармейцы привычно обыскивали убитых. Им без надобности, а нам нужно… Будет теперь что курить и жевать! Сигареты и чай с галетами – вот радость после боя! А если у немца найдется еще кусочек сахара или полплитки шоколада – так вообще праздник…

Через полчаса, собрав трофеи, бойцы потянулись обратно – в родной батальон, делиться с сослуживцами. По-братски, по-товарищески…

* * *

После удачного боя Спасатели времени решили пообедать – пора бы, а то с самого утра ничего не ели. Послали Ивана Мешкова за водой – как самого молодого и шустрого. Тот взял два ведра и бодро зашагал к селу: из ближней речушки брать нельзя, трупы ведь плавают… А в Спасской Полисти имелись колодцы – глубокие, чистые.

Пока Мешков ходил, Спасатели времени спокойно обсудили свои дела. Рядом никого, можно говорить открыто, прямым текстом. Иван, конечно, свой парень, лишних вопросов не задает, даже если что-то показалось очень странным и непонятным, но некоторые вопросы лучше все-таки решать без посторонних глаз и ушей. Так спокойней.

– Пока немцы не опомнились, надо идти дальше, – настаивал Матвей Молохов, – пробить коридор к 59-й армии, соединиться с 372-й дивизией Сорокина. Тогда возьмем Ванделя в кольцо, отрежем от Чудова…

– Вряд ли получится, – с сомнением покачал головой майор Злобин, – красноармейцы 59-й бригады устали, нуждаются в отдыхе, хотя бы в небольшом. Среди личного состава – большие потери, особенно в передовых батальонах… К тому же «лаптежники», ты же сам видел, разнесли половину нашей артиллерии. А без огневой поддержки нечего даже и думать о продолжении операции! У гитлеровцев достаточно пулеметов и орудий, чтобы отбиться, да и боеприпасов – уйма, можно не экономить. Не то что у нас. Только зря людей положим… И еще: Вандель наверняка какую-нибудь гадость приготовил, припас что-нибудь. Типа тех самых «троечек»! Или, скажем, гаубиц за лесом… И ждет: мы пойдем, а он нас всех разом и накроет. Генерал хитрый, опытный, все козыри сразу на стол не выкладывает.

– Так что же нам, сидеть и ждать? – недовольно спросил Матвей.

– Нет, ждать мы не будем, – ответил Злобин, – но и лезть бездумно вперед – тоже. Смысла атаковать Ванделя в лоб нет… Надо думать, как его перехитрить, заставить отойти назад. И желательно – без особого боя, чтобы не тратить последние силы и средства. Наша цель – не уничтожить всех гитлеровцев, а спасти Вторую Ударную. И, таким образом, не дать генералу Власову совершить предательство…

– Кстати, как он там? – спросил капитан Лепс. – Надо бы поговорить с Паном Профессором, узнать, что да как, все ли в порядке. А то со вчерашнего дня от него никаких известий…

Вызвали Градского – тот сначала долго не отвечал, но потом на экране появилось его взволнованное лицо.

– Не мог раньше связаться, – пояснил Пан Профессор, – тут такое было!

Выяснилось, что, воспользовавшись моментом, пока генерал Власов сидел в своем блиндаже, майор госбезопасности Шашков решил прощупать его переводчика. Что, мол, за человек и как здесь оказался…

Александр Георгиевич под благовидным предлогом заманил Градского к себе в блиндаж и вместе с капитаном Соколовым устроил натуральный допрос: кто такой, откуда прибыл и почему так хорошо знаешь немецкий? И главное – как стал переводчиком при генерал-лейтенанте? Кто тебя назначил и за какие заслуги? Ну, и тому подобные крайне неприятные вопросы…

Герман прилежно отвечал – всё согласно легенде: родился и вырос в Ленинграде, окончил школу, а потом – и институт. По образованию – филолог, переводчик, специалист по современным европейским языкам. До войны трудился на кафедре германистики, читал лекции, вел занятия со студентами. В общем, типичная карьера вузовского преподавателя и ученого…

В 1941 году в армию его не призвали, имелась бронь – он же известный профессор, лингвист. Оставили работать в институте. Пережил вместе со всеми блокадную зиму, чудом уцелел…

Но в начале марта его неожиданно вызвали в военный комиссариат и направили во Вторую Ударную. Сказали: срочно требуется переводчик, владеющий несколькими европейскими языками. Лично для генерал-лейтенанта Власова… Вдруг командующий захочет пообщаться с пленным, а тот окажется не немцем, а, скажем, датчанином, шведом или голландцем. Много разных нацистов служит во Второй бригаде СС! А под Новгородом есть даже испанцы – дивизия, Division Azul. В общем, почти вся Европа. Вот и решили, что его знания на фронте пригодятся.

Так Градский оказался в штабе Второй Ударной армии… Майор Шашков сначала делал вид, что верит, но потом резко ударил кулаком по столу (даже бумаги в стороны разлетелись) и заорал:

– Не затем ты сюда прибыл, сволочь, чтобы пленных переводить! А затем, чтобы, выбрав удобный момент, перебежать к немцам! Для этого и язык учил, готовился заранее. Так ведь? Отвечай, гад, не то сейчас тебя пристрелю. Как шпиона и предателя!

И для устрашения вытащил пистолет… Передернул затвор и направил ствол прямо в лоб Пану Профессору. Капитан Соколов на всякий случай встал сбоку от Градского, чтобы не рыпнулся и не вздумал бежать…

Майор Шашков решил применить старый, верный прием – взять подозреваемого на испуг. Тем более что это был какой-то профессор, натуральный шпак. Наверняка испугается, наделает в штаны… И расколется, как миленький, расскажет все, что знает. И даже то, что не знает. Все бумаги подпишет, с любым признанием… Главное – посильнее нажать, надавить, застращать. Но в то же время – только психологически, без кулаков и физического воздействия, иначе у командарма могут возникнуть вопросы. Нет, бить никак нельзя, нужно только словами…

Но Градский, как ни странно, не испугался, а, наоборот, спокойно ответил:

– Хорошо, стреляйте, товарищ майор госбезопасности. Но помните, что потом и с вас строго спросят: по какому праву пустили в расход личного переводчика генерал-лейтенанта Власова? Были у вас на то причины? Ах, по одному только пустому подозрению, без каких-либо доказательств… Ну, тогда вы, товарищ Шашков, совершили чудовищную ошибку. И даже не ошибку, а предательство: оставили генерал-лейтенанта, да и весь штаб Второй Ударной, без ценного специалиста. Что можно рассматривать как прямое пособничество врагу. А капитан Соколов был вашим сообщником… Значит, это уже сговор, действие в группе. Платой же за вашу ошибку будет расстрел. Причем пострадаете не только вы сами, но и все ваши близкие – как члены семей предателей Родины. Ну что, будете стрелять, товарищ майор госбезопасности?

Александр Георгиевич задумался и чуть опустил ствол, но пистолет в кобуру не убрал. Градский же продолжал нажим:

– Вы только представьте себе, товарищ майор: вот сейчас в штаб армии приведут пленного, шведа какого-нибудь, датчанина, бельгийца или испанца. Надо его допросить, а некому – вы только что расстреляли единственного человека, способного это сделать. Значит, подвели товарища Власова и всю Вторую Ударную армию. А если брать шире, то и весь Ленинградский фронт… Как думаете, сойдет вам это с рук?

Шашков побагровел и хотел уже было ударить Градского – вмазать в противную рожу, чтобы не смел с ним так нагло разговаривать… Но вовремя увидел испуганные глаза Соколова и остановился. Капитан давно все понял и всем своим видом показывал – не вздумай бить, Александр Георгиевич, нам с тобой потом хуже будет!

Профессор, как ни крути, а прав: оснований для допроса у нас нет, а выбивать показания нельзя – генерал-лейтенант Власов никогда не простит. И это дело на тормозах не спустит. Достанется нам с тобой за самоуправство! Командующий – человек крутой, с характером, любит, чтобы все было только по его. А тут – избили личного переводчика! Причем, по сути, только за то, что знает немецкий язык… То есть за выполнение прямых обязанностей. Нет, точно под трибунал пойдем…

Шашков немного подумал и убрал пистолет в кобуру. Затем сказал:

– Ладно, товарищ Градский, мы вам верим. Это была проверка, и вы ее успешно прошли. Можете быть свободны. Но прошу – никому ни слова, и особенно – товарищу командующему. Это только наше с вами дело…

«Ну уж дудки, – подумал Герман Градский на выходе из блиндажа, – обязательно доложу генералу. Пусть разберется со своими подчиненными, найдет на них управу. А то больше вреда, чем пользы».

И, как только вернулся в штаб армии, сообщил Андрею Андреевичу об инциденте. Выбрал удобный момент и коротко передал суть беседы с майором Шашковым. Но при этом подчеркнул, что особист действовал без согласования с командующим армией, фактически – за спиной, тайно. И кто знает, какие показания хотел выбить… Может, на самого генерал-лейтенанта?

Андрей Андреевич внимательно выслушал Градского и выразил крайнее неудовольствие: почему допрашивали его переводчика? И даже не поставили в известность? Это уже не только самоуправство, это гораздо хуже – подрыв авторитета командующего. А он в армии – это основа основ…

Командарм немедленно вызвал к себе майора Шашкова и устроил ему выволочку. Причем при всех. Распек, что называется, по полной – за глупое усердие и опасное рвение. А под конец категорически запретил даже на километр приближаться к своим подчиненным. И вообще – к штабу армии.

– Вы с немцами боритесь, товарищ майор госбезопасности, – едко выговаривал генерал-лейтенант, – а не с моими людьми. Дай вам волю, вы и меня в предатели запишете… Так ведь?

Александр Георгиевич переминался с ноги на ногу и молчал – возражать не посмел. Никто из штабных его не поддержал – все понимали, что майор перегнул палку. Конечно, проявлять бдительность – это хорошо, нужно, но не до такой же степени! Этак он в каждом из нас изменника Родины увидит!

– Вам здесь, в штабе армии, делать нечего, – жестко сказал генерал-лейтенант, – ступайте-ка вы… на передовую. Там и боритесь с гитлеровскими шпионами и предателями. И капитана Соколова с собой захватите! Уверен, что и для него дело найдется!

Шашков бледнел от публичного унижения, но молчал. А куда деваться-то? Понимал, что дал маху, что жестоко просчитался. Не того человека взял в оборот… И не тем способом начал обрабатывать. Надо бы по-другому, более тонко и тактично… Но что уж теперь! Облажался – так отвечай!

Поэтому проглотил горькую обиду и ответил по-уставному: «Есть отправляться на передовую, товарищ командующий!» Повернулся резко на каблуках и вышел из блиндажа. И только отойдя на приличное расстояние, дал волю чувствам – выматерился длинно и вычурно.

Но поделать ничего уже не мог – приказ получен, надо его выполнять. Придется взять капитана Соколова и отправиться в какую-нибудь дивизию. Не на самый передний край, конечно, в какой-нибудь штаб… Но все равно обидно. Ладно, отсидимся, переждем грозу, а потом вернемся по-тихому. Но впредь будем держаться от командующего и от его людей как можно дальше. Урок усвоен…

Градский же был очень доволен собой: удалось избавиться от надоедливого особиста. И даже от двух сразу! А заодно показать свою значимость в штабе, свое влияние на генерал-лейтенанта. Теперь штабные будут относиться к нему с большим вниманием и уважением. А не разговаривать через губу…

Майор Злобин выслушал рассказ и кивнул: молодец, все правильно сделал, как надо. И себе помог, и нам тоже. Видишь, не зря мы тебя в штабе армии оставили, с пользой!

Капитан Лепс также похвалил Градского: показал характер, проявил твердость, не дал себя запугать, не поддался на провокацию. И очень ловко убрал с дороги Шашкова, с которым непременно бы в будущем возникли тёрки. Спасибо от нашего маленького коллектива и от меня лично!

* * *

Иван принес воду: один котелок – для супа, другой – для чая. Костер разложили прямо возле бронемобиля, чтобы успеть запрыгнуть, если что… Дорога к Спасской Полисти просматривалась как на ладони, если фрицы полезут, встретим как полагается.

Сделали из разбитых кирпичей некое подобие жаровни, поставили котелки на огонь, сами сели вокруг – поговорить, покурить. Хорошо посидеть у костра, поболтать о том о сем… Но только не о войне. Хватит о ней, надоела хуже горькой редьки! Давайте о чем-нибудь другом, о мирном. «Вот ты, Мешков, расскажи о своей деревне…» – попросил капитан Лепс.

Иван охотно начал рассказывать, как хорошо им жилось до войны. Почти все – родственники, близкие или дальние, считай – одна большая семья, помогают друг другу. Даже раскулачивание никого не коснулось – богачей-мироедов у них отродясь не было, в основном – середнячки, трудовое крестьянство… Жили почти одинаково, не особо богато, но и не так, чтобы бедно. Советскую власть приняли сразу, без недовольства. Своя же она, родная. Как раз для таких, как они, трудового крестьянства…

Колхоз тоже организовали сами, без понукания и окрика из райцентра. Раз Советская власть сказала «надо», значит, надо. Люди мы понятливые, против ветра не плюем…

Мешковы имели одну лошадь, корову с телочкой, пару свиней да еще несколько овец. Ну и, конечно, птицу всякую, как полагается. В принципе, жили неплохо. Дед Трофим работал с утра до вечера, к тому же приучил и своего единственного внука. Бабка Авдотья больше хлопотала по дому и возилась на огороде…

Иван рос трудолюбивым, старательным и еще – сообразительным, с пытливым, цепким умом. Все схватывал на лету. Легко закончил сельскую семилетку, хотел учиться дальше, на механизатора, поехал даже в райцентр – поступать на курсы. Но ему сказали, что рано, молодой еще, да и мест пока нет, все уже заняты… Пришлось возвращаться в родной колхоз.

Но тоже ничего – устроился помощником тракториста (спасибо двоюродному дядьке, председателю сельсовета). И престижно, и денежно – все парни в деревне завидовали! А весной 1939 года, как стукнуло ему восемнадцать, призвали в Красную армию. И снова повезло – отправили служить в хорошее место, в 44-ю стрелковую дивизию имени товарища Щорса. Гордость Киевского военного округа! Под славный город Тернополь, что на теплой, хлебной Украине… Служилось легко, совсем даже не в тягость.

Никакой работы Иван сроду не боялся, потом честно тянул армейскую лямку. Вперед не лез, но и не отставал. Был у начальства на хорошем счету, пользовался уважением товарищей… В декабре 1939-го его вместе со всей дивизией отправили на север, в Карелию. Думали сначала, что на очередные учения, а оказалось, на войну. На Финскую…

Боевое крещение Мешков принял под селом Суомуссалми, помог освобождать 163-ю стрелковую дивизию, попавшую в окружение. Там же, на Раатской дороге, познакомился с бронелетчиками (так назывались тогда Спасатели времени). И очень подружился с Матвеем Молоховым…

В общем, сидели старые товарищи, говорили, вспоминали прошлое… «Бойцы вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе сражались они…» Пока вода не закипела. Тогда стали кашеварить. В один котелок положили гороховый концентрат и тушенку, другой оставили для чая. Когда еда была готова, каждый положил себе полную миску. И еще осталось немного для добавки, если кто захочет…

Иван наелся, что называется, до отвала, а затем вместе со всеми долго пил душистый, ароматный чай. Капитан Лепс бросил ему в кружку щепотку особой, мелкой черной заварки (с витаминами!), добавил сахару. Получилось и сладко, и вкусно, и полезно. Мешков такого ароматного чая никогда прежде не пил. Даже бабка Авдотья такой не готовила…

– Что за заварка? – поинтересовался Иван. – Пахучая-то какая!

– Индийская, – улыбнулся в ответ капитан Лепс, – нам ее союзники-англичане поставляют. В качестве моральной поддержки…

– Неужто – из самой Индии? – удивился Мешков.

