Анна и Сергей Литвиновы

Бойтесь данайцев, дары приносящих

© Литвинова С. В., Литвинов А. В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Наши дни.

Москва.

Иван Репьев, бармен кафе «Урания»

Когда женщина неожиданно умирает прямо за столиком твоего кафе, это наводит на подозрения.

Но когда этой женщине под восемьдесят, ничего особо странного в этом, согласитесь, нет.

Хотя жалко, конечно.

Странно другое: почему, едва мы сообщили об этом факте в полицию, поведав, разумеется, о ее фамилии-имени-отчестве (из документов в сумочке) – Кудимова Валерия Федоровна, – к нам в кафе нагрянуло такое количество людей в штатском, какого я никогда в жизни не видел.

И это были не менты.

Они собрали у всех нас паспорта, общаться друг с другом запретили.

Двое строгих штатских принялись просматривать записи с видеокамер. Двое других устроились в кабинете директора и всех по очереди стали тягать на допрос. А третья парочка беседовала с персоналом за одним из дальних столиков.

Меня стали опрашивать первым. Не случайно: я все время на арене. И столик, за которым сидела старушка, расположен в поле моего зрения – хотя он и самый дальний от меня. Поэтому хоть краем глаза, но я почти все время видел, что там происходит.

Я им, ребятам в штатском, все без утайки рассказал. Итак, сначала эта старая тетя, покойница, которую от нас увезли прямо в морг, сидела с молодой девчонкой. Они пили капучино и разговаривали. О чем – я, конечно, не слышал. Но девчонка-собеседница, сказал я им, была похожа на иностранку. Точнее даже, конкретно на американку.

Они сразу схватились: с чего я взял. Я им поведал о своих соображениях – заранее для себя продумал, как объяснить, почему я решил, что девчонка – экспатка: во‑первых, она была толстоватой и, главное, не сильно за собой следящей. Наша бы в таком прикиде в кафе на Кутузовском сроду не поперлась: изъеденный маникюр, босоножки без каблуков, ноль макияжа. Русские кадры – они всегда помнят, что к ним в любой момент может подскакать принц на белом коне. А этим все пофиг. Они, америкоски, всегда разделяют: сейчас я иду с подругой встречаться или, там, работать, или на экскурсию. И тогда мне плевать, как я выгляжу. И всем вокруг должно быть совершенно фиолетово. А если я собираюсь на свиданку или отправляюсь вечером снимать в бар мужика – вот тогда я сделаю причесон, лицо наштукатурю, чулочки со стрелками надену.

Эти двое (из ФСБ они, что ли?) внимательно выслушали мои построения, один чего-то даже в блокнот чирикнул. А потом я им и говорю: «А, главное, почему я решил, что она американка, – когда она к столику своему мимо меня проходила, по телефону разговаривала по-английски, и явный она была нэйтив спикер, причем говорила конкретно с американским акцентом». Они сразу прицепились: откуда это я отличаю штатовский акцент от любого другого? А я: потому что говорила она так, что непонятно ни фига, одно бурление: мур-мур-мур да бур-бур-бур. Но допрашивающие оказались въедливыми ребятами. Говорят мне: а у тебя-то самого как с языком? Может, иностранка с австралийским акцентом говорила? Или, допустим, валлийским? И тогда я им довольно точно продемонстрировал Australian accent, они даже посмеялись. А потом American accent. «Ну, ты артист», – сказал первый, вроде как восхищенный.

Дальше я им рассказал, что просидели старушка с этой американочкой минут тридцать-сорок. Заказали только по бару: одна латте, а вторая – капучино с корицей. О чем конкретно они трындели, я не слышал. Равно и на каком языке. Но, по виду, беседа была мирной и доброжелательной.

– Кто-нибудь из них другой особе что-либо передавал? – спросил первый.

– Или, может, в кофе что-то насыпал? – перебил второй.

– Не знаю, – ответил я, – не видал ни того, ни другого. – И продолжил свое: – А потом американочка ушла, первой. И старушка вроде засобиралась. Подозвала Маринку-официантку и попросила счет.

– Платила за все пожилая гостья? – специально уточнил первый.

– Да, и иностранке это, похоже, понравилось. Она удалилась, и тут к покойнице подсела, как специально, другая молодая девка. Я даже подумал, – говорю им, – в первый момент, что эта тетенька старая – преподша, и она здесь зачеты принимает. Хотя, с другой стороны, какие могут быть зачеты у американки? Вот со второй особой, – заметил я, – разговор у пожилой леди пошел иной. Эта вторая девка на старушку в буквальном смысле наседала. Что-то требовала от нее. Что-то резкое прямо в лицо бросала.

– А что конкретно, вы слышали?

– Нет, – говорю.

– А как же вы можете судить, что – резкое? Что она, как вы утверждаете, в лицо обвинения бросала?

– Кому, как не вам, знать, – усмехаюсь, – что язык тела, жестов и мимики является не менее, а порой гораздо более информативным, чем вербальное общение. – Иногда я люблю что-нибудь такое отмочить, псевдонаучное, чтобы собеседники под стол попадали. Особенно в разговоре с подобными истуканами без ч/ю, то есть чувства юмора.

Они переглянулись и давай меня вопросами закидывать. Долго ли длилась их беседа? Хорошо ли я рассмотрел эту русскую девчонку? Видел ли ее раньше? В какой момент она пришла в бар? Где сидела, пока покойная разговаривала с американкой? Могла ли слышать их беседу? Сразу ли после ухода американки подошла к столу погибшей? Как они поприветствовали друг друга? Что она сказала на прощание? Может, эта вторая, русская девушка, когда уходила, коснулась чем-то этой старушенции? Уколола ее, допустим? Или опять-таки в кофе ей чего влила?

Я им отвечал следующее: «Девчонка эта, русская, как специально, на контрасте с предыдущей гражданкой, выглядела прекрасно. Хорошая прическа, легкий макияж, маникюрчик, каблучки. Не стопроцентная красавица, не лялька какая-нибудь, но весьма эффектная. И такой у нее – огонь, типа, в глазах. Не снулая какая-нибудь. Я бы с ней с удовольствием пообщался неформально. Нет, раньше я ее никогда не видел, ни у нас в кафе, ни где бы то ни было еще, и вообще у меня почему-то создалось впечатление, что она не москвичка. Приезжая. Почему, не знаю. Может, потому, что по жизни менее суровая, чем столичные штучки, более открытая. Так мне показалось. Ничего она старушке в кофе не подливала и никакой ей укол зонтиком не делала. Поговорили они, довольно резко, а потом девушка ушла, причем раздосадованная. А старушка за столом осталась. После чего, минут через пять, вижу я: бабка эта все сидит, не шевелится, и головенку набок повесила. Я Маринку, официантку, тут подозвал и говорю: пойди-ка, посмотри, твоему клиенту нехорошо. А Маринка через минуту ко мне прибегает, глаза вытаращила: че делать?! Тетенька эта, по ходу, умерла!

На следующий день

Смерть в кафе на Кутузовском на следующий день обсуждали в настолько высоком кабинете, что в него, казалось, никак не может долететь смерть столичной старушки.

Докладывал мужчина лет сорока пяти, одетый в щегольской костюм с шейным платком, заметно обрюзгший, и все называли его «товарищ подполковник». Товарища подполковника мог бы узнать бармен Репьев, потому что именно он распоряжался оперативниками, прибывшими в кафе «Урания» по случаю скоропостижной смерти пожилой гражданки Кудимовой Валерии Федоровны. Слова лились непринужденно, однако к докладу явно тщательно готовились – об этом можно было судить хотя бы по тому обстоятельству, что на подмогу говорящий призвал технические средства, которые транслировали на экран необходимые схемы и фотографии.

Однако главным в кабинете был человек, которого все именовали «товарищем генералом». Он расположился во главе стола и вел заседание. Еще двое из собравшихся в кабинете ходили в полковничьих званиях. Впрочем, род службы у них всех был таким, что мундиры они надевали не чаще раза в год – для фотографии в личное дело и по случаю представления начальству в новом звании. Вот и теперь все шестеро, включая отставников, были в штатском, в хорошо сшитых импортных костюмах. Итак, докладывал подполковник, а остальные, уважая друг друга как профессионалов, внимательно слушали и временами, не чинясь, задавали уточняющие вопросы.

– Судя по первым результатам вскрытия, смерть Валерии Федоровны Кудимовой наступила от естественных причин. Обширный инсульт. Исследования экспертов еще будут продолжаться. Учитывая личность погибшей, мы не должны исключать вариант, что имело место использование отравляющих веществ, в том числе неизвестных нам и трудно распознаваемых, – однако на данный момент это представляется маловероятным. По поводу обстоятельств гибели Кудимовой установлено следующее. Вчера, в пятнадцать часов ровно, у нее должна была состояться встреча в кафе «Урания» на Кутузовском проспекте со связной из ЦРУ и передача последней ряда материалов оборонного характера. О предстоящей встрече Валерия Федоровна известила своего нынешнего куратора. – Кивок, который сделал докладчик, был обращен к одному из штатских. – Материалы, по большей части дезинформирующего характера, мы для передачи заблаговременно подготовили. Встреча состоялась в пятнадцать ноль пять. Связником Кудимовой со стороны главного противника в настоящее время является Лаура Кортина.

На экране появилось изображение, сделанное скрытой камерой на московской улице: чуть полноватая, неряшливая и расхлябанная девушка со средиземноморской внешностью.

– Лаура Кортина, двадцати шести лет, работает в Москве под видом преподавателя английского языка одной из языковых школ в течение последних десяти месяцев. Она является связником для Кудимовой, или агента ЦРУ «Сапфир». По настоянию американского центра Валерия Федоровна не только передавала Кортине информацию оборонного характера, но и проводила с нею беседы, посвящая в несекретные или потерявшие актуальность вопросы функционирования ракетно-космического комплекса СССР и России. Беседы проводились под предлогом уроков английского, которые Валерия Федоровна брала у Кортины. Вчера в кафе «Урания» Лаура Кортина прибыла первой, в 14.52. – На экране появился снимок, сделанный камерой наружного наблюдения у входа: полноватая девушка открывает дверь. – Она заняла место за столиком, который не просматривался камерами наблюдения, расположенными внутри кафе. – Щелчок компьютерной мышью, и высветилась схема расположения столиков в кафе, а также камер, крестиком отмечено место встречи. – Спустя пятнадцать минут, в пятнадцать ноль пять, в кафе прибыла Кудимова. – Возникло новое изображение с того же ракурса: в заведение входит высокая пожилая женщина, с лошадиным лицом и большими руками и ногами. – Она садится напротив Кортины. Разговор между ними продолжался около получаса, плюс-минус пять минут. По свидетельству сотрудников кафе, беседа носила мирный, дружеский характер. Вероятно, в ходе ее Кудимова передала Кортине флеш-диск с секретной информацией – во всяком случае, при покойной он обнаружен не был. Затем Кортина покинула заведение, а Валерия Федоровна осталась за столиком. Примерно через двадцать минут Кудимова скончалась.

– Убийство? – колыхнулся один из полковников. – Эта американка отравила своего агента?

– Невероятно! – откликнулся другой. – Каков смысл, мотивация?

– Допустим, я сейчас фантазирую на ходу, противник, наконец, узнал, что Валерия Федоровна была все эти годы двойным агентом. И они решили с ней расправиться. Отомстить. Совершить акт устрашения.

– Чрезвычайно непрофессионально, – заметил хозяин кабинета. – Трудно представить, чтобы нечто подобное вообще могло случиться. Очень сомнительно, что наши коллеги из Лэнгли решили в один прекрасный момент нарушить все конвенции. Разведчиков не убивают.

– Может быть, эксцесс исполнителя? – упорствовал первый. – Допустим, личные неприязненные отношения, которые сложились у Кудимовой с этой Кортиной? Она ей за что-то, к примеру, мстила?

– Еще более непрофессионально.

– В любом случае, – прервал обсуждение председательствующий, – версия требует проработки. Поэтому следует эту Кортину вызвать в полицию на допрос – наша полиция ведь должна расследовать внезапную смерть, не правда ли? – и под прикрытием дознавателя побеседовать с ней. Займитесь этим, подполковник, – он кивнул докладчику.

– Слушаюсь. Однако должен доложить, что между встречей с американкой и моментом смерти Кудимова имела еще один контакт – как я понимаю, совершенно не запланированный. Примерно в пятнадцать сорок за ее столик уселась некая Виктория Спесивцева. – На экране вспыхнула новая фотография с камеры видеонаблюдения: девушка, не старше тридцати, хорошо одетая, в солнцезащитных очках, возникает на пороге «Урании». Затем появилась другая фотография все той же особы – официальная, с паспорта, и докладчик прочитал установочные данные на нее: – Спесивцева Виктория Викторовна, тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения, постоянно проживает в городе М. по адресу ***, работает в городе М., в компании «Властелин-М», не замужем, образование высшее. Допуска к секретным сведениям не имеет, в связях с экстремистскими организациями и контактах с установленными агентами иностранных разведок не замечена. Ничего компрометирующего ее, кроме штрафов за превышение скорости, не найдено. Контактов с Кудимовой в прошлом она не имела. Итак, вчера, около пятнадцати часов десяти минут, то есть практически следом за Валерией Федоровной, Спесивцева входит в то же кафе. Около двадцати минут она сидит в одиночестве – там, откуда хорошо просматривается столик, за которым находятся Кудимова и Кортина. – Щелчок мыши, возникла схема кафе, которая дополнилась еще одним крестиком: местом расположения новой гостьи. – Разговор американки с Валерией Федоровной, как свидетельствует следственный эксперимент, ей слышен не был. После того как Кортина уходит, а Кудимова остается (время – около пятнадцати часов сорока минут), Спесивцева подсаживается за столик к последней. Начинается их разговор – как свидетельствуют сотрудники кафе, происходит он напряженно, на повышенных тонах. Девушка явно чего-то требует у пожилой женщины. Та не соглашается. В чем конкретно состояла суть конфликта, никто не показал. Наконец, примерно после десяти-пятнадцати минут общения, Спесивцева, раздосадованная, покидает кафе. Через две-три минуты бармен обращает внимание на плохое самочувствие Кудимовой. К ней подходит официантка – и они вместе с барменом немедленно вызывают полицию и «Скорую помощь». «Скорая помощь» прибывает через девять минут и констатирует смерть.

– Давайте подробней про Спесивцеву, – прервал говорящего генерал. – Зачем она приехала из своего М.? Что делала в Москве? Какого черта отправилась к Кудимовой?

– Моими сотрудниками проделана большая работа, – кивнул докладчик. – Люди практически ночь не спали. – Председательствующий поморщился на столь неприкрытый пиар трудовых усилий, однако подполковник настолько быстро проскочил момент саморекламы, что его и упрекнуть было невозможно, и продолжил в прежнем темпе: – Анализом видеокамер наблюдения, биллингом телефонных переговоров, а также опросом свидетелей удалось установить следующее: Спесивцева, оформив по месту работы отпуск на семь дней, прибыла в Москву четвертого дня. Остановилась в квартире, которой она владеет на правах собственности по адресу: проспект Мира, дом ***, квартира ***. Позавчера, представившись корреспонденткой газеты «К‑ский вестник», встречалась с председателем совета ветеранов предприятия «Авиамоторостроительный завод» Георгием Михайловичем Пайчадзе. Мои орлы поговорили с Пайчадзе, и он сообщил им, что у него создалось впечатление, будто главный интерес у этой так называемой корреспондентки вызывали, кто бы вы думали, Валерия Федоровна Кудимова и Федор Кузьмич Старостин…

– Минутку! – остановил докладчика генерал. – Старостин Федор Кузьмич – отец Валерии Федоровны?

– Именно! – торжествующе воскликнул подполковник. – Старостин, генерал-лейтенант МГБ в отставке, некогда прикрепленный сотрудник и бывший секретарь парткома авиамоторостроительного завода, скончался в одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году.

– Значит, эта девчонка, Спесивцева, – уточнил один из полковников, – зачем-то стала ворошить прошлое нашего агента?

– Совершенно справедливо замечено! – поднял указательный палец докладчик. – Что доказывают ее дальнейшие действия. В тот же день Спесивцева посетила Радия Рыжова, армейского подполковника в отставке, проживающего в дачном поселке Черенково, и провела в его доме ночь.

– Радий Рыжов? – нахмурился генерал. – Это еще кто такой? И какая между всеми ними связь?

– Как нам удалось установить, – с почти нескрываемой гордостью проговорил докладчик, – Рыжов обучался в московском авиационном институте с пятьдесят третьего по пятьдесят девятый год – в одной группе с Валерией Федоровной Кудимовой, в девичестве Старостиной.

– И впрямь – эта Спесивцева взялась ворошить прошлое, – заметил генерал.

– На следующий день, вчера, Спесивцева с утра побывала на Богословском кладбище в Москве, где, как нам удалось установить, интересовалась могилой – как вы думаете кого? – Федора Кузьмича Старостина. После чего отправилась к месту жительства Валерии Федоровны на Кутузовский проспект и начала вести за ней наружное наблюдение. Дважды при этом ей звонила, по городскому домашнему телефону и по мобильному, разговоры продолжались три и пять секунд соответственно – только успеешь «алло» сказать. Когда Кудимова вышла из дома, Спесивцева последовала вслед за ней – и оказалась в кафе «Урания».

– С чего у молодой девчонки, – вдруг воскликнул один из участников совещания, – вдруг возник такой интерес к Федору Кузьмичу Старостину, который и умер-то лет тридцать назад?!

Ему никто не ответил. Генерал почесал подбородок.

– Спесивцева… Рыжов… – сказал он. – Где-то я уже слышал, в связи с Кудимовой, эти фамилии…

– Именно! – ликующе кивнул подполковник-докладчик. – Наверняка слышали.

– Вы хотите сказать: опять всплыло то, старое дело?!

– Так точно! Прошлое – оно ведь такое: если его как следует не похоронишь, оно не отпускает.

– Красиво говорит, а? – усмехнулся генерал, апеллируя к другим участникам совещания, и все они верноподданнически засмеялись. – Все ясно, подполковник. Давай, бери за жабры эту Спесивцеву и прессуй ее хорошенько: почему конкретно она Кудимову хотела убить, а главное, как ей это удалось.

Московская область, город Королев.

Владислав Иноземцев

В институте ЦНИИМаш, бывшем НИИ‑88, ему предложили выделить машину, но он отказался. И на своей тоже к ним не порулил. Охота была по пробкам полдня торчать!

Иное дело – электричка. Поедет он в противоположном потоку направлении: утром отправится за город, в сторону Подлипок, вечером вернется в Москву. Поэтому столпотворения в вагоне не будет. Владислав Дмитриевич спокойно сядет на свободную лавку, еще раз просмотрит тезисы своего выступления. А вечером, после лекции, поглядит в окошко, поностальгирует. Сколько он уж не ездил на электричках? С тех пор как из «королевской фирмы» (как он по старинке называл свое место службы) уволился и перешел на преподавательскую работу, в столице осел. А дачи у него нет. Значит, к электропоездам не подходил лет двадцать – двадцать пять. И один Бог теперь знает, когда доведется еще поехать.

Ярославский вокзал поразил его препонами и барьерами на пути к электропоезду. Раньше секретные предприятия с таким рвением не охраняли. Даже мышь, казалось, на платформу не проскочит. Автоматы, турникеты. Охранники, как церберы, неотрывно следят за проходящими. Нет, он, конечно, не с луны свалился и знал, что на железной дороге вовсю борются с безбилетниками – но не думал, чтобы настолько вдумчиво, не на жизнь, а на смерть. В его времена, как он помнил, действовал лозунг: совесть – лучший контролер. И всерьез считалось, что тетки, которые, может, раз в месяц билетики в поездах проверяли, скоро и вовсе отомрут – за ненадобностью.

Однако вместо объявленного к восьмидесятому году коммунизма в стране к девяностому неожиданно наступил капитализм.

Его громогласными вестниками стали в том числе продавцы разнообразнейшего скарба, которые проходили вагон один за другим, во всю ивановскую рекламируя свой товар – иные даже с микрофонами: лейкопластыри! обложки на документы! экраны от солнца! наборы фломастеров! средства от запаха в дачном туалете! от комаров! пятновыводители! губки! заводные вертолеты! Сосредоточиться на работе стало совершенно невозможно, Иноземцев плюнул и решил посмотреть в окошко. Денек летний, солнечный, яркий. Листва молодая – в такую пору даже суетная Москва преображается, что говорить о пригородах!

Пролетели Маленковскую – а ведь он еще помнит живого Маленкова, и как его сняли, и как они, студенты – Вилен Кудимов, Радька Рыжов, Лерка Старостина (ставшая вскоре Кудимовой), – ходили по Москве и голосили невесть кем сочиненную песню: «Нас не купишь ни водкой, ни золотом, не страшна нам враждебная сила: Маленков, Каганович, Молотов и примкнувший к ним Шепилов». Шел пятьдесят седьмой год, всего ничего времени прошло, как умер ужасный усатый вурдалак, при котором не то что спеть или вымолвить что-нибудь запретное – подумать боялись. Но в пятьдесят седьмом легкая фронда уже не возбранялась, холодила сердце. А теперь никто и не помнит, кто такой Маленков – а ведь был премьер-министр, вальяжная, весомая фигура, не чета нынешним. Георгий Максимилианович, шутка ли! Кстати, станция Маленковская, вспомнил Владик, говорят, на самом деле не имеет к нему отношения, а не то, как попал Маленков в опалу, ее б живо переименовали.

А вот Лосиноостровская. Эта остановка к нему, Владику, непосредственное отношение имела. Он здесь в начале шестьдесят второго года снял квартиру – до сих пор помнит адрес: улица Коминтерна, а дальше… забыл? Да, выходит, забыл. Но навсегда запомнил, как впервые привозил сюда Галку. И как потом жил здесь вместе с Юрочкой.

Эх, Галка, Галка… Вторая жена, Марина, была ей не чета: ровная, спокойная, хозяйственная, рассудительная. Только благодаря Маринке и ее заботе он дослужился до доктора наук и профессора. А ведь в технических дисциплинах, да в советское время, это куда как сложно было. Марина оказалась прекрасной супругой, любящей и заботливой. Но почему сейчас он все чаще вспоминает не ее, покойницу, – а Галю?

Почему Галя, бывает, снится ему по ночам? Почему по ней, матери их единственного сына, он все чаще скучает? Почему ему так хочется повидаться с ней? Почему так жаль, что в своей жизни он не удержал ее? Почему ее судьба и характер, строгий и прямой, снова привлекают его?

Москва.

Галя

– Девушка, вы выходите?

Она вздрогнула и обернулась.

Молодой парень, стоявший позади нее в троллейбусе – чистый, румяный, кровь с молоком, – когда увидел лицо очень немолодой женщины, аж покраснел.

– Ой, извините.

– Ничего. Мне даже нравится. Только не называйте меня теперь, чтобы исправиться, бабушкой. Да, я выхожу.

Она не спеша спустилась по ступенькам троллейбуса – увы, куда-то навсегда исчезла прежняя прыть. А парень, сбежавший сзади по ступенькам, порскнул по своим делам, даже не попрощавшись.

Что ж, неудивительно, что он обознался. Она ведь до сих пор, как говорится, сзади пионерка, спереди пенсионерка.

Галя вышла на Ленинском проспекте, на площади с памятником Гагарину. Сорокаметровый Юра Самый Первый, изготовленный из титана, стоял в «тадасане» – йоговской «позе горы», устремленный ввысь, к небу. Странно, что идеологические начальники в восьмидесятом, когда этот монумент в ударном порядке открывали к Московской олимпиаде, связи памятника с полузапретной и подозрительной тогда йогой не заметили и скульптора не поправили. Впрочем, кто из чиновников мог знать тогда, что такое «тадасана»?

Вот он кем стал, Юра, сорокаметровым титановым человеком. А ведь он для нее когда-то был просто Юркой. Все они тогда были друг для друга Юрками, Лешками, Гришками, Вальками, Галками. Но он и тогда был лучшим: самым веселым, красивым, компанейским, заводным. А может, на него тогда уже лег солнечный отсвет его всемирной славы, и это приподнимало его над другими? Так или иначе, он и впрямь был номер один. И как жалко, что он был женат. И строгие, более чем монашеские нормы первого отряда никогда бы не позволили ему уйти из семьи. А увести его хотели бы многие – ясный, умный, заводной, веселый и бесстрашный – он был образцом настоящего советского парня.