– Точно, – кивнул Леонид Лепс, – оттуда. Очень хорошая. Цейлонская, впрочем, ничуть не хуже. Ты, Иван, знаешь, где это – Цейлон?

Мешков напряг память – учитель в школе что-то рассказывал…

– Это остров, – ответил Иван твердо, – я на карте видел. Далеко очень, где-то в Индийском океане…

– Молодец, – похвалил Лепс, – знаешь географию. На этом острове растет лучший в мире чай. Как я считаю. А на вкус и цвет, как известно… Некоторые, правда, предпочитают яванский, говорят, что он более мягкий и душистый… Но я вам вот что скажу: аромат у цейлонского чая более насыщенный, а о его полезности вообще молчу…

Иван уважительно посмотрел на капитана – надо же, сколько всего знает! И поинтересовался:

– А скажите, товарищ капитан, правда ли, что Гитлер хочет до самой Индии дойти? Чтобы у англичан ее отобрать и к своему Третьему рейху присоединить?

– Хотеть-то он, может быть, и хочет, – хмыкнул Леонид Анатольевич, – да кто же ему даст! Чтобы до Индии дойти, надо, друг мой, сначала в Иран попасть. А путь туда лежит через наш Кавказ. Значит, Гитлер должен нас победить и потом уже об Индии думать… Но не бывать этому, чтобы он нас завоевал! Не так ли, товарищ Мешков?

– Так точно, – охотно согласился Иван, – никогда!

– Вот и славно, – подвел итог «чайной беседы» майор Злобин, – поговорили – и хватит. Собираемся! Сворачивайте бивуак, пора в поход – слышите, труба зовет…

Все поднялись, начали укладываться. Иван Мешков по-тихому спросил у Лепса:

– А что это такое – бивуак? Никогда раньше не слышал…

– Это привал, если по-старинному, – пояснил Леонид Анатольевич. – Наш командир в молодости в кавалерии служил, вот и нахватался разных словечек, перенял от конников. Не обращай внимания, Иван, это у него привычка такая – фразы разные вставлять, для красоты!

– Так, значит, товарищ Злобин в Первой конной служил, у Семена Михайловича Буденного? – восхищенного произнес Иван. – Вот повезло-то!

– Верно, – подтвердил Леонид Лепс, – повезло…

Он не стал объяснять Ивану, что их командир служил не у Буденного в Первой конной, а в Лейб-гвардии кирасирском Его Величества полку. И не на Гражданской воевал, а на Отечественной. 1812 года.

…Командир эскадрона ротмистр Злобин во время Бородинского сражения атаковал французов у Семеновских высот, опрокинул их, смял… Проявил храбрость и мужество, показал, как дерутся русские кирасиры. Но был тяжело ранен, чудом остался жив. Отважного ротмистра завалило телами – и человеческими, и лошадиными, с трудом потом его нашли и вынесли с поля боя…

– «Да, были схватки боевые, да, говорят, еще какие…» – тихо процитировал Леонид Лепс Михаила Лермонтова, – верно, «могучее, лихое племя»…

Но об этом старшему сержанту Красной армии Ивану Мешкову знать было не положено. Значит, и говорить нечего…

* * *

Собрали вещи, уложили в броневик, разместились в отсеках – каждый на своем месте. Стали ждать: если немцы полезут, дадим отпор, если нет, будем просто наблюдать. Обнаруживать себя нельзя – слишком легкая мишень для «юнкерсов».

«Лаптежники» еще дважды появлялись над Спасской Полистью, методично обрабатывая ее. Горели избы, амбары, конюшни… Все вокруг затянулось горьким, клочковатым дымом. К счастью, артиллеристы успели укрыться, зарылись в землю, закопались по самые макушки. И затаились… Пусть себе бомбят, тратят горючее и боеприпасы! Конечно, невыносимо слушать ноющее завывание «лаптежников» и сидеть в узких траншеях, боясь быть погребенным заживо, но ничего, выдержим. Война есть война…

Рано или поздно, но немцы улетят – не могут же они кружить весь день, должны же когда-то закончить! Тогда мы вылезем, отряхнемся от глины и грязи, откопаем пушки, если завалило, и приготовимся к бою. Сражаться, уничтожать врага…

Действительно, «лаптежники», отбомбившись, повернули назад. К селу тут же поползли телеги с боеприпасами, обратно повезли раненых. Судя по тому, что все повозки были заполнены доверху, потери в ротах – большие. Что ж, это было вполне ожидаемо…

Пошли саперы, стали чинить дорогу, а то после бомбежки вообще ни пройти, ни проехать. Надо бы хоть немного привести ее в порядок… Прокатила, дымясь, подпрыгивая на ухабах, полевая кухня, за ней потянулись другие тыловые части – обживаться, устраиваться на новом месте. Связисты потащили телефонный кабель – для соединения со штабом армии. В общем, началась нормальная армейская работа, привычная и давно уже ставшая рутинной.

Майор Злобин время от времени поглядывал в бинокль – не видно ли гитлеровцев? Но, к счастью, все пока было тихо. Немцы после неудачной вылазки, видимо, решили отдохнуть, отложить свои дела на завтра. На сегодня хватит, навоевались, надо привести себя в порядок, перекусить, перекурить…

Экипаж броневика сидел в машине до самого вечера – охранял дорогу на Спасскую Полисть. Уже в темноте вытащили палатку, установили, приготовились спать. Разумеется, оставили дежурных.

Первым караулил сон Леонид Лепс, его потом сменил Сергей Самоделов. А затем, уже до самого утра, покой охранял Иван Мешков. Он же самый молодой, ему сон меньше других нужен. Другие члены группы экипажа уже изрядно устали, им требовался полноценный отдых. Да и старые раны ныли, мешали заснуть…

Майские ночи – короткие, воробьиные, не успеешь задремать, как уже пора вставать. А с утра – новый бой…

Глава четырнадцатая

Утро началось с авианалета – «лаптежники» опять утюжили бедных артиллеристов. В который уже раз… Встали в круг и устроили любимую «карусель» – по одному срывались вниз, нанося удар, а затем резко взмывали вверх, уступая место следующему. Вой стоял страшный, взрывы сотрясали землю…

Так что выспаться не удалось – с шести утра все уже были на ногах. К счастью, «юнкерсы» не заметили хорошо замаскированную машину и проскочили мимо. Ни одна бомба даже рядом не легла.

Но была и плохая новость – после бомбардировки гитлеровцы снова пошли в атаку, надеясь отбить село. И на сей раз наступали не спеша, основательно, под прикрытием плотного артиллерийского огня. Отвечать же им было почти нечем – часть орудий «лаптежники» уже разбили, а для тех, что уцелели, почти не осталось боеприпасов. Подвезти их достаточно так и не успели, а во время боя сделать это оказалось вообще невозможно – немцы простреливали из тяжелых орудий все подходы к селу. Так что наши «трехдюймовки» оказались почти без снарядов.

Основную работу по отражению гитлеровской атаки пришлось взять на себя «сорокапяткам» – благо припасы для них имелись. Ну, и «окопные артиллеристы», минометчики, тоже помогали, старательно закидывали наступающих гитлеровцев минами…

Битва за село постепенно разворачивалась, стрельба слышалась уже с трех сторон Спасской Полисти. Оставшиеся «тридцатьчетверки» в бой пока не пускали – берегли на самый крайний случай, как последний резерв.

Штаб Второй Ударной надеялся, что немцы, понесшие вчера серьезные потери, не будут атаковать долго – сил не хватит. Танков у них нет, выбили все, а без бронетехники взять Спасскую Полисть не получится. Все-таки у нас и пулеметы, и минометы, и орудия кое-какие имеются… Пусть всего лишь «сорокапятки», но тоже – пушки! Да еще трофеи, что захватили. Сражаться можно…

На всякий случай штаб приказал полковнику Глазунову подтянуть все резервы, что еще были. Поскрести по сусекам и гнать на передовую всех – ездовых, конюхов, кашеваров, писарей. В общем, всю тыловую братию…

На справедливый вопрос полковника, когда придет помощь в виде 4-й гвардейской дивизии (обещали!), ответили, что генералу Андрееву не удалось прорваться через немецкие позиции, и теперь он идет окольными путями – по лесам и болотам. Раз не вышло в лоб, пробует в обход… Но когда он подойдет – неизвестно, связи нет. В общем, вышло, как всегда: «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги…» Поэтому держитесь, ребята, стойте насмерть!

Иван Федорович матерно выругался и отправил своего адъютанта, лейтенанта Ланского, к майору Злобину – опять просить подмоги. Тот не без труда нашел бронемобиль и передал просьбу командира.

Владимир Викторович поморщился – не хотелось ему лезть под артиллерийский обстрел и рисковать машиной, но, видно, придется – иначе Спасскую Полисть не удержать. Гитлеровцы прут нагло, рвутся к селу, отбивать их становится все труднее. Людей у товарища Глазунова уже мало осталось… А если село не отстоять, то все усилия по его взятию окажутся напрасными. И немалые потери – тоже…

И еще: неудача наверняка будет иметь самые печальные последствия для командования Второй Ударной армии, и прежде всего – для генерала Власова. Это только победителей у нас не судят, а проигравшего каждый пнуть норовит. Да еще побольнее…

Тот же майор Шашков, например, отправит донесение своему начальству в Особый отдел фронта, доложит о поражении и больших потерях. И там примут меры. Из штаба Ленинградского фронта последует грозный окрик: «Почему не согласовали операцию с Военным советом? И даже не проинформировали? Что за самодеятельность?» И полетят головы, начнется кадровая чехарда. А этого допустить нельзя – ведь только-только наладили нормальный контакт с командармом и приступили к спасению Второй Ударной… Если же Андрея Андреевича снимут (как до него – генерала Николая Клыкова) и отправят служить в другое место, то придется начинать все сначала. Что означало провал операции…

– Ладно, передай Ивану Федоровичу – помогу, – ответил майор Злобин. – Но с одним условием – пусть даст людей. И побольше! Роту как минимум… Для пехотной поддержки…

Лейтенант кивнул и побежал обратно. Через полчаса возле бронемобиля появились красноармейцы. Конечно, полковник схитрил, прислал не роту, а всего половину, но понять его было можно – в тяжелом бою каждый человек на счету, а тут – отдай последнее! Вот и пошел на военную хитрость – прислал меньше, чем просили, да еще – в основном поваров, писарей и обозников. Не бойцов, в общем.

Злобин критически осмотрел прибывших – да, не орлы, к тому же уставшие, измотанные, оглохшие от бомбежек и артиллерийских обстрелов… Но выбирать не приходилось – воюй с тем, кто есть…

Командовал прибывшими лейтенант Первушин – совсем еще молодой парень, лет двадцати, не больше. Понятное дело – «полугодичник». Таких массово «пекли» на лейтенантских курсах и сразу же отправляли на фронт. Где время их жизни в среднем составляло около семи минут…

Первушин едва стоял на ногах от усталости, но вида не подавал, наоборот, бодрился и старался выглядеть по-боевому. Вытянулся, как положено, и отрапортовал по всей форме. Звонкий мальчишечий голос перекрыл на время грохот орудий и треск пулеметов…

Майор Злобин улыбнулся – молодец, лейтенант, так и надо – никогда не сдаваться. Если повезет, не убьют тебя в первом бою, глядишь, и станешь хорошим командиром, дорастешь до роты. А может быть, и до батальона… Но тут уж как судьба сложится!

Владимир Викторович разложил на капоте бронемобиля карту:

– Значит, так, лейтенант, задача твоя такая. Видишь этот ручей? От нас до него – полкилометра. Не по открытому полю, к счастью, а большей частью – леском да кустарником. Хоть и хреновое прикрытие, но все же имеется. Разбирай со своими ребятами по бревнышку вон ту избушку – и бегом к ручью. А мы – за вами. Надо быстро и по возможности скрытно, чтобы фрицы не заметили, соорудить переправу. Тогда переберемся на другой берег и окажемся у них в тылу. Где нас совсем не ждут… Навстречу нам, по словам начальства, идет 4-я гвардейская дивизия, если повезет, мы с ней встретимся. Если нет – придется драться самим. Надо отогнать гитлеровцев подальше от села… Понятно?

Первушин посмотрел на карту и кивнул – да, понятно, товарищ майор, вопросов нет! Разрешите выполнять? Злобин кивнул – давай, лейтенант, действуй. Только смотри, собой не рискуй и вперед не лезь, а то мы скоро вообще без взводных останемся…

Сам же подумал: «Эх, мальчишка, ничего ты еще в жизни не видел, ничего не испытал. А погибнешь, скорее всего, в ближайшем же бою… Глаза блестят, геройствовать хочется… А какое может быть геройство в такой ситуации? Немецкий солдат – опытный, умелый, его наскоком не возьмешь. Нужно драться грамотно, по всем правилам. И без правил тоже… А чему вас учат на курсах? Как винтовку держать да гранату бросать? И то небось одна теория, практики почти никакой. Конечно, на ошибках учатся, но на войне цена такой ошибки – твоя жизнь. И тебя самого, и твоих людей. У нас из трех лейтенантов к концу первого месяца в живых только один остается. Или вообще ни одного… И с кем тогда воевать? Ладно, что уж тут, все равно ничего не изменишь…»

Владимир Викторович вздохнул и стал наблюдать за действиями Первушина. Его бойцы споро, умело разбирали деревенскую избу. Не жалко – все равно сгорела, жить нельзя. Красноармейцы раскатали стены, взяли по бревну на плечи и потянулись к ручью.

Экипаж бронемобиля тоже не сидел без дела: Матвей Молохов отобрал несколько самых длинных бревен, связал их концы немецкой колючей проволокой (благо имелась в достатке) и прицепил к крюку позади машины. Можно теперь тащить…

Бронемобиль тронулся вслед за бойцами Первушина. То и дело приходилось объезжать глубокие воронки, затопленные водой, форсировать небольшие протоки, но, в конце концов, успешно добрались до места. А у ручья уже вовсю кипела работа – красноармейцы наводили переправу…

В обычное время этот безымянный ручей можно было перепрыгнуть с ходу, не останавливаясь, но сейчас он разлился и превратился в настоящую реку. Просто так не перескочишь, надо строить мост. Задача вроде была и не слишком сложная, для наших бойцов привычная, но приходилось работать по пояс в воде. А она в начале мая – отнюдь не как парное молоко. Скорее даже наоборот, практически ледяная.

Всем, кто строил мост, Злобин приказал выдать по сто граммов спирта. В качестве поощрения и профилактики – чтобы не заболели. Красноармейцы сразу приободрились, и работа пошла веселее, с прибаутками и легким, шутливым матерком…

Радовало, что гитлеровцы никак не мешали строительству. Их просто не было. Все свои силы генерал Вандель бросил под Спасскую Полисть, в тылу почти никого не оставил. Видимо, решил, что русская техника через затопленные низины и разлившиеся протоки не пройдет. Даже легкий танк увязнет, не говоря уже о Т-34 или тяжелой гаубице…

Но он не знал, что бронемобиль Спасателей мог пройти там, где это сделать вообще невозможно. Для обычной машины… И скоро грозный броневик появится там, где его совсем не ждут.

* * *

Красноармейцы слаженно закончили переправу. Перекинули бревна на другой берег, связали, закрепили, получился почти нормальный мост. Конечно, хлипкий, неустойчивый, но проехать, в принципе, можно. Если очень осторожно. Ладно, попробуем…

Медленно, на самой малой скорости, бронемобиль переполз с одного берега на другой. Все выдохнули с облегчением: слава богу, обошлось! Значит, и все остальные пройдут…

Добрались, наконец, до немецких позиций, осмотрелись: впереди – траншеи и пулеметные дзоты, прикрывают подступы к Спасской Полисти. Фрицы сидят в окопах, но нападения явно не ждут. Уверены, что атаковать их некому – кругом же одни болота, ни пройти, ни проехать!