Слезы подкатили к горлу, выступили на глазах, едва не полились по щекам. Прохожие с удивлением оборачивались на нее: стоит бабка, стройная, хорошо одетая, на провинциалку не похожая, пялится на памятник и едва не плачет. Нет, нет, надо прекратить эту мерехлюндию и влиться в бодрый столичный ритм, помчаться по своим делам – тем более ноги пока носят, сердце бьется ровно. И даже на вышеупомянутую йогу она трижды в неделю в близлежащий спортклуб ходит – правда, перевернутые асаны больше не делает. Как там они балагурили пятьдесят лет назад в Звездном городке (который тогда еще не назывался Звездным): «Почему нас отбирали – по здоровью, а спрашивают теперь по уму?» Шутку, кажется, он и пустил в оборот – Юра Самый Первый.

Зазвонил мобильный телефон. Пока она порылась в сумочке, пока нашла, достала – он перестал верещать. Галя чертыхнулась. Все-таки годы сказываются – быстродействие уже не то. Да и сноровки обращаться с гаджетами недостает. Пока пожилая женщина, достав очки, пыталась рассмотреть на определителе номер абонента, сотовый зазвонил снова. Она схватила трубку. Раздался знакомый голос: «Алло!» Бывший муж Владислав Дмитриевич Иноземцев. Она рявкнула в трубку:

– Это ты сейчас звонил?

Он почти испуганно пробормотал: «Ну, я».

– А чего так быстро отбиваешься?

– Ты не отвечала, а потом прервалось. Извини.

– Ладно, черт с ним. Чего ты звонишь? Говори.

– Ты не слышала?

– Чего?

– Лерка Кудимова умерла.

1961 год.

Полигон Тюратам (космодром Байконур).

Владислав Иноземцев

Весь шестьдесят первый год Владислав Иноземцев провел на полигоне.

Тогда никто не называл это место Байконуром. Все, кто был допущен, именовали его «полигоном», или «технической позицией», или, сокращенно, «ТП». А вся остальная страна и весь мир не имели права даже догадываться – и не догадывались! – откуда это русские раз за разом пуляют к звездам космическими ракетами.

Секретно было все: где производят ракеты, как они выглядят, кто их делает, на каком топливе они летают и откуда их запускают. То место, что впоследствии назовут «космодромом Байконур», от реального городка Байконур отстояло километров на четыреста. Ближайшая к полигону железнодорожная станция именовалась Тюратамом. Единственный останавливающийся тут поезд «Москва – Ташкент» стоял две минуты.

Имелся на полигоне и свой аэродром – однако самолетом сюда прилетали небожители: главные конструкторы ракет, их замы, другие видные специалисты из разных КБ, расположенных в Подлипках, Химках, Днепропетровске, Куйбышеве[1], Реутове. Ну, и генералы, конечно, маршалы, члены ЦК и ВПК[2], а также космонавты. Более мелкие граждане доставлялись на техпозицию по железной дороге. Поездом возвращались сюда офицеры-отпускники или прибывали вновь назначенные лейтенанты. Эшелонами, порой в товарных вагонах, завозили солдат-срочников.

Военные тут преобладали. Официально полигон назывался НИИП‑5: Научно-исследовательский полигон номер пять министерства обороны, и девять десятых его обитателей, если не девяносто девять из ста, составляли люди в погонах. Гражданские специалисты, такие как Владик, назывались прикомандированными.

Когда Владику на полигоне становилось невмоготу и имелось, что немаловажно, свободное время, с так называемой второй площадки, где он жил и трудился, до полустанка Тюратам можно было подъехать – километров тридцать на попутном самосвале или мотовозе. Одеться цивильно. Белая рубашечка, галстучек-шнурочек, полуботинки. А когда скорый ташкентский тормознет – договориться с проводником. Заскочить в поезд. Посидеть в вагоне-ресторане. Распить бутылку крымского портвейна или грузинской хванчкары. Поглазеть или, если повезет, поухаживать за какой-нибудь столичной или хотя бы ташкентской фифой. Сойти в Казалинске или даже Аральске. Прогуляться по пыльному поселку. Зайти в магазин. А потом – вернуться назад, в свой мужской монастырь попутным товарняком, на площадке или даже на крыше. Привезти соседям по общежитию или Радику Рыжову бутылку цинандали или армянского коньяку. Горячительное на полигон доставлялось исключительно контрабандой: здесь действовал сухой закон.

Поезд «Москва – Ташкент» находился под пристальным оком КГБ. Советских пассажиров особо не отслеживали, но если вдруг становилось известно, что на него взял билет иностранный гражданин, на полигоне объявлялся план «скорпион-два»: во время прохождения состава прекращались всяческие работы и объявлялся режим радиомолчания. По плану «скорпион-один», когда разведка доносила, что из Турции по направлению к Советскому Союзу отправлялся американский самолет-шпион «У‑два», также следовало затаиться. А в шестьдесят первом появилась новая тревога «скорпион-три»: если над полигоном пролетал вражеский спутник-разведчик. Американские спутники-шпионы в шестьдесят первом уже летали. Советские – пока нет.

По поводу планов по соблюдению секретности местные остряки шутили, что имеется еще команда «скорпион-четыре»: когда на тюратамовских объектах появлялся лично Сергей Павлович Королев. Формально главный конструктор подлипкинского ОКБ‑1 Королев для местной публики – в большинстве своем, как было уже сказано, военной – был никем. Никто, от начальника полигона полковника Захарова до рядового заправщика, не обязан был его слушаться. Но слушали – все. Когда он появлялся («Внимание! План «скорпион-четыре»!), всем вокруг будто бы скипидара в штаны наливали (по выражению шутника Радия Рыжова). Народ начинал быстрее шевелиться, яснее мыслить, точнее считать и генерировать острые идеи. Главный конструктор сам был неизменно заряжен на Дело (в самом высоком, с большой буквы, смысле) и всех вокруг заставлял крутиться и думать.

Тогда, в шестьдесят первом, никто не использовал еще, в устной и письменной речи, слова «харизма» – говорили в лучшем случае «магнетизм». Или «целеустремленность». Так вот, магнетизм, воля и упорство товарища Королева оказались такими, что их хватило, чтобы СССР первым в мире забросил полезный груз на орбиту Земли и первым отправил в космос человека. И спустя пятьдесят с лишним лет, оценивая былое, Владислав Дмитриевич Иноземцев очень хорошо понимал: когда бы не было столь устремленного к звездам главного конструктора, когда б случайно не выжил Королев в сталинской мясорубке – тогда вряд ли произошло бы одно из немногих событий, оправдывающих существование Советского Союза и весь российский двадцатый век, а именно: первый прыжок к звездам.

Владику повезло быть рядом с Королевым в бункере, когда в космос запускали Юру Самого Первого. В тот момент он понял, что ни в коем случае не согласился бы поменяться с космонавтом местами. Ни за какую славу и деньги. В крохотной капсуле взгромоздиться на вершину гигантской сигары, заполненной почти тремястами тысячами литров взрывчатой смеси… По сути, заменить собой БЧ – боевую часть ракеты, проще говоря, ядерную бомбу. Подняться на высоту десятиэтажного дома, скорчиться в кабине, откуда ни шиша не видно, а потом дать кому-то постороннему подорвать под собой тонны горючего вещества… А после нестись непонятно куда, кувыркаясь, в абсолютно безвоздушном, враждебном пространстве… И, главное, ни на что не мочь повлиять, ничего не умея поделать, ничем не управляя… Бр-р‑р‑р…

По радио он слышал потом и в газетах и журналах читал (никакого телевидения на полигоне не было) бравурные рапорты о том, что «советская техника сработала отлично, все системы корабля действовали, как часы». Владик, в отличие от обычных жителей Страны Советов и мировой общественности, знал, что из шести полетов, предшествовавших запуску «Востока», только два были полностью успешными. И только в четырех подопытные собачки вернулись на Землю живыми-здоровыми.

Владик еще в ходе полета Юры Самого Первого, в бункере, первым высчитал, что космонавта закинули над планетой на восемьдесят километров выше, чем планировалось. И, значит, если бы тормозные двигатели вдруг не сработали, то человек никогда не возвратился бы домой. Через десять суток у него кончился бы воздух, он умер бы от удушья, а корабль с мертвым телом носился бы у всех над головами еще в течение двух-трех лет.

Спустя пару месяцев после полета Юры Первого до Владика, как до одного из разработчиков корабля «Восток», довели совершенно секретный отчет первого космонавта о полете. Владик читал его (в особом отделе, под роспись) и хорошо понимал, что были моменты, когда жизнь космонавта висела на волоске. Например, когда приборный отсек не отделился, как планировалось, от спускаемого аппарата, и в течение десяти минут, пока не сгорели специальные текстильные ленты, пилот кувыркался в своей капсуле, не понимая, что происходит и что с ним дальше будет. Или когда при посадке не открылся клапан, подающий в скафандр воздух.

Однако, на удачу Королева, Юры Первого и Никиты Сергеевича Хрущева, все обошлось. Бог и судьба в очередной раз охранили Россию. Счастье, охватившее россиян, было тогда безмерным. А Владик с Радием на полигоне попросту банально напились. Юра Самый Первый полетел в среду, и до следующего понедельника всем объявили, гласно или негласно, выходной. А спирт начальство выписывало по норме: чайник на человека.

Но то был один из немногих праздников или хотя бы выходных. Обычно все время занимала работа. Потом, много позже, вспоминая тот свой год, проведенный на космодроме, Иноземцев уподоблял его для себя монашескому постригу. В самом деле: как братия, они жили исключительно мужским коллективом. Существовали скудно: он, к примеру, обитал в комнате на пятерых, с удобствами в конце коридора, с водой для умывания, подающейся по расписанию, и мытьем раз в неделю в бане (или, летом, в Сыр-Дарье). Питались они погано. Трудились, как положено братии, днем и ночью. Правда, не молились – но мечтали о звездах. А первого человека забросили в космос во время Светлой Седмицы – об этом он, комсомолец, впрочем, узнал совершенно случайно, из письма своей бабушки Ксении Илларионовны, которая старорежимно поздравляла его с Пасхой. Пасха, оказывается, тогда, в шестьдесят первом, случилась девятого апреля. Юра Самый Первый полетел как раз в среду пасхальной недели.

Потом Владика не раз поражало задним числом, как могла сочетаться тогда полнейшая убогость быта – и его самого, и большинства советских людей – с устремленностью к звездам и тем, что они стали первыми. В те времена рассказывали анекдот: корреспондент звонит домой Гагарину, трубку берет дочка. Журналист спрашивает: «Можно ли поговорить с Юрием Алексеевичем?» Дочурка отвечает: «Папа находится на околоземной орбите, опустится в одиннадцать часов». «А мама?» – продолжает настойчивый щелкопер. «А она пошла в магазин за маслом, там очередь, поэтому, когда вернется, я сказать не могу».

Анекдот – анекдотом, но другой, самый что ни на есть реальный случай из советской жизни тоже поразил Иноземцева. В тот день, когда Юра Самый Первый стартовал, его отец отправился в соседнюю деревню, подработать. Подшабашить, как тогда выражались. (Был отец плотником, и, говорят, неплохим.) Разумеется, о том, что Юра готовится в космонавты, отец не знал. О том, что он полетит и когда, – не ведал. А тут – случается вдруг такой всесоюзный или даже всемирный бемц. Местное начальство получает строжайший приказ: всю семью героя немедленно доставить в Москву для дальнейшего чествования. Хватились отца героя, звонят в сельсовет: мы немедленно вышлем за ним машину. Там смеются: машина не пройдет, даже «газик»: весна, распутица. «Тогда у военных возьмем бронемашину!» – «Не надо, – отвечает отец героя, – я пешком дойду, или лошадь мне дадут, доеду». Вот и получалось: дорогу в космос (как претенциозно восклицали журналисты) советские люди прокладывали, а обычных дорог в стране была явная нехватка.

Так и на полигоне. В паре километров от ракеты, стартовавшей в космос, они жили в общаге, больше похожей на барак. Притом Владик монахом не был, никаких обетов не давал и постриг не принимал. И был здоровым двадцатишестилетним парнем, который страшно скучал по Москве (к которой успел привязаться), по годовалому сыну и даже по жене. Последнее было, возможно, странным, потому что Галя ушла от него и вот уже год как жила с другим. Да Иноземцев и сам крутил роман на стороне, с болгаркой Марией. Но поди ж ты. Именно жена Галя являлась ему на полигоне во снах. Именно о ней, а не о Марии чаще вспоминалось ему наяву. Да еще, как назло, его счастливый соперник, генерал Провотворов, привозил на полигон для запуска Юру Первого и его коллег. Ходил в форме, блистал золотом погон, крутился рядом с Королевым и другими главными конструкторами, а столкнувшись с Владиком в бункере, сделал вид, что не признает его.

Тогда Иноземцев написал Галине письмо. Он постарался сделать его сдержанным и мужественным, но чтобы в духе современного американского прогрессивного автора Хемингуэя в подтексте проступила не изжитая еще любовь к ней и, конечно, к сыну. Адреса, где нынче супруга проживала, Владик не ведал. Знал лишь – в доме правительства, у Большого Каменного моста, в квартире генерала Провотворова. Наверное, письмо дошло бы – к корреспонденции, направленной в столь важный дом, почта относилась с особым пиететом. Однако зачем компрометировать Галю (и себя) перед соперником? На счастье, Иноземцеву было известно место работы супруги – в одном «ящике» служили. В открытых документах ОКБ‑1 (где верховодил Сергей Павлович Королев) именовалось: п/я (почтовый ящик) 651. Туда брошенный муж и адресовал свою корреспонденцию. Зная, что ее прочтут как минимум два цензора – особист на полигоне плюс секретчик в первом отделе в ОКБ, – он постарался ненароком не выдать в своем послании ни единой военной или государственной тайны, к каковым, конечно, относилась та географическая точка, где он находится, то, чем он занимается, и даже климат и погода в местах его пребывания. Поэтому задача перед Владиком стояла сложная и даже опасная. Но недаром он в школе пятерки по сочинениям получал и даже на вступительном экзамене в авиационный «отлично» схлопотал. Его учительница литературы, из ссыльных, им бы гордилась.

«Дорогая Галя, – начал он, – я рад приветствовать тебя и нашего сына из далеких-предалеких краев нашей родины, раскинувшихся в Энской области, на берегу полноводной Энской реки, возле города Энска. – На полигоне особистами, как правило, служили молодые ребята, вряд ли они будут возражать против его незатейливой иронии, может, и сами посмеются. – Заняты мы тут важным и интересным делом, – продолжал он, – какие-то отголоски его ты даже слышишь, но рассказывать я тебе о нем не могу. Лучше расскажи ты мне: как Москва? Что нового появилось в нашей столице? Ходишь ли ты купаться в новый бассейн «Москва» – он ведь совсем рядом от твоего нынешнего местожительства? Построен ли уже Дворец съездов в Кремле? А будущий кинотеатр «Россия» на Пушкинской площади? Да, темпы, с которыми вырастают новые здания, сооружения и кварталы, поистине поражают. Удалось ли замкнуть кольцевую дорогу вокруг столицы? Я тут, кстати, читал журнал «Смена» о перспективах развития нашего любимого города, и, представляешь, оказывается, принято решение построить в Фили-Давыдково гигантскую Страну Чудес для развлечения детишек – надеюсь, мы с нашим сыном туда скоро выберемся. И еще, пишут, собираются соединить монорельсовыми дорогами все аэропорты Москвы – Шереметьевский, Внуковский и строящийся Домодедовский – с центром нашего города. Впрочем, довольно странно, что я тебе рассказываю новости о лучшем городе Земли. Это только еще раз доказывает, как я по нему соскучился. Напиши, пожалуйста, как у вас дела? Что нового ставит «Современник»? Театр Сатиры? Удалось ли тебе наконец увидеть в Большом Плисецкую? Я думаю, в нынешних условиях у тебя появилось гораздо больше возможностей, чтобы доставать дефицитные театральные билеты. – Последняя фраза представляла собой явный экивок в сторону чрезвычайных потенциалов генерала Провотворова, с коим сожительствовала Галя. – Впрочем, скажи мне лучше, как наш сын? Сколько у него уже выросло зубиков? Насколько уверенно он передвигается по земле? Не ставит ли себе синяки и шишки? Гуляешь ли ты с ним? В каких местах конкретно? Читаешь ли ему книжки? Что ты читаешь сама? К нам тут приехал недавний «маевец», рассказывал, что вся Москва зачитывается новой вещью Василия Аксенова – «Звездный билет», опубликованной «Юностью». Он поведал, что по поводу этой вещи в писательских кругах был скандал, и даже главного редактора Валентина Катаева уволили. К нам в библиотеку «Юность», конечно, поступает, да только очередь на нее ужасная, на целый год растягивается. А после подобной рекламы до меня, боюсь, она не дойдет никогда. Читала ли ты эту повесть? Сможешь ли сохранить журнал до моего возвращения?»

Владик пару минут поколебался, оставить ли информацию о приезде на полигон «маевца», то есть выпускника Авиационного? И о снятии Катаева? Вроде бы темы скользкие, но, с другой стороны, почему они должны взволновать цензоров на полигоне и в ОКБ? Корреспондировать с постоянной оглядкой, что можно, что нельзя, было довольно утомительно, и Владик решил, что в следующий раз передаст послание Гале с нарочным. Ведь из ОКБ на полигон постоянно мотаются гражданские спецы – но ведь не к каждому с подобной просьбой подойдешь, не каждому доверишься – да и не всякий согласится. Теперь предстояло закончить: умно, ярко, с любовью – но сдержанно. Владик погрыз карандаш и завершил послание следующим:

«Знаешь, я почему-то часто вспоминаю, как делал тебе предложение. Как, преодолев страх и неизвестность, прыгнул к твоим ногам с парашютом, желая произвести на тебя максимально выгодное впечатление. И ведь ты согласилась – и мы с тобой прожили вместе больше года, и родили Юрочку – и сейчас я вспоминаю эти наши с тобой дни в домике в Болшево как самые лучшие в моей жизни. Даже соседка-хозяйка тетка Дуська кажется мне теперь гораздо более симпатичной». – Тетку Дуську он приплел, чтобы маленько снизить любовный и ностальгический пафос и Галка уж совсем не задавалась.

Он перечитал письмо, сложил и запечатал конверт.

Ответ от Гали пришел неожиданно и быстро и оказался на удивление теплым. Тому имелись свои причины.

Москва.

Галя

Прошел год, как ее похитил генерал Провотворов, а она снова стала чувствовать себя так же, как раньше, в доме у свекрови, матери Владика. То есть словно в клетке. Да, в золотой, но – клетке.

Пусть она жила в доме напротив Кремля – в том самом, что впоследствии, благодаря Юрию Трифонову, назовут «Домом на набережной», а сейчас именовали даже более пафосно, «Домом правительства». Пусть в ее распоряжении имелась целая четырехкомнатная квартира – в то время как большинство семей страны ютились в коммуналках, общагах и бараках. Пусть даже никаких проблем у нее не было, в отличие от простых советских людей, ни с продуктами питания, ни с промтоварами. Благодаря высокой должности Провотворов обслуживался в «двухсотой» секции ГУМа, где вышколенные продавщицы готовы были предложить для его «племянницы» (как он представлял им Галю) наилучшие импортные товары: от ботиков и чулок до крепдешиновых платьев и костюмов из тончайшей английской шерсти.

С полуторагодовалым Юрочкой сидела няня, которая мальчика очень любила и за услуги которой платил генерал – Галя даже не знала, сколько. Без работы Иноземцева, правда, существовать не могла – как и все советские женщины, иначе была воспитана. Как бы судьба ее ни баловала, не желала она быть тунеядкой. Труд в королевском ОКБ‑1, правда, не сильно ее радовал: приходилось переводить бесконечные статьи из американских технических журналов про реактивное движение. Да и ездить далеко – аж в Подмосковье, электричкой с Ярославского вокзала, в Подлипки, но зато против общего движения народных масс: утром из центра к окраине, а вечером наоборот. Имелись в ее работе и другие привилегии. Кое-кто из девочек с работы, к примеру, как это называется, подхалтуривал и переводил, для себя и редких любителей, с английского книжки, которые в официальных издательствах ни за что не издавались: детективы Агаты Кристи, Рекса Стаута и Дэшила Хэммета. Их Гале давали на пару дней, и она их читала по-русски и по-английски. Единственное, что требовалось, – заворачивать обложки в газетки, чтобы попутчики в общественном транспорте не заметили, что гражданка штудирует неподцензурную литературу. А когда прошло время и Галя как читательница зарекомендовала себя, ей даже стали давать – но строго на одну ночь и без выноса из дома! – «Дивный новый мир», «Скотный двор» и «1984». Впрочем, антисоветчину она не жаловала, плевалась. Как можно ругать СССР и советскую власть, если преимущества жизни в Советском Союзе неоспоримы и видны невооруженным глазом? К примеру, она, внучка крепостного, высшее образование в самой Москве получила. И муж ее первый, Владик, тоже из Энска задрипанного приехал – и всего своим умом достиг. А второй супруг (пока, правда, не расписанный), Провотворов? Да он советской власти всем на свете обязан! Хвосты коровам вертел (как он сам говорил), а выучился на летчика, стал героем, асом, Родину в войну защищал, авиационной армией командовал – и теперь важный пост занимает, генерал. А родное государство ценит его и всячески отмечает. Хотя и требует от него многого.

Вот в этом, в делах службы, и заключалось все дело. После того как в космос отправился Юра Самый Первый и Галя впервые догадалась, что ее Иван Петрович связан с космонавтикой (сам он молчал, как рыба), генерал так закрутился (по его выражению), что вовсе перестал бывать дома. Он при первом советском космонавте кем-то вроде дядьки-мамки-няньки стал. Сопровождал его в поездках по стране, а особенно по всему миру. Иноземцева даже перестала вскоре считать, где Провотворов побывал. Чехословакия, Болгария, Польша, Куба. Это из стран, так сказать, народной демократии. А еще: Англия, Финляндия, Бразилия, Канада. И везде Юру приветствуют огромные толпы людей. Самые широкие народные массы. Без преувеличения – миллионы людей. Банкеты, приемы, митинги, пресс-конференции. А рядом с самым первым космонавтом – чуть в стороне, за спиной, но все равно заметно – генерал Провотворов (Иноземцева в кинохронике видела, в «Новостях дня»). И отраженный свет любви и счастья, которые народ по отношению к первому космонавту испытывает, и на генерала, конечно, тоже падает. Пионерки и ему цветы несут, венки на шею надевают, иностранные лидеры и его лобызают.

Конечно, рано или поздно генерал из своих странствий возвращается. И подарки привозит заморские, необычные. И в постели штурмует ее тело с таким всесокрушительным напором, что любой молодой позавидует. И даже дважды, трижды свои атаки за ночь пытается повторить. Да только Гале такая полуслучайная связь, раз примерно в месяц, мало подходит. Она, как всякая женщина, более всего ценит стабильность: чтобы милый был рядом – хотя бы вечерами и ночами, но каждую ночь. И не нужно ей сувениров заграничных, рассказов о местах диковинных.

Вдобавок надо признать, что, возвращаясь на короткую побывку домой, Иван Петрович оставался чрезвычайно важным. Лучи всемирной славы и многомиллионной любви, что над советским космонавтом распустились, на генерала отсветом пали и его возвысили. Даже в те недолгие часы, когда генерал оказывался подле Гали, только и слышалось от него: да мы с Юрой… Да я Юре сказал… Да Юра того-сего не понимает, мне его учить приходится… Будь тогда на дворе другое время или другое общество, Гале впору бы заподозрить в их отношениях нечто порочное, однако ничто не могло оказаться более далеким от гомосексуализма, чем взаимоотношения пятидесятилетнего советского генерала с двадцатишестилетним советским майором в тысяча девятьсот шестьдесят первом году. Однако иголочка ревности к космонавту сердце Иноземцевой покалывала. Еще полгода назад она у генерала была единственное любимое чадо, в одном лице как бы и дочка, и любовница, и жена. А теперь у него словно сын родной, конкурент появился. Вдобавок Галина по обмолвкам-недомолвкам Провотворова понимала, что в отряде космонавтов, коим ее супруг невенчанный-нерасписанный командует, и новые орлята-соколята подрастают, скоро и их на орбиту Земли (и во всемирную известность) выпустят.