Но просчитались – бронемобиль все-таки прокрался, пробрался. И ударил со всей огневой мощью… Матвей Молохов, как обычно, стоял за АГС-40, закидывал гитлеровцев гранатами. Грохот стоял страшный, во все стороны летели комья земли и куски деревянных блиндажных перекрытий…

Немецкие солдаты даже опомниться не успели, как оказались под градом пуль и осколков. Их подавили, прижали, ошеломили… И они не выдержали: отстреливаясь, огрызаясь короткими очередями, стали отходить.

Бронемобиль, наоборот, пошел в атаку – наступая на пятки, не давая остановиться и закрепиться. За ним побежали и бойцы лейтенанта Первушина – поддержать, развить атаку. Вскоре гитлеровцев отогнали к самой Спасской Полисти, где они угодили под минометы 59-й стрелковой бригады, продолжавшей драться за село. Отступающие попали под огонь сразу с двух сторон – и с фронта, и с тыла. И это стало для них роковым – мало кому удалось вырваться из-под обстрела…

«Эх, сил бы нам побольше, – подумал майор Злобин, наблюдая за тем, как красноармейцы Первушина радостно гонят противника прочь, – прошли бы мы без остановки до самого Чудова!» Но приходилось считаться с реальностью – от бывшей полуроты теперь осталось всего двадцать бойцов. Считай, совсем ничего…

Владимир Викторович подумал и подозвал к себе Первушина:

– Пошли пару человек навстречу 4-й гвардейской дивизии. Чтобы показать дорогу… Вместе наступать будет гораздо веселее, разобьем фрицев начисто. А одним нам с ними не справиться, много их еще осталось…

Первушин кивнул и побежал выполнять приказ – найти застрявшую в болотах дивизию и уговорить ее командование спешить к Спасской Полисти. Надо громить врага, пока удача на нашей стороне… Учитывая важность задания, решил действовать сам, не полагаясь на своих подчиненных. А то еще заблудятся, зайдут не туда. Жди их потом! А дело-то очень срочное…

Майор Злобин посмотрел ему вслед и подумал: «Хороший парень, умный. И настоящий командир! Жалко будет, если погибнет. Но это война! Ничего не попишешь, тут уж как повезет…»

* * *

Пока ждали возвращения Первушина, решили перекурить. Как говорится, в каждом большом деле нужно делать перерыв. Сержант Васильченко, временно заменивший лейтенанта Первушина, разрешил своим красноармейцам лечь на траву и отдохнуть. Но при этом зорко бдить – немцы близко!

А Спасатели времени, загнав бронемобиль под прикрытие старых, ветвистых елей (чудо, что сохранились), вылезли из машины размять ноги. Иван Мешков заметил молодые листья одуванчиков на поляне и предложил их собрать – можно положить в суп в качестве приправы. В его деревне так всегда делали, особенно ранней весной, когда есть уже особо нечего. Свежей зелени еще нет, а прошлогодняя кислая капуста уже надоела до смерти… А тут – и полезно, и вкусно, и навару больше. Злобин кивнул – собирай! Иван, прихватив котелок, пошел на полянку.

День был по-весеннему светлый, солнечный, теплый, и все вокруг напоминало обычную, мирную жизнь. Казалось, никакой войны нет и в помине: вот щебечут малые птахи на деревьях, кукует в дальней роще кукушка, звенят комары, а на пригорках, где земля уже совсем теплая, густо желтеют одуванчики. Совсем как в родной деревне…

Ивану стало жарко, и он с большим удовольствием скинул шинель, а затем снял сапоги и размотал портянки. Хорошо походить босиком по земле, почувствовать ее теплоту. Опять же – полезно для здоровья, чтобы тело силу набрало…

Мешков быстро облазил ближайшие пригорки, нарвал одуванчиков, а затем добрался и до опушки леса. Где обнаружил убитых немцев – очевидно, погибли вчера, во время атаки.

Убрать тела своих гитлеровцы не успели – отступили довольно далеко. Хотя, в принципе, с этим у них было всегда строго – погибших вытаскивали с поля боя и хоронили где-нибудь на окраине села или деревни. Ставили на могилах березовые кресты, а сверху – каски. Считалось, что это временные могилы, а после победы останки павших перевезут в Германию и уже со всеми воинскими почестями, торжественно перезахоронят на специальном мемориальном кладбище. Где будут лежать все герои Третьего рейха…

У одного из убитых Иван приметил хорошие сапоги, как раз по своей ноге. Взял – запасная обувка никогда не помешает. А заодно забрал и мятую, полупустую пачку сигарет. Хоть и слабые они у фрицев, но ничего, курить можно. Неделю назад он был рад даже этому – свой самосад закончился, а папирос давно не привозили. Хорошо, что теперь курево имеется – целая пачка «Беломора»…

Обшарив карманы убитого, Иван нашел кое-какие документы. Решил тоже захватить, пусть майор Злобин посмотрит, может, сгодятся для чего-нибудь… По званию немец оказался фельдфебелем, значит, могло оказаться что-то интересное.

С одуванчиками, сапогами и трофейной винтовкой (не пропадать же добру!) Иван вернулся к бронемобилю. Показал документы Владимиру Викторовичу, тот посмотрел, кивнул – спасибо, пригодятся. Среди бумаг одна действительно оказалась очень интересной – список личного состава роты с указанием возраста и места призыва солдат.

Выяснилось, что это были в основном новобранцы из Баварии, молодые деревенские парни, только недавно из пехотной школы, почти не обстрелянные. Неудивительно, что для многих первый бой оказался и последним…

Это было хорошо – все-таки им противостояли не опытные, прошедшие огонь и воду ветераны, умные, дисциплинированные, упорные, выносливые, а совсем зеленые новички. Значит, легче их ошеломить, испугать, сломать… И пусть себе бегут, преследовать и добивать мы не станем. Нам бы только отогнать их подальше, и желательно – до самого Берлина. Но это уже в будущем…

Кстати, а где Первушин? Что-то долго он ходит за помощью. Ага, вот и он, вернулся, наконец. И, кажется, с подмогой…

И точно: к бронемобилю быстрым шагом подходил лейтенант Первушин. Он был очень доволен – выполнил приказ, нашел бойцов 4-й гвардейской! И привел сюда. Вот они, красавцы!

За лейтенантом действительно шла целая колонна красноармейцев – не меньше батальона. То, что нужно…

Первушин оказался удачливым – почти сразу за болотом наткнулся на передовой батальон 4-й гвардейской дивизии. Бойцы капитана Шепухина уже второй день пробивались к Спасской Полисти и уже собрались лезть в воду, чтобы перебраться через очередной ручей, но тут, на счастье, на них вышел Первушин. И сообщил, что знает более короткий и, главное, сухой путь к месту сражения – через мост, который недавно возвели его люди…

Разумеется, Шепухин тут же приказал идти за лейтенантом: не хочется снова лезть в болото и брести по пояс или даже по грудь в грязной воде. Первушин сказал, что немцев крепко зажали у Спасской Полисти и надо нанести последний, решающий удар, чтобы окончательно их опрокинуть и разгромить. У села идет бой, осталось совсем ничего – немного дожать, вмазать, и тогда победа точно будет за нами.

Капитан Шепухин мгновенно сообразил, что ему выгодно поддержать Злобина и его группу, тем более что есть броневик. Какая-никакая, а бронетехника! Поэтому, недолго думая, приказал своим бойцам идти вслед за лейтенантом. И вот, наконец, прибыли на место…

Майор Злобин поблагодарил Первушина за отличное выполнение приказа, тепло поздоровался с Шепухиным и предложил, пока еще светло, нанести совместный удар по Спасской Полисти. Немцы не ожидают атаки с этой стороны, считают, что все силы 59-й бригады брошены в другое место. Да и болото, по их мнению, непроходимо, нет здесь ни бродов, ни переправ. Значит, можно не бояться удара в спину.

Вот и отлично, преподнесем им сюрприз! Очень неприятный. План атаки был простой – одним броском достичь Спасской Полисти, разбить гитлеровцев, погнать прочь… Капитану Шепухину он пришелся по вкусу – понятно и осуществимо. Пусть сил у них и не так много, но если ударить всем разом, дружно…

Немцы тоже ведь не железные, второй день уже дерутся за Спасскую Полисть, устали небось, да и потери у них немаленькие. Может, не выдержат, сами отойдут, без боя?

– Кончай перекур, – приказал капитан Шепухин своим бойцам, – готовиться к атаке.

Красноармейцы поднялись с земли, подхватили свои винтовки и пошли в атаку. Бежать сил уже не было – выдохлись после долго блуждания по лесам и болотам. Даже «ура» не кричали, шли молча, упрямо, сосредоточенно. Каждый понимал – осталось совсем чуть-чуть, последний рывок – и все. Отгоним немцев от села, и можно отдыхать. Спасская Полисть – большая, изб много (даже после бомбежек и артударов), есть где остановиться…

Где деревенский дом – там и баня, значит, можно будет почиститься, помыться и привести себя в порядок. А то вши совсем замучили, спасения от них нет! И форму давно уже пора стирать и штопать, а то ходить неприлично – дырка на дырке.

Да и спать в крестьянской избе (пусть даже на голом полу) гораздо приятнее, чем на раскисшем торфянике, когда под одним боком хлюпает мутная болотная жижа, а во второй нещадно кусают комары. Даже плащ-палатка не спасает, как ни укрывайся, как ни завертывайся: умудряются залезть внутрь и попить кровушки. Да еще «звенят», заразы, тонко, противно, спать не дают…

Причем комары здесь какие-то особенно крупные и злые. И еще – страшно голодные, десятками впиваются в самый малый кусок тела. И ничего, сволочи, не боятся – одного прихлопнешь, а на его месте уже двое сидят… Двоих убьешь – а их уже четверо! Совсем как фрицев. Тоже их, гадов, никак всех не перебьем…

* * *

Вышли на опушку леса. Впереди лежало большое, рыхлое поле – колхозные угодья. Раньше в апреле-мае здесь уже вовсю урчали тракторы, обрабатывая землю, готовились к севу, а сейчас совсем было пусто и безлюдно. Еще дальше, за пашней, виднелись деревенские дома – уже Спасская Полисть. На ее окраине по-прежнему шел ожесточенный бой. Значит, нам туда, помогать своим…

Прибыл верховой от полковника Глазунова, сообщил последние данные. Немцам удалось добиться некоторого успеха: их штурмовые роты, потеснив ослабевшую и изрядно поредевшую 59-ю бригаду, захватили почти всю северную часть села. Надо их выбить…

Работа предстояла тяжелая. За колхозным полем находилась самая старая часть Спасской Полисти, еще с восемнадцатого века. Дома все прочные, основательные, возведенные с купеческим размахом. Надежные, с толстыми каменными стенами и высокими подклетями…

Спасская Полисть всегда считалась зажиточным местом, стояла на выгодном месте – вдоль дороги из Петербурга в Москву, в ней даже некогда имелся путевой дворец самой императрицы Екатерины Великой… Писатель Александр Радищев также упомянул село в своей книге, отметив его богатство, благоустроенность и удобство расположения. В Спасской Полисти в основном жили солидные купцы, неспешно вели дела, хранили товары…

И здания в ней – все как крепости, с кирпичными метровыми стенами, которые не каждая пушка пробьет. Разве что гаубица… Этим немцы и воспользовались, превратив бывшие купеческие дома и лабазы в надежные опорные пункты. В которых можно сидеть неделями…

К тому же гитлеровцы заняли очень выгодную позицию – на холме, на самой высокой части. И еще захватили старую церковь с белой, облупленной колокольней, откуда очень удобно вести снайперский огонь… Несомненно, они уже посадили туда своих лучших стрелков, чтобы держать под прицелом все подходы к Спасской Полисти…

«Эх, Иван Федорович, – с горечью подумал майор Злобин, – не удержал ты село! Теперь придется начинать все сначала. А это гораздо труднее, чем брать в первый раз. Тогда ведь наступали внезапно, ночью, а сейчас фрицы ждут нас. И, несомненно, готовятся…»

Впрочем, винить полковника Глазунова было не за что: против его 59-й бригады сражалась почти вся 61-я немецкая пехотная дивизия. Да еще свежее пополнение пришло из Баварии… С этим тоже приходилось считаться.

Майор Злобин высунулся из бронемобиля и внимательно осмотрел окраины села: так и есть, немцы укрепляются. Активно тащат круглую колючую проволоку, роют траншеи, оборудуют пулеметные гнезда. И радуются небось, что перед ними – размокшее поле, грязь по колено. Тоже неслабое препятствие… Что же, все верно – по такой в бой не побежишь, скорее побредешь еле-еле, с трудом вытаскивая сапоги из месива… Но мы к этому готовы: колеса бронемобиля – шесть на шесть, настоящий вездеход, даст бог, прорвемся. И не через такое проходили…

– Давай, Сергей, вперед, – приказал майор Злобин.

Мотор взревел, машина выехала на поле. Немного поелозила, побуксовала, но потом пошла достаточно резво. За ней гуськом потянулись красноармейцы. Пошли, увязая по колено в мокрой пашне, матерясь, но все же продвигаясь вперед…

Сразу же заработали немецкие минометы. Мины с противным, тонким визгом начали густо падать на поле. Но раскисшая пашня оказалась союзником красноармейцев: большинство мин врезалось в землю и не взрывалось. Утробно чавкнув, намертво застревали в мокрой пахоте… Те же, что все-таки срабатывали, не причиняли особого вреда – гитлеровцы били издалека, не прицельно. Видно, не пристрелялись еще, не хватило времени…

Бронемобилю же мины были вообще не страшны – двойная броня. Сталь и кевлар надежно защищали от осколков. Да и попасть в машину было трудно – двигалась по полю зигзагами, часто меняя направление…

БТР-152, увязая в грязи, разбрызгивая лужи, шел на село. Преодолев самое топкое место, выскочил на относительно сухой пригорок и ударил по гитлеровцам из всех своих стволов – и гранатомета, и пулемета. Матвей Молохов и Иван Мешков били с близкого расстояния, почти в упор.

Вверх и в стороны полетели остатки укрытий, пулеметные точки сразу же заглохли… Фашисты начали отходить за дома, за прочные каменные стены. И откуда уже вести ответный огонь…

Соваться на узкие улицы было опасно – легко получить гранату под колеса. Или бутылку с зажигательной смесью на капот, что отнюдь не лучше. Владимир Викторович приказал Самоделову остановиться и подождать пехоту. Без нее вперед нельзя…

Красноармейцы, наконец, добрались до места. Перевели дух, вытерли грязь с лица, собрались и двинулись в атаку. Короткий бросок – и сошлись в рукопашной с гитлеровцами. Вот тогда и пригодились им длинные трехгранные штыки! Протыкали фрицев почти насквозь… А тяжелыми прикладами с размаха проламывали головы, даже железные немецкие каски не спасали…

Гитлеровцы не смогли оказать достойного сопротивления – уступили в отваге и ярости. Да и желания драться особого у них уже не было. И пусть немецкие солдаты были крепче и здоровее наших (все-таки кормили их намного лучше), но решающее значение имели в данном случае не физическая сила, а напор и ненависть.

А этого красноармейцам было не занимать – хватит, натерпелись уже от поганых фашистов! Пора мстить! За всё: за свои раны, за гибель товарищей, за сожженные города и села, за родных и близких, оставшихся где-то в оккупации, под пятой у фашистов…

Очень помогала вера в свою правоту – за свою землю деремся, свою Родину защищаем! Значит, и сила на нашей стороне! В общем, немцам пришлось несладко… С перекошенными от злости лицами гвардейцы капитана Шепухина догоняли отступающих фашистов, поднимали на штыки, дробили прикладами головы… И буквально через груды тел прорывались на улицы. Парни лейтенанта Первушина от них не отставали…

Правда, самому ему не довелось увидеть победный штурм. Одна из мин взорвалась прямо у лейтенанта под ногами. Первушин резко остановился и с недоумением посмотрел на свой живот – тот был вспорот крупным осколком. Из рваной, кровавой раны на землю стали вываливаться скользкие, сизые кишки… Лейтенант сначала попытался засунуть их обратно, схватился обеими руками за живот, но потом громко застонал и повалился на черную пашню. Задергался, судорожно засучил ногами, забился, и через несколько минут затих. Не смог перехитрить судьбу, не дожил до победы… А жаль!

Красноармейцы, несмотря на потерю своего командира, продолжили атаку. Тут и там разгорались рукопашные схватки – за каждый дом, амбар, сарай. Экипаж броневика, как мог, помогал: гасил огневые точки, уничтожал гитлеровские пулеметы, подавлял сопротивление…

А навстречу им уже рвалась 59-я стрелковая бригада. Полковник Глазунов, собрав вокруг себя остатки первого батальона, лично повел бойцов в атаку. Два удара, с севера и юга, достигли цели – немцы бросились бежать…

Они не ожидали столь жесткого и яростного напора, тем более с бронетехникой. Им же говорили, что у русских нет ни танков, ни бронемашин, а тут на тебе! Целый броневик, да еще с пулеметом и какой-то пушкой! И стреляет, и колесами давит, и снарядами засыпает. И поразить его ничем нельзя – пули от брони отскакивают. Против такого драться бесполезно!

В результате красноармейцы не только очистили все село от фашистов, но и захватили немалые трофеи – четыре немецких миномета с солидным запасом мин, несколько пулеметов, в том числе три станковых, много винтовок, ящики с патронами и гранатами… Все это немедленно пустили в дело – пусть теперь служат нам! Как говорится, бей врага его же оружием!

Глава пятнадцатая

После боя бронеэкипаж расположился на отдых в одной из уцелевших изб. Загнали машину во двор, чтобы не светилась, замаскировали старым брезентом и ветками, сами же расположились в доме.

В нем, судя по всему, раньше находился немецкий склад: вдоль стен стояли ящики с гранатами и коробки с патронами, в углу – аккуратные стопочки противопехотных мин. Правильно, за толстыми кирпичными стенами они могут лежать спокойно, вполне безопасно. На дощатом столе осталась еда – открытые консервные банки, нарезанная кружочками колбаса, куски хлеба. Не дали немцам спокойно пообедать, выкинули из села…

Иван Мешков покосился на еду (с утра хлебной крошки во рту не было), но сдержался – надо сначала закончить дело, а потом уже думать о желудке. Потерпим пока что… Надо осмотреться, вдруг еще что-нибудь интересное и полезное найдем?

И точно, нашли – еще запасы провизии. И немалые! Иван с радостным удивлением доставал из кладовки ящики консервированной ветчины, круги домашней колбасы, бруски шпика, плитки шоколада, пачки галет… Славная прибавка к скудному армейскому рациону! На целый батальон хватит, а то и больше…

В самом низу, под ящиками, Мешков обнаружил несколько странных картонных коробок. Открыл, а внутри – какие-то черные, увесистые «кирпичи», плотно завернутые в прозрачную пленку. По шесть штук в каждой. Что это такое? Может, взрывчатка? Но почему тогда лежит вместе с продуктами?

– Это немецкий консервированный хлеб, – пояснил подошедший Леонид Лепс, – видишь, как его упаковали? Плотно обернули в целлофан – и в специальную коробку. Так он может храниться долго, лет десять и даже более…

– А есть-то его потом можно? – с сомнением спросил Мешков. – В смысле – пригоден? Я понимаю – наши ржаные сухари, им ничего не сделается, хоть сто лет храни. Размочил потом в чае и грызи в свое удовольствие. А тут – какие-то буханки…

– Есть можно, – уверенно произнес Леонид Лепс, – только сначала надо их тоже слегка размочить, а затем – разогреть. Скажем, на костре или в печи… И жуй себе на здоровье, будет почти как свежий хлеб! Не сомневайся – вполне съедобно, я уже пробовал однажды…

– Надо же, чего только гитлеровцы не придумают, – удивленно протянул Мешков, – значит, заранее готовились к войне, запасались продуктами…

– Да, верно, – подтвердил капитан Лепс, – задолго готовились. Если судить по штампу на коробке, то эти буханки выпечены еще в 1937 году. Все немцы рассчитали, все приготовили… Впрочем, это у них в крови – порядок. Орднунг! Ладно, неси буханки нашим бойцам, пусть пользуются. А то они нормального хлеба давно не видели, одними сухарями питаются… Но не забудь сказать, чтобы сначала слегка размочили, а потом на огне разогрели. А то начнут грызть, как простые сухари, все зубы себе сломают. Будет еще одна проблема…

Иван кивнул – хорошо, а затем уточнил: «А как быть с остальными продуктами? Много же всего…» Капитан Лепс подумал и разделил их на две неравные части: одну, поменьше, оставил для себя, для экипажа бронемобиля (нам тоже есть надо, не одним же гороховым концентратом питаться!), а вторую, побольше, велел отнести красноармейцам, штурмовавшим село. Это было справедливо – парни отлично дрались, смело громили фрицев, значит, заслужили. Трофейное же оружие, патроны и гранаты он приказал отдать капитану Шепухину – пусть берет, пригодится…

* * *

– После взятия Спасской Полисти, – генерал Власов обвел красным карандашом населенный пункт на карте, – перед нами встала другая задача: надо форсировать речку Полисть и соединиться с частями 59-й армии. Конкретно – с 372-й стрелковой дивизией, идущей нам навстречу. Точнее, пробивающейся, причем с большим трудом. Она, как известно, подошла к реке и остановилась. У полковника Сорокина не получается пока с переправой, закопался совсем, застрял… Впрочем, его можно понять: немцы зарылись основательно, да и берег у них высокий, с крутыми обрывами, так просто не влезешь. А еще у них хорошие артиллерийские и минометные позиции, пристрелялись по месту и топят все наши лодки и плоты… И речка-то вроде небольшая – всего двадцать метров, и не бурная вовсе, а поди ж ты, никак через нее не переправиться… Надо бы помочь Дмитрию Самсоновичу, завершить начатое дело. Для этого предлагаю направить 59-ю стрелковую бригаду к деревне Остров. Это ключевой пункт гитлеровской обороны, захватим и разрежем 61-ю пехотную дивизию на две части. Вряд ли генерал Вандель захочет сидеть в окружении, наверняка прикажет отступить. Отойдет к Чудово, и тогда мы получим широкий, надежный коридор у Мясного Бора. И немцы уже не смогут нам угрожать…

Командующий показал на карте, где следует нанести удар.

– Но сможет ли полковник Глазунов взять Остров? – с сомнением произнес начальник штаба Виноградов. – Хватит ли сил? После таких-то боев? Ведь только что Спасскую Полисть с великим трудом отбили… И потери у него немалые, и техники почти не осталось.

– Не в одиночку Иван Федорович будет наступать, – возразил Андрей Власов, – направим на Остров еще 4-ю гвардейскую дивизию генерала Андреева. Вместе брали Спасскую Полисть, пусть вместе идут и дальше. Ну, а мы, конечно, поможем, подкинем что-нибудь из резервов… Так ведь, Павел Семенович?

Начштаба армии вздохнул: конечно, поможем! Но вот только чем конкретно? Почти все резервы уже брошены на Спасскую Полисть, в тылу почти ничего не осталось. И так уже снимаем стрелковые батальоны с других участков фронта, а это очень опасно – немцы ведь не дураки, если пронюхают, что где-то образовалась брешь, ударят сразу. Сомнут хилую оборону, ворвутся на наши позиции, закрепятся надолго. И фиг их потом оттуда выбьешь…

– Посмотрим, что можно сделать, – дипломатично ответил полковник Виноградов, – как говорится, поскребем по сусекам…

Совещание проходило поздно вечером в штабе Второй Ударной. Генерал Власов не скрывал своей радости: Спасская Полисть взята, немцы разбиты. Значит, операция удалась, можно смело докладывать в штаб Ленинградского фронта. Там донесению будут только рады: пусть маленькая, но победа.

А хорошие новости с передовой сейчас очень нужны – долгожданный успех после долгих неудач, отступления и тяжелых потерь. На других фронтах пока обстановка весьма сложная, порадовать людей нечем… Ставка, конечно, отметит успех Второй Ударной, похвалит полководческий талант и организаторские способности ее командующего: только возглавил армию, и уже есть чем гордиться. Победа под Спасской Полистью, несомненно, поднимет боевой дух бойцов и командиров Второй Ударной и, надо думать, не только ее одной…

И тогда можно идти дальше – раз Спасская Полисть в наших руках, следует отрезать весь длинный немецкий «язык». Соединимся с 59-й армией и решим вопрос с Ванделем окончательно… И надо думать о взятии Любани. Чтобы, наконец, освободить ее от гитлеровцев и смыть позор прошлых неудач…

Но вот беда – 372-я дивизия намертво застряла у Полисти. Батальоны полковника Сорокина несколько раз пытались форсировать реку, но всё неудачно. За зимнее время немцы хорошо укрепились, построили доты и дзоты на высоком берегу, вырыли окопы, соорудили блиндажи, поставили минные заграждения, натянули «колючку»…

Причем тройную стальную проволоку хитро спрятали под водой, у самого берега: когда русские начнут высаживаться, непременно зацепятся и застрянут. На виду у их пулеметных расчетов. Ну, а те, понятно, своего не упустят – положат всех. И тогда можно сидеть в обороне долго: и снарядов, и патронов, и еды хватает, запаслись основательно…

А без соединения с дивизией Сорокина нечего и мечтать о дальнейшем походе на Любань и Чудово. Пока не обеспечены тылы, идти вперед нельзя. А так хочется поскорее отрапортовать Верховному – ваш приказ выполнен, товарищ Сталин, враг разгромлен, генерал Вандель позорно бежит…

Слава богу, удалось немного потеснить немцев, сдвинуть их на север. Но 61-я и 121-я пехотные дивизии вермахта пока не разгромлены, есть у них силы. Да и в тылу генерал Вандель наверняка припрятал какие-нибудь резервы. Хитрый он противник, опытный, опасный… Еще долго придется с ним драться.

– Раз сил у нас мало, будем побеждать не числом, а умением, – подумав, сказал генерал Власов. – Предлагаю нанести удар вот здесь… По нашим данным, с этой стороны у Острова не такая уж мощная у немцев оборона, можно прорвать…

И показал на карте.

– Надо только пройти через болота Гажьи Сопки и Грядовский Мох, и это позволит нам зайти к гитлеровцам в тыл. Они нас не ждут – считают, что топи непроходимы. Поэтому там всего две линии обороны, да и те – условные, по опорным пунктам…

– А пройти-то вообще можно? – с сомнением произнес член военного совета дивизионный комиссар Зуев. – Немцы же наверняка задолго все разведали, проверили и убедились, что болото непроходимо… И как тогда быть? Залезут наши бойцы в трясину, и что дальше? Завязнут по самые уши и утонут. О технике и артиллерии я вообще молчу…

– Болото в этом месте не сплошное, – сказал, посмотрев на карту, полковник Виноградов, – есть свободная вода и еще небольшие островки, на которых растут ели и осины, их можно использовать для строительства гатей и переправ. Ну и, разумеется, сделаем лежневку, потянем мостики…

– Орудия все равно не протащишь, – покачал головой начальник оперативного отдела Иван Буренин, – не выдержит настил. Он же, как я понимаю, будет из хвороста, а это не для тяжелых орудий…

– Минометы и «сорокапятки» пронесем на руках, – пояснил начштаба, – в разобранном виде. И еще – снаряды и мины к ним… У нас уже был такой опыт, сражались на болоте. Два месяца назад разведчики 366-й дивизии заметили островок недалеко от себя, совсем крошечный, назвали Пуговкой – по размеру и форме. Перебрались, осмотрелись и решили оборудовать там позиции. Оказалось, что Пуговка очень удачно расположена – с нее легко попасть по дороге, по которой немцы возили на передовую подкрепление и технику. Ну, соорудили плот, переправили на Пуговку одну «сорокапятку», снаряды к ней и еще пару пулеметов для прикрытия. И стали бить по фрицам с близкого расстояния. За два месяца уничтожили три самоходки, один танк, конный обоз, несколько грузовиков с боеприпасами… А уж сколько гитлеровцев положили, и не счесть! Немцев это очень злило, они стреляли по Пуговке из всех стволов, но выбить наших так и не смогли. А потом, когда пришло время, артиллеристы сами обратно вернулись – разобрали свою «сорокапятку» и перенесли части на руках. По гатям спокойно прошли…

– Правильно, – согласился генерал Власов, – так и сделаем. Значит, решено: бригада Глазунова наступает через болото, орудия и минометы – на себе или на плотах. Только надо выделить ему саперов – строить лежневку и переправы…

Начальник оперативного отдела Буренин отметил в тетради – сделаем. Придется брать людей из других частей и срочно отдавать Глазунову. Но что делать, раз так нужно…

– А перед 4-й гвардейской дивизией, – продолжил генерал Власов, – мы поставим другую задачу – она будет наступать на деревни Малое Опочивалово, Овинец и Михалево. Пусть оттянет на себя силы генерала Ванделя, не даст перекинуть резервы к Острову. Соединимся с 59-й армией и отрежем напрочь «Ванделев язык»! А то больно длинный… Или, по крайней мере, значительно укоротим…

Шутка командующего понравилась, все заулыбались, почувствовали подъем и уверенность в том, что победа близка. Эх, наконец-то! Фортуна теперь на нашей стороне, сами наступаем и громим немцев, а то сколько же можно терпеть неудачи и сидеть в глухой обороне?

– Кстати, а что там с узкоколейкой? – спросил генерал Власов у начальника инженерных войск Мельникова. – Как она, строится?

– Так точно, – ответил подполковник, – только, к сожалению, очень медленно. Гитлеровцы каждый день бомбят, обстреливают из гаубиц, потери очень большие. Да и работать людям приходится часто по пояс в воде, а то и выше. Устают, едва на ногах держатся, а дело сложное: рельсы приходится не на землю класть, а ставить на столбики, в полтора-два метра высотой. Почва болотистая, топкая, без этого нельзя, иначе дорога будет хлипкой, платформы сойдут с рельсов. Особенно с грузами.… Это тормозит работу. В общем, пока тяжело идет…

– Выдайте саперам дополнительные пайки, – приказал генерал Власов, – для усиленного питания. Пусть работают, не останавливаясь. И берите себе в помощь всех, кого найдете, – танкистов, артиллеристов, связистов… Неважно! Лишь бы могли бревна таскать и землю копать… Подготовьте приказ, – командующий обратился к начальнику штаба, – чтобы все командиры давали людей без лишних споров и разговоров…

Виноградов кивнул: конечно, сделаем. Он и сам прекрасно понимал, что без узкоколейки Вторую Ударную армию припасами не обеспечить. Даже при наличии широкого прохода у Мясного Бора… Значит – нужно делать. И гнать людей, несмотря ни на что.