Да еще секретность эта проклятая! Никогда не было известно заранее, когда и куда Иван Петрович отправится и на сколько: то ли в поездку заграничную со своим Юрочкой ненаглядным, то ли на таинственный полигон (где, кстати, ссылку непонятную первый Галин муж, Иноземцев, отбывал). Однажды она посчитала: за месяц генерал провел рядом с ней, дома, три ночи и два вечера. Да и те, спокойные семейные вечера развивались по одинаковому сценарию: генерал переодевался в трофейный халат и садился перед телевизором с кипой не прочитанных за время отсутствия газет и журналов. Проходило три, много пять минут, и очки его сползали на кончик носа, голова падала на грудь, и гостиная оглашалась руладами генеральского храпа. Приходилось будить, в постельку сопровождать – где временами Провотворов все-таки вспоминал, что он как-никак теперь вроде молодожена. А порой и об этом забывал.

Короче, в отношении Гали генерал успокоился, расслабился. Не стало даже разговора, чтобы куда-нибудь совместно сходить: в ресторан, в театр или в тот же бассейн «Москва». А на запросы Гали о совместном культпоходе он только отвечает: обратись к ординарцу моему, Макаркину, он тебя любыми билетами обеспечит. «Да не нужен мне билет без тебя! – начинает сердиться она. – Я хочу быть с тобой! И чтобы ты был рядом!» Но тут Провотворов менял тон и принимался уговаривать: «Галочка, да пойми ты, время такое, видишь, что делается, никогда такого не было, все впервые творится, первый человек в космосе – наш, советский. Ты потерпи, все устроится, наладится, устаканится».

Задевало и отношение генерала к пасынку – Юрочке. Никакого отношения, впрочем, не было. Подарки ему Провотворов из своих вояжей, конечно, привозил (не соответствующие возрасту, правда, – из Англии, к примеру, железную дорогу) – и то хлеб. Но, кроме редких актов дарения, генерал малыша просто не замечал. Нет бы приласкать или взять на руки – смотрел на ребенка с плохо скрываемой брезгливостью. И это тоже задевало и обижало.

Вот и получалось: при живом муже – даже, если считать Иноземцева, при двух супругах – Гале приходилось коротать вечера в одиночку. Точнее, как какой-то брошенке, наедине с сыночком. И ничто ее не радовало. Ни четырехкомнатная квартира с видом на Кремль. Ни мебель, специально сконструированная для этого дома скульптором Иофаном – да и как она может радовать: черно-коричневая, неудобная, с жестяными инвентарными номерами. И даже сыночек Юрочка в восторг ее совсем не приводил. Ну да, он милый, лепечет чего-то, топает своими ножонками, лазит всюду. С ним забавно бывает поиграть, поучить его чему-нибудь, книжечку почитать, сказочку рассказать, песенку спеть. Однако довольно быстро она от него уставала. Слишком непомерным казалось ей то внимание, которое требовалось, по-хорошему, ему уделять. Не получалось у нее раствориться в младенце целиком – как доводилось, рассказывали, другим мамочкам.

Да и мысли о будущем не давали расслабиться. Сейчас она – здесь, в провотворовской квартире в Доме правительства – кто? Формально и официально – решительно никто. А случись с генералом, не дай бог, чего? Он вечно летает, то на военном аэродроме находится, то на полигоне. А самолеты, бывает, бьются. И ракеты взрываются. И если Провотворова в один ужасный день вдруг не станет – что будет с ней? А ничего. Здесь она никто, и ей ничто не принадлежит. Придется съехать и коротать век с милым, но постылым Владиком. Наверное, опять в съемном домике с русской печью и удобствами во дворе.

Иван Петрович ведь оказался таким же, как все мужики: чтобы заманить ненаглядную, чего только не наобещал. А как добился своего – над ним не каплет. Все посулы забыты, все обещания побоку. Мне хорошо живется – а как там ты, дорогая, себя чувствуешь, мне неинтересно.

Вдобавок и другое имелось обещание, что дал генерал молодой женщине, – по-своему даже гораздо более интересное, чем женитьба. Замужество – оно что! Миллионы и миллиарды создавали семью, ячейку общества. А вот то, что однажды сорвалось с уст Провотворова… То, что он сказал ей, когда они переходили поздно вечером Большой каменный мост, возвращаясь с приема в Кремле по случаю первого полета в космос… То, что Иван Петрович изрек четырнадцатого апреля шестьдесят первого года… Вот это – да! Ради такого можно перенести и перетерпеть все. Подумаешь, одиночество в четырехкомнатной квартире! Да Галя ради этого – особенно глядя на то, как Юру Самого Первого принимают во всех странах и чествуют, – готова в землянке жить! Хлебом с водой питаться! Тренироваться как проклятая! Самолет научиться водить! С парашютом по десять раз на дню прыгать!

Да-да, вернуться в парашютный спорт ей очень хотелось. Как всегда, когда становилось больно, плохо или трудно, она начинала мечтать: вот они едут на полуторке на груде парашютов на аэродром. Вокруг мальчишки, они трогательно помогают и по-рыцарски ухаживают за нею. Вот они все вместе в самолете, «мешки» за плечами. Вот она подходит к распахнутому люку, толчок – и полет! Огромная земля, огромное небо, свист ветра в ушах!

И Галя решила: когда бы ни приехал в следующий раз Провотворов, в каком бы настроении ни пребывал, какие бы подарки ни привез – она должна с ним поговорить серьезно. Не стесняться, не чиниться и его возраста и звезд на погонах не бояться. А обсудить с ним, как взрослая женщина, две темы, два пункта: а) их совместное проживание и будущую женитьбу и б) полет в космос первой советской женщины. Второе было даже намного интересней первого – хотя, надо признаться, и гораздо сложнее. Или генерал тогда, вечером четырнадцатого апреля, наклюкавшись кремлевского коньячку, просто болтал? Шутил, балагурил?

Провотворов

О своих обещаниях, данных Галине, генерал нисколько не забыл. Ни о первом – о женитьбе, ни даже о втором – отправить ее в качестве первой женщины в космос. Да! Что может спаять их крепче любых семейных уз, любого загса или даже венчания в церкви! Космический полет! Который совершит – она: молодая и красивая советская девушка, комсомолка, парашютистка, выпускница иняза! Но этот полет первой женщины к звездам пробьет в инстанциях он, генерал! И ее, Галю, на вершину ракеты вознесет! И на вершину всемирной славы!

Он, как мало кто другой, знал, что Юра Самый Первый – лишь вершина пирамиды. Тысячи молодых и красивых летчиков отсеялись еще в частях, в ходе первых собеседований. Из двухсот пятидесяти кандидатов, приехавших на обследование, столичные медики из центрального госпиталя ВВС в Сокольниках, а потом мандатные комиссии выбрали двадцать. И только из тех двадцати как-то сам собой жребий пал на Юру. Всем он понравился. И Королеву. И другим главным конструкторам. И ему, Провотворову. И даже Хрущу (тому парней на фотографии показывали, но премьер-министр отмахнулся: решайте сами!).

Однако генерал знал: случись в период подготовки со стороны Юры любое неосторожное слово, или косой взгляд, или вдруг забарахливший медицинский показатель – не видать тому полета (и всемирной славы), как своих ушей. Нашлись бы другие, запасные. Гера. Гришка. Паша. Андриян. Да любой из оставшихся девятнадцати. Точнее, уже из восемнадцати – один, Павлик Бондаренко, бедняга, на тренировках погиб.

А тут генералу письмо передали. Да не письмо – донос, надо называть вещи своими именами. Если бы оно вдруг до адресата добралось до полета, пришлось бы Первого Советского Космонавта на запасного менять. Но в том и штука, что о том, что Юра станет первым, знал крайне ограниченный круг лиц. И доносчик в него, разумеется, не входил. Поэтому с доносом – опоздал. Промахнулся. Ведь победителей, как известно, не судят.

А письмо, с родины Юры Первого пришедшее, повествовало о неприглядных фактах его биографии. Для начала – что проживал он на оккупированной территории. Пусть мальчиком, но – проживал. В составе всей своей семьи. Но это еще терпимо. Хрущ приказал теперь на это внимания не обращать. Главное другое: родная сестра и родные братья нашего героя, Юры Самого Первого, были угнаны на работу в Германию. И в течение нескольких лет трудились на врага. Но и это еще не все: космонавт о сем прискорбном факте своей биографии не указал ни в одной из своих анкет. В том числе в той, что заполнял для мандатной комиссии после того, как прошел медицинский отбор и зачислялся в спецгруппу ВВС номер один, то есть в космонавты. Значит, если считать по суровым меркам: проявил трусость и неискренность, обманывал партию и государство.

Однако, слава богу, письмо задержалось. И победителей впрямь не судят. Но если бы оно каким-то чудом добралось до адресата – до того же генерала Провотворова – хотя бы даже за день ДО двенадцатого апреля, он был бы обязан дать ему ход. И принять меры. И, с вероятностью сто процентов, первым Юра в космос бы не полетел. И вряд ли полетел бы когда-нибудь вообще.

Но цидуля достигла полка подготовки космонавтов (так теперь называлась спецгруппа ВВС номер один) с явным опозданием. И Иван Петрович, данной ему властью, даже не стал давать доносу ход. Не вызвал свежеиспеченного майора и Героя, не стал вызнавать у него подробности и вести следствие. Подметное письмо слишком припозднилось. Даже если все в нем было правдой (а по каким-то деталям и черточкам генерал понимал, что так и есть), никто теперь ничему обратного хода не даст. И разбираться в «личной неискренности» самого известного майора в мире не будет. И Провотворов заложил подметное письмо в конверт, опечатал сургучом, поставил личную печатку и дату и бросил документ в сейф.

Из ситуации следовало сделать только один вывод: никто на свете не безгрешен. Ни в моральном, ни в физическом смысле. Ни тем паче по состоянию здоровья. Особенно в столь тонком деле, как покорение космоса. Любого можно утопить. Но любого – и возвысить. Хотя, конечно, возвысить значительно труднее, чем утопить.

По поводу полета на орбиту первой в мире советской женщины тоже все обстояло непросто. За год с лишним работы рядом с Королевым (хоть по службе ему нисколько не подчиняясь) генерал понял: многое в космических делах зависит от главного конструктора, от его точки зрения и даже настроения. И если главный конструктор чем-нибудь загорится, можно считать дело наполовину или даже на три четверти сделанным:

Эс-Пэ всех вокруг изнасилует, включая высшее политическое руководство, да и самого себя, но своего добьется. Поэтому генерал долго выбирал момент подхода к нему: чтобы Сергей Палыч пребывал в хорошем настроении, был благодушен, не слишком занят и, по возможности, слегка выпивши – самую малость, потому как много пить себе не позволял. Но даже если бы Иван Петрович неотлучно сопровождал Королева, момента доброты и благодушия у последнего, постоянно заряженного на дело, пришлось бы дожидаться многие недели и месяцы. При эпизодических же встречах оставалось полагаться на удачу. Наконец выпал момент редкого меж Королевым и Провотворовым тет-а‑тета.

– Сергей Палыч, – начал генерал, – у вас такие огромные планы по части освоения космоса, – элемент лести, генерал точно знал, ни в одном деловом разговоре лишним не бывает, – поэтому, наверное, в скором времени будет необходим набор новых слушателей в отряд космонавтов, как вы думаете?

– В правильном направлении мыслите, Иван Петрович, – согласился Королев, – нам нужны будут новые космонавты, позарез, и далеко не только из числа военных летчиков: инженеры, конструкторы, врачи. Обязательно с высшим образованием.

– Давайте выйдем в Президиум ЦК с совместной запиской, от ОКБ-один и ВВС, – предложил Провотворов: – создать второй отряд космонавтов, для него отобрать и подготовить пятьдесят молодых летчиков и специалистов.

– Почему пятьдесят? – немедленно откликнулся главный конструктор. – Сто! – Имелось у Королева своего рода завихрение, которое, впрочем, зачастую помогало ему достигать успехов: если ему какая идея нравилась, он ее сразу наполнял поистине гаргантюанским размахом. – И почему брать только молодых? Давно пора снизить медицинские и прочие требования к космонавтам. Мы и сами с вами еще слетаем, а, Иван Петрович?

– Хотелось бы, конечно, Сергей Палыч, – осторожно улыбнулся Провотворов, но стал гнуть свою линию: – А что вы думаете насчет того, чтобы набрать во второй отряд женский контингент?

– Женщин? – скривился Королев. – А зачем нам женщины? Вы же сами знаете: баба на корабле – жди неудачи.

– Ну, Сергей Павлович, тут ведь момент политический. Женщины у нас в стране, как известно, имеют абсолютно равные права с мужчинами. Они могут избирать и быть избранными, заседают в Верховном Совете, являются членами правительства…

– Только одна. Катька Фурцева – дура, – как бы про себя, в сторону пробросил главный конструктор, но Иван Петрович, не обращая на его слова внимания, с налету продолжал, за сорок лет карьеры в Советском Союзе он наблатыкался произносить политические речи:

– …Есть у нас и комбайнеры-женщины, и капитаны дальнего плавания, и летчицы. Почему же, вскорости могут спросить нас с вами, советская женщина не может выйти в космос?

– Ладно, генерал, – вполголоса отсек Королев, – будет вам молотить, не на партсобрании. – Свидетелей у их диалога не было, поэтому главный конструктор мог позволить себе любую вольность.

– А американе? – не терял запала Провотворов. Он даже употребил любимое королевское прозвание его извечных соперников из-за океана, слегка уничижительное: не американцы, а американе. Он хорошо знал, что Королев (как и Хрущев, кстати) чрезвычайно ревниво относится к любой щелке или зацепке, где можно было бы опередить, уесть, обогнать извечных конкурентов‑противников. – Как мы будем выглядеть, если американе вдруг возьмут и запустят свою леди в космос первой?

– А они собираются? – прищурился Королев.

Генерал имел доступ к «белому ТАССу», однако знал, что, в отличие от него, по своей тематике главный конструктор информируется вдобавок по линии КГБ и Главразведупра Генштаба – и поэтому владеет гораздо более полной информацией. Иван Петрович пожал плечами.

– Готовится у них в астронавты такая Джеральдина Кобб. Вроде, говорят, частным образом тренируется. Впрочем, точных данных, полетит ли она и когда, у меня нет. Но, может быть, я недостаточно информирован? – пришлось слегка сдать назад Провотворову. – Однако если они вдруг примут решение о запуске женщины, могут застигнуть нас врасплох. Дело небыстрое, успеть подготовить женский отряд. И тогда они нас обставят. Пропагандистский момент опять же надо учитывать. Представляете, каким мощным агитатором за дело коммунизма станет первая советская женщина-космонавт?

– Да, шумихи будет много, – задумчиво проговорил Королев. – Хорошо, Иван Петрович, по первому вопросу договорились: я распоряжусь подготовить положение о наборе нового отряда космонавтов – сто человек для начала, а потом вместе выйдем прямо в Президиум ЦК. А насчет баб на орбите – это надо покумекать.

Насколько Провотворов успел узнать Королева, его прохладное финальное замечание «надо покумекать» означало скорее нет, чем да. Если главный конструктор чем загорался и что в самом деле хотел осуществить, он реагировал гораздо бодрее и эмоциональнее.

Что оставалось делать генералу? Сдаться? Но он был не из тех, кто сдается. Если уж затевал чего, то бился до конца – до победы или поражения. Но чаще – до победы, иначе не стал бы сталинским асом и Героем Советского Союза. Однако ведь и Королев взял в последнее время такую власть, что выше его в космических делах не было никого. Впрочем, имелся в стране один человек, который стоял выше всех и в космических, и во всяких прочих делах.

Звался он Никита Сергеевич Хрущев.

Хрущев Никита Сергеевич

Никита Сергеевич был просто счастлив. Он вышел на берег Москва-реки, на свой собственный земельный участок на запретном для всех отрезке Воробьевской набережной, за пятиметровым забором, и прямо-таки хрюкнул от удовольствия. Маленький, толстенький, лысенький, в семейных трусах по колено, в соломенной шляпе на темечке, он прямо-таки сочился от самодовольства.

На шестьдесят седьмом году своей жизни он наконец-то достиг такой власти, выше которой в стране (а может, и в мире) не было и которую никто в стране (и мире) не решался оспаривать.

Если говорить с пролетарской прямотой – кто сейчас может с ним сравниться? С ним, крестьянским сыном из-под Юзовки[3]? С ним, некогда учеником церковно-приходской школы – как говорится, три класса образования, четвертый коридор? С ним, которого Сталин звал «Мыкитой» и выбивал, в воспитательных якобы целях, о его голый лоб свою знаменитую трубку?

Нет, шалишь! После того как в пятьдесят седьмом он, с помощью Жукова, прищемил хвосты антипартийной группе – а вскоре отправил в отставку и самого Жукова, – во всем СССР не осталось ни единого человека, который в силах был бы посягать на его власть. Все так называемые вожди из нынешнего Президиума ЦК ему, образно говоря, по колено. И плакса Брежнев, и «человек в футляре» Суслов, который везде и всюду ходит в галошах, и тупой, как валенок, Фрол Козлов.

Да и в мире, после того, как президентом США стал этот мальчишка Кеннеди, кто с ним, крестьянином Микитою, может потягаться? Лишь только пацана этого американского Джонни «выбрали» (в кавычках) на ихней, штатовской, псевдодемократической процедуре «выборов» в президенты, как мы, простые советские люди, – на́ ему пилюлю! Первым в космос полетел не ваш Билл какой-нибудь, а наш, простой советский парень Юра! Ну, и где вы оказались с вашей хваленой американской техникой? С вашими машинами посудомоечными в каждом доме, которые вы нам тут, на выставке своей, пытались вкручивать? С вашими «фордами» и «кадиляками»?

Да, Кеннеди тогда, прям в апреле, быстренько решил было реабилитироваться – в глазах своего военно-промышленного комплекса и милитаристов всех мастей, которым, как известно, только и служат американские президенты. И устроил позорное вторжение на Кубу, в заливе Свиней. И получил по рогам от свободолюбивого кубинского народа! Вот молодцы Кастро с Че Геварой, умники-бородачи! Накостыляли мальчишке президенту американскому так, что мама не горюй! Уползли недобитые янки на свой континент, раны зализывая.

Не все, конечно, в стране и мире складывается, как по нотам. Но на то он и есть, диалектический матерьялизьм, единство и борьба противоположностей! И китайские оппортунисты гадят Стране Советов, чего там говорить. И реваншисты из ФРГ никак не успокоятся оттого, что у них под боком цветет и мирно развивается социалистическая Германия. Переманивают к себе неокрепшие немецкие души, соблазняют зарплатой в твердых германских марках. И бегут, бегут к ним немецкие бюргеры – дескать, на Западе сосиски толще и пиво слаще. Четыреста тысяч, говорят, только в этом году утекло. Да только мы им скоро устроим реванш по всем границам! Решение только что приняли, и теперь мы стену между двумя Германиями выстроим такую, что не то что какой-нибудь инженеришка, польстившийся на западные «блага цивилизации», – ни одна мышь не проскочит! И назовем ее – антифашистской! Дескать, строим мы ее не потому, что восточные немцы на Запад усвистывают, а потому, что недобитые фашисты и реваншисты всех мастей пытаются в обратном направлении проползти и в социалистической Германии устроить выходки и провокации. Пусть тут и наша пропаганда постарается, и ульбрихтовская[4].

А какую мы третьего дня плюху выдали очередную? И мальчишке Кеннеди врезали, и престарелому канцлеру немецкому Аденауэру! А?! Как им всем в очередной раз нос утерли?! Вы, американцы, шестого августа сорок пятого атомную бомбу сбросили на мирный японский город Хиросима – а мы, советские люди, ровно шестнадцать лет спустя, шестого августа шестьдесят первого, запустили, в целях мирного освоения космоса, нашего простого русского парня Геру на орбиту! И крутился он там целые сутки, семнадцать с лишним витков – в то время как американцы до сих пор и одного-единственного витка вокруг планеты не выдали! И сегодня, девятого августа, в годовщину того, как вы еще один японский город, Нагасаки, уничтожили – мы, напротив, готовимся принять и торжественно встретить в Москве второго советского космонавта, замечательного русского, советского парня Германа! Можно всем этим господам, иностранным послам и дипломатам, об этом напрямую сегодня сказать, и в Георгиевском зале Кремля, и с трибуны Мавзолея. Мы – мирные люди, а вы – агрессоры, империалисты и трубадуры войны! Нет, лучше не надо, не будем в такой торжественный момент тыкать им в глаза, кто они такие. Еще уйдут с приема, как тогда, в новогоднюю ночь. Не будем сами себе радость портить. Лучше сосредоточимся на главной теме: какую радость доставил космонавт номер два всему без исключения, советскому народу, всему прогрессивному человечеству! Снова наш парень, простой парень Гера, взмыл – благодаря усилиям советской техники, рабочих, ученых и конструкторов – над планетой и целые сутки парил над нею, семнадцать витков накрутил! Что, съел, щенок Кеннеди?! Где твои астронавты?! В море падают после суборбитальных полетов недоделанных!

– Никита Сергеевич, вам пора. – Начальник охраны неслышно подошел по траве. – Только что позвонили: самолет со Вторым Космонавтом вылетел из Куйбышева во Внуково.

Да! Надо возвращаться к государственным хлопотам. Однако нельзя не согласиться, что среди этих хлопот бывают до чрезвычайности приятные. Встреча на аэродроме второго советского космонавта – из их числа.

Провотворов

Гале он сразу так и сказал: на прием ты сегодня не пойдешь. Она, конечно, ждала и готовилась. На встрече Юры Самого Первого в Кремле она ведь присутствовала. Тем более что полет Геры все-таки оказался на сутки длиннее, чем у Юры. Вдобавок как-то складывалась уже традиция внеурочных, можно сказать, неожиданных торжеств. Понятнее стало высшему советскому свету, как одеваться в таких случаях, какого рода причесончик делать. И, конечно, Галя ужасно расстроилась. И обиделась. Однако виду не подала. Никаких женских штучек, на которые горазд слабый пол, применять не стала. Никаких слез, ломанья рук или упреков. Просто замкнулась, губы сжала. И лишь спросила: «Почему?» А генерал – ответил: «Сейчас я не могу рассказать. Это очень важно, и, поверь мне, это решение направлено лишь тебе во благо». А она только слегка набычилась: «Здесь замешана другая женщина?» – девчонка, право слово! Провотворов обнял Иноземцеву, приласкал – чего обычно не делал практически никогда, в дневные, обыкновенные, не интимные моменты. Сказал: «Ну, что ты!»

Он ведь тоже: еще с первой своей женой поставил во главу угла правило: с женщиной, как и с подчиненным, надо быть до конца честным. И не копить обиды и недомолвки. Разъяснять все сразу. Ставить точки над «и». Поэтому взял за плечи, повернул Галино лицо к себе и выговорил: «Поверь мне, в этот раз тебе в Кремль со мной лучше не идти. Я тебе потом все объясню, но сейчас намекну. Ты девочка умная, поймешь. Иногда лучше проиграть один бой, но благодаря этому выиграть битву. И еще: чем ходить раз за разом в качестве приглашенной на чужой праздник, лучше однажды пригласить всех на свой праздник. Ты меня поняла?» – строго спросил.

– Не совсем. Но я тебе верю. – Ее плечи слегка обмякли в его руках.

– Это хорошо. Поверь мне: я бы очень хотел тебя видеть сегодня рядом с собой, но нашему общему делу это, к сожалению, может очень сильно помешать.

И генерал убыл на демонстрацию на Красной площади, а потом и на торжественный прием в Кремль один.