– Постарайтесь закончить узкоколейку как можно скорее, – сказал командующий, – но делайте прочно, чтобы выдержала, простояла хотя бы два-три месяца. Представляете, сколько грузов по ней придется возить, когда в наступление пойдем, сколько техники, боеприпасов! А обратно – больных, раненых, контуженых… Их сейчас уже десять тысяч человек, а будет еще больше. И всех надо доставить в госпиталь…

На этом совещание завершилось. Уже поздно, а ночи в мае совсем короткие. Надо бы поспать хоть чуток, отдохнуть немного. Перед завтрашним днем…

* * *

Над болотом повис тяжелый, белесый туман. Где-то квакают лягушки и перекликаются ранние птицы, но в целом – очень тихо. Даже немцев не слышно – то ли спят, то ли просто забились в землянки и дрожат от холода и сырости. Да, начало мая, а совсем не жарко. Промозгло, дождливо, нерадостно. Впрочем, какая там радость, когда война кругом…

Сержант Михаил Копылов тяжело вздохнул и сделал толстую самокрутку. Можно – до немцев далеко, и в таком густом тумане вообще ничего не видно, даже пальцев вытянутой руки… Висит, словно ватное одеяло, низко, над самой водой. Точнее, над коричневатой жижей, в которую очень скоро придется лезть. Конечно, страшно не хочется, но надо – приказ…

Хорошо, что хоть курево теперь есть… Вчера полуторка из тыла прибыла, привезла подарки от жителей славного города Челябинска. Люди собрали все, что смогли, поделились последними припасами: сухарями, чаем, сахаром, но главное – табаком. Прислали целый короб замечательной махры! Жить можно! Выдали каждому по две горсти, богато! И еще дали по паре-тройке номеров «Отваги», главной газеты Второй Ударной армии. Тоже дело! И почитать, и на самокрутки пойдет, и на разные прочие нужды…

Например, газету хорошо класть в сапог вместо стельки – и сухо, и ноге удобно. Два листа Копылов как раз и пустил на это дело, а третий решил пока оставить про запас – на курево…

…Эх, сыро-то как! Сейчас бы спиртику махнуть, граммов сто, но нет, не привезли из тыла. Сказали, что нет на складе. Врут, сволочи, крысы тыловые! Небось сами все выжрали или продали кому. Знаем мы вас, хапуг мордатых! Сидят где-то за Волховом, в полной безопасности, а сюда, на передовую, боятся даже нос сунуть. И наплевать им, сволочам, что бойцы голодают, что давно без курева маются. Сами свои пайки регулярно получают – а как же, положено, по норме! Да из дома небось посылки им присылают и письма…

А тут который месяц – ни строчки от семьи, ни весточки. Как там они, родные, в Малых Вяземах, что под самой Москвой? Настрадались, наверное, прошлой осенью, когда немцы на столицу шли, да и зимой натерпелись… И сейчас, поди, тоже несладко приходится… Дед уже совсем старый, бабка больная, и жена одна с ребятишками – мал мала меньше…

Михаил печально вздохнул, загасил самокрутку и негромко приказал:

– Давайте, ребята, начнем потихоньку. Пока фрицы спят…

Бойцы один за другим полезли в холодную, вонючую жижу – благо неглубоко, воды всего по пояс. Гуськом двинулись к ближайшему островку, неясно видневшемуся в тридцати метрах от берега. На плечах несли пилы, топоры, а еще – тяжелые вязанки хвороста и длинные, толстые жерди, строить гати.

На островке росли голые, тощие сосны. Надо их спилить и перекинуть к своему берегу, соорудив некое подобие мостика. Шаткого, хлипкого, неустойчивого, но хоть такого. По нему и пойдут ударные группы 59-й стрелковой бригады… Таким макаром, от островка к островку, они и двинутся через болото, пока не достигнут немецкого берега. Где и вступят в бой…

Копылов с хлюпаньем выдернул из желтой жижы сапог и прикинул: здесь болото неглубокое, можно просто хворостом закидать. Сверху на вязанки положим деревянные решетки и уже на них – настил из жердей… И пойдет пехота! А вот дальше придется сооружать уже настоящий мост – глубина приличная. Бойцам по грудь будет, а то и выше…

Конечно, русский пехотинец везде пройдет, даже там, где это вообще невозможно. Танк встанет, трактор забуксует, лошадь по брюхо завязнет, а ему – все нипочем, через любые топи-болота переберется, через трясину переползет… Но желательно все же преодолеть это болото так, чтобы и самим не застрять, и оружие не утопить. Особенно пушки и минометы – чем тогда немцев бить? Не с винтовками же одними в атаку на пулеметы идти! Надо бы «сорокапятки» на передний край доставить, поддержать пехоту. Значит, будем делать переправу так, чтобы и бойцы прошли, и артиллерия наша – тоже…

На мосты и гати ушел почти весь день. Немцы, конечно, заметили возню на болоте и открыли по саперам огонь, но толку от этого было мало: большинство мин и снарядов падало в трясину. Где и шло на дно. Бульк – и нет ничего, только круги по воде… Пару раз появлялись «лаптежники», но низкая облачность и серый дождик не позволяли работать прицельно. Бомбы в основном также легли в болото, не причинив особого вреда…

Чтобы согреться и обсушиться, Копылов приказал развести на сухих островках костры. Благо сучьев много, особенно сосновых, и, несмотря на мелкий, непрекращающийся дождик, горели они хорошо. Точнее, дымили, создавая дополнительную завесу над водой…

Низкий, густой сизый дым разъедал глаза, мешал работать, но зато его белесые клубы неплохо маскировали, делали людей почти невидимыми на фоне желто-палевого болота. К середине дня все вокруг затянулось плотной, серой пеленой, и немцы оставили последние попытки уничтожить переправу – все равно прицельно не попадешь, ничего же не видно! С таким же успехом можно кидать мины и снаряды прямо в болото, пользы от этого – никакой. А вероятность попадания в цель – практически нулевая…

Саперы, сменяя друг друга, таскали тяжелые вязанки хвороста, длинные жерди, деревянные решетки. Работа шла споро: дружно валили ели и сосны, очищали от толстых, неудобных сучьев, перекидывали бревна от островка к островку. Сверху укладывали настил из жердей и ветвей. Вот тебе и переправа. Точнее, узкая тропа, по которой можно потихоньку перебраться на другой клочок суши…

Гитлеровцы к концу дня, когда мостки уже почти дотянулось до их передовой, забеспокоились, открыли густой огонь из пулеметов – попытались разбить переправу, не дать нашим бойцам выйти на сухое место. Саперы остановились и залегли… Под свинцовым дождем особо не поработаешь! Пули так и свистят над головой! Хорошо бы сказать нашим артиллеристам – пусть подавят огневые точки…

И, словно услышав эти мысли, над болотом раздался протяжный, пронзительный вой – в сторону немцев полетели длинные огненные стрелы.

– «Раисы» заработали! – уважительно произнес Михаил Копылов. – Ну, сейчас дадут фрицам прикурить!

– Кто заработал, товарищ сержант? – не понял лежавший с ним рядом молоденький боец, недавно прибывший в саперную роту.

– «Раисы», – снисходительно пояснил Михаил, – это, сынок, такие минометы, реактивные. Мне земляк о них рассказывал, когда мы с ним в госпитале зимой лежали… Мол, стреляют они не обычными минами, а специальными «эресами», реактивными снарядами. Отсюда и название – «эр-эс», по-нашему – «раис». За один залп выпускают сразу по восемь мин, то есть бьют как бы из восьми стволов… Вот это, сынок, сила! Лупят так, что против них ничто устоять не может – ни блиндаж, ни дот, ни даже танк. Все горит! Любую бронетехнику в клочья разносят! Немцы их очень боятся, но ничего противопоставить не могут. Вот подожди: сейчас «раисы» отработают, разгонят фашистов, и мы уже спокойно пойдем. Сам увидишь – все сметут. Кого из фрицев убьют, кого землей завалят, кого покалечат. А тот, кто жив останется, сам убежит от страха подальше…

Сержант Копылов оказался прав: немецкая рота, прикрывавшая берег, при первых же залпах реактивных установок поспешно отошла во вторую линию – переждать обстрел. Передний край оказался открыт…

Этим и воспользовались наши бойцы: штурмовые группы 59-й бригады одним рывком достигли позиций и с ходу захватили. И тут же развернули трофейные пулеметы в противоположную сторону – пусть фрицы только сунутся, встретим их, как надо…

Выяснилось, что «раисы» поработали на славу – весь берег перепахали, во многих местах немецкие окопы обвалились, блиндажи разбиты. А вместо деревьев – одни голые, срезанные стволы или вообще короткие пеньки. Вся земля была густо усыпана ветками и хвоей – реактивные снаряды уничтожили целую рощу. Зато – ни одного немца вокруг, все убежали! И правильно – умирать-то никому не хочется…

Красноармейцы быстро освоились в чужих окопах, организовали оборону, подтянули свои минометы. И когда гитлеровцы сунулись обратно, встретили их огнем. Патронов и мин уже не жалели – притащили достаточно…

Гитлеровцы, немного постреляв в ответ, поняли, что своих траншей им уже не отбить, поэтому повернули к деревне Остров – чтобы обороняться в более удобном месте, на заранее подготовленных и укрепленных рубежах. И под прикрытием танков: на окраине деревни были вкопаны две «тройки» – как бронированные пушечные доты. Панцеры держали под прицелом все подходы к Острову, никого не подпускали даже на километр…

* * *

– Да, вот незадача, – протянул полковник Глазунов, – сидят фрицы… И как к ним подобраться?

Он уже минут пятнадцать рассматривал в бинокль вражеские позиции. И ничего хорошего пока для себя не находил. Наоборот – видел окопы в полный профиль, спиральную колючую проволоку, многочисленные огневые точки и пулеметные дзоты. Приготовились фрицы солидно, с умом все сделали…

Да еще укрепили фланги двумя Pz III, врыли по самые башни. И броня у них толстая, и пушки – «полтинник», и держат под огнем всю местность впереди. А за сараями и амбарами наверняка еще припрятали свои минометы. Уже постреливают по леску, где мы укрылись, мешают приготовиться к наступлению…

Иван Федорович, узнав, что его бойцы благополучно преодолели болото, выбили немцев и подошли к самому Острову, поспешил на поле боя. Чтобы лично возглавить взятие деревни: задача же важная, ответственная, сам генерал Власов ему приказ отдал…

Оно и понятно: деревня находится в ключевом месте, и без нее никак с 372-й дивизией не соединиться… А очень хочется встретиться наконец со своим старым знакомым, полковником Сорокиным, и вместе, как раньше, громить гитлеровцев. А еще лучше – окружить их и загнать в болото, чтобы все до одного утонули… Будто и не было их!

Но сделать это ох как непросто! Сколько раз уже пытались пробиться к 59-й армии, да все без толку… То сил не хватало, то техники, то того и другого вместе. И вот наконец успех! Переправились через болото более-менее нормально, даже из людей никого не потеряли и пушки не утопили. Дадим теперь фрицам жару, пусть получат свое! Только бы поближе к деревне подобраться…

Но как? Впереди – пустое поле, за ним – немецкие окопы. Казалось бы, рукой подать, всего один бросок… Но нельзя: если наступать в лоб, всех людей положишь. Оборона-то у фрицев плотная, надежная, продуманная, каждый сантиметр под прицелом, каждый клочок земли простреливается…

Чёрт бы побрал этого Ванделя с его опытом и предусмотрительностью! Надо же, все рассчитал! И еще приготовился заранее… Панцеры на флангах поставил – для усиления. А те уже ждут – чтобы накрыть нас пушечным и пулеметным огнем…

И ведь дождутся – все равно деревню брать придется! Хоть прямо, хоть криво, но надо… В лоб – плохо, сил мало, а если идти по окраинам – то еще хуже. Там же размокшие торфяники, увязнем с концами… Недаром же проклятую деревню Островом назвали – и не просто так. Слева и справа – сплошные болота, Гажьи Сопки да Грядовский Мох. Трясина и топи, не пройти, не проехать…

«Нет, придется все-таки в лоб, – вздохнул полковник Глазунов. Но перед этим надо бы как-то уничтожить эти проклятые танки. Если получится – возьмем деревню, если нет – даже пробовать не стоит, все до одного на поле поляжем. Только вот артиллерия у нас слабенькая… «Сорокапятки» против «троек» не потянут, особенно с такого расстояния. Нет, тут что-то другое требуется. Техника против техники, броня против брони…»

Глазунов почесал в затылке: как ни крути, а без помощи майора Злобина не обойтись. Значит, надо снова просить. Обернулся к своему адъютанту Ланскому:

– Дуй в Спасскую Полисть, отыщи Злобина и проси прибыть сюда. Без его броневика нам Остров не взять…

– Да как же он через болото пройдет? – удивился лейтенант Ланской. – Тяжелый же, гати точно не выдержат. «Сорокапятки» – и те с трудом проволокли, чудо, что не утопили, а тут – целый броневик…

– В Спасскую Полисть должна прибыть инженерная рота, – пояснил полковник Глазунов, – прислали нам как помощь из штаба армии. А у них есть понтонные лодки… Если связать две штуки, выйдет отличный плот. И он точно выдержит броневик, я знаю – рассчитан на легкий танк. Пусть на нем и переправляются…

– На понтоне можно и полковые пушки перевезти, – добавил лейтенант Ланской, – для огневой поддержки…

– Можно, – согласился Глазунов, – и даже нужно. Но броневик – в первую очередь. Я видел, как на нем Злобин немцам жару давал, как бил пехоту, жег панцеры… Любо-дорого было посмотреть! Значит, может и здесь. Нам бы только эти танки убрать… Ладно, чего рассуждать, делай давай. Дуй за Злобиным, чтобы до конца дня Остров взять, пока немцы в себя не пришли и силы не подтянули…

Ланской кивнул и побежал к переправе – выполнять приказ. Дело понятное, с броневиком мы Остров точно возьмем. Тогда и вздохнем свободнее, уже полной грудью. Не придется больше бояться, что фрицы нас отрежут, что опять есть будет нечего. Надоел уже гороховый концентрат… А так – и еду нормальную подвезут, и курево, да еще новую форму. Все будет, надо только немцев из этой чертовой деревни выбить. Ну и, возможно, за удачный штурм еще наградят, орден дадут, как же без этого…

Глава шестнадцатая

Болото остро пахло тиной и еще – ржавчиной. Наверное, от сотен, а то и тысяч мин и снарядов, попавших в нее во время обстрелов. И еще от десятков железных «скелетов», торчавших из воды в разных местах. Это были следы январского наступления на Остров, когда в первый раз пытались соединиться с 59-й армией…

Тогда думали, что болото надежно замерзло, лед крепкий, и пустили механизированный гаубичный дивизион прямо по нему. Чтобы поддержать пехоту, штурмующую Остров… А это – тяжелая техника, тракторы и тягачи с гаубицами и прицепами… Даже гать не положили – так спешили…

Но, как выяснилось, под тонким слоем снега скрывались полыньи, пробитые немецкими снарядами и минами, да и сам лед оказался не слишком толстым и надежным. В общем, почти вся техника пошла на дно. Вместе с прицепами, орудиями и боеприпасами. Счастье, если удавалось выскочить водителю и спастись расчету. Люди проваливались в ледяную воду, и мокрая одежда сразу же тянула на дно…

Часть машин потом, конечно, вытащили и отремонтировали, но большинство так и осталось гнить в болоте. И теперь их красновато-ржавые остовы торчали из мутной воды немым укором тем, кто, не подумав, не проверив лед, погнал в наступление тяжелый артдивизион… Сколько тягачей и тракторов погубили! Сколько орудий! А как бы они нам сейчас пригодились! Но что уж теперь говорить… Потерянного, как известно, не вернешь. Надо учиться на ошибках и не повторять их впредь…

…Медленный, неуклюжий понтон осторожно пробирался между лесистыми островками, обходя полузатопленные деревья и остатки разбитой военной техники. И плыл вперед – на помощь бойцам 59-й бригады. Прибывшие в Спасскую Полисть саперы поработали отлично: крепко связали две понтонные лодки, положили сверху еловые жерди и уже на них загнали бронемобиль. Вышел настоящий грузовой плот. Хоть и неуклюжий, но зато прочный и надежный…

Полковник Глазунов оказался прав: понтон спокойно выдержал вес и самого бронемобиля, и его экипажа, и еще двух десятков бойцов, взятых на всякий случай, в качестве подмоги. Вдруг что-то пойдет не так? Скажем, застрянем где-нибудь в самом неподходящем месте… Тогда придется всем прыгать в воду и вместе, дружно толкать понтон вручную. Пока не выйдем на свободную воду. И потом плыть дальше…

Но пока, к счастью, все шло нормально. Красноармейцы размашисто отталкивались от дна длинными деревянными шестами, и тяжелый понтон, хоть и медленно, но все же двигался к противоположному берегу.