* * *

Подходящий момент случился, когда Никита, дойдя до нужного градуса восторженности – которая всякий раз его посещала, когда в державе случалось что-нибудь великое, – схватил свою рюмку и направился в самый дальний конец Георгиевского зала, где скромненько стояли, никем не узнанные, в гражданских костюмчиках, никому не известные молодые парни: летчики из спецотряда ВВС номер один – иными словами, отряда космонавтов. А неподалеку – так же никому не известные товарищи более зрелых лет, обеспечившие этот великий звездный прорыв, а именно: конструкторы, ученые и инженеры, от Королева Сергея Павловича до других, не менее умных товарищей. Следом за Хрущевым отправились и виновники нынешнего торжества, можно сказать, именниники в мундирах майоров ВВС: Юра Самый Первый и слегка затмивший в этот день его всемирную славу Космонавт Два Герман. За Никитой и главными героями события по залу потянулись сановные подхалимы – в первых рядах, конечно, Леня Брежнев.

– Вот, хочу и с вами чокнуться, товарищи, – Никита потянулся к будущим космонавтам рюмкой, которая, невесть каким образом, вдруг оказалась наполненной. – Видите! – воскликнул он, чокаясь со всеми подряд. – как говорится, все там будете! Я имею в виду, – лукаво поправился Хрущ, – что все вы, как ваше начальство вам и обещало – правильно, Сергей Павлович? – он поворотил свое большое, но живое тельце к Королеву, – тоже возвыситесь, так сказать, в космос, и всех вас мы, я надеюсь, здесь, в Кремле, будем встречать и чествовать. Все ли в порядке у вас? – Маленькие, проницательные глазки Председателя Совета Министров и Первого секретаря Президиума ЦК заелозили по лицам молодых старлеев, которым уже и безо всяких полетов выдалось редкое по советским меркам счастье: служба в элитном отряде в Подмосковье, на которой год идет за два. – Всего ли у вас в достатке? Жилье, денежное довольствие? – Все, разумеется, наперебой стали заверять вождя, что да, отлично, прекрасно, лучше не бывает. А тот гнул свое: – Не слишком ли вам главный конструктор, Сергей Павлович, освоением новой техники докучает? – Будущие космонавты, в большинстве своем салажата, моложе тридцати, чуть не хором стали заверять Хруща, что все замечательно, мы хотим и можем учиться еще больше. А Никита заметил новое лицо, которое, конечно, тут как тут: – А Провотворов – как? Он вас своими тренировками не сильно мучает? – И все, естественно, откликнулись: то, что надо, Никита Сергеевич, мы можем еще больше, готовы заниматься еще лучше, тренироваться еще шибче, круглые сутки! – Еще бы, все парни на двух примерах, Юры Первого и Германа Второго, разглядели, какими почестями и какой славой завершаются их упорный труд и подготовка, и готовы были претерпеть и преодолеть все на свете, лишь бы их с такой же помпой и почетом, как первых двух, встречали на Земле.

Провотворов не единожды виделся с первым секретарем в полуофициальной обстановке и всегда знал, что люди вокруг него, словно под воздействием невидимых силовых линий, располагаются по ранжиру. Как будто каждый точно знает, какое ему место в пространстве занять, словно ему невидимый церемониймейстер в уши командует. Причем расстановка фигур в ходе каждой встречи совершенно своя, и в следующий раз она может абсолютно не повториться – хотя, конечно, в общих чертах одна конфигурация походила на другую. Главным лицом, конечно, все время был Хрущев со своими тремя звездами Героя Соцтруда на летнем пиджаке. Подошедшие вместе с ним от центрального стола Юра Первый и Гера Второй, оказавшись среди друзей-космонавтов, передвинулись как бы на их сторону и оказались к первому секретарю лицом. За спиной Никиты маячили Брежнев и Микоян, которые в своем холуйском раже сочли необходимым сопроводить первого секретаря, а за ними побежали из числа членов Президиума сошки помельче. К космонавтам подтянулись и стали на их стороне Королев и Провотворов, которым, как говорится, сам бог велел. Жены Юры и Геры остались, слава богу, мучиться своим смущением у центрального стола – жен тут тоже следовало учитывать: случились бы те рядом – дальнейший разговор, глядишь, и не состоялся бы.

– Значит, все у вас хорошо, – подытожил находящийся в благодушнейшем настроении Хрущев, – и вы, как говорится, готовы к выполнению новых заданий партии и правительства?

Никто не ждал иных ответов, кроме многоголосых «да», на разные лады, и тут Провотворов сломал своей репликой запрограммированный стремительный вояж первого секретаря в «массы».

– Кое-чего не хватает, – совершенно обдуманно выговорил он и выдержал паузу. Он заметил, как на лицах космонавтов отпечатывается недоумение, а на физиономии Королева хмурое недовольство: как это? Генерал намерен на что-то жаловаться? В обход меня? Не обсудив? Не посоветовавшись? Партийная камарилья глядела из-за спины Никиты с сытым и туповатым интересом: чего происходит?

– Чего ж тебе не хватает? – споткнулся на полуслове не ожидавший подобного поворота событий Хрущ и уставился на генерала своими проницательными глазками хитрого хряка.

Тут следовало быть очень точным в словах, чтобы попасть в унисон с настроением первого секретаря и в то же время не поссориться с Королевым.

– Нашему первому, мужскому отряду, – проникновенно выговорил генерал, – не хватает отряда второго, женского. Мы ведь в социалистической державе живем. И женщина у нас, как говорится, наравне с мужчиной, а кое-где даже выше нас бывает. – Вольно или невольно Иван Петрович подделывался своей лексикой под простую и косноязычную речь вождя. – Поэтому мы считаем, что наш отряд заслуживает расширения. В том числе за счет товарищей женщин. Это ж какое, Никита Сергеевич, – постарался быть проникновенным Провотворов, – будет мощное и победительное воздействие идей Октября на весь мир, если наша, советская женщина первой в мире выйдет на околоземную орбиту!

Первый секретарь секунду-другую переваривал идею генерала, а пока, привнося в их чисто мужское общество столь объединяющий дух скабрезности, саданул кого-то из нелетавших космонавтов под бок локтем. (Двух героев трогать не стал, своим исключительным звериным чутьем понял, что они переросли по своему статусу подобные шуточки.)

– Что? – разулыбался своим полубеззубым ртом. – Скучно вам без девчонок-то? Возьмете к себе, на орбиту, пару-троечку?

Чувствуя настроение вождя, все благодушно-весело откликнулись: «А что, можно! Пусть летят! У нас в стране все равны! Может и девушка слетать!»

Однако тут Хрущев мгновенно переменил тон и обратился к Королеву совершенно по-деловому:

– А вы что скажете, Сергей Павлович, насчет идеи Ивана Петровича?

И тут Провотворов напрягся – потому что, по большому счету, от позиции Королева зависело все. Сейчас, после двух успешных полетов, звезда его в кремлевских коридорах стояла исключительно высоко. И в его силах было или немедленно отвергнуть предложение Провотворова как несостоятельное, или замотать его так, что никто к нему после никогда не вернется и концов не найдет. Но Сергей Павлович ответил твердо:

– Конечно, полет советской женщины на космическом корабле станет мощным доказательством преимуществ нашей науки и техники. К тому же идея товарища Провотворова находится в русле того, что нам предстоит осваивать околоземное пространство и лететь к ближайшим планетам. Обживать космос! А с технической точки зрения в том, чтобы отправить в полет девушку, сейчас никаких проблем нет. Точнее, они решаемы.

– Поэтому даешь женский отряд! – возопил кто-то из слегка перебравших космонавтов (надо запомнить кто, мелькнуло у Провотворова, и провести беседу о недопустимости подобного поведения).

А Юра Первый подхватил – он всегда умел к месту и ко времени пошутить, сгладить ситуацию, произвести приятное впечатление:

– Создадим особый бабий батальон при отряде космонавтов. – И все добродушно рассмеялись, включая Хрущева. Смеялись также Сергей Павлович, Гера Второй, Брежнев, Микоян и разные прочие присные.

Кто бы мог подумать, что шутка Юры Первого насчет «бабьего батальона» приживется и прилипнет на годы.

Галя

Разговор с ней случился в конце сентября. Однажды утром в воскресенье генерал позвал ее прогуляться. Это было необычно, потому что, как ранее говорилось, бывал он дома чрезвычайно редко. А если бывал – возвращаясь из своих заграничных вояжей с Юрой Первым или с полигона, – то сил его в лучшем случае хватало, чтобы добраться до постели. А тут вдруг – гулять.

Она спросила: «А Юрочку возьмем с собой?»

«Можно, – кивнул он. – Не помешает».

Галя одела сына, взяла коляску, и они вышли. Генерал облачился в гражданское, на лоб надвинул шляпу – поэтому его никто не узнавал, хотя в кинохронике в последнее время и на экранах телевизоров он мелькал часто, пусть и на втором плане – в основном рядом с Юрой Первым в заграничных визитах.

Маленький Юрочка пребывал в прекрасном настроении, весело гулил, играл чудо-машинкой, привезенной Провотворовым из очередного вояжа. Галю тоже обуял приступ благодушия: сыночек рядом, в хорошем настроении, возлюбленный вернулся и второй день рядом с нею. Второй день и ночь.

– Нам надо с тобой поговорить, – молвил генерал.

– А что, дома нельзя? Или в ресторане?

– В ресторанах даже стены имеют уши. А в нашем доме – тем более. И, пожалуйста, о том, что я тебе расскажу, – никому ни слова. Данные совершенно секретные, особой важности.

– Так, может, не надо мне их и знать?

– Надо, – возразил генерал, – потому что они могут иметь к тебе непосредственное отношение.

Они перешли улицу и оказались на Болотной площади, которую вскорости переименуют в Репина, а потом снова в Болотную. Генерал знал, что в тридцатые годы имелся проект возведения здесь, на Болотной, еще одного громадного дома для членов правительства, расположенного симметрично тому, в котором проживали они. Такого же громадного и серого и по такому же проекту. Но потом ресурсов у государства не хватило, да и в существующем Доме на набережной жилье в тридцатые годы освобождалось чрезвычайно быстро. По три-четыре семьи, говорят, в каждой квартире в течение тридцать седьмого года друг дружку сменяли. А потом война началась, не до жилищного строительства стало. Поэтому на веки вечные сохранился здесь сквер, памятник Репину, фонтан.

Генерал вез коляску с пасынком. Галя держала его под руку.

– Недавно на самом высоком уровне принято решение, – начал Провотворов, – создать второй отряд космонавтов. И в том числе включить в него женскую группу.

– Ура! – шепотом выкрикнула Иноземцева. Настроение у нее, оттого что милый проводил рядом с ней второй день, было чрезвычайно хорошим. – Юрочка, ты слышишь: мы полетим в космос!

– Кыс-кыс, – немедленно откликнулся на ее реплику сынок, а Иван Петрович проговорил укоризненно:

– Галя, я ведь просил тебя: никаких лишних разговоров.

– Виновата, исправлюсь, – вздохнула молодая женщина.

– Даже странно, что ты с таким длинным язычком в «ящике» работаешь, – не упустил возможности попенять ей генерал. – Так вот, в ближайшее время в женскую группу начинается отбор. Ввиду того, что я был одним из инициаторов ее создания, мне удалось продавить критерии, согласно которым мы будем отбирать девушек. Для начала, разумеется, приятная внешность и совершенно чистая анкета. Второе у тебя имеется – иначе бы тебя к Королеву на работу не взяли. Первое – тоже.

– Принимаю это как комплимент, – хихикнула Галя. Настроение у нее, несмотря на всю хмурую серьезность спутника жизни, оставалось веселым. А Провотворов продолжал:

– Кроме того, потребуется возраст до тридцати, идеальное здоровье, опыт парашютных прыжков. И, главное, я добился того, что первичный отбор девчат возложили на центральный совет ДОСААФ. Я там, как ты знаешь, долго работал и многих знаю. Поэтому прохождение первого этапа – вплоть до направления в госпиталь – мы тебе обеспечим. А вот отберут ли тебя медики? Большой вопрос. По здоровью кандидатов бракуют нещадно. В качестве примера приведу тебе космонавтов‑мужчин. В частях ВВС (где, как ты понимаешь, и без того очень высокие требования по здоровью) в первый отряд первоначально отобрали две с половиной тысячи человек. В центральный авиационный госпиталь из них на проверку вызвали двести пятьдесят человек. Взяли в отряд в итоге двадцать. Сейчас еще двоих по здоровью отсеяли.

– Ничего, – засмеялась Галя, – у тебя ведь в госпитале врачи знакомые тоже есть? Если что будет не так – подрисуют мне нужные показатели.

– Ох, Галина, – вздохнул Иван Петрович. – Тебе бы все веселиться. Обследование в госпитале – долгое, противное, муторное. Займет как минимум месяц. И результат совсем не гарантирован. Положат в него женщин сорок. Отберут пятерых-шестерых. Полетит одна. Ну, может, две. Поэтому я хочу спросить тебя прямо сейчас: а хочешь ли ты продолжать стремиться в космонавты? Чтобы потом не было обидно за бесцельно потерянные время и силы?

Они сделали круг по Болотной и вышли в начало Большой Ордынки.

– Хочу гулять ножками, – твердо высказался Юрочка, и отчим, человек действия, немедленно вытащил его из коляски, поставил на ножонки и – небывалый случай заботы и нежности! – взяв за ручку, повлек за собой. Галя перехватила из рук генерала коляску.

– Скажи, раз уж ты начал военные тайны мне выбалтывать, – проговорила Иноземцева, – вот, допустим, я в отряд попаду. А как они, космонавты, тренируются? Готовятся как?

– Тоже ничего особо радостного. Крутят их на центрифуге, сажают на десять дней в сурдокамеру, где никакой связи с внешним миром, в барокамере воздуха лишают. Подогревают в зимней форме одежды до плюс семидесяти.

– А прыжки парашютные будут?

– Будут, – кивнул Провотворов, – и много.

– О! – удовлетворенно выдохнула Галя. – Вот этого я и добивалась. Чтобы прыгать! Да чтоб прыжки моей работой были! О, я согласна!

– До этого пока ох как далеко.

– Плевать. Я попробую.

– Галина, тут ведь еще один момент есть, – выговорил генерал, верный своему принципу не скрывать ничего от подчиненных (в том числе от жены). – Если ты пойдешь по этой стезе, то есть в космонавтки, нам ни в коем случае нельзя афишировать наши отношения.

– То есть как? – нахмурилась она.

– Как ты не понимаешь? Я – один из руководителей полка подготовки космонавтов. Если вдруг станет известно, что я протаскиваю кандидатуру, которая является моей, выражаясь официальным языком, сожительницей, – тебя в отряд совершенно точно не возьмут. Да и мне не поздоровится.

– То есть ты предлагаешь – что? – холодно сощурилась молодая женщина. – Нам – расстаться?

– Говоря со всей откровенностью, если бы не решение по женскому космосу, я рассчитывал не сегодня завтра сделать тебе предложение. Однако моя жена, любовница или сожительница – неважно, как называть, – в космос никогда и ни за что не полетит. Ты ведь понимаешь: такие у нас, в Советском Союзе, правила. Борьба с кумовством и моральным разложением. Поэтому если все пойдет, как ты хочешь, и тебя и впрямь возьмут в отряд, – нам придется таить наши отношения.

– Все понятно, – кивнула Галя, и неясно было, то ли она говорит серьезно, то ли снова шутит. – Ты выбрал такой экстравагантный способ от меня избавиться. Записать меня в космонавтки.

– Галина! Как только ты выбудешь из этой гонки за кресло командира женского экипажа – а я думаю, что это произойдет довольно скоро, – в тот самый день мы подадим заявление в загс.

– А ты хитрый малый, товарищ генерал, – улыбнулась она. – Ни с одной стороны не прогадал. Пойдешь налево – у тебя будет тайная сожительница, космонавтша и Герой Советского Союза. А направо двинешься – получишь законную молодую, красивую жену.

– Я бы хотел понять, – проникновенно ответил Провотворов, – чего ты на самом деле хочешь. И я поступлю в полном соответствии с твоими пожеланиями.

– Ах ты, милый, – растрогалась Галя, а потом притянула к себе лицо генерала и поцеловала его в губы.

В те времена, осенью шестьдесят первого года, москвичи практически никогда в общественных местах не целовались. Разве что стиляги какие-нибудь – не зная, какой новый вызов сделать вскормившему их социалистическому обществу. А добропорядочные граждане хорошо знали, что за прилюдные поцелуи можно и в отделение милиции загреметь, и на жесткое замечание от блюстителей нравственности нарваться. Но сейчас Большая Ордынка во всю свою перспективу была пустынна, а перед поцелуйчиком Галя оглянулась и убедилась, что и сзади за ними никто не следует. Столь противоречащее нормам морали поведение, вкупе с сильно-нежными губами Иноземцевой, ожегшими ему уста, даже ввели Ивана Петровича в легкое состояние грогги. А молодая женщина прошептала: «Знаешь, я хочу попробовать стать космонавткой. Не боги горшки обжигают».

Лера Кудимова

Однажды – дело было еще в конце года шестидесятого – Лера спросила у мужа своего Вилена: «А что это давно друга твоего, Владика Иноземцева, не видно?» Вилен пребывал в хорошем настроении – к тому же они находились не в помещении, а на открытом воздухе: гуляли на лыжах на Поклонной горе, что раскинулась неподалеку от их дома на Кутузовском. Шли по лыжне параллельным курсом, друг рядом с дружкой.

Никакого не было тогда на Поклонке ни мемориального комплекса, ни даже парка. Имелось совхозное кукурузное поле, какие-то перелески, заброшенные железобетонные огневые точки и столь же заброшенные, врытые в землю по башню советские танки – подготовленные для обороны Москвы еще в минувшую, Великую Отечественную. Полузаброшенное старое Можайское шоссе тут проходило. А народу вокруг было мало – такие же лыжники, как они, на горизонте маячили. Поэтому правила конспирации, к которым был приучен каждый житель СССР – из тех, кто хоть что-то собой представлял, – можно было не соблюдать и говорить откровенно. И Вилен, неспешно работая палками в попеременном ходе, буркнул:

– Можешь считать, что Владислава сослали.

– Куда? – ахнула Лера. – За что?

– Ни на первый, ни на второй вопрос я тебе ответить не могу, – хмыкнул Вилен.

– Неужели за Марию? За то, что он с ней встречался?

– Именно.

– Значит, и нам с тобой следует держаться от нее подальше?

– А вот это как раз не значит. Скорее, наоборот.

– Как это понимать?

– Можно сказать, Мария нужна мне по работе.

– Значит, она и впрямь шпионка?

– Есть большая доля вероятности.

– И ты будешь ее хватать и допрашивать?

– Ни в коем случае. Скорее, наоборот.

– Наоборот? Что значит наоборот?

Вилен остановился – и Лера, разумеется, тоже, потому как разговор складывался очень интересный. А Кудимов, глядя ей прямо в лицо, произнес:

– Я очень надеюсь, что она, Мария, будет пытаться нас с тобой вербовать. И мы пойдем на эту вербовку. И будем поставлять ей информацию. Или дезинформацию, как получится.

– Ты говоришь «мы с тобой»? Я что-то не поняла: а я тут при чем?

– Ты здесь при том, что работаешь, как и я, в «ящике». И ты, как и я, секретоноситель. А для нашего главного противника, то есть ЦРУ, два завербованных в Москве секретоносителя значительно лучше, чем один.

– Этого мне еще не хватало! – возмутилась Лера. – Я на эту работу не подписывалась!

– Лера, ты понимаешь: пока это только первые прикидки. Ничего определенного сказать невозможно. Одни эскизы.

…Но очень и очень скоро прикидки и эскизы обернулись самым настоящим планом, проектом, расписанием.

Как-то раз Леру в ее московском «ящике» вызвали в первый отдел, да к самому главному начальнику. Когда она вошла, увидела, что в кабинете отставника-начальника сидит товарищ, среднего роста, невидный из себя, но столь значительной важности, что хозяин кабинета перед ним явно лебезит и даже угодничает. Немедленно по пришествии Леры он вскочил и пробормотал:

– Я вас покину, на сколько вам будет нужно. Вы располагайтесь, чувствуйте себя, так сказать, как дома. – Довольно странно было Кудимовой видеть властительного руководителя столь лебезящим – можно сказать, тварью дрожащею. Из одного этого следовало заключить, что гражданин, вызвавший Леру, вес имеет значительный. И начальник выкатился из собственного помещения, украшенного портретами Ленина, Сталина и Дзержинского.

Важный гость поглядел на девушку даже и с ласковостью. Был он довольно приятной наружности, лет тридцати семи, что для Леры, не достигшей в ту пору тридцатника, означало почти пожилой. Запомнились красивые руки и стальные цепкие глаза. В голове почему-то вдруг всплыло из Маяковского: «Он к товарищам милел с людскою ласкою». Но вспомнилось и дальше: «Он к врагу вставал железа тверже». И подумалось, что этот товарищ очень даже способен как на первое, так и на второе.

Гость молвил: «Очень приятно с вами познакомиться, Валерия Федоровна. Видите, как получилось: с батюшкой вашим, Федором Кузьмичом Старостиным, я, можно сказать, служил. С супругом вашим, Виленом, приходится мне сейчас, и тоже по долгу службы, постоянно встречаться и взаимодействовать. А с вами не имел удовольствия. И вот, слава богу, наконец-то. А зовут меня Александром Федосеевичем, фамилия Пнин, и я, в некотором роде, являюсь начальником вашего мужа Вилена. Да вы присаживайтесь, дорогая Валерия – можно я буду вас так называть, по имени? Вы ведь мне по возрасту практически в дочери годитесь – дал же некогда бог другу моему и однополчанину Федору Кузьмичу, в вашем лице, столь прекрасное пополнение семейства».

Было в ласковости, источаемой Александром Федосеевичем, что-то фальшивое, чрезмерно галантерейное. Точнее, звучали эти слова в его устах неестественно, и становилось очевидно, что ему милеть людскою ласкою приходилось в этой жизни значительно реже, чем вставать железа тверже.

– Какая я вам дочка? – буркнула Лера. – Вам и сорока еще нет.

– Попа-ала, девочка, попа-ала, – пропел товарищ Пнин, – и впрямь нет. Значит, вы мне как сестренка младшая… А дело у меня к вам вот какое, дорогая Лера, и вот почему я приехал сюда, на ваше рабочее место. Мне ваш супруг Вилен докладывал, что вы встречаетесь с иностранной гражданкой, Марией Стоичковой. Это так?

– Да, – пролепетала Лера и тут же решила оправдаться: – Я понимаю, что мне, как секретоносителю, запрещено, но Кудимов, мой муж, заверял меня, что это просто необходимо для его работы и полностью согласовано с инстанциями.

– Так-то оно так, – заметил Александр Федосеевич, – да только ведь не все время в этой жизни супруг ваш замечательный рядом будет находиться. Не всегда ведь он вас прикрывать станет. А если вызовет вас вдруг тот же начальник первого отдела, имярек, – он назвал имя-отчество хозяина кабинета, – и скажет: «Сигнал на вас поступил, Кудимова. Встречаетесь вы с иностранцами». Что вы ему ответите?

– Я? Ему? О чем? С какими иностранцами? – Вид у Леры стал столь удивленный, что пришлый кагэбэшник чуть в ладоши не захлопал. Да даже и хлопнул два раза – величественно, по-державному.

– Правильно, – сказал, – так держать, и ни в чем не сознавайтесь, очной ставки требуйте, а как выйдете из кабинета, так непосредственно мне звоните, я дам свой прямой телефончик, без секретаря.

– Так ведь хорошо, чтобы меня еще из того кабинета выпустили, – отпарировала Кудимова.

– Выпустят, Валерия, выпустят. Времена сейчас другие пошли. Да и вы нам нужны. И вашу дружбу с этой болгаркой Марией мы ценим. И хотим, чтобы она переросла в нечто большее. В устойчивое, так сказать, сотрудничество. А конкретней: имеются у нас сведения, что гражданка Стоичкова сделает попытку завербовать вас в интересах иностранной разведки. Или уже сделала?

– Никак нет, – помотала головой Лера и глаза прикрыла.

– Что, страшно?