Немцы постреливали, беспокоили артиллерийским огнем, но редко и неточно. Палили издалека, больше для порядка, чем для дела. Существенного вреда их снаряды и мины не наносили. Однако сердце каждый раз тревожно ёкало, когда над головой раздавался тонкий, протяжный вой и рядом шлепалась стальная болванка. Подняв высокий столб воды… А затем с раскаленным шипеньем она уходила на дно, в желтую болотную воду. Уже навсегда.

– Быстрее, ребята, гребите, – торопил красноармейцев майор Злобин, – немного осталось, берег уже совсем близко…

Ему, во-первых, очень не нравилось это место (не хотелось бы застрять в гнилом болоте), а во-вторых, солнце уже начинало клониться к закату, следовательно, для взятия Острова оставалось все меньше и меньше времени. А оно было дорого – чем быстрей удастся выбить фрицев из деревни, тем скорее соединимся с 372-й дивизией. И завершим операцию по ликвидации «Ванделева языка»…

Значит, закончится и миссия Спасателей времени. У Мясного Бора наконец-то будет пробит широкий, надежный коридор, по которому в армию пойдут припасы и пополнение. И потом она спокойно сможет выйти из «мешка», когда придет, наконец, приказ отступать к Волхову. Не будет трагического окружения и гибели десятков тысяч красноармейцев, не случится и позорного предательства самого генерала Власова…

До завершения операции оставалось, по сути, совсем ничего: надо только взять Остров, отогнать гитлеровцев подальше и укрепить коридор – чтобы никто уже не мог его перекрыть. Конечно, хорошо бы еще поскорее достроить узкоколейку, чтобы наладить бесперебойную доставку продуктов, лекарств и боеприпасов, а обратно – вывоз раненых, но это будет уже не столь важно. Когда отодвинем немцев на приличное расстояние, работа пойдет гораздо быстрее, просто-таки ударными темпами. А пока саперам приходится чуть ли не каждые час-два останавливаться, пережидать гаубичные обстрелы, укрываться от снарядов в канавах, наполненных вонючей болотной жижей. И потом снова браться за топоры, лопаты и кувалды…

Если Вторая Ударная армия продержится хотя бы два-три месяца, то ничто не помешает уже советскому командованию пополнить ее, подтянуть силы и начать новое наступление на Чудово и Любань. Но уже – более продуманное и успешное. И отбить, наконец, эти старинные русские города, освободить Новгород и снять, если удастся, блокаду с самого Ленинграда. Что, в принципе, и являлось главной целью для армии генерала Власова…

Но это позже, а пока следует решить ближайшую задачу – взять Остров. И желательно – до конца этого дня…

* * *

Наконец, после всех усилий и немалых опасностей, пристали к берегу – низкому, топкому, заросшему осокой. Перекинули с понтона стальные аппарели, скатили бронемобиль. Экипаж (да и все красноармейцы) вздохнули с облегчением – наконец-то твердая земля! Саперы немедленно отчалили обратно – перевозить артиллерию. До ночи можно успеть сделать пару рейсов, переправить несколько пушек вместе с расчетами…

– К бою! – приказал Злобин.

Все заняли свои места: Сергей Самоделов и Владимир Викторович сели в кабину, Матвей Молохов и Иван Мешков встали в боевом отсеке, капитан Лепс находился внутри бронемобиля. Он же военврач, должен быть готов помогать раненым. Вдруг кого-нибудь зацепит? Тогда понадобится его помощь…

Сергей Самоделов завел мотор, и броневик потихоньку пополз к месту сражения. За ним нестройно пошли красноармейцы. Если уж сражаться, то всем вместе и до конца…

Добрались до опушки леса, встретились с бойцами 59-й бригады. Навстречу им вышел сам полковник Глазунов: «Давно вас ждем!» Радостно пожал руку майору Злобину и показал на немецкие позиции впереди: смотрите-ка, как окопались! Надо бы их выбить. Но как, там же танки…

Владимир Викторович согласился: да, с панцерами следует что-то делать, иначе не прорваться. Давайте думать вместе. Матвей Молохов предложил: поставим «сорокапятки» на опушке леса, и пусть палят по гитлеровцам, отвлекают внимание. А мы тем временем под прикрытием дымовой завесы («У нас же есть дымовые гранаты!») незаметно подберемся к танкам поближе. Проскочим по краю поля, подойдем на пистолетный выстрел и расстреляем. Как раньше делали…

Майор Злобин критически посмотрел на поле и покачал головой: слишком большое, закидать не получится… К тому же ветер сильный, снесет прикрытие в один миг. И мы окажемся у «троечек» на самом виду. Точнее – под прицелами их пушек. Каждая из которых, заметь, легко превратит наш бронемобиль в груду металлолома. Даже кевларовая броня не спасет. И скорость не выручит – с близкого расстояния их наводчики не промажут. Нет, тут что-то другое требуется…

– С правой стороны поля есть овраг, – сказал полковник Глазунов, – выводит точно к деревне. Может, по нему?

– А мины? – с сомнением покачал головой майор Злобин. – Подорвемся и встанем намертво, бей – не хочу. Наверняка же там заминировано! Не может быть, чтобы немцы оставили такой удобный проход без прикрытия. Не дураки же они, в самом деле!

– Есть мины, не без этого, – согласился Глазунов. – Но только пехотные, противотанковых нет, ребята уже проверили. Думали подойти к фрицам через овражек в тыл, по-тихому… Но напоролись на шпрингмины. Троих потеряли, а еще двое – ранены… Отличные были бойцы, храбрые, умные… Зато точно знаем, что там одни «лягушки», противотанковых нет. Немцы считают, что наши Т-34 по оврагу никак пройти не могут, узкий очень. Да и нет у нас «тридцатьчетверок», две последние в Спасской Полисти остались, в резерве…

Майор Злобин кивнул: идея понятная, но как ее лучше осуществить?

– Вашей машине «лягушки» не страшны, – убеждал полковник Глазунов, – проскочите, тем более с вашей скоростью! Выйдете к немцам в тыл и ударите по танкам, снесете их к чертовой матери!

Иван Федорович энергично махнул рукой, показывая, что нужно сделать с панцерами.

– В принципе, реально, – согласился Злобин, – но надо бы еще проверить овраг…

Ему совсем не хотелось соваться с бронемобилем в опасное место. А вдруг полковник ошибается? Или ребята его не всё проверили, а там стоят еще и противотанковые мины? Немцы – большие мастера на всякие ловушки и неприятные сюрпризы…

Однако идти через поле в лоб тоже нельзя – мигом накроют, пробьют своими пушками броневик насквозь. Значит, придется по оврагу. Выбирать из двух зол надо меньшее…

– Панцеры стоят здесь и здесь, – показал по карте Глазунов, – на флангах. Как из овражка выскочите, так сразу их увидите – они даже не особо маскируются, уверены, что нам бить их нечем. Знают, что наши «сорокапятки» с такого расстояния их броню не возьмут, а ближе они нас, ясное дело, не подпустят. А вы точно справитесь… Я видел, как вы умеете с панцерами драться! Бьете, как на стрельбище, прямо в лоб!

– Ладно, – кивнул майор Злобин, – допустим, с танками мы разберемся. Ну, заодно уж и немецкие огневые точки подавим, раз уж такое дело… Но что дальше? В деревню я не полезу, даже не просите. Не буду рисковать машиной… Поэтому нужна пехота – для поддержки. Пусть ваши ребята выбивают фрицев из деревни. Само собой, я помогу, чем могу, поддержу огнем, прикрою. Ну, как, по рукам?

– По рукам, – тут же ответил Иван Федорович, – дам ребят, сколько надо. Хоть всех берите! Нам бы только к околице пробиться, а там уж… Мигом фрицев всех вынесем. С песнями и плясками!

На этом и решили. Майор Злобин вернулся к машине и рассказал о новом задании. Капитан Лепс кивнул – да, дело опасное, но рискнуть все же придется. Иначе Иван Федорович основательно закопается здесь… Одному ему Остров не взять. Значит, идем в последний бой.

А он, как известно, трудный самый, но и главный тоже. Выиграем его – и все, считай, дело сделано, миссия закончена. Так что – снова в огонь…

* * *

Перед тем, как съехать в овраг, провели небольшую разведку. Матвей Молохов спустился вниз, осмотрел склоны. Подтвердил: да, полковник Глазунов прав, проехать можно. Мины есть, но нашему бронемобилю они не страшны – одни «лягушки», проскочим. У нас и корпус стальной, и кевлар, и скаты особые – выдержим. Вот если бы стояли противотанковые…

Но гитлеровцы считали овраг непроходимым для советских танков, а потому серьезных мин не поставили. Или же надеялись, что панцеры смогут уничтожить любую бронетехнику, появившуюся на флангах. Тем более с такого расстояния… В общем, проскочить было реально, и надо воспользоваться этим шансом. Пока еще светло, ударить в тыл и захватить деревню…

Артиллеристы Глазунова выкатили на опушку две «сорокапятки» и стали стрелять по немецким позициям, вести беглый огонь. Весьма активно, чтобы создать впечатление, будто бы сейчас пойдут в атаку…

Ответ не заставил себя ждать – гитлеровцы начали густо закидывать лес минами. Среди деревьев поднимались черно-желтые фонтаны, воздух наполнился едким дымом и кислым запахом взрывчатки. Над головами противно засвистели осколки… Панцеры пока молчали – ждали, когда пехота выйдет на поле. Они не хотели тратить снаряды на артиллерийскую дуэль с «сорокапятками»… Вот поднимутся красноармейские роты в атаку, тут мы их и накроем. Поле отлично простреливается, всех сразу положим…

Гитлеровцы были уверены, что русские пойдут в лоб, как неоднократно делали до этого. Поднимутся красные командиры, закричат «За мной!» – и побегут бойцы вперед. В бессмысленную атаку, учитывая, что их уже ждут. Чистое самоубийство!

Такое бывало уже не раз и не два. Скажем, совсем недавно, в феврале, когда русские посылали на деревню батальон за батальоном, полк за полком. Пехота, конники, моряки, снова пехота… А потом мертвые, застывшие тела слоями лежали на замерзшем поле, пересыпанные легким снежком. Как какой-то диковинный пирог – один слой на другом, и все вповалку. Два, три, четыре слоя – по числу атак…

Но на сей раз все было иначе. Немцы в основном смотрели на поле, ждали атаку, а потому не обращали внимания на то, что делается у них на фланге. Этим майор Злобин и воспользовался. «Пора, – сказал он Сергею Самоделову, – заводи мотор!» Тот осторожно подвел броневую машину к склону оврага и медленно съехал вниз. На дне лежали тела погибших красноармейцев – результат неудачной утренней вылазки. Убрать их не успели, а объехать никак не выходило, узко очень. Пришлось двигаться прямо по ним: «Простите, товарищи!»

Наверху шла ожесточенная перестрелка, а сюда, в овраг, даже осколки не залетали. Было подозрительно тихо и спокойно. Майор Злобин недовольно поморщился: «Что-то мне это не нравится. Не может быть, чтобы все было так просто…» Он не отрывался от экрана монитора, пытаясь разглядеть, что делается впереди. А вдруг засада?

Клубы густого, белесого пушечного дыма, заполнившие поле и овраг, не позволяли видеть через смотровые щели, хорошо, что были мини-камеры с «ночным видением». Они передавали картинку прямо на экран комма. Оставалось только надеяться, что новейшая техника не подведет, покажет картинку…

Чутье не подвело майора Злобина: в самом конце оврага он заметил какие-то подозрительные тени, мелькнувшие среди кустов. И тут же крикнул Самоделову: «Влево!» Тот среагировал мгновенно – крутанул руль, и машина, сделав вираж, взлетела наверх, на склон оврага. И очень вовремя – прозвучал орудийный выстрел, блеснул огонь, и стальная болванка, чиркнув по броне, ушла в землю. Немцы промазали – не ожидали столь резкого маневра. Но если бы Владимир Викторович немного промедлил, опоздал на пару секунд…

«Так и есть, артиллерийская засада!» – подумал Злобин. Теперь стало понятно, почему гитлеровцы не установили противотанковые мины – рассчитывали на свое орудие. В узком месте оно стояло очень удобно и могло поразить любую советскую бронетехнику. Сунется танк или броневик – и получит стальной болванкой в лоб, свернуть-то никуда нельзя. И все, проход, считай, надежно закупорен – ни объехать подбитую машину, ни оттащить.

От сильного удара бронемобиль тряхнуло, повело в сторону, Сергею Самоделову пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать его на склоне. Хорошо, что не перевернулись, а то был бы конфуз! Опозорились бы на всю жизнь: тоже мне, вояки, полезли в бой – и оказались перед фрицами колесами вверх! Но все же удалось удержать машину, выровнять ее. Бронемобиль благополучно съехал вниз. Теперь предстояло разобраться с немецкой пушкой…

«Да, ловко придумали, – сказал майор Злобин сам себе, – но и мы не лыком шиты. Сейчас ответим…» Матвею Молохову даже не потребовалось отдавать приказ – сам все понял. Навел на немецкую пушку гранатомет и сделал три выстрела. Практически в упор…

Все было кончено: взрывом у орудия свернуло набок ствол, расчет был перебит – тела разметало по склону. Бронемобиль аккуратно объехал замолчавшую пушку и начал подниматься наверх. Благо склон в этом месте был не такой крутой, как в других местах, можно выбраться.

Выползли и оказались у гитлеровцев на фланге. Получилось почти как на картине известного художника Ильи Репина – «Не ждали».

* * *

Немцы, увлеченные минометно-артиллерийской дуэлью с советскими пушками, не сразу заметили бронемобиль. Они ждали атаки с поля, а тут кто-то появился сбоку… И, как выяснилось, не просто кто-то, а целый бронемобиль.

Когда же все-таки заметили, то от неожиданности на некоторое время даже перестали стрелять – что это за чудо такое? Матвей Молохов этим воспользовался – сделал пару выстрелов из гранатомета. Взрывы накрыли гитлеровские пулеметные и минометные точки…

Однако главной целью были все же панцеры. Ближайший, укрывшись за капониром, вел дуэль с «сорокапятками». Надоело молчать, вот и решил показать свою мощь. Появления бронемобиля он не видел – так был увлечен боем…

В дело вступил Иван Мешков: зря, что ли, его учили, как бороться с танками? Приподнял длинный ствол КОРДа, слегка прищурился и ударил «тройке» в бок. В самое уязвимое место… С очень близкого расстояния. Тяжелые пули с вольфрамовым сердечником легко пробили 30-мм броню и разлетелись внутри смертоносными осколками…

Панцер загорелся, из всех щелей повалил густой, вонючий дым. Немедленно откинулся верхний люк, изнутри показались три фигуры в черных комбинезонах. Мешков срезал их точной очередью. Подождал еще немного, не появится ли еще кто, но больше никто не вылезал…

После этого пришел черед и второго танка. Бронемобиль, огибая немецкие траншеи, покатился в его сторону. И его постигла та же участь, что и первый. Даже быстрее: несколько выстрелов в корму – и дело сделано. Загорелся двигатель, вспыхнули баки, и вскоре сдетонировал боезапас. Лобастую, прямоугольную башню отбросило далеко в сторону. Понятно – из экипажа не выжил никто.