– Страшно, – честно ответствовала Лера. Для нее, девушки тридцать пятого года рождения, еще с дошкольных – довоенных – времен слова «враги народа», а также сопутствующие им: «шпионы», «вербовка», «диверсанты», «измена Родине», – были словно адская, каинова печать. Враги таились повсюду, они всех подряд жителей СССР мечтали завербовать и поставить себе на службу. И вот теперь ей предлагали совершить самый черный грех, какой только существовал для советского человека: изменить родине. Да кто он сам таков, этот Александр Федосеевич, что подобное советует? Не враг ли? Не шпион?

– Да почему вдруг я? – пробормотала Лера. – При чем здесь я? У меня ведь и муж есть. Он точно так же, как я, с Марией этой знаком. А он человек, подготовленный специально. Он служит. А я… Что я?

– Вы понимаете, Лера, – задушевно произнес чекист, – прокачивали мы негласно насчет вербовки Вилена вашего – вы только ему не говорите, а то ведь расстроится парень. Он ведь человек умный, грамотный, преданный, безусловно. Да только он товарищ такой, – и кагэбэшник нарисовал в воздухе руками нечто похожее на картонную коробку, посылочный ящик. – Прямой и честный, хотя себе на уме. И хваткий, своего не упустит. Но вы ведь, Лера, вы не такая. Вы ведь вот какая. – И Александр Федосеевич изобразил руками нечто гибкое и извилистое, словно прошмыгнувшего зверька, или рыбину, или даже змею. – Вы, Валерия, вы – настоящая Лиса Патрикеевна.

Валерия изобразила удивленный и даже оскорбленный вид. А собеседник продолжал, не останавливаясь:

– Вы ведь на все руки от скуки: и прихвастнуть, и обмануть, и хвостиком вильнуть, и соблазнить. Вы настоящая женщина. Я даже вами восхищаюсь. Немного по-отцовски или как брательник старший – но тем не менее.

– Да откуда вы знаете-то меня? – с неподдельным изумлением воскликнула Кудимова. – Мы с вами первый раз встречаемся!

– А – изучали, – со всей серьезностью ответствовал кагэбэшник. – Вы ведь недаром в студенческом самодеятельном театре играли. Как там он у вас, в Авиационном, назывался? «Телевизор»?

– Да, я играла, просто потому что у нас в институте всегда девчонок было мало, – фыркнула Лера. – Нехватка женского полу имелась для нормальной театральной труппы.

– Это вам ваши сокурсники, бездари, вкручивали. А на самом деле вы настоящая актриса, очень талантливая. Именно такой человек нам и нужен. Нужны – вы. Для того чтобы смочь убедить вашу Марию, что вы искренне идете на вербовку, что вы переживаете в душе, раскаиваетесь, что вам трудно, и прочая, прочая. Как хотите, но именно вы – это сыграть сможете. Ваш муженек – нет. А вы – сможете.

Лера минуту подумала, а потом тяжело помотала головой:

– Нет, я не хочу.

– Не хотите вы! – воскликнул чекист. – А если Родина вас просит? Отечество вам говорит: надо? Да, трудно, страшно, но что делать: надо! Я, конечно, не уполномочен делать вам столь широковещательные заявления, однако только намекну: ведь карьера ваша и здесь, в вашем «ящике», после этого полетит стрелою. И у мужа вашего дела в гору пойдут. Да вся семья ваша, включая отца вашего, Федора Кузьмича, серьезно продвинется.

Еще минуту подумала Лера и снова помотала головой:

– Не пойду. Не стану. Не справлюсь я.

– Лерочка, – проговорил вроде бы чрезвычайно ласково визитер, однако в его голосе зазвучали теперь одновременно яд и холод, – вы ведь неслучайно на эту работу призываетесь. Мы ведь оценили, например, всю ту ловкость, с которой вы осуществили устранение вашей соперницы, Жанны Спесивцевой. – Лера ахнула про себя: и это он знает, а Пнин продолжал: – Вы продемонстрировали тогда своим родным и всему миру, что, дескать, вспылили, вышли из себя и, как следствие, осуществили убийство в состоянии аффекта.

Кровь бросилась Лере в лицо, и она пробормотала: «Все так и было».

Однако ее визави воскликнул даже весело:

– А вот и нет! – А после продолжил, задушевно: – Вам ведь совершенно не нужно было тогда приглашать на свой собственный день рождения, в октябре пятьдесят девятого года, эту Жанну. Кто она вам такая? Подружка, даже не ваша, а вашей подруги – Гали Иноземцевой. Всего лишь! Зачем звать? Пошли навстречу мужу? Вилен ваш, конечно, в тот момент очень собой гордился: какой он хитрый и ловкий, на именины собственной жены – возлюбленную привел! Да только он бы и шагу не сделал, когда бы вы ему не разрешили. А кто, кроме вас? Квартира ваша – вернее, родителей, но это в данном случае все равно. Праздник – ваш. Вы там хозяйкой были, и вы, и только вы Жанну убиенную туда позвали, к себе на квартиру. Потому что вам с самого начала понятно было: папаня, Федор Кузьмич, сразу примчится, станет вас выгораживать. И все гости показания соответствующие дадут: Лера, дескать, пришла в умоисступленье, оттого что Жанна к вам на именины приперлась и с мужем вашим собственным заигрывала. А вы ведь, Лера, ни в какое умоисступленье не приходили. Все ведь было вами рассчитано до мелочей. Вы предвидели – а скорее, подстроили – и то, что Жанна с вашим муженьком в спальне той злосчастной окажется, с кинжалами на стене. И что вы туда ворветесь и в порыве страсти Жанку зарежете. Зарезать – да, зарезали. Но только не в порыве страсти, а в результате хладнокровной и продуманной спецоперации. И знаете, что вас выдало? А я вам сейчас скажу. Вот показания вашей прислуги домашней, Варвары. Цитирую близко к тексту.

И чекист достал из внутреннего кармана блокнотик и стал зачитывать:

– «Где-то за месяц до убийства Валерия Кудимова велела мне наточить все ножи в доме – включая кинжалы, висевшие на стене на ковре в спальне». Включая, заметьте, Валерия Федоровна, включая кинжалы на стене. И потом: какая трогательная забота! О ножах в доме побеспокоилась не сама прислуга, и не маменька ваша, Ариадна Степановна, и даже не отец, глава дома, Федор Кузьмич! Нет – вы, дочка!

– Это случайность, – пробормотала Лера.

– Нет, дорогая моя, совсем не случайность! Да, вы рассчитывали, что нож будет острым! Что вы схватите его якобы в порыве страсти, и он войдет в сердце Жанны как по маслу. И на то, что ваш папенька примчится в квартиру с дачи через тридцать-сорок минут раньше милиции и станет вас выгораживать… Вы только не рассчитали столь великолепного для вас исхода. Недооценили моральной силы и отцовской любви вашего батюшки. Вы надеялись, что благодаря его заступничеству и благоприятным показаниям друзей вас признают-таки виновной в убийстве в состоянии аффекта – а может, даже по неосторожности. Ну, дадут лет семь, выйдете условно-досрочно через три с половиной. Муж, вам обязанный пропиской и прекрасным тестем, наверное, дождется… Да только генерал Старостин добился большего! Того, что все гости оболгали покойную – и того, что вас, Лера, даже не судили и ни на один денек не посадили. Однако у каждой медали имеется две стороны. И теперь вам приходится – и придется! – до конца жизни существовать под дамокловым мечом: а вдруг кто из тех, что был на вечеринке, изменит свои показания? А вдруг дело снова откроют и пересмотрят? Ей-ей, право! Легче было бы отсидеть с самого начала!

Лера выглядела совершенно раздавленной. Сгорбилась у стола и обхватила голову руками – из одной этой позы можно было сделать неоспоримый вывод: все, что говорит чекист, – правда.

– Я бы мог пригрозить вам, что мы снова заставим прокуратуру рассматривать это дело и исход нынешнего рассмотрения будет самым неблагоприятным для вас. И я думаю, вы, Валерия, не сомневаетесь в том, что мы можем это сделать. – Слово «мы» звучало в устах собеседника столь весомо, словно означало: «мы, все чекисты страны» или даже «мы, советская власть». – Однако зачем, согласитесь, нам всем лишний шум? Ведь вы, я думаю, не сомневаетесь, что если мы захотим влиять на вас, у нас есть гораздо более действенное средство. И впрямь: вы работаете здесь, в «почтовом ящике». Ваш отец является освобожденным секретарем парткома крупного секретного завода. Наконец, ваш супруг, Вилен, и вовсе наш сотрудник. Наверное, вы все – особенно вы с Виленом, как люди молодые, – рассчитываете на то, что ваша дальнейшая работа не будет осложнена никакими неприятностями, и карьера станет идти по нарастающей. Однако, полагаю, вы не сомневаетесь и в том, что мы в состоянии затормозить и осложнить продвижение по службе, всем вместе и каждому в отдельности. Если только вы не в ЖАКТ[5] дворником пойдете, – ухмыльнулся довольный своей шуточкой секретный сотрудник. – Поэтому вам, Валерия Федоровна, следовало бы серьезно подумать, как искупить свои грехи перед советским народом. И шанс для вас прекрасный представляется. Выполнить свой долг пред Родиной. Это ведь какая возможность! Не всякому выпадает. И не всякому дается: хитрыми ходами и уловками внушить нашему главному противнику совсем не то, что есть на самом деле, дезинформировать его, ввести в заблуждение. А то, что вы сможете, – мы знаем. Есть у вас необходимые способности и таланты. Может, вы одна такая на сотню или даже на тысячу советских людей, которая сможет выполнить эту сложную, но почетную миссию. Короче говоря, мы на вас надеемся. Не спешите, время пока есть. Подумайте, с мужем посоветуйтесь – разумеется, с соблюдением всех требований конспирации. А послезавтра позвоните мне. В любое время. Меня найдут, где бы я ни находился, и немедленно с вами соединят. Этой операции и вашему в ней участию, Валерия, мы придаем особенное, первостепенное значение.

Полигон Тюратам (космодром Байконур).

Владик

В конце июля шестьдесят первого на полигоне стали готовить полет второго советского космонавта, Германа. А Владика, судя по всему, и после этого запуска не собирались возвращать с полигона в Москву. И тогда он набрался наглости.

На все самые важные операции в МИКе (монтажно-испытательном корпусе) обычно приходил Королев. И потому, что хотел все, что только возможно, проконтролировать сам. И для того чтобы своим видом и участием подстегнуть работников.

Владик за девять месяцев, что проторчал безвылазно на полигоне, и впрямь на собственном участке руку набил. Еще бы! Шестой корабль «Восток» готовил к запуску (два в декабре шестидесятого – с собачками, два с манекенами и живностью – в марте, пятый в апреле – с Юрой Первым). Вдобавок три старта в феврале к Венере – там, конечно, и станция была другая, и четвертая ступень у той ракеты имелась, да в принципе-то все похоже. В итоге схемы-соединения корабля и ракеты знал Иноземцев назубок. Посему заметил, как к нему уважительно стали относиться и офицеры из расчета, что были за операцию ответственны, и прикомандированные специалисты из ОКБ, и замы Сергея Павловича, и даже сам Королев. Впрочем, последний никогда свою приязнь в открытую не демонстрировал – считал, доброта коллектив расхолаживает. Но по каким-то взглядам, репликам ЭсПэ или даже повороту его могутной головы Владик чувствовал: главный конструктор относится к нему (как тогда говорили) положительно. И вот, когда основной этап стыковки корабль – ракета был закончен и Королев, в окружении немалой свиты, собрался отходить от изделия, Иноземцев к нему обратился:

– Сергей Павлович, у меня к вам письмо. – Он и впрямь решил изложить все свои претензии на бумаге. Действительно, девять месяцев торчит безвылазно и непонятно почему здесь, в Тюратаме. Даже простой лейтенант в отпуск имеет право выехать, не говоря о прикомандированных гражданских, а ему за что здесь сидеть?!

Королев мгновенно если не вскипел, то выразил основательное неудовольствие: «Что еще за письмо?!» Всей своей трепаной шкурой старого лагерника он не терпел никаких неофициальных передач документов из рук в руки. Несмотря на то, что, кроме главного конструктора, Владика еще слышали как минимум два десятка пар ушей и рассматривали два десятка пар глаз, включая нескольких космонавтов и собственного непосредственного начальника, Константина Петровича Феофанова, Иноземцев все-таки промямлил: «Письмо личного характера».

– В чем дело? – Главный конструктор продемонстрировал непреклонное желание разобраться во всем, не сходя с места, немедленно.

– Я Владислав Иноземцев… – начал Владик.

– Я знаю, – оборвал его Королев. Все вокруг наблюдали их диалог как зоопарк, бесплатный цирк. Но молодой человек нашел в себе силы продолжить:

– Я нахожусь на технической позиции безвыездно более девяти месяцев…

И снова главный конструктор пресек его излияния – создавалось впечатление (да так оно, наверное, и было), что в сутках тому надо было проделать в три, или в пять, или в десять раз больше дел, чем Владику и прочим (хотя и Владик, и прочие тут, на полигоне, тоже не сложа ручки сидели).

– Я разберусь, – отрезал Королев. – Подойдешь ко мне, когда корабль на орбиту выведем.

И главный конструктор, сопровождаемый всей свитой, словно таран-танк-колобок, понесся к выходу из МИКа.

…Посему получилось, что, кроме естественных волнений, связанных с полетом «Востока-два»: как ракета уйдет от стола, выйдет ли корабль на орбиту и прочее, Владику добавилось: как он сам сумеет в сумятице, обычно следовавшей после успешного пуска, проникнуть к Королеву и что тот ему скажет. Откладывать никак было нельзя: сразу после того, как «Восток-два» на орбиту выйдет, главный конструктор и прочие шишки немедленно покинут космодром и отправятся кто к месту приземления, а кто прямиком в Москву.

Роль старожила на технической позиции дала Иноземцеву привилегию – получить красную повязку на рукав и остаться в бункере – пусть не в пультовой комнате, откуда осуществлялся пуск, и не в гостевой, где сплошь толпились академики, герои, генералы и цекисты, – но все-таки. И он, за время работы у Королева наученный тому, что приказы последнего всегда следует понимать и исполнять буквально, все-таки выбрал момент и протиснулся к главному конструктору, когда тот, непосредственно после выхода корабля на орбиту, в толпе жаркой свиты заспешил к выходу из бункера.

– Иноземцев, – напомнил он о себе. – По поводу…

– Помню, – отрезал Королев и дальше продолжил, понизив голос – щадя самолюбие (да и будущую карьеру) молодого инженера: – Знаешь, Иноземцев, сиди-ка ты и не чирикай. И радуйся, что на объекте «Тайга» находишься, – (полигон в Тюратаме имел кодовое наименование «Тайга»), – а не в реальной тайге, на лесоповале. Понял меня?

Что оставалось Владику? Только проговорить: «Так точно», – и, отстав от свиты, похоронить все надежды (а они были, были!) попасть сегодня на одном из спецбортов, что будут развозить приехавших на запуск начальников и конструкторов, в Москву. Подумать только, они все сегодня-завтра окажутся в столице, а ему продолжать сидеть тут, в пустыне!

Москва.

Лера

В ванной, под шум включенной воды, Вилен рассказал ей, кто такой Пнин. Голос его звучал с придыханием:

– Да ведь он полковник! Замначальника главного управления! Да о чем тут думать!? Конечно, надо соглашаться! На все его предложения! Да если ты не согласишься, ты и меня подставишь, и отца!

– Не жалеешь ты меня, – вздохнула Лера. – А еще мужем называешься.

– Напротив, – нашелся Кудимов, – я делаю тебе великую карьеру.

– Себе ты делаешь великую карьеру, – вздохнула молодая женщина.

А назавтра позвонила Александру Федосеевичу и сказала, что согласна. А тот назначил ей и Вилену встречу – на этот раз на конспиративной квартире: той самой, в которой в конце шестидесятого года проходило совещание, определившее тогда дальнейшую судьбу Владика[6]. И там Лера с мужем получили подробнейший инструктаж, как вести себя на встречах с Марией.

* * *

Вскорости отец Леры, Старостин Федор Кузьмич, вместе с матерью ее, Ариадной Степановной, отбыл на курорт, в санаторий для высшей номенклатуры «Сочи» в одноименном городе. Любили они на юге отдыхать весной и осенью – тем самым весну себе приближали или лето продлевали. Таким образом, парочка Лера и Вилен стали на время полными хозяевами не только пятикомнатной квартиры на Кутузовском проспекте, но и дачи в Барвихе.

Вдобавок Вилен, в соответствии с поговоркой «Зять любит взять», – стал прибирать к рукам генеральский «четырехсотый» «Москвич». Автомобиль все равно стоял мертвым грузом в гараже на даче генерала. Сам Федор Кузьмич перемещался обычно на персональной машине – недавно ему дали черную «волгу» с шофером. «Москвичок» предназначался для тещи Ариадны, однако она к автомобилизму относилась прохладно. А тут Вилен, раза по четыре в неделю заводивший разговоры, что, дескать, неразумно гноить без движения транспортное средство, наконец, получил от генерала формальное «добро» и пошел на курсы автовождения при ДОСААФ. Не жалея себя, трижды в неделю изучал устройство автомобиля, правила дорожного движения и вождения. Да еще в те годы машин на улицах было настолько мало, что дозволялась учебная езда без прав – поэтому Вилен по вечерам и сам тренировался, и супругу Леру катал.

Вскорости после отъезда Старостиных-старших на курорт на объектах недвижимости, что принадлежали семье, на даче и в городе, сотрудники оперативно-технического управления КГБ перевели прослушку с профилактического режима в постоянный. Негласно проникли и поставили «жучок» даже в «Москвич». Однако к расшифровкам разговоров, ведшихся в квартире, на даче Старостиных и в их машине, теперь не имели доступа никакие инстанции. Их каждое утро, минуя промежуточные звенья, клали на стол Александру Федосеевичу Пнину, который (не врал Лере ее муж) являлся полковником и заместителем начальника второго главного управления (контрразведка). Кудимовым, разумеется, о том, что слушают их теперь постоянно, не сообщили, но они оба и без того не дети были, предполагали нечто подобное.

На последние мартовские выходные они пригласили Марию к себе на дачу. Болгарка вроде верность Владику хранила – во всяком случае, в глазах Кудимовых. Ни с кем больше не встречалась и к ним приехала одна. Встретились у метро «Кутузовская», а потом покатили на дачу, словно баре, на личном автомобиле – с Виленом за рулем.

На двухэтажной даче с огромным участком молодежная троица чувствовала себя как рыба в воде. Снег еще не сошел, и было холодно, однако по высокому небу, щебету синиц, проталинам в снегу чувствовалось: скоро весна.

Вилен растопил печь. Он был на все руки мастер, и Лера не без гордости поглядывала на его точные экономные движения. Потом молодой человек развел в бочке на улице костер и пожарил мясо.

Шашлыки удались. Девушки накрыли стол. В хозяйстве у мамы нашлись даже белейшие накрахмаленные скатерти. Мария крепкого алкоголя не пила, поэтому стол уставили бутылками грузинского сухого и крымских портвейнов. Вилен сыпал шутками и каламбурами, подливал обеим своим дамам. У него, впрочем, имелся графинчик с сорокаградусной наливкой, лично тестем настоянной на калине.

Провели время весело, Лера отыскала всем кирзовые сапоги, ходили прогуляться по раскисшим окрестностям, потом снова пили и слушали магнитофон. Часов около десяти Вилен притворился пьяненьким и ушел на второй этаж спать.

А Мария принялась рассказывать Лере о Париже. Она никогда не скрывала, что там бывала. Но раньше Кудимовы никогда этот разговор не поддерживали, а тут Лера, якобы спонтанно, воскликнула:

– Господи, Мими! Как же я тебе завидую! Как бы я хотела тоже оказаться там, на берегах Сены! Побродить среди лавочек букинистов, посидеть за столиком в кафе!

– А почему бы нет? – казалось, искренне удивилась Мария. – Хочешь, поезжай. Если надо, мой чичо (дядя) сделает тебе приглашение.

– Я же тебе объясняла, Мими: и я, и Вилен работаем на секретных предприятиях. И нас никогда, никогда и ни за что не выпустят за границу.

– А вы уезжайте без разрешения, – хихикнула болгарка.

– Как это?! – Лера сделала вид, что поражена.

– Я могу устраивать, – кивнула та. – Вы сбежите. Ты и Вилен. Или ты хочешь уйти одна, без него?

– Как это возможно?! – воскликнула Кудимова – и непонятно, к чему относилось ее недоумение: к самому факту предательства? К отъезду в одиночестве, без Вилена? Или к технической возможности тайно покинуть пределы СССР? А Мария, не конкретизируя, деловито продолжила:

– Я буду говорить с моим чичей. Он имат возможност перевезти вас от СССР.

– Но ведь меня проклянут все, кто останется здесь! – проговорила Лера.

– А тебе что? – вскинула на нее очи Стоичкова. – Отцу твоему ты объяснишь. Ему не будут сильно вредить. Сейчас иные времена, не сталинские. А до остальных люди тебе дела нет.

– Ты пугаешь меня, Мими, – тяжело выдохнула Кудимова.

Мария иногда, особенно в трудных местах переговоров, вдруг переходила на родной язык, однако все равно почти все было понятно.

– Не се страхувайте. Трудно те се реши. (Ты не бойся. Трудно решиться). Потом свыкнешь. Толко трябва имат капитал, чтоб живее в Париж и никакыв начин не са в нужда.

Однако Лера все равно переспросила: «Что-что?» – хотя бы для того, чтобы выиграть время и как можно точнее ответить. Мария перевела:

– Тебе требуется имат капитал, чтобы жить Париж или другой град на Западе и ни в чем не иметь нужда.

– Капитал! – усмехнулась Лера. – Какой там капитал! Да, у мамы есть немного драгоценностей, бриллиантов и ожерелий, но я не могу их у нее забирать.

– Нет. Ты имаешь иной капитал, и он тоже весма ценен.

– Что ты имеешь в виду?

– Информасия. Ты ведь в авияцията проектанта бюро работаешь, так? Я познавам люди, които са силно заинтересовани от това. Те са готови да платят за такава информасия. (Я знаю людей, которые сильно заинтересованы в этом. Они готовы платить за такую информацию.) Много денег. Французские франки или доллары, как ты скажешь.

– Нет, нет, я не хочу. Ведь это же предательство Родины.

– Почему предателство? – сильно удивилась болгарка. – Просто продажа информасия. Зато ты сможешь жить, где искаешь. И путешествовать по целия свят. А знаешь, какая Париж тепер имат новая мода? – Мария посмотрела прямо в глаза Лере своими пьяненькими глазками, в которых читалось что-то необычное, чертовское. – Там одна девушка живет с другая, как семья. Они любят друг друга и спят вместе. И их никто не осуждает.

– Фу! – скривилась Лера.

– Не говори «фу», попробуй сперва.

И она потянулась к ней через стол, погладила рукой по щеке, а потом поцеловала в губы – нежно-нежно, как ни Вилен, ни какой другой парень ни разу никогда не целовал. Внутренности Кудимовой словно пронзили маленькие молнии, электрический ток. Стало жгуче любопытно: а что же дальше? И приятно, и греховно… Но никакой подобный вариант они с полковником Пниным не обсуждали, и многолетние, с самого детства табу и запреты, и стыд сработали, и поставили мощный блок, и сказали: так нельзя. Лера отшатнулась и пробормотала: «Нет-нет, не надо так больше делать».

– Да что ты испугалась? Това не означава нищо. – расхохоталась Мария. – Мы просто приятели.

Спали они в ту ночь в разных спальнях – точнее, Лера, как всегда, с Виленом, а Мария – в одиночестве, в опочивальне генерала Старостина и Ариадны Степановны.

Наутро Вилен, гордый своими достижениями автомобилиста, подвез девушек назад, к метро «Кутузовская». И, когда они расставались, Мария шепнула Валерии:

– Я скоро передам тебе вопросы, что интересовани моего чичо.

Галя

В октябре шестьдесят первого генерал опять уехал. Обычно он никогда не информировал заранее, куда собирается и зачем. А тут расщедрился и на прощание Гале сказал: «Мы едем с обоими космонавтами-героями в Крым. Надо организовать им полноценный отдых».