После этого Молохов с Мешковым не спеша, прицельно расстреляли оставшиеся немецкие точки. Подавили, уничтожили, внесли панику… И гитлеровцы не выдержали, начали отступать. Через десять минут бой был уже закончен: в окопах никого не осталось. Ну, кроме убитых и раненых, конечно.

* * *

Майор Злобин открыл дверь бронемобиля – надо бы проветрить машину, а то опять дышать нечем… И заодно выстрелил вверх красную ракету. Это был условный сигнал для полковника Глазунова – путь свободен, можно наступать. На опушке зазвучало нестройное, радостное «ура», бойцы пошли в атаку. Преодолев без сопротивления немецкие позиции, достигли Острова и заняли окраины.

Гитлеровцы отступили в глубь деревни, спрятались за серые, разбитые дома, амбары и сараи, приготовились держать оборону. Надо бы дождаться помощи от генерала Ванделя, ведь наверняка скоро пришлет подкрепление, выручит, не оставит в беде…

Но этим надеждам не суждено было сбыться: с тыла послышались громкие, резкие звуки винтовочных выстрелов, а затем гулко забили пулеметы – это шла на Остров 372-я дивизия полковника Сорокина. Ей наконец удалось форсировать Полисть и прорвать гитлеровскую оборону…

Защитники деревни оказались в кольце, и перед ними встал непростой выбор: или героически погибнуть, обороняя Остров, или отойти назад, спасая свои жизни. Второе было, понятно, предпочтительнее, хотя и являлось прямым нарушением приказа генерала Ванделя – отбиваться до конца.

Небольшими группами, бросив тяжелое вооружение, немцы стали отходить. Только бы добраться до леса, укрыться в нем… Может, русские не станут преследовать? Гитлеровцы понимали, что бой проигран, что деревню им не удержать. Тогда к чему гибнуть, отдавать свои жизни за какой-то клочок земли? К тому же чужой…

Брошенных пулеметов и минометов не было жалко – на складах еще достаточно. А надо – еще наделают. На Третий рейх работает почти вся Европа, наштампуют, сколько требуется. А вот солдата, если погибнет, уже не вернешь. Людские ресурсы у Германии весьма ограниченные, новых призывников скоро брать станет неоткуда…

Не то что у русских: те, похоже, лепят своих воинов прямо из глины. И сразу же посылают на фронт. Десятками, сотнями тысяч, дивизию за дивизией, армию за армией… А сколько еще у них в запасе? Миллион, два миллиона, три? Да есть ли вообще дно у этой бочки? Никто не знает…

И сколько ни убивай русских, а меньше их не становится. Такое впечатление, будто из мертвых восстают… Нет, никогда их не перебить и не победить! Зря вообще мы в эту войну ввязались…

Глава семнадцатая

– Ну что ж, Иван, – произнес капитан Лепс, – скоро нам с тобой прощаться…

Мешков тяжело вздохнул: очень ему хотелось еще послужить в составе бронеэкипажа, но просить об этом не смел – боялся, что сочтут настырным, навязчивым. Если предложат – то да, с превеликим удовольствием, но напрашиваться самому… Так не принято! Надо же иметь свою гордость!

Иван знал, что рано или поздно ему придется расстаться с экипажем бронемобиля – взяли же временно, пока шли бои за Спасскую Полисть. Капитан Лепс так и сказал ему: «Будешь пулеметчиком, пока село не возьмем. Сможешь?» Иван пожал плечами: «Конечно, что за вопрос!» Он же третий год как в армии, знает любой пулемет – еще с Зимней кампании, с Финской…

Леонид Анатольевич на это слегка усмехнулся: «Оружие у тебя будет, Иван, особое, ты такого раньше никогда не видел. Но верю – справишься. Ты парень толковый, смекалистый, это я еще в прошлый раз заметил. Значит, сможешь… А потом, после окончания операции, поступишь на курсы младших лейтенантов. С нашей рекомендацией тебя возьмут без всяких разговоров. И станешь ты, Мешков, настоящим красным командиром!»

Иван благодарно кивнул: спасибо, товарищ капитан, оправдаю доверие! Ему и правда хотелось выучиться на лейтенанта, тем более что командиром взвода он уже был, значит, мог расти дальше… Но еще больше ему хотелось служить вместе с бронелетчиками – так Мешков по старой привычке назвал своих знакомых.

Капитан Лепс оказался прав: пулемет был очень непривычным. Как и гранатомет, стрелять из которого его тоже обучили. Да и многое в бронемашине казалось Мешкову странным и диковинным: и необычная внутренняя броня, называемая кевларом, и приборы, которыми пользовались его товарищи. Например, прицелы, через которые можно было видеть даже темной ночью или в сплошном тумане… А еще крошечные «пуговки» для связи – сунешь такую в ухо, и все слышишь. Очень удобно! По размеру – как копейка, маленькая, невесомая, а слышно отлично – даже в самый разгар боя. Иван о таких наушниках никогда раньше не слышал. Видел, конечно, шлемофоны у советских танкистов, но те – большие, черные, совсем не похожи на эти крошечные «пуговки»…

Мешков, будучи парнем наблюдательным, все подмечал, но лишних вопросов не задавал. Сказали – особо секретное вооружение, значит, надо держать рот на замке. Мало ли какие штуки придумывают наши ученые! Они для этого и поставлены – чтобы технику и приборы создавать. А его задача – их осваивать и бить с их помощью гадов-фашистов. Чем он и занимался в бронемобиле…

После победы под Островом «Ванделев язык» срезали под самый корень, гитлеровцев отогнали далеко, до Чудова. Наваляли им крепко, дали, что называется, понюхать табачку, точнее – нашей, русской махорочки! Теперь небось сидят в своих окопах, в чувство приходят…

Значит, его службе у бронелетчиков подходит конец. Капитан Лепс еще вчера предупредил: мы скоро покидаем Остров и вообще Вторую Ударную, в другое место переводят, но тебя с собой взять не можем. Подбросим до Малой Вишеры, как и обещали, устроим на лейтенантские курсы, и до свидания! Учись, Иван Мешков, набирайся опыта и знаний, и главное – крепко бей врага!

– Но мы еще встретимся, товарищ капитан? – с надеждой спросил Иван.

– Может быть, – пожал плечами капитан Лепс, – на войне всякое случается, сам знаешь. Может, и сведет нас судьба… Вот, гляди, после Финской я думал, что разошлись наши пути-дорожки, однако встретились. Так что надейся!

Леонид Анатольевич, разумеется, не мог сказать Ивану, что Спасатели отправляются обратно, в Институт времени, и что, скорее всего, они уже не увидятся. Второй раз на одну войну не посылают… Дело сделано, Вторая Ударная спасена, пора домой. Отчитываться об операции, писать доклады и рапорты, сдавать форму, имущество и вооружение. А потом, наконец, отпуск. Целый месяц! И разъедутся они кто куда…

Майор Злобин наверняка отправится в свою родную деревню под Смоленск – сидеть с удочкой на утренней зорьке, варить душистую ушицу, отдыхать от сражений душой и телом.

Сергей Самоделов займется поисками очередного автораритета. Для него самая большая радость – найти какую-нибудь старую, ржавую развалюху (бог знает какого года выпуска!) и лично ее восстановить. Не для продажи, конечно, а для себя, для своего удовольствия. Ну, и для пополнения своей коллекции, конечно, в которой уже хранится два десятка редких авто…

Герман Градский, конечно, углубится в науку. Не может жить без нее, а тут такой богатый материал! Надо его распределить, систематизировать, изучить, обработать… Настоящий Пан Профессор!

Ну, а Матвей Молохов почти наверняка отправится на какой-нибудь модный курорт – тусоваться и развлекаться. Чтобы на других посмотреть и себя показать. Он же парень молодой, горячий, хочет за красивыми девушками поухаживать… Не без взаимности, конечно, – наверняка одержит очередную победу. Как во всем, за что берется – и на войне, и в любви. Молодец, Матвей, так и надо, настоящий мужик!

А сам он, капитан Лепс, поедет к теплым южным морям – валяться на мелком белом песочке, слушать ласковый шум прибоя, загорать под жарким солнцем. И желательно – подальше ото всех, на каком-нибудь тропическом острове посреди безбрежного океана. Чтобы не было и в помине этой войны и холодного, сырого, промозглого тумана… И, главное, подальше от смерти!

* * *

Когда уже всё почти уложили, к Спасателям неожиданно пожаловали гости. Темно-зеленый «козел», высоко подпрыгивая на кочках и бодро разбрызгивая весеннюю грязь, вылетел из-за поворота и лихо затормозил у избы. За рулем сидел полноватый усатый старшина, а рядом, крепко держась за бортик, чтобы не вылететь, – высокий, статный майор. Уже немолодой, но по-прежнему бравый – грудь колесом, фигура осанистая, солидная, взгляд строгий, серьезный, как у настоящего командира. На заднем сиденье машины громоздились какие-то коробки и ящики…

– Смотрите, кто к нам пожаловал! – удивленно произнес капитан Лепс.

– Никак генерал Бородин? – присвистнул Матвей Молохов. – Откуда? И главное – зачем?

Впрочем, откуда – было понятно, из Института времени, а вот зачем… Действительно, загадка: генерал-майор Бородин в последнее время нечасто выезжал на оперативные задания. Что поделать, возраст – далеко за полтинник, скоро уже на пенсию. Отвоевал свое, отстрелял, отбегал. В последние годы – только на руководящей работе, начальник Службы Спасателей времени.

Глеб Геннадьевич сильно тосковал по прежней вольной жизни, когда со своей группой проворачивал такие дела, о которых в Институте времени до сих пор слагают легенды. Вот и старался по возможности выезжать на операции, хотя получалось это не всегда – врачи не разрешали («Возраст, Глеб Геннадьевич, давление!»), не пускали «в поле».

Да и физическая форма у него, прямо скажем, стала уже не та. Не такой он теперь ловкий и быстрый, как был прежде, а это на войне очень важно…

Действительно, из-за кабинетного сиденья генерал немного подзарос жирком, заматерел, однако все повадки прежнего «волкодава» сохранил. И временами очень хотел в бой…

Капитан Лепс мгновенно понял: «Что-то случилось…» Не может быть, чтобы врачи разрешили Бородину просто так прогуляться в прошлое, значит, им пришлось закрыть на всё глаза. Из-за какой-то срочной ситуации… Но тогда вопрос: зачем генерал взял с собой старшего прапорщика Михеенко?

Заведующему институтским складом вообще «в поле» делать нечего, он не оперативник. Настоящая тыловая крыса, в самом классическом своем проявлении… С чего это вдруг его понесло на войну? Да еще в такое опасное место – под Остров, практически на передовую? Как написано в одной умной книге, все страньше и страньше. Ладно, сейчас все выясним…

Леонид Анатольевич тихонько толкнул Матвея Молохова в бок:

– Скажи Злобину, пусть срочно идет сюда. Да и всех наших тоже зови. Сам Глеб Геннадьевич пожаловали!

Матвей рысцой понесся в избу – собирать группу. Такое нечасто случалось, чтобы генерал Бородин лично на операцию выехал. И надо встретить его по всей форме – начальство, как-никак…

Между тем Глеб Геннадьевич неспешно вылез из «козла» и со стоном потер поясницу – совсем затекла, пока сюда добирались. Что за дороги здесь такие, ухаб на ухабе, яма на яме! Как только машины проходят?

Впрочем, для советских полуторок и трехтонок местные проселки особой сложности не представляли – проходили легко. Да и армейский «козел» брал их без труда – как самый настоящий внедорожник. Ему все равно – что шоссе, что поле, что сплошное месиво из грязи… Жаль только, что из удобств имелись только жесткие сиденья да брезентовый тент над головой, а так цены бы ему не было!

– Здравия желаю, товарищ гене… товарищ майор! – вовремя поправился капитан Лепс, заметив знаки отличия на петлицах у Бородина: две эмалевые «шпалы» вместо положенных по званию двух золоченых звездочек.

Впрочем, это было понятно: простой майор в армии куда незаметнее, чем целый генерал. А секретность во время операции – первое дело, незачем посторонним знать, кто такие Спасатели времени…

Старший прапорщик Михеенко, как заметил Лепс, также получил новое звание – старшины, и, соответственно, «старшинскую пилу» на петлички, четыре эмалевых треугольника. Но выглядел он насупленным и сердитым. Впрочем, Богдан Маркович почти всегда был такой, когда приходилось покидать уютный склад в подвалах Института времени и куда-то ехать. Он же, как настоящий Гобсек, буквально чах над богатством – ценным институтским имуществом, доверенным на хранение…

Генерал Бородин приветливо кивнул Лепсу и поинтересовался:

– А где майор Злобин? Спит, что ли?

– Никак нет, – доложил Леонид Анатольевич, – в избе он, вещи свои собирает. Сегодня же отбываем… А вы, позвольте спросить, с какими новостями к нам пожаловали?

– Боюсь, не с самыми хорошими, – сказал Бородин. – И как раз по поводу вашего отбытия… Не получится у вас вернуться домой! По крайней мере, сегодня. И в ближайшие дни тоже…

К машине подошел майор Злобин, поздоровался за руку с генералом, спросил:

– Что случилось, Глеб Геннадьевич? Доделать что-то надо? Или изменить? Или же у нас новое задание?

– Догадлив ты, Владимир Викторович, – хмыкнул Бородин, – с ходу все понимаешь. За то и ценю тебя – за чутье и хватку…

– Трудно было не догадаться, – усмехнулся Злобин, – если сам генерал Бородин к нам пожаловал. Ясно же – не чай на свежем воздухе пить…

– Кстати, о чае, – оживился генерал-майор, – а давай-ка действительно попьем чайку, а заодно и поговорим. А то, пока к вам добрался, и проголодаться успел, и все бока свои растрясти. Надо бы посидеть, отдохнуть, и подкрепиться заодно. Ну, а потом и поговорим, само собой!

Злобин показал на избу – добро пожаловать к нам в гости! Хоть и неказистая у нас избушка, зато чистая и сухая. Самовар сейчас поставим, чай сообразим, и из еды кое-что найдется…

Генерал Бородин, майор Злобин и капитан Лепс пошли в дом. Старшему прапорщику Михеенко Глеб Геннадьевич приказал: «Сиди в машине, стереги имущество! Сам знаешь, что у нас там…»

Ивана Мешкова тоже оставили во дворе – не положено ему быть на таких совещаниях. Леонид Анатольевич сказал ему: «Иван, проследи, чтобы никто к нашему дому близко не подошел. Дело у нас важное, секретное, поговорить нужно спокойно, без чужих ушей…»

Мешков кивнул: ясно, товарищ капитан! И встал на крыльце в виде часового. Иван, будучи парнем умным и сообразительным, прекрасно понял, что в деревню прибыло высокое начальство. Значит, надо ждать перемен…

* * *

Разогрели самовар, заварили чай, сели за дощатый стол – пить, есть и разговаривать. Поставили для генерала закуску – немецкую колбасу, ветчину, шпик, хлеб. То, что досталось в качестве трофеев…

Бородин не спеша выпил полную чашку чая, съел пару бутербродов и лишь потом произнес:

– У меня для вас, товарищи, две новости – хорошая и плохая. С какой начнем?

– С плохой, – тут же отозвался майор Злобин, – по традиции…

– Ну что ж, – хмыкнул Бородин, – пусть так. В общем, ваше возвращение пока откладывается, и отпуск, соответственно, тоже. И это – для всей группы…

– А хорошая новость? – поинтересовался капитан Лепс.

– У вас новое задание, не менее сложное, чем предыдущее…

Спасатели времени заулыбались – отличная новость, значит, их работу по-прежнему ценят и уважают в Институте времени. Иначе бы не отправили на новое задание сразу же после завершения этого… Заставили бы ждать своей очереди, и самое малое – месяца два-три, а то и больше! Прекрасно, пусть будет новая командировка. А отпуск – бог с ним, подождет. Раз уж тут так вышло…

Желающих попасть в прошлое в Институте времени – уйма, и у каждого – свои научные проекты, очень срочные и чрезвычайно важные. А финансирование опять срезали, посадили Институт на голодный паек… Да еще начали в открытую говорить, что неплохо бы ограничить исторические операции в прошлом, а то на них слишком много денег и средств уходит. А надо и на другие отделы и группы оставить, у них тоже интересные и весьма перспективные проекты…

Например, историки и лингвисты давно уже настаивают на полном изучении всех папирусных свитков, хранящихся в Александрийской библиотеке. Там же такие тексты, такие сокровища античной мысли, культуры и литературы! Все – шедевры! То, что мы сейчас имеем, лишь сотая часть от созданного древними авторами…

Их нужно переснять, прочитать и разобрать по буковке. Да хотя бы одним глазком на них взглянуть! Да тут и говорить нечего – срочно посылайте наших специалистов в древнюю Александрию!

Причем работа эта – не на один месяц или год, в библиотеке, по некоторым данным, хранится почти двести тысяч свитков! Может, даже больше, точных данных-то нет, всё сгорело в начале нашей эры. Представляете, сколько это работы? И сколько людей для этого потребуется? А вы – опять со своими баталиями и сражениями…

Военные операции можно пока отложить – не к спеху, подождут, к тому же на ваши пиф-паф уходит слишком много ценных материалов: оружие, техника, специальная экипировка…

Генерал Бородин отбивался от таких наездов, как мог, отстаивая важность изучения военной истории. Это же такая интересная тема – создание вариантов военного прошлого! И очень перспективная! Мы столько узнаём о наших предках, об их героической жизни…

Но с каждым разом отбиваться ему становилось все труднее. И, если честно, Глеб Геннадьевич не ждал никаких милостей от институтского начальства. Наоборот, был уверен, что отправить группу на новое задание получится очень не скоро. Пока еще очередь дойдет, пока еще выделят финансы…

Но неожиданно он получил весьма приятный подарок: деньги дали, новую операцию утвердили. Просто чудо какое-то! Но факт есть факт – вот он, официальный приказ по Институту времени, оформлен по всем правилам. Со всеми печатями и подписями. Значит, надо срочно довести его до Спасателей времени… Пусть выполняют! Ради этого могут и отпуском пожертвовать… Ничего, потом свое отгуляют, сразу за два задания!

Глеб Геннадьевич посмотрел на повеселевшие лица подчиненных и кивнул:

– Я так и думал – вы будете довольны новым заданием. Ничуть не удивлен. Но хочу сразу предупредить – оно будет очень трудным…

Майор Злобин усмехнулся – конечно, как же иначе! Ни одна операция без трудностей не обходится, но каждый раз им удавалось как-то справиться, найти решение. Значит, справятся и на этот раз.

– Приказ такой, – продолжил Глеб Геннадьевич, – вас решили отправить в Крым, в май 1942 года. Задача – спасти от разгрома Крымский фронт… Про трагедию 44-й и 51-й армий, надеюсь, слышали?

– Керченская катастрофа? – уточнил капитан Лепс.

– Да, – ответил Бородин, – та самая. Задачи ваши следующие: во-первых, остановить наступление генерала Манштейна на Керчь, а во-вторых, снять блокаду с Севастополя. Причем второе – не менее важное, чем первое: после падения города гитлеровцам, как известно, досталось 100 тысяч пленных, 622 орудия, 140 самолетов и 26 танков. Огромные потери для Красной армии! Не говоря уже о том, что от ударов немецкой авиации погибли крейсер «Червона Украина», четыре эскадренных миноносца, несколько крупных транспортов с людьми, две подлодки. В общем, сами понимаете, что было…

Злобин кивнул – да, о Керченской катастрофе он знал хорошо, специально изучал историю. И пришел к выводу: разгром Крымского фронта можно было предотвратить – если бы его руководство действовало более решительно и жестко. При правильных действиях удалось бы не только разбить 11-ю армию генерала Манштейна, но и освободить весь полуостров. Отогнать немцев от Севастополя, сохранить главную базу Черноморского флота… Вот это – достойная цель и действительно интересное задание для его группы! Как им не благодарить Бородина за такой подарок? Наверняка же ему пришлось основательно пободаться с начальством в Институте, чтобы выбить столь шикарную командировку…

– Переброска, как всегда, через портал времени? – уточнил капитан Лепс.

– Нет, – покачал головой генерал Бородин, – другим способом. С целью экономии вас решили отправить наземным транспортом, в военном эшелоне…

– Это сколько же времени мы добираться будем? – присвистнул Матвей Молохов. – Недели две-три?

– Гораздо меньше, – ответил Глеб Геннадьевич, – всего несколько дней. Сначала – на бронемобиле своим ходом до Твери… То есть до Калинина, я хотел сказать. Там вас погрузят в военный эшелон и отправят по железной дороге на юг: Москва, Горький, Краснодар – далее везде… Потом опять своим ходом – до Тамани, переправка через Керченский пролив. Баржа для вас уже готова… Вам надо попасть на место к 8 мая 1942 года, к началу немецкой операции «Охота на дроф». И сразу, без раскачки включиться в боевые действия, чтобы предотвратить Крымскую катастрофу. Все нужные бумаги и документы для вас приготовлены, как и приказ о прикреплении вашей группы к штабу генерала Козлова. Как быть с самим командующим, как заставить его выполнять ваши планы и решения – думайте сами, вам дали полный карт-бланш. В принципе, можно, как и с Андреем Власовым, взять его под полный НЛП-контроль, подавить волю…

– Кстати, а как быть с Андреем Андреевичем? – неожиданно перебил Бородина капитан Лепс. – Наша миссия закончена, мы отбываем… Снять с него НЛП-блок и пусть живет и воюет, как умеет?

– Нет, – решительно возразил генерал Бородин, – в Институте времени решили по-другому. Аналитики просчитали разные варианты развития реальности и пришли к выводу, что генерал-лейтенант все равно станет предателем, перейдет на службу к немцам и создаст свою РОА, тень от которой падет на всех бойцов Второй Ударной. А этого допустить нельзя. Поэтому необходимо ликвидировать командующего. Совершить, так сказать, превентивное устранение… И сделать это придется вашей группе. Причем так, чтобы смерть командующего не вызвала особых вопросов. Скажем, он попадает в немецкую засаду и получит смертельное ранение в голову… Как-то так, в общем…

– Но как вытащить генерала из штаба? – задумчиво произнес майор Злобин. – Он же в последнее время безвылазно сидит у себя в блиндаже и на передовой почти не бывает. Даже не желает никуда ехать…

– А капитан Лепс вам на что? – ответил вопросом на вопрос генерал Бородин. – Он же специалист по НЛП. Или как?

– Специалист, – подтвердил майор Злобин, – и очень хороший. По крайней мере, ни одного сбоя с Власовым у нас не было. Генерал-лейтенант до сих пор находится полностью под его контролем…

– Вот и отлично, – пробасил Бородин, – пусть Леонид Анатольевич и внушит командующему, что нужно срочно выехать на передовую. Вы, разумеется, как всегда, будете его сопровождать. И по пути устраните…

– Но мы же не одни будем, – возразил капитан Лепс, – обязательно – грузовик с охраной…

– Не проблема, – отмахнулся Бородин, – Самоделкин поможет, сделает так, чтобы «ЗИС» встал по дороге…

И вопросительно посмотрел на Сергея: сможешь? Тот слегка пожал плечами – конечно, не вопрос. Подкрутим, подвертим, и все будет в порядке. Подумаешь, трехтонка! Он и не такие машины по винтику разбирал, а потом обратно собирал. Никто ничего не заподозрит – простая поломка в пути…

– Вы должны изобразить нападение немецких диверсантов, – продолжил Бородин, – пострелять, покричать, гранаты побросать. В общем, побольше шума! А когда прибудет охрана, скажите, что на бромемобиль напала немецкая группа, и вы приняли неравный бой. Но, к сожалению, командующий получил тяжелое ранение в голову. Случайная пуля, спасти его не удалось… Не такой уж редкий случай на передовой, кстати, вопросов возникнуть не должно. Непосредственно ликвидировать Власова придется, по-видимому, тебе, Леонид. Он под твоим контролем находится, значит, дергаться не станет. Все должно пройти чисто…

Леонид Анатольевич кивнул – хорошо, сделаем. Хоть и неприятная эта работа, но надо! Что же, пуля для Андрея Власова у него найдется. Тем более немецкая…

– После этого вы сразу отбываете в Крым, – закончил генерал Бородин, – приказ о переводе вашей группы в штаб генерала Козлова уже готов, попадет, куда и кому нужно, ребята позаботятся… А после операции вы спокойно возвратитесь домой. Уже как всегда, через портал времени, мы приготовим. Кстати, я захватил с собой немного подарков для вас – боеприпасы, консервы, медикаменты, бинты, горючее. Пригодится вам в Крыму…

Спасатели времени переглянулись – стало ясно, зачем генерал Бородин захватил с собой Михеенко: старший прапорщик должен лично передать вещи, продукты, оружие и убедиться, что они пошли по назначению. Для отчетности… К тому же ему полезно иногда бывать «в поле», а то на своем складе совсем закис, форму потерял. Пусть немного понюхает пороху, почувствует, что такое настоящая война. А то превратился в самого обычного завскладом, толстого, неповоротливого шпака…

И в следующий раз, кстати, уже не будет стонать и причитать – почему столько вещей и продуктов пропало? Война есть война, на ней не до учета и экономии! Да и щедрее, может быть, станет, даст что-нибудь сверх заявки.

Хотя это вряд ли: такого куркуля, как наш Богдан Маркович, еще поискать надо! Ничем его не проймешь, никакими просьбами и уговорами. Один только капитан Лепс может с ним справиться – применит свое НЛП, и все в порядке, Михеенко сам принесет, что положено, и даже немного сверху, с горкой. А запас, как известно, карман не тянет, все на войне в дело идет, все годится…

– Ну, кажется, обо всем договорились, – подвел итог генерал Бородин, – вопросы есть?

– Есть, – кивнул капитан Лепс, – по поводу Ивана Мешкова. Я в прошлый раз вам докладывал…

– Помню, – ответил Бородин, – читал твой рапорт. Хороший парень, умный, толковый, пригодился вам во время Финской… Так что с ним?

– Он и здесь нам очень пригодился, – ответил Леонид Анатольевич, – стоял за КОРДом, помогал Матвею. Отлично дрался, настоящий солдат! Нельзя ли нам его с собой взять, на новое задание?

– Можно, – подумав, разрешил Бородин, – почему бы нет? Толковый боец всегда нужен. Но смотрите, лишнего при нем не болтайте!

Капитан Лепс улыбнулся – не беда! Если даже Иван и услышит что-то не то, все равно никому не расскажет: после операции ему обязательно почистят мозги, уберут все лишнее. Он лично этим займется. Как говорится, меньше знаешь – крепче спишь…

А сейчас – пусть воюет, он боец и в самом деле толковый. К тому же умелый, старательный, и главное – храбрый, настоящий герой. И еще умеет крепко держать язык за зубами, не болтает лишнего. На такого можно положиться, не подведет…

* * *

После чаепития перешли к делу – брать из «козла» генеральские «подарки» и грузить их в бронемобиль. Действительно, оказалось много чего полезного и интересного – и лекарства, и патроны, и гранаты, и продукты, и даже папиросы. Тоже вещь очень нужная на войне!

Старший прапорщик Михеенко вошел в образ бравого солдата и грозно покрикивал на красноармейцев, таскавших тяжелые ящики и коробки:

– Быстрее, черти, скоро надо ехать… Не весь же день с вами копаться, нас дела ждут!

Михеенко бодрился, хотя ему было явно не по себе – фронт близко, до передовой, по сути, рукой подать. А вдруг немцы нападут? Тогда придется принимать бой, что делать совсем не хочется… Очень страшно, если честно. Да еще в любой момент могут налететь «лаптежники», закрутить свою «карусель», устроить веселую жизнь… Вот и торопил Богдан Маркович красноармейцев, хотел как можно скорее вернуться в Институт времени.

Генерал Бородин же, напротив, никуда не спешил. Он наслаждался каждой минутой пребывания на фронте. И, похоже, вспоминал свою молодость… Глеб Геннадьевич раньше много воевал и со многими дрался. В разных странах, в разной форме и под разными знаменами…

Начальник Службы Спасателей времени, затянувшись «беломориной», предложенной капитаном Лепсом, рассеянно наблюдал за тем, как идет погрузка вещей. Время от времени он порыкивал, когда, по его мнению, бойцы не слишком усердно тащили ящики. Надо же и ему начальника из себя показать!

Но в основном он задумчиво смотрел по сторонам, вдыхал кисловатый запах пороха и горького дыма, вечных спутников войны, и философски думал: «Эх, молодость, молодость, были когда-то и мы рысаками… Сейчас бы в седло да шашку наголо! И кавалерийской лавой – в атаку! Но нельзя – врачи, будь они неладны, не разрешают. Остается только смотреть, как другие воюют. И молча завидовать…»

Вещи, наконец, были перегружены, и Бородин тепло попрощался со Спасателями времени: «Воюйте, ребята, живите полной жизнью, пока можно, будет вам что вспоминать на старости лет. Я на вас надеюсь, не подведите! Иначе руководство Института меня с дерьмом съест – такие деньги вам выделили, вне очереди вас поставили, а вы…»

Майор Злобин ответил за всех:

– Не подведем, Глеб Геннадьевич, сделаем все как надо!

– Да, вот еще что, – будто вспомнив что-то важное, произнес Бородин, – там, среди документов, вы найдете запечатанный конверт. Не открывайте его, пока не будете в Крыму. Это приказ! В нем – особое задание, и вы должны будете выполнить его в первую очередь. Что именно – не скажу, пока нельзя. Прибудете на место, сами все увидите и узнаете…

С этими словами Глеб Геннадьевич сел в машину и отбыл в Институт времени. Вместе с ним – и Михеенко, бесконечно довольный тем, что они, наконец, убираются восвояси. Подальше от войны и опасностей. В родное время, где куда спокойнее и комфортнее!

А Спасатели времени уже думали о новой операции – изучали бумаги и документы, смотрели карты, составляли планы. И мысленно уже находились в Крыму…

Эпилог

– Считай, тебе, Иван, крупно повезло, – с улыбкой произнес капитан Лепс, – разрешили взять тебя с собой. Но должен сразу предупредить: едем на очень опасное дело, можно сказать, в самое адово пекло. Если хочешь, оставайся здесь, во Второй Ударной. Подкинем тебя, как обещали, до Малой Вишеры, определим на лейтенантские курсы…

Мешков отрицательно замотал головой: нет-нет, никаких курсов! Только с вами! Конечно, получить «кубари» – это приятно, но можно и подождать. Не убегут от него курсы, никуда не денутся! Гораздо важнее быть с бронеэкипажем, воевать вместе. Ради этого можно пожертвовать и лейтенантским званием…

– Тогда закидывай «сидор» обратно в машину и сам садись, – сказал капитан Лепс. – Заскочим в штаб армии, захватим командующего, надо его в 327-ю дивизию доставить, это наше последнее задание… А потом – сразу в Крым! Там сейчас очень тяжело…

Иван кивнул – да, знаю, читал в армейской газете. Жаркие сражения идут, действительно, самое пекло… Но ничего, прорвемся как-нибудь, живы будем – не помрем.

Мешков закинул видавший виды «сидор» под койку и встал в боевом модуле на привычное место рядом с Матвеем Молоховым. Как всегда – за пулемет. Поехали! К новым сражениям и новым победам!

Content

Игорь Карде
Пуля для Власова. Прорыв бронелетчиков

Часть первая Мясной Бор

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть вторая Прорыв

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Эпилог