Однако вернулся Провотворов раньше, чем она ждала, и совсем не таким, как приезжают с курорта: весь аж землистый, и лица на нем нет. Иноземцева знала: расспрашивать его ни о чем, что касается службы, не надо. Поэтому покормила его – дома нашлась и картошка жареная, и отварная курица, и бутылочку беленькой спроворила. Разговаривали о пустяках, но при упоминаниях Крыма, даже в самом невинном контексте, вроде погоды, Галя видела, как закаменевает лицо Ивана Петровича, как начинают ходить желваки на скулах.

Потом она уложила спать Юрочку, но генерал ситуацией не воспользовался, ее атаковать не стал – в чем никогда себе, появляясь дома, прежде не отказывал – особенно в первый день после поездки. Напротив, все сидел на кухне, курил невпродых и выпивал, в одно лицо, огненную воду. Галя пошла в спальню и легла в одиночестве – точнее, рядом с мирно сопящим Юрочкой.

А среди ночи ее что-то прямо как толкнуло. Она вскочила, накинула на ночнушку халатик и вышла на кухню. Генерал сидел, как был, в майке и форменных брюках, за столом и что-то быстро писал своей самопиской. Галя не любила заглядывать в чужие письма, но тут помимо воли углядела. В шапке значилось: «В Президиум ЦК КПСС», а ниже: «Заявление» и: «Я, такой-то, признаю себя виновным в том, что…» – дальше прочитать не удалось, Провотворов, вот старая сталинская школа, перевернул листок.

Но не это поразило Галю – в конце концов, заявление, даже в адрес ЦК, это просто слова, а другое: лежащий на кухонном столе пистолет. А рядом – бутылка водки, почти опустевшая. И пустой стакан. И – вид генерала: да, от него распространялся крепкий алкогольный дух, но, несмотря на это, он не производил впечатления пьяного, ослабевшего, растекшегося. Напротив – невзирая на затуманенный взгляд, Иван Петрович был полон решимости. И вот это пугало больше всего: решимости – к чему? Учитывая лежащий на столе пистолет?

Галя тоже умела быть твердой и поэтому спросила:

– Иван, что случилось?

– Я не могу тебе рассказать, – отвечал генерал и сделал выразительный взгляд наверх: мол, тут и стены имеют уши. Учитывая именование их местожительства: Дом правительства – его жильцов и его расположение – самый близкий к Кремлю жилой дом! – предосторожность была не лишней.

Галя упредила рассказ и, основываясь на увиденном, ответила Провотворову не менее жестко:

– Что бы ни случилось, это не стоит твоей жизни. Подумай обо мне. Что станет со мной? С маленьким Юриком? Нас просто вышвырнут отсюда. Мы с тобой даже не расписаны. Не надо, Иван. И потом, перед кем ты собрался каяться? – Провотворов дернулся. Галя поняла, что попала в точку, и решила додавить, зная взгляды генерала: он ведь нынешний президиум ЦК, а особенно ничтожного Хруща (как он его называл), ни в грош не ставил. – Я бы поняла, перед Иосифом Виссарионовичем. А перед этими, нынешними?! – Ее сожитель был закоренелый сталинист, и сколько бы Хрущев ни поливал своего прежнего хозяина, взгляды генерала оставались прежними: Сталин – великий вождь и полководец, превративший лапотную Россию в передовую державу. А теперешние руководители – просто безответственные болтуны, проматывающие огромное наследство былого политического гения.

– Тсс-сс, – остановил ее генерал, – не надо вслух.

– Да наплевать, – выкрикнула Галя. – Пусть слушают. Что они сделают? Ведь они, теперешние, даже наказать никого не умеют как следует.

Эта реплика также произносилась в основном, чтобы потрафить возлюбленному, и своей цели она достигла: Провотворову понравилось.

– Пойдем, расскажешь мне, в чем там дело. – И она увлекла Ивана Петровича за собой. Для надежности сняла со стены телефон, положила его на пол и прикрыла сверху подушкой. Генерал, в какой-то момент ставший податливым, словно сыночек Юрочка, дал привести себя в ванную комнату. До эпохи водяных счетчиков оставалось еще полвека, и Галя, не жалея воды, открыла оба крана, в раковине и в ванне. – Так тебя никто не услышит, – удовлетворенно резюмировала она. – Расскажи лучше мне, чем перед этим кукурузником каяться. – И последняя реплика также понравилась генералу.

– Большущая неприятность, – выдохнул он. – Юра Самый Первый чуть не убился.

– Живой?

– Да, слава богу, жив. Но покалечился сильно. Все лицо разбил.

– А при чем тут ты? – жестко спросила молодая женщина.

– Как при чем? Я к ним приставлен был…

– Приставлен? – расхохоталась она. – Да ведь они не дети!

– И все равно, понимаешь, я за них отвечаю. Хрущ хотел Юру рядом с собой на открытии двадцать второго съезда посадить. Съезд завтра начинается – а Юра в больнице, вряд ли даже к последним заседаниям оклемается. Пластическую операцию будут делать.

– Ты себя слышишь? – набросилась на генерала молодая женщина. – Съезд, рядом с собой посадить хотел, Юра лицо разбил… И ты – ты, боевой генерал! – ради такой дряни и ерунды хотел себя жизни лишить?! Да ты в своем уме?! Подумаешь, Никите не потрафил! Да наплевать на этого кукурузника! – Речи Гали явно звучали для Провотворова как сладчайшая музыка, она это видела. – А Юру – да, жалко. Но так ведь он живой! А что там случилось, расскажи? – Теперь, когда острота момента, как она видела, сгладилась, Гале, как всякой женщине, захотелось узнать подробности – тем паче что касались они самого популярного на тот день человека на планете.

– Парни наши, Юра и Гера, – начал генерал, – испытание медными трубами в основном выдержали. Особенно это Юры касается. Со всеми спокоен, ровен, улыбчив. Что с британской королевой, что с министрами или членами ЦК, или простыми рабочими. Но они, конечно, что Гера, что Юра, от всяких визитов устали и теперь, на своей земле, в строго охраняемом санатории, решили маленько расслабиться. Тем более – отдыхали с женами. Но и тут им, конечно, покоя не дали. Местное крымское начальство все время их донимало, возили на всякие встречи, в массандровские погреба, на приемы в обком партии, на корабли Черноморского флота. Ну, и Юра с Герой все время немного подшофе были. Однажды удрали, поехали на катере кататься, опаснейшие финты откалывали. А в тот день опять ездили с крымским начальством видаться – тем ведь лестно, что они с космонавтами на дружеской ноге. Юру маленько подпоили, он, когда в санаторий вернулись, пошел в номер к себе, лег. Мы внизу, в столовой, сидим, в карты играем. Жена его, Валентина, тут. Потом Юра Самый Первый спускается. «Давайте танцевать», – говорит. Начал пластинки менять. Потом: «Нет, – говорит, – с вами скучно. Я пошел к себе». Вскорости и жена его удалилась. А потом вдруг: шум, грохот, крики. Валентина орет: «Помогите ему! Он умирает! Умирает!» Я бросился на крик. Смотрю в окно: внизу, под высоким балконом, валяется Юра и весь заливается кровью. Мы помогли ему, перевязали, срочно послали за врачом. Наконец, тот дал диагноз: сотрясение мозга, глубокая рваная рана на лбу, над бровью. Но жить, слава богу, будет. Я начал разбирательство. Оказалось, что, когда Юра пошел к себе в номер, увидел в коридоре медсестру, хорошенькую, молоденькую. Она рассказала: он ее в чей-то пустой номер затащил, стал целовать. Дверь на защелку закрыл. Тут стук в дверь. Стучится Валентина, Юрина жена. «Открой, – кричит через дверь, – я знаю, что ты там».

– Водевиль какой-то, – не удержавшись, прокомментировала Галя.

– Да, водевиль! – с горечью воскликнул генерал. – Взрослые вроде люди, всемирно известные, а ведут себя, как мальчишки! Как лейтенанты в дальнем гарнизоне!

– А кто они? – пожала плечами молодая женщина. – По сути, такими офицериками и остались, несмотря на все ордена. Ну, а что было дальше?

– А дальше Юра ничего не нашел умнее, чем, как Подколесин или черт знает кто, выпрыгнуть из номера, где он с медсестрой был, прямо в окошко. Прыгнул, да зацепился за что-то ногой, ветку глицинии, что ли, и рухнул со всего маха физиономией на острый бордюрчик.

– Кошмар какой!

– Да! Теперь из-за этого дурацкого поступка все наперекосяк. Вместо того чтобы завтра на съезде в президиуме рядом с Хрущевым сидеть, Юра Самый Первый в больнице, новую бровь мастерить ему лучшие пластические хирурги страны будут. Хрущ на меня всех собак вешает: мол, не справился, не уберег, снимем к чертовой матери.

– Ой, и только-то, – махнула рукой она. – Ну, подумаешь, снимут. Не посадят ведь, не расстреляют. Сам говоришь, у кукурузника жила тонка. А я теперь вижу, – сменила она тон на делано ревнивый, кокетливый, – как вы там, с космонавтами-то, время проводите. Ну, а ты, генерал, скажи: ты в Крыму тоже по медсестричкам бегал? – Нет, если она и ревновала Провотворова, то лишь самую капельку, однако для его же здоровья благотворно было сейчас разыграть небольшую сценку ревности.

– Медсестрички не мой уровень, – нахально, в тон ей, отвечал совершенно оправившийся от своих скорбей Провотворов. – Я в основном с докторицами баловался.

– Ага! Они, наверное, укольчики тебе тонизирующие ставили? – продолжала нагнетать градус любви Галя. Она завинтила оба крана, взяла генерала под ручку и повлекла его в гостиную к дивану – и тут мы, в скромности, не желая мешать, удаляемся и оставляем пару одну.

Никита Сергеевич Хрущев

Двадцать второй съезд КПСС должен был стать его апофеозом. Да, да! Все самое лучшее, что может дать советский строй, должно было быть продемонстрировано. Для начала, пройдет великий форум советских коммунистов не в имперском, старорежимном Большом кремлевском дворце, а в новом, светлом, только что построенном Дворце съездов. Шесть тыщ делегатов со всей страны, многочисленные депутации со всей планеты вольются завтра в древний Кремль – а тут перед ними предстанет новейшее, современнейшее здание! Редкий мрамор, анодированный алюминий, огромные окна. Внутри эскалаторы. Китайцы лопнут от зависти. Те страны, что сделали социалистический выбор, румыны и чехи всякие, еще раз поймут: нет, не зря мы на Москву ориентируемся. А те народы, что сбросили с себя колониальное иго и не определились, задумаются: вот чего может дать трудящемуся человеку советская власть! Капитализм он ведь – что? Он разве о людях думает? Только о прибылях своих непомерных печется. Поэтому съезд будет очередным моментом, чтобы простые американцы, французы, англичане, итальянцы, изнемогающие под гнетом монополий, почесали свои затылки: а той ли нас дорогой наши правительства министров‑капиталистов ведут? Не пора ли и нам свой ветшающий паровоз переводить на социалистические рельсы?

Вдобавок съезд должен будет новую программу партии принять – и примет, конечно, куда он денется, – величественную программу построения коммунизма к тыща девятьсот восьмидесятому году. Кое-какие товарищи, в том числе и из руководства, хоть в открытую выступать остерегаются, но по углам ворчат (знаем, знаем, КГБ сводки исправно подает): мол, это забегание вперед. Рано, дескать, о коммунизме говорить, когда на местах кое-где еще с мясом и молочными продуктами перебои. А я вам так скажу, товарищи: перед нашим героическим советским народом надо ставить великие цели. И тогда он горы свернет. Да, может, восьмидесятый год для построения полного коммунизма – это рановато. Может, на деле только к началу нового, двадцать первого века управимся. Но когда от человека многого требуешь – он многое и делает. Выше головы прыгает! Вдобавок – глядь, и западные страны, увлеченные советским примером, к нам потянутся. Мирным путем приведут в своих державах к власти коммунистов. А у них там, особенно в Америке, материальных благ в изобилии, нечего скрывать. Не беда будет, если мы от них маленько позаимствуем – для нашего народа, изнуренного Великой Отечественной войной. На которой мы, между прочим, за вас, граждане капиталисты, погибали – а вы там, за своим океаном, отсиживались.

Теперь вы, если что, за морями не отсидитесь. И если против нас выступать станете, мало вам не покажется. Сами увидите. Мы под конец съезда на полигоне на Новой Земле жахнем самую большую в мире термоядерную бомбу – пятьдесят мегатонн, шутка ли! Мы бы могли и сто мегатонн рвануть – сто миллионов тонн тротила! Показать всем господам капиталистам кузькину мать, да только академик Сахаров переубедил: может, говорит, от такого взрыва Земля с орбиты сорваться. Но все равно – мы коммунисты, знай наших! Если уж бомбу сделаем, так это царь-бомба будет, всем империалистам гроза!

И еще одно важное постановление съезд принять должен – как пять лет назад двадцатый высший орган партии злодеяния Сталина осудил. Теперь вопрос этот уже решенный, усача, проклятого кровавого палача и преступника, мы из мавзолея вытащим. Негоже ему рядом с великим Ильичом лежать! Закопаем Иосифа к чертовой бабушке, цементом зальем! И на съезде еще раз по нему врежем! И по его недобиткам, Молотову, Маленкову, Кагановичу, – тоже. А то ишь, устроились! В партии состоят, подметные письма на меня пишут! Попробовали бы они при Сталине своем любимом так себя вести!

Да, наша производственная база как никогда близка к коммунизму! А вот люди еще не совсем. Не полностью готовы они. За них, конечно, крепко нужно взяться, и воспитание подтянуть по всем пунктам. Чтобы все моральный кодекс строителя коммунизма не просто назубок знали, но и в жизнь неуклонно претворяли. А то ведь даже самые лучшие, всемирно известные коммунисты до мозга костей – и вона, как себя ведут! Я Юру Самого Первого имею в виду. Ведь какая ему честь была дадена! Рядом со мной в президиуме съезда сидеть. Можно сказать, форум коммунистов открывать. А он? Напился на курорте, к какой-то девчонке-медсестре начал приставать, из окошка выпал, личико свое хорошенькое в кровь разбил… Да! Не все у нас еще в порядке с бытовой культурой в целом и воспитательной работой в частности. Если уж такие люди, как Юра Первый, подобные фортели выкидывают – то чего ждать от огромных народных масс? Как подготовить их, перевоспитать к тому моменту, когда настанет на земле советской коммунизм и все блага польются неисчислимым потоком? Тяжелейшая задачка, труднейшая!

Москва-река и Лужники, лежащие перед глазами владыки полумира, председателя совета министров СССР и первого секретаря президиума ЦК КПСС, медленно погружались в сон. Гасли за рекой огоньки города. Затихало движение. Завтра – семнадцатое октября, первый день работы съезда – великого, исторического события, которое золотыми буквами будет вписано в историю партии и народа (как и мое скромное имя, рядом с именем Ленина, я надеюсь).

Полигон Тюратам (космодром Байконур).

Владик

На полигоне иссушающая, сводящая с ума жара постепенно сменялась бархатным сезоном.

На десятую площадку, или в городок[7] (он находился километрах в тридцати от старта и местожительства Иноземцева), начали завозить арбузы по пять копеек новыми деньгами за кило. Ночи стали совсем прохладными, а дневное солнце грело уже не так интенсивно.

Летом, особенно после полета Германа Второго, когда гонка-спешка поутихла, инженеры приспособились было, спасаясь от жары, работать в МИКе по ночам. Кондиционеров на полигоне не было ни одного, даже в маршальских домиках, где перед стартами отдыхали космонавты и их запасные (слово «дублер» тогда еще не прижилось). По ночам все-таки трудиться было не так жарко. Днями отсыпались. Когда в общаге давали воду, бегали в умывалку, смачивали простыни и спали, в них завернувшись.

Но в сентябре, октябре стало полегче. Постепенно начали возвращаться на дневной режим – однако организм, привыкший спать за полдень, с трудом приноравливался к прежнему графику. Ночами Владик ворочался, считал слонов. В их убогой комнатухе на пять персон ночников не было предусмотрено, и он, чтоб не беспокоить соседей, приспособился, словно мальчишка, читать под одеялом с карманным фонариком.

Жаль вот только, друга своего закадычного, Радия, Владик лишился.

Радия призвали после окончания вуза в армию, и служил он на полигоне лейтенантом. Очень повезло Иноземцеву, что Рыжова он здесь встретил. У каждого было огромное количество своих обязанностей, но хоть раз в неделю они все же сходились, вдвоем или в компании, выпивали, играли в шахматы, а то и просто болтали. Но однажды Рыжову пришлось уехать, после событий драматических – которые Радий, впрочем, сам рисовал в юмористическом ключе, непременно добавляя при этом, что он «за Хемингуэя пострадал». А дело было так: в июне-июле в Тюратаме воцарилось относительное спокойствие – во всяком случае, на второй, «королевской» площадке, которую обслуживал лейтенант Рыжов (и вечно прикомандированный гражданский специалист Владик). Предстоял запуск второго человека, но ни ракету, ни корабль в монтажно-испытательный корпус тогда еще не привезли. Над полигоном плыла жара. И вот в таких-то условиях радио из Москвы сообщило из своих репродукторов, что в США выстрелом из ружья свел счеты с жизнью прогрессивный американский писатель Эрнест Хемингуэй.

Рыжов (как и Иноземцев) Хемингуэя любил. А кого из писателей им любить оставалось? Он, да Ремарк, да Сент-Экзюпери – вот и все, кого тогда в СССР из современных авторов переводили (да и то с большим выбором, какие вещи достойны нашего читателя, а какие – нет). Новая советская проза в лице Аксенова, Гладилина, Казакова и Шукшина только созревала. А папаша Хэм был для вчерашних советских студентов не только автором интересных книг, но и примером честности и мужества. В Москве даже мода повелась – фотографии седого бородатого красавца по стенкам развешивать. Казенное жилье Владика и Радия к тому приспособлено не было – но все равно они весьма уважали «старика Хэма» как автора и человека.

Кстати, кроме многочисленных служебных обязанностей, лейтенант Рыжов обязан был проводить политико-воспитательную работу среди солдатиков: боевые листки, политинформации, подготовка к смотрам художественной самодеятельности и прочая бодяга. И вот однажды Радий предложил Владику устроить политинформацию совместно, на тему: «Прогрессивный американский писатель Хемингуэй и его вклад в дело мира». Сначала Иноземцев (по просьбе Рыжова) рассказал о важнейших вехах жизни и творчества писателя (бойцы слушали, откровенно говоря, плоховато, хотя сидели дисциплинированно, молча). Затем Рыжов прочел вслух пару-тройку страниц из «Прощай, оружие!» – как раз те, где Кэтрин умирала. Вот тут взвод зацепило – слушали неотрывно, Владик смотрел со стороны и даже завидовал берущему за душу прогрессивному американскому автору. Потом вопросы посыпались: что с ним, главным героем, дальше было и что еще у Хемингуэя можно прочитать.

А тут такое дело – писатель помер. Преставился. Отошел в мир иной. Были бы Владислав и Радий людьми иной, старой русской культуры, они поставили бы в церкви свечки за упокой пусть и не православного, но все одно раба Божия. Заказали б, быть может, заупокойный молебен – как это сделал за новопреставленного раба Божия Георгия (то есть Байрона) в свое время Пушкин. Однако не было, разумеется, ни в Тюратаме, ни в сотнях километров окрест ни одной церквушки или хотя бы даже часовенки. Да и привычки и потребности не имелось такой – в церкву хаживать. Иноземцев с Рыжовым были первым поколением советских людей, которые выросли без малейшего соучастия религии – разве что с отрицательным знаком: опиум для народа, обман трудящихся и прочее. Поэтому помянуть в их лексиконе означало одно: выпить за упокой души. А тут и рабочая обстановка позволяла, и удалось спиртиком разжиться «для протирки осей координат». К Радию и Владику примкнули соседи последнего по комнате. Дождались темноты, когда жар пустыни хоть чуть ослабел. Приняли на грудь девяностошестиградусного, неразбавленного (среди старожилов полигона разводить его считалось ниже собственного достоинства): хороший был мужик папаша Хэм. (Двоим соседям, художественных книжек не читавшим, попутно разъяснили, о ком речь.) Выпивали культурненько: спиртягу запивали водичкой, заедали тушенкой. Рыжов, как водится, перебрал, однако пребывал во вполне товарном состоянии. Поэтому по окончании пьянки его за милую душу отпустили в одиночку дойти до его собственной, офицерской общаги – благо расстояние между ними составляло пару сотен метров.

Но, на беду Рыжову, был он в военной форме. А тут встретился ему замначальника полигона, подполковник. Чин высокий, особенно в сравнении с лейтенантиком, вчерашним «пиджаком». (Выпускников гражданских вузов, надевших погоны, в армии тогда звали «пиджаками», в противовес питомцам военных училищ, именуемым «сапогами».) Видать, у «подполкана» было неважное настроение – он и нашел, на ком сорвать. Вдобавок непорядок вопиющий: на площадке, где царит строгий сухой закон, шатается расхристанный офицер. И началось: «Да вы пьяны! Да как вы стоите! Да какой вы пример подаете солдатам?!» А потом: «Да я вызываю патруль!» Хорошо, у Рыжова хватило ума (и трезвости) уговорить подполковника патруль не беспокоить, официального хода делу не давать. «Ну, хорошо. Тогда завтра в восемь ноль-ноль явитесь в штаб, в мой кабинет, будем разбираться».

Утренний разбор кончился просто: Рыжов прямо в кабинете «подполкана» написал рапорт с просьбой перевести его в Куру. «Ничего, парень, – похлопал его по плечу начальник, – прослужишь там годик, третью звездочку получишь (то есть станешь старлеем), и я лично тебя не забуду, переведу сюда, с повышением в должности». Видать, в Куре образовался недокомплект, и замкомандира части пополнял его таким образом – штрафниками.

В Куре, на далекой Камчатке, базировалось подразделение полигона. Туда летели ГЧ – головные части – баллистических ракет, стартующих из Тюратама. И каждую следовало в тайге найти, раскопать, описать. На Камчатке создали также измерительные пункты, откуда передавали информацию на космические корабли. А вообще, конечно, Кура была краем диким: никаких дорог, никаких развлечений и даже со спиртягой проблемы. Почту завозят вертолетом два раза в месяц, если погода позволяет. На точке все трутся на пятачке полкилометра в диаметре: два десятка офицеров, их жены да рота солдат. Живут, как правило, в так называемых санитарных палатках или землянках.

Однако Рыжов, собираясь, пребывал в воодушевлении: «Ты не понимаешь, Владька! Океан! Тайга! В реках рыбы до черта! Говорят, ее руками ловят! О грибах-ягодах вообще молчу! Правильно говорят: путешествовать надо по молодости и за казенный счет. Полстраны пролечу, проеду! А ты будешь здесь, в пустыне, жариться!»

И уехал, а Владик остался на полигоне совсем без друзей. С новыми людьми он сходился трудно.

Впрочем, не до дружества было. Работы хватало. Полигон НИИП‑5, который впоследствии назовут «космодромом» и «Байконуром», принадлежал военным. Они здесь всем заправляли. И теперь, после впечатляющих достижений пилотируемой космонавтики – полета (в апреле) Юры Первого и (в августе) Геры Второго, – генералы и маршалы потребовали у главного конструктора Королева возвращать долги. С запусками в космос людей советское министерство обороны, морщась и кривясь, мирилось – поскольку настоящим фанатом этих пропагандистских полетов стал первый человек в стране – Хрущев. Но подлинный смысл ракет и полигона военные видели не в этом. Он должен служить повышению обороноспособности страны. Точка. В том числе – разведке.

Еще когда в пятьдесят восьмом году принимали решение о том, как будет развиваться советская космонавтика, Королев задурил министерству обороны голову. Сказал: «Космический корабль для разведывательных целей, по сути, не будет ничем отличаться от того, на котором полетит человек. Поэтому давайте объединим усилия и сделаем одновременно два изделия: одно для человека, другое – для разведывательной аппаратуры». Сергей Павлович, безусловно, был человеком красноречивым, и ВПК, а впоследствии Президиум ЦК на его сладкие посулы повелись. И чем дело кончилось? Людей в космос закинули – честь и хвала, конечно. Громадный успех, подтверждающий всю мощь социализма. Но где, задали резонный вопрос военные, наш советский спутник-разведчик? Американские шпионы по программе «Корона» – они ведь (как сообщает агентурная разведка) над нами уже летают, и давно! А где советский ответ?!

Так или примерно так говорили советские генералы. Ропот их к лету шестьдесят первого стал слышен особо. Что оставалось делать Королеву? Только отдавать долги. Тем более что и вправду разведка из космоса являлась чрезвычайно перспективным направлением, и ракетчикам следовало доказать, что освоение околоземного пространства, помимо пропагандистского значения, может иметь огромный военный смысл.

Поэтому всю осень на полигоне Владик доводил в МИКе до ума первый корабль-разведчик по программе «Зенит-два». Об этом спутнике вообще не должен был знать никто – равно как и о том, что в Советском Союзе тоже мастерят спутники-шпионы. Даже само название «Зенит-два» было совсекретным, что говорить о целях программы. Кстати, даже имя это возникло удивительным образом.

Когда Королев провозгласил (а в ЦК и ВПК его поддержали), что спутник-разведчик и корабль для полета человека – по сути, одно изделие, общий корабль-прототип назвали «Восток-один». Потом из него в королевском КБ стали изготавливать спутник-шпион, названный «Востоком-два», а также изделие, предназначенное для полета человека, под именем «Восток-три».

Но затем это имя, как тогда говорили, открыли. В печати объявили, что корабль, на котором полетел Юра Первый, называется «Восток». Герман Второй, согласно сообщению ТАСС, отправился в полет на «Востоке-два». И тогда, чтобы не морочить самим себе голову, проект разведывательного спутника переименовали в «Зенит-два».

Внешне корабль этот был похож на тот, на котором летали люди, один к одному: цилиндр агрегатного отсека, шар спускаемого аппарата. Усики антенн, сопла тормозной двигательной установки. Только иллюминаторы по-иному расположены. Однако с точки зрения технической начинки «Зенит-два» оказался неизмеримо сложнее – и Владик почувствовал это на собственной шкуре. Для начала: корабль, что летал с космонавтом, требовалось сориентировать в космосе лишь один раз, перед возвращением на родную планету. Спутник-шпион должен был оставаться сориентированным все время. Так, чтобы его камеры смотрели на Землю строго перпендикулярно, достаточно одного углового градуса отклонения, и изображение необратимо ухудшится. Фотокамеры внутри отсека оказались гораздо более чувствительными к перепадам температуры, чем живой космонавт: значит, никаких отклонений даже на один градус тепла или холода допускать нельзя. На спутнике установили систему, которая должна была прямо на орбите проявлять пленку (в просторечии «банно-прачечный аппарат»). Затем автомат протягивал пленку перед объективом телекамеры: таким образом, изображение могло передаваться на Землю в режиме (как сказали бы сейчас) онлайн. Имелась также радиоперехватывающая аппаратура. Оснастили спутник и системой автоматического подрыва. С пилотируемых кораблей ее, слава богу, сняли – а на спутнике-шпионе она должна была распознать: где садится спускаемый аппарат, на своей территории или за границей, и в случае чего подорвать себя и ценный груз!

И много иных-прочих переделок-изменений потребовалось, которые отражались и на логических, и на электрических, и на прочих схемах. Все понадобилось перерабатывать, перебирать – и, как часто бывало, не в Подлипках, где корабль делался, а уже на техпозиции – то есть в пустыне, на полигоне.

После ноябрьских праздников шестьдесят первого года из ОКБ прибыл для доводки целый десант инженеров‑конструкторов‑специалистов, в том числе один из королевских заместителей – Борис Евсеевич Черток. Появился и Жора из Бауманки, с которым Владик еще три года назад работал в отделе расчетчиков. Иноземцев вновь прибывшим сверстникам-новичкам постарался оказать радушную встречу: рассказал, где жить, как питаться, где мыться и постирушки устраивать. Вечером собрались, выпили спиртяшки за встречу – где доставать алкоголь, Иноземцев тоже, широкая душа, постарался довести до коллектива, не утаил.

На сон грядущий вышли прогуляться вокруг общаги. Летняя безумная жара после короткого бархатного сезона успела смениться полной своей противоположностью – морозищем. Хотя настоящая тюратамская холодина, которой Владик сполна хлебнул прошлой зимой, еще не наступила. С ума сойти, он здесь уже вторую зиму безвылазно, и непонятно, когда его отсюда демобилизуют. Тут шедший рядом Жора, изрядно захмелевший от непривычного спирта, хлопнул Владика по плечу и пробормотал: «Совсем забыл – тут тебе письмо».

Корреспонденция оказалась от неожиданного человека – от Нины, последней жены Флоринского.

Иноземцев ни в мыслях, ни в разговорах с матерью никогда не называл Флоринского «отцом». Трудно было ему к этому привыкнуть. Как старшего товарища и умнейшего человека он знал Юрия Васильевича почти два года. Как отца – всего лишь два дня до его смерти в госпитале Бурденко. И Нину он совершенно не воспринимал как мачеху. Такая же, как он сам, молодая, веселая и слегка бесшабашная девушка, простой техник (то есть специалист, стоящий на ступень ниже его, инженера) в королевском конструкторском бюро.

«Дорогой Владислав, – адресовалась к нему Нина, – извини, что я пишу к тебе, да еще и с нарочным, – но я недавно узнала, что ты, оказывается, находишься на полигоне. – Секретность внутри ОКБ, как и внутри страны, была настолько тотальной, что даже сотрудники одного и того же отдела, не говоря уж о коллегах из других подразделений, могли не знать (да что там, не должны были знать), чем занимается и где пребывает их товарищ. – Мое письмо вызвано следующим. Не помню, говорила ли я тебе, – на самом деле не говорила, иначе Иноземцев бы помнил, – что я перед кончиной Юрия Васильевича побывала у него в госпитале – мне этот визит устроил С. П., – то есть Королев, понял Владик, – за что я ему чрезвычайно благодарна. Юрий Васильевич находился тогда в весьма тяжелом состоянии, однако с трудом, и через большие паузы, он все-таки сказал мне следующее – из чего я заключаю, что довести эту информацию до меня было для него очень важно. «Будучи на полигоне (сказал мне Ю. В.), я стал вести записки о своей жизни. Они там, в моей комнате, и остались. Всегда, уходя, я прятал их под половицу под своей кроватью. И в тот раз, когда отправился на пуск, тоже. Так они там и остались. Пожалуйста, найди способ достать и передать их, – тут он назвал мне твое имя. Именно ему (то есть тебе, Владик), подчеркнул тогда Ю. В. И вот я узнаю: ты, оказывается, как раз на полигоне! Что ж! На ловца и зверь бежит. Возможно, эти бумаги так и остались тогда там, у Ф. в комнате под половицей. Пожалуйста, изыщи возможность проникнуть туда и найди их – ради памяти нашего с тобой общего друга».

Ни Нина, ни кто-либо другой в ОКБ не знал о том, что Владик на самом деле родной сын Флоринского. И если девушке было удивительно то, что тот просил передать свои записки именно ему, то Иноземцев сему обстоятельству нисколько не поразился. Не странным было и то, что Юрий Васильевич взялся за записки – долгими вечерами на полигоне еще и не такое придумаешь. Как не изумило его и то место, где пожилой конструктор хранил дневники, – под половицей! Старый лагерник всей своей шкурой воспитан был на том, что любые откровенные заметки о жизни следует прятать, оставляя на виду лишь конспекты по истории КПСС и диамату[8].

Владик никогда даже не задавался вопросом, где на полигоне проживал Флоринский перед своим ужасным ранением на испытаниях ракеты Р‑16. Но сейчас ему захотелось, под воздействием алкогольных паров, немедленно отыскать эту комнату и достать дневник. Он лишь усилием воли поборол свое желание, решив, что проникновение в бывшее жилище Юрия Васильевича следует подготовить тщательно и со свежих глаз. Не о рецепте пирога речь идет – о тайных записях.

Да и сохранились ли они? Все-таки год прошел. Не нашли ли дневники (и приобщили к своим делам) особисты? Не сожрали ли мыши? Завтра, подумал Владик, надо как следует протрезветь и составить план: как я найду посмертные записи отца. Он обратил внимание, что, едва ли не впервые, мысленно назвал Юрия Васильевича отцом, и улыбнулся этому обстоятельству.

Москва.

Лера

Они с Виленом и Марией договорились сходить вместе в ЦПКиО: покататься на пруду на лодочке, попить настоящего (как говорили) чешского пива в ресторане «Пльзень».

Улучив момент, когда Вилен отошел, болгарка шепнула: «Завтра. В час пятнадцать, Лефортовский парк, вторая скамейка от входа».

Лера была впечатлена. Назавтра был понедельник. «Почтовый ящик», где она служила, и впрямь располагался неподалеку от Лефортовского парка, а с часу до двух был обеденный перерыв, когда можно было выскочить прогуляться, – но она решительно не помнила, чтобы рассказывала об этом Марии. Да, скорее всего, ничего и не говорила – с чего бы ей откровенничать, да еще перед иностранкой? Откуда тогда болгарка узнала? Неужели Вилен протрепался?

Вечером, когда шли от метро к дому, она спросила об этом у мужа. Тот стал решительно отрицать, а потом сказал многозначительно, и непонятно было, всерьез он или шутит: «Остается думать, что мы главного противника, американскую разведку, недооцениваем. У нее всюду глаза и уши».

Галя

Галя всегда любила воскресенья, в чем была среди советских людей совершенно не оригинальна. Имелись, конечно, чудаки вроде Владика, его начальника Константина Петровича Феофанова или Сергея Павловича Королева, для которых понедельник начинался в субботу, но она к числу подобных одержимых не относилась. Любила, грешным делом, единственный в неделю выходной, когда не нужно сломя голову бежать к метро, ехать на работу и можно поваляться подольше. Раньше для нее воскресенье означало еще одно: прыжки. Ах, это прекрасное время на аэродроме, когда по утрам как раз таки никто не валялся, все выбегали на зарядку и построение, а потом – только бы была хорошая погода! – в самолет и вверх, а там – небо, ветер, солнце, друзья! И ты летишь! Когда же она прыгала в последний раз? Как узнала, что Юрочкой беременна. Значит, летом позапрошлого года. Больше двух лет прошло. Как бы хотелось повторить, хотя бы разочек!

Однако воскресенье, проводимое в роли матроны при генерале Провотворове, тоже имело свои плюсы. Особенно когда Иван Петрович оказывался дома, не в разъездах своих бесконечных. Нянька в выходной оставляла их одних, уходила в церкву, потому как была набожной. Юрочка, что за чудо-ребенок, валяться им двоим не мешал, сам вставал, играл увлеченно и тихонько в солдатики и машинки. Поэтому Галя и генерал леживали по воскресеньям до удивительно поздних времен, аж до четверти десятого, пока не начиналась радиопередача «С добрым утром!» с ее бодрыми позывными: «С добрым утром, добрым утром и хорошим днем!» Под нее и завтракали. Телевизор в квартире Провотворова тоже имелся, да только никаких утренних программ в шестьдесят первом году еще не передавали.

Последние пару месяцев взаимоотношения с возлюбленным, правда, стали портиться. Начиналось все с мелочей, с ерунды. Подумать только – с политики. Генерала за его оплошность с Юрой Первым не посадили, не сослали и даже никак не наказали по служебной или партийной линии. Лучшее доказательство того (думала Иноземцева), что Хрущев в качестве руководителя все-таки гораздо лучше, чем столь любимый Провотворовым усач-вурдалак. Галя развенчанию культа личности радовалась. У нее самой, слава богу, в семье никто от сталинских репрессий не пострадал, но сколько их по стране было, необоснованно посаженных! Хотя бы даже вокруг оглянуться. Аркадий Матвеевич, отчим Владика, – сидел. Флоринский, его родной отец, – тоже. А Королев Сергей Павлович! А создатель ракетных двигателей академик Глушко! Знаменитый авиаконструктор Туполев! И это только те, кому удалось выжить и из лагерей вернуться. А сколько было расстреляно, замучено, заморено!

Когда Галя попыталась донести эту мысль до Провотворова – он ее чуть не ударил, ей-ей. Глаза сузил и прошипел: «Чтобы я от тебя больше подобных речей не слышал! Да я Сталину всем обязан, всем! И страна наша – тоже!»

Тело Сталина под конец работы двадцать второго съезда, в октябре шестьдесят первого, из мавзолея вынесли, за одну ночь перезахоронили в могиле у кремлевской стены, которую для верности залили (как шептались) бетоном. Из надписи ЛЕНИН-СТАЛИН на фасаде гробницы оставили одного «Ленина». По всей стране срочно переименовывали улицы, проспекты, поселки и города имени вождя, сносили и взрывали его памятники, выкидывали из кабинетов бюсты и портреты. Провотворов, когда при нем об этом заходила речь, только зубами скрипел, желваки на скулах ходили. Однако высказываться, особенно дома, в негативном ключе по поводу нынешнего руководства все равно не смел. Лишь однажды прошелся в адрес Никиты: «Себе, что ли, место в мавзолее готовит?!»

В последние дни съезда на публике появился Юра Первый, даже дал небольшое интервью газете «Труд» (газете профсоюзов, в отличие от более центральных собратьев «Правды» и «Известий», были позволены определенные вольности): отдыхал, дескать, на юге, подхватил падавшую дочку, а сам расшибся.

Всю неделю напролет Галя продолжала ездить в Подлипки на работу, с Юрочкой сидела няня. Квартира в Доме правительства – которая для большинства советского народонаселения была невозможной роскошью – угнетала ее. Непонятно, почему. То ли страшно неудобная казенная мебель черного цвета на нервы действовала, инвентарные бирки на каждом стуле. А может, аура у дома создалась нехорошая. Поговаривали, что в годы ежовщины здесь норма была: десять человек каждую ночь арестовывали.

Одна отрада: генерал стал меньше путешествовать и больше бывать дома. Незадолго до Нового, шестьдесят второго года, утром в воскресенье, он снова предложил им втроем прогуляться. Отправились на площадь Репина – бывшую (и будущую) Болотную.

Юрочка в свои почти два года стал настоящим неутомимым сорванцом-исследователем, покорителем пространств. Стоило спустить его с колясочки на детской площадке, начинал носиться, влезать на шведские стенки, скатываться с горы. Когда падал, не орал, не плакал, бодро вскакивал на ножонки и мчался дальше покорять мир. А Галя с генералом сидели на лавочке, глядели на него, мерзли и разговаривали.

– Все, Галина, – выдохнул Иван Петрович. – Пиши заявление.

– Какое еще заявление?

Первая мысль была: он ее подобным экстравагантным образом замуж зовет. Вторая: нет, он ей новую работу нашел. Оказалось, последняя мысль ближе к истине. Но не совсем.

– Президиум ЦК подписал решение о формировании женского отряда космонавтов. Организационная работа поручена, как я и хотел, ДОСААФу. Предпочтение будут отдавать парашютисткам. Поэтому заявление напишешь на имя своего начальника аэроклуба, я сам у него подпишу его и в центральный совет ДОСААФа передам. Пиши так: хочу, мол, принять участие в освоении новой техники. Про космос не упоминай, это секретная информация. Мои друзья – досаафовцы из мандатной комиссии – отберут тебя для проверки в госпитале. А дальше – как здоровье твое позволит. Может, и попадешь в отряд, а? В космос слетаешь?

– А сколько женщин планируют набрать?

– Шесть человек. Как и у мужиков, была первая шестерка.

– А потом?

– Потом подготовка. К осени шестьдесят второго – полет. Но ты медкомиссию сначала пройди. Тут я, знаешь, помочь тебе рад бы, да не смогу. Человека, не здорового на все сто процентов, в космонавты не возьмут.

– У меня со здоровьем все прекрасно.

– Хорошо бы. Да только надо, чтобы ни по одному параметру отклонений не было. От глаз до вестибулярного аппарата все должно быть идеально.

– А медкомиссию где проходить?

– Положат тебя в Сокольники, в центральный авиационный госпиталь.

– Надолго?

– Если что-то неладно, отсеют быстро. А если все хорошо, то и месяц поваляться придется.

– Целый ме-есяц?! – протянула она, пораженная. – А как же Юрочка?

– А что Юрочка? – не понял генерал. – Будет с Василисой пока. Он ведь сидит с ней, когда ты на работе. А хочешь, в круглосуточный садик я его устрою.

– Нет! – вскричала Галя. – Как ты можешь?! В садик?! Ну, да что тебе – не твой ведь сын.

Провотворов в ответ на этот выпад промолчал. А у Гали – предательница она, конечно, никакая не мать, хуже мачехи – главная мысль все-таки не о Юрочке была. Наоборот, при упоминании о женском отряде в сладком предвкушении заныло сердце. И так захотелось чего-то нового! Не ездить изо дня в день в контору. И не просиживать дни за английскими техническими статьями. И не варить Юрочке кашу. Нет, она не мечтала о всемирной славе, которая обрушилась на Юру Самого Первого и Геру Второго. Но – осваивать новую технику. Учиться. И, главное, прыгать и прыгать – вот чего бы ей хотелось.

В песочнице, где ковырялся в снегу Юрочка, тем временем разворачивалась драма. Подоспевший откуда-то четырехлетний великан вырвал у малыша из рук лопатку и решил ретироваться. Сын не смирился с потерей и бесстрашно кинулся на обидчика. Дернул лопатку назад. Тот оттолкнул малыша – Юрочка сел на попу, но не заорал, а вскочил и вновь бросился на агрессора. Нянька, гулявшая с захватчиком, кинулась устанавливать порядок. Поднялся со скамейки и отправился туда генерал – возможно, избегая разговора с Галей, который принимал неожиданно неприятный оборот.

Взрослые в итоге развели драчунов, и тут Галя услышала, как нянька говорит своему мальчугану: «Ну-ка, немедленно отдай лопатку дедушке», – имея в виду Ивана Петровича. Иноземцева заметила, что генерала аж перекорежила подобная аттестация, и подумала: «Да ведь он и впрямь – дедушка. За пятьдесят человеку. Полголовы седые. Как я дальше буду с ним? Как у нас все выйдет?»

Однако Провотворова, вернувшегося к ней, Галя погладила по суконному плечу и сказала: «Да, спасибо тебе, мой родной, я напишу заявление. Я действительно очень хочу осваивать новую технику. И в космос хочу».

Полигон Тюратам (космодром Байконур).

Владик

В ноябре шестьдесят первого на полигон с инспекцией прибыл сам министр обороны, маршал Советского Союза Родион Малиновский. Разумеется, хозяева-военные перед визитом стояли на ушах: мыли все, что моется, красили все, что красится, и убирали с глаз долой все, что может ненароком вызвать раздражение высочайшего чина. В том числе прикомандированным гражданским строго-настрого было велено не маячить: находиться или на рабочем месте, где вид иметь лихой и придурковатый, или безвылазно сидеть в комнате общаги.

За пару дней до маршала явилась обслуга: особые повара и даже официантки. В столовую «люкс» для главных конструкторов Владика и других, равных ему по статусу инженеров все равно не пускали. Однако те, кому по штату было положено, рассказали, что подобного меню не видели даже в лучших московских ресторанах: икра севрюжья, крабы, балыки, кета, севрюга и прочая, и все по самым коммунистическим ценам, наесться деликатесами от пуза можно на трешку. Роскошные официантки, похожие на артисток, демонстрировали чудеса вежливости и расторопности.

Для Малиновского приготовили целую программу. Прошлогодняя катастрофа с днепропетровской ракетой Р‑16, когда погибло почти сто человек (в том числе Флоринский), лишь ненадолго затормозила ее отработку. Через год она уже уверенно летала, и говорили, что ее даже приняли на вооружение. Поэтому министра первым делом свозили на восстановленную после катастрофы сорок первую площадку и там успешно запустили Р‑16. Затем показали ему, как взлетает новая «королевская» ракета Р‑9. Почтил Малиновский визитом и монтажно-испытательный корпус, где Владик удостоился чести его лицезреть. Первым делом маршал спросил (в стиле стареющего Державина из пушкинских воспоминаний): «А где здесь, братец, нужник?» Туалет в течение трех последних суток охранял от чьего-либо несанкционированного доступа специальный лейтенант, и высокого гостя туда немедленно препроводили. Затем Мишин (заместитель Королева) доложил министру о спутнике-разведчике «Зенит‑2» и в том числе заметил: «Он сделает видимыми на Земле даже скопления вражеской бронетехники», – на что Малиновский резонно возразил: «Пока вы аппарат на Землю вернете и пленки его проявите, те танки противник уже в другое место перебросит». Мишин не стал рассказывать, от греха, о системе передачи изображения по телевидению – и, как впоследствии оказалось, был прав.

Так и не откушав в столовой «люкс», маршал отбыл на десятую площадку – в городок, в гостиницу, а там и назад, в Москву. Кто-то из военных вздохнул с облегчением: «Самое лучшее в любом смотре – это пыль из-под колес отбывающего начальства», – и Иноземцев не мог с этим не согласиться.

Инженеры в МИКе продолжили проверять, разбирать, вновь собирать и испытывать первый советский спутник-шпион «Зенит-два». Работали, как всегда перед пусками, безо всяких выходных, по двенадцать-четырнадцать часов.

Впервые запускали советский космический разведчик одиннадцатого декабря. Клубился странный для этих мест туман. Владик, на правах старожила, занял законное место не просто в бункере, но даже в главном помещении – пультовой. Ракета нормально ушла со стола, по громкой связи начался отсчет секунд – как же они медленно движутся, когда взлетает ракета, и неизвестно, взлетит ли! Десять секунд, двадцать, тридцать, сорок… Дотянуть бы до семисотой, что означает – отделение третьей ступени, изделие вышло на орбиту! Но – нет, на четырехсотой голос по трансляции с деланым равнодушием проговорил: «Падение давления в камере! – А потом: – Давление на нуле. – И безнадежное: – Прием по всем средствам прекращен». Последнее могло означать одно: связь со спутником потеряна по всем каналам – скорее всего он погиб.

Разочарованный и расстроенный, народ зашагал по ступеням бункера вверх, на волю, курить. У Владика даже комок подкатил к горлу и защипало в носу. Так жалко почему-то было бедный «Зенит-второй». Столько они отдали ему труда! Рядом, не скрываясь, хлюпал и сморкался в платок Жора.

Потом оказалось: прогорели газопроводы в двигателе третьей ступени. Поэтому автоматика отключила движок. Аппарат, не долетевший до орбиты, должен был упасть на Землю вне территории СССР, из-за чего сработала система аварийного подрыва. Три кило взрывчатки разнесли первого советского космического шпиона в клочья.

Пока начальство разбиралось, что случилось и что делать дальше, у Владика появился продых. Ясно было, что его системы никакого отношения к аварии не имеют, поэтому в ближайшие сутки-двое его не дернут. Замечательно: хоть и страшно жалко ракету и спутник, появилось время помыться-постираться-отоспаться. Тут он вспомнил о письме Нины, жены Флоринского, и его записках.

Вернее, он о них не забывал – просто цейтнот со спутником-разведчиком был таким, что не до поисков. Но между делом выяснил: где, будучи на полигоне, проживал отец. Оказалось, в том же общежитии, что и Владик, в сто девятой комнате.

Комнаты в гостинице для специалистов обычно не запирались. Причина простая: брать у них было нечего. Об этом в те годы говорилось обычно с гордостью: «У нас и воровать-то нечего!» Они были комсомольцы, простые парни и девчата, увлеченные делом, бескорыстные бессребреники. И главной их ценностью были собственные головы и руки. В противовес существовали где-то в стране частные собственники, стремящиеся иметь личные машины, ковры-хрусталь и даже дачи: всякие там завмаги, завбазами или переродившееся начальство. Но таких было мало, и они казались чуждыми, несоветскими. Как их только земля носила! Любое приобретательство и накопительство считалось безусловным злом, а бессребреничество – одной из доблестей, которой гордились.

Сто девятая оказалась не заперта. Владик толкнул дверь. В комнате никого. Обставлена она была так же бедно, как его: железные кровати, стол, шифоньер. Единственная привилегия в сравнении с его житьем – коек было не пять, а три. У молодого человека защемило сердце: вот, значит, в какой бедности окончил свой земной путь его отец. Ум и талант не обеспечили ему ни рубля. Впрочем, у Флоринского имелась квартира в доме в Подлипках – но теперь это жилье отойдет, видимо, назад предприятию.

Со дня смерти Юрия Васильевича прошло больше года, и его койко-место на полигоне ни малейших отпечатков личности старого конструктора уже не несло. В его углу сменилось как минимум двое постояльцев – вот она, койка, у окна. Владик решил не тянуть резину – немедленно нырнул под кровать. Пол в общежитии был дощатый, и сейчас, в декабре, сквозь щели в досках немилосердно дуло. Иноземцев пожалел, что не захватил фонарик – под кроватью, несмотря на день, оказалось темновато. Он откинул свисавшее одеяло, стало посветлее. Пыли было столько, что она свернулась в клубки. Здесь валялись также пара папиросных окурков разной степени окаменелости, горелые спички, смятая газета. Владик подумал, что искомая доска должна подниматься легко, чтобы Флоринскому каждый раз при обращении к своим запискам не надо было вскрывать пол с помощью гвоздодера. Попробовал пошевелить одну половицу – прибита намертво. Вторую – тот же результат. Третью… А вот третья легко двигалась в своих пазах. Щели в полу оказались гигантскими – еще бы, ведь общагу для спецов строили стройбатовцы, и сверхударными темпами. Доска без усилий подцепилась одним пальцем и выворотилась вверх ногами. Под ней, на утрамбованном земляном полу, лежали тщательно свернутые в трубочку листки папиросной бумаги, исписанные мельчайшим почерком. Владислав, лежа, сунул их в карман, затем вернул доску на место и только после этого полез из-под кровати ногами вперед. И тут услышал сверху чей-то громовой голос:

– Это еще что тут такое?!

Иноземцев выбрался из-под койки и встал. Перед ним оказались двое – очевидно, законные обитатели комнаты. Один из них – его давний знакомец по Подлипкам – Жорик. Со вторым – Иваном Петровичем – они тоже не раз сталкивались в МИКе и даже работали пару смен вместе – кажется, когда готовили полет Германа.

– Да у меня спички вышли, – бухнул невпопад Иноземцев, – зашел стрельнуть.

– Прямо под кроватью стреляешь? – иронически спросил Жорик.

Напряженность ситуации – все-таки имело место тайное проникновение в чужое жилище – сглаживалась тем, что все тут, в общаге, были свои. И, опять-таки, ничего ни у кого ценного не водилось.

– А вот как раз там и валялись, – Владик вытащил из кармана коробок и пачку «Беломора», – и папиросы тоже нашел, представляете? Тут когда-то Флоринский проживал, а я знаю, где он заначки любил оставлять. Закуривайте.

Вряд ли ему поверили, однако Иван Петрович молвил раздумчиво:

– Да, бывает. Раз, когда я в армии служил, мы тумбочки разгружали-расставляли. И я, можете себе представить, в одной пачку «Герцоговины Флор» нашел, нераспечатанную.

А Жора сказал о своем:

– Бедный Флоринский. Я только здесь узнал, как он погиб.

Однако Иван Петрович предостерегающе поднял палец: «Тш-ш‑ш». Катастрофа с ракетой Р‑16 по-прежнему оставалась совершенно секретной темой – хотя на Западе уже написали о Nedelin disaster[9].

Словом, проникновение в чужую комнату Владику сошло с рук. Все мирно закурили его «Беломор». Заодно и беднягу отца помянули.

А когда Владик дошел-таки до своей комнаты, он повалился на кровать и начал, толком даже не раздевшись, только пальто скинув, читать записи Флоринского. И сразу понял, почему так волновался отец. Попади эти заметки в руки ретивому особисту – тот, хоть сталинские времена миновали, все равно запросто мог слепить против автора дело за антисоветчину. Сейчас-то, конечно, бедняга Юрий Васильевич выскользнул из-под земной юрисдикции. Но тогда, обожженный, в госпитале, когда говорил о заметках Нине, он хотел жить. И надеялся – жить. Потому и просил ее изъять записи.

Написанные мельчайшими буквами на папиросной бумаге мемуары отца можно было разобрать лишь человеку со стопроцентным зрением – каковым Владик, впрочем, и являлся. За окном быстро темнело, подступала степная зимняя ночь, и Иноземцеву во время чтения пришлось встать с койки, включить свет и даже вооружиться карманным фонариком. Соседи его, рассудил Владислав, придут не скоро. Им предстояло расшифровывать телеметрию, чтобы составить первые выводы о причинах сегодняшней аварии.

Записки Флоринского

Дорогой Владик! Я тебе многое хотел рассказать. И, надеюсь, многое еще расскажу. Но главное, что я хотел бы тебе поведать, следующее: Бог – есть. Именно – Бог. Не судьба, не фортуна, не рок. Имен-но Бог.

(Уже одно то, что Флоринский писал слово «Бог» с большой буквы, что категорически запрещалось в СССР, могло стать для него источником неприятностей.)

Как всякий рационалист в душе и материалист по воспитанию и обязанности, ты возразишь мне: «Бог? А доказательства? Где тому доказательства?» Конечно, во времена, когда учился ты, любые поползновения на идеализм и «поповщину» выжигались из школ и вузов каленым железом – в мои годы преподавателям еще удавалось протаскивать что-то отличное от железного курса Ленина – Сталина. Поэтому доказательства я приведу, и непременно, но сначала расскажу тебе байку. Говорят, что Иммануил Кант составил в свое время простую матрицу из двух строчек и двух столбцов. Всего четыре возможности – и большего не дано.

Возможность первая – Бога нет, а ты при этом в него не веришь. Тогда ты ничего не приобретаешь, но и не теряешь. Вторая вероятность – Бога нет, но ты в него веришь. В этом случае ты ничего не теряешь, но получаешь понятия о нравственности и любви, и пытаешься следовать им – кому от этого плохо, включая тебя? Всем только хорошо! Затем – третье пересечение: Бог есть, и ты в него веришь. Тогда ты получаешь ВСЕ. И наконец, четвертая вероятность – Бог есть, но ты в него НЕ веришь. Вот это самое страшное, потому что в таком случае ты ТЕРЯЕШЬ ВСЕ.

Убедил? Нет пока?

Тогда напомню о своей собственной судьбе – и о твоей, отчасти, тоже – потому что, как мне кажется, она является неопровержимым свидетельством существования Высшего Промысла.

Как ты, наверное, знаешь от своей мамы, мы с нею встретились на курорте летом тридцать четвертого года. Она тогда была москвичкой. Я – ленинградцем. Тогда же она не устояла перед моим нечеловеческим обаянием, в результате чего на свет появился ты. Но когда мы с Антониной Дмитриевной уезжали из санатория, я и ведать об этом не мог. Да, потом Тонечка приезжала ко мне в Ленинград поздней осенью тридцать четвертого, но ничего не сказала о том, что, оказывается, я скоро стану отцом. И, наверное, правильно сделала. Потому что, случись такое, я, как честный человек, на ней бы наверняка женился. Ты получил бы отца, но это в итоге обернулось бы и для тебя, и для мамы твоей крупнейшими неприятностями. Я переехал бы в Москву, наверняка пошел бы работать туда же, где служила она и мой друг по коктебельной планерной юности Сережка Королев, – в РНИИ. (Реактивный научный исследовательский институт, понял Владик.) Мы поженились бы и стали неразлучны, и это кончилось бы тем, чем кончилось в реальности, – меня в тридцать восьмом, вместе с Королевым, арестовали. Но! Если б мы с твоей мамой поженились, тогда и она, и ты были бы ЧСИР, то есть члены семьи изменника родины. И это сильно бы осложнило дальнейшую жизнь вам обоим – хотя бы тем, что ни в какой МАИ тебя, как сына врага народа, в пятьдесят третьем году бы не взяли.

Вместо женитьбы я в начале тридцать пятого, когда в Ленинграде только начали раскручиваться репрессии по случаю убийства Кирова, бросил свою чистую работу и завербовался вольнонаемным инженером-строителем на Колыму. Сбежал из колыбели революции. Может, почувствовал что-то, я не знаю. В воздухе это носилось. В конце концов, я ведь из дворянской семьи – запросто мог угодить под сталинский каток еще тогда. Но в итоге побегал на воле годика три и попал под него в тридцать восьмом. Когда поддался на уговоры Сережки Королева, приехал в Москву и пошел-таки работать в РНИИ. Но твоя мать оттуда тогда уже успела сбежать, вместе с маленьким тобой – в райцентр, где вы оба прекрасно выжили без меня. Видишь? Две наши с твоей мамой не-встречи, в тридцать пятом и в тридцать восьмом, в итоге сильно облегчили и ее, и твою жизнь. А когда меня, как Королева и Глушко, взяли в тридцать восьмом и били-пытали на Лубянке, и впаяли десять лет, произошел еще один поворот судьбы, позволивший мне выжить. Меня отправили, в этот раз рабом, но все-таки туда, где я что-то знал – как организовывать жизнь и как вести себя, – туда же, где я прожил три года, – на Колыму. Благодаря тому, что я видел там все, от климата до почвы, мне удалось потеснить блатных, урок и устроиться бригадиром – и благодаря тому выжить там аж целых две зимы, что было невероятно! Ведь в нашем лагпункте из двухсот примерно человек, привезенных осенью тридцать восьмого, к весне сорокового года в живых остались лишь около двадцати, и все, кроме меня, блатари. Все политические зэки, кроме меня, – погибли.

Не знаю, кто вспомнил меня – наверное, мой соратник по Ленинграду Валя Глушко, будущий главный конструктор ЖРД[10] и академик, – но в сороковом меня перебросили в шарашку в Казань, и там началась, конечно, совсем другая жизнь: спали на простынях, ели масло и… работали, как звери, конечно. Зато – с логарифмическими линейками и рейсфедерами, а не с кайлом и тачками. И тем – выжили. Вскоре там появился такой же зэк шарашечный Королев, и вместе мы доработались до снятия судимости в сорок четвертом. Хотя Сергей среди нас всех был самым пессимистичным и не раз говаривал: «Шлепнут нас, братцы, без всякого некролога». Не шлепнули, как видишь.

Перечитал написанное. Вижу, что далеко я отклонился от заданной самим темы – доказательства Бытия Божия. Но я не богослов, не писатель, а завтра у меня с утра смена в МИКе. Закругляюсь и постараюсь впоследствии исправиться.

Следующая запись, в отличие от первой, оказалась датированной, причем двадцать первым октября тысяча девятьсот шестидесятого года, и у Владика сжалось сердце: оставалось три дня до катастрофы – так мало времени для Флоринского, чтобы что-то ему поведать.

Конечно, Владик, когда мы с тобой впервые встретились в ОКБ в конце пятьдесят седьмого, я узнал тебя. Не настолько много на свете Иноземцевых и не так много было у меня любовей, чтобы я не признал фамилию. А потом, ты ведь похож на свою мать, ты замечал? Как же мне тебя было не признать!

Прости, конечно, что я ничего не сказал тебе. Не открылся. Это не из страха, нет. Хотя, может, и из страха. Представляю, что бы ты мог сказать мне. «Папаша? Здравствуй-здравствуй! Где же тебя носило все эти годы? Почему ты маме моей ничем не помог? Я не говорю: алиментами, но хотя бы участием и мужским плечом? Почему не мастерил со мной игрушечные самолетики – а сразу начал делать, в мои двадцать два, настоящие ракеты?!»

Да, Владик, да, я виноват. Прости. Наверное, мне надо было сообщить тебе сразу. Не говоря уж о том, что после войны, когда меня освободили, попытаться найти твою мать. Но, пойми: человек слаб. И я оказался слабым. Столько соблазнов было в послевоенные годы, столько молодых и прекрасных женщин – а вдобавок я столько работал! Прости меня, дорогой сын, если сможешь. Я оказался малодушным.

Второй раз в своей жизни. В первый – тогда, осенью тридцать восьмого, на Колыме, когда применил все свои знания и хитрость, лишь бы пролезть поближе к лагерному начальству и выжить. И теперь, когда встретил тебя, узнал – но не покаялся.

22 октября 1960

Хочу тебе, Владик, рассказать об одном человеке, который работал со мной, Королевым и Глушко в РНИИ. Я его, впрочем, и по Ленинграду немного знал, в Газодинамической лаборатории с ним сталкивались. Звали его Андреем Григорьевичем, а его фамилией я не хочу даже поганить бумагу. Неприятный был человечишко – властолюбивый и честолюбивый до заносчивости. Желавший денег, положения и славы – не в соответствии со способностями. Если б такой, как он, уродился при «проклятом царском режиме» – наверное, провел бы свою жизнь, как какой-нибудь дядя Кирсанова, с которым Базаров стрелялся. Или, на худой конец, как старик Карамазов. Однако наша социалистическая действительность дала возможность Андрею Григорьевичу рассупониться, расстараться и раскрылиться. Будучи в тридцать седьмом году начальником отдела в РНИИ, он писал письма в райком партии – и в НКВД, наверно, писал. На собраниях выступал. И приспешников своих уговаривал, чтоб брали слово. Писал и говорил – о чем? Главным образом, о негодном руководстве институтом, о том, как неправильно организованы исследования, о том, что в такое трудное для страны время идет в РНИИ настоящее вредительство. И прямо указывал, кто во всем виноват: директор института Клейменов. Главный инженер Лангемак. Начальник отдела Королев. Начальник отдела Глушко. Старший инженер Флоринский. В тридцать седьмом году к подобным письмам и словесам очень даже прислушивались. И итог их оказался кровавым. Клейменов расстрелян. Лангемак расстрелян. Королев, Глушко и другие примкнувшие товарищи получили по десять лет каторги, чудом выжили.

А Андрей Григорьич, творец устных и письменных доносов, назначен был сначала главным инженером РНИИ. Потом – директором института.

Позже и вовсе наступает его звездный час. Семнадцатого июня сорок первого года, за пять дней до войны, он представляет самому Сталину наиболее перспективную разработку института – реактивный миномет, прозванный потом «катюшей». Какова личная доля труда этого деятеля в «катюше»? И какова – тех, кто был расстрелян и замучен? Я не знаю. Но все лавры пожинает он, Андрей Григорьевич. Ему вручают звезду Героя Социалистического труда за номером тринадцать. Он переезжает в Дом правительства у Каменного моста. (Семью бывшего руководителя института, Клейменова, арестованного и казненного, из того блатного Дома, разумеется, выбрасывают – жене впаяли восемь лет.)

Но нашему деятелю – мало. Голова кружится от успехов. И А. Г. обещает лично Сталину создать первый в стране реактивный самолет. Однако наличных творческих сил в обескровленном РНИИ не хватает. Лучшие люди казнены иди арестованы. А у самого Андрея Григорьича давать идеи и организовывать работу – кишка тонка. Ничего не получается. И в сорок четвертом кара настигает и его. А. Г. сажают. Хотя что там он получил, в сравнении с Лангемаком, Клейменовым или Королевым! В сорок пятом А. Г. уже на свободе. А в пятидесятом умирает от сердечного приступа. Похоронен на Новодевичьем.

Я считаю, что Бог в итоге покарал его, Владичек. Бог покарал. Покарал – минутами и часами бессилия за кульманом или за конструкторским столом, покарал – ясным пониманием: а ведь я без этих ребят, которых угробил и посадил, на самом деле – ничто.

«Зато похоронен он, наверное, на Новодевичьем, а вдова его, верно, до сих пор наслаждается жизнью в отдельной квартире в Доме правительства», – даже против воли подумал Владик. И еще: «Как-то сомнительно эта история, как и другие писания Флоринского, доказывает существование Бога».

А вот тебе еще один человек (продолжал Флоринский) – в противовес. Тоже из РНИИ. Работал там со мной до войны такой Щ‑в Евгений Сергеевич. Тихий, умный, спокойный, скромный. Они с Королевым в ГИРДе познакомились в тридцать четвертом. Так вот, этот Евгений Сергеевич тогда страдал туберкулезом в сильнейшей форме. И он сам, и все вокруг считали, что он обречен. Никаких антибиотиков в те довоенные годы не существовало. В периоды обострений Щ‑в брал с собой работу и уезжал в Грузию, в горы. В связи с болезнью Евгения Сергеича все вокруг считали кем-то вроде юродивого. И ему позволялось то, что никто другой никак не мог себе позволить. Например, НЕ выступить на собрании, на котором все клеймили врагов народа, когда он ДОЛЖЕН был выступить. Или: по результатам работы комиссии, разбиравшей якобы вредительство Королева и Глушко, Евгений Сергеевич написал свое особое мнение и доказал, что нет, никакие они не вредители, не враги народа. Вдобавок – он приходил домой к арестованным и спрашивал у жен и вдов: чем помочь? В те годы поступок более чем мужественный. А его – не арестовывали. Считали: что с него взять? Все равно скоро умрет.

И вот когда РНИИ во время войны эвакуировали на Урал – Евгений Сергеевич исцелился. Неизвестно как, непонятно, что с ним произошло, но – туберкулез у него прошел. Это было чудо. Награда Бога.

Е. С. жив до сих пор. Стал видным ученым, доктором наук и профессором – конечно, тоже, как все мы, засекреченным. И не только много лет жизни получил за свою праведность, но и еще дополнительно: женился на первой жене нашего Сергея Павловича (Королева) – Ксении Максимилиановне. Воспитывает его дочку.

Ты можешь спросить меня, Владик, скептически, в связи с подлинными историями этих двух людей: а при чем здесь Бог? Да при том, что он вознаграждает и карает людей зачастую не за гробом, а еще здесь, на земле. Андрея Григорьича обуяла непомерная гордыня – один из страшнейших грехов, и через нее он пострадал – минутами творческого бессилия, заключением и ранней смертью. А Евгений Сергеевич Щ‑в был смиренен и кроток – одна из наивысших добродетелей, – благодаря чему Господь дал ему годы счастливой и плодотворной жизни.

23 октября 1960

А вот еще одна тебе история, сынок. Я узнал о ней, находясь в побежденной Германии, в сорок пятом – куда мы вместе с Королевым и группой товарищей выехали, чтобы похищать нацистские технические секреты. Оказывается, уже к сорок пятому году гитлеровцы достигли того, что мы сумели повторить только через десять с лишним лет: они создали межконтинентальную ракету, способную перелететь океан и поразить цель на территории Америки. Правда, атомную бомбу фрицы, слава богу, не сотворили, да и точность попадания их ракеты была весьма низкой. Чтобы накрыть цель в США, гитлеровцы разработали целую спецоперацию. Фашистские агенты были заброшены на территорию Америки. Им надлежало установить радиомаячки на высотных зданиях Нью-Йорка – Эмпайр-стейт-билдинге, к примеру. А на ракете, вооруженной взрывчаткой, должен был стартовать из Германии пилот-камикадзе. Правда, не совсем камикадзе, потому что на подлете к Нью-Йорку ему надлежало выпрыгнуть с парашютом – и в океане его подобрала бы фашистская подводная лодка. Однако, к горести фрицев, операция провалилась. Агенты, заброшенные в США с радиомаяками, засыпались и попали в лапы американцев.

Ну, и чем, скажи, мы принципиально отличаемся от фашистов? Тем, что техника пошла вперед и не нужен теперь привод по радио? И боевая часть нашей ракеты – не просто взрывчатка, а – атомная бомба? И отклонение боевой части от цели составляет двести-пятьсот метров, а сама она несет десять-двадцать-пятьдесят Хиросим?

Понимаешь, Владик, вся эта страшно секретная работа, которой мы заняты, она делается лишь потому, что всем нам здесь внушают, что Бога – нет. Понимаешь, Владик, эта система – советская, социалистическая – она, когда есть Бог, не работает. Потому что наша система основана на ненависти. И работает, питаясь ненавистью. Сначала к буржуям, потом к кулакам, врагам народа, троцкистам, зиновьевцам, Гитлеру, фашистским прихвостням. А как закончилась война – к американским империалистам, немецким реваншистам, врачам-убийцам и так далее. Наш Никита только чуть-чуть ослабил поводок, и конструкция стала потихоньку сыпаться. Хрущев испугался, что сейчас все рухнет, бросился назад гайку закручивать, а не получается у него – потому что он человек, конечно, вздорный и неумный, но, по сути своей, добрый. Не хладнокровный массовый убийца, как таракан усатый. Но даже Никиту при слове «Бог» корежит и крючит.

Потому что Бог – есть любовь. А СССР есть – ненависть.

Знаешь, когда в пятьдесят седьмом мы здесь, в Тюратаме, построили самый первый стол для запуска нашей первой межконтинентальной «семерки», которая способна ядерный заряд до Америки донести, один из заместителей Королева (кто конкретно, не скажу, ты его знаешь) задумчиво как-то обмолвился в нашем кругу: «А не кажется ли вам, господа, – именно это обращение, «господа», он и применил, круг-то был свой, и он был уверен, что не донесут, – что когда-нибудь нас всех предадут суду, как военных преступников?»

* * *

На этом записки Флоринского обрывались. Назавтра после последней записи, двадцать четвертого октября шестидесятого, он отправился на запуск янгелевской ракеты Р‑16. И она – убила его. «И что же его Бог? – грустно подумал Владик. – Почему он не уберег отца? Почему не послал ему на земле долгих счастливых лет? За что наградил столь мучительной смертью – от огня и химических ожогов? Единственное, на что можно надеяться: что за гробом он, как верующий, обрел царство небесное».

Владик, получивший записки отца одиннадцатого декабря шестьдесят первого, в день первого, неудачного запуска советского спутника-разведчика, сначала хотел их сжечь. Сталинские душегубские статьи в уголовном кодексе отменили, но лет на пять Флоринский в своих заметках понаписал. Плюс, разумеется, если их у Иноземцева вдруг найдут и прочтут, из комсомола исключат, с секретной работы снимут. Но, с другой стороны, жалко стало. Все-таки единственная память об отце. Единственное, как оказалось, наследство, что тот ему оставил. Поэтому Иноземцев решил не прятать бумажки ни в каком тайнике – он видел на примере Флоринского, что бывает, если с хозяином койко-места что-то вдруг случается, – их может отыскать кто угодно. «Буду носить бумагу всегда с собой, – решил он. – Если со мной что случится или я почувствую, что тучи сгущаются, – всегда найду хоть три минуты времени, чтобы заметки сжечь».

Москва.

Лера

Человек, пришедший к Лере на встречу в Лефортовский парк, ничем среди прочих советских людей не выделялся. Точнее, он сошел бы за своего в кругах, где вращались они с Виленом: в «генеральском» доме на Кутузовском, где они жили, в коридорах секретных «почтовых ящиков» и министерств: пальто, шляпа, начищенные ботинки, отглаженные брюки. Правда, говорил он с легким акцентом, что делало его похожим на прибалта, советского эстонца или латыша.

– Вам привет от Марии, – сказал он, усаживаясь на лавочку. У Леры сердце колотилось невыносимо и во рту пересохло, поэтому она едва вымолвила: «Добрый день».

– Вы хотели с нами сотрудничать, – проговорил он. – Я подтверждаю нашу заинтересованность в этом. Хочу заверить вас, что самым главным для нас является ваша безопасность, поэтому прошу вас все правила выполнять неукоснительно. Отступление от них чревато самыми серьезными последствиями для всех, прежде всего для вас. Поэтому мы с вами, Валерия Федоровна, встречаться больше не будем, а связь поддерживать станем через оговоренные здесь каналы. – Он похлопал рукой по скамейке – тут Лера (от волнения зрение у нее стало таким, словно она из туннеля или со дна колодца за всем наблюдала) заметила, что на скамейке появилась пачка болгарских дамских сигарет «Фемина». – Но будьте уверены, что в случае любой беды или неприятности мы немедленно придем к вам на помощь. – И товарищ (если его, конечно, можно было назвать этим словом) встал, прикоснулся одним пальцем к шляпе и молвил: – Честь имею. – Пачка осталась лежать на лавке. Лера покуривала и как раз предпочитала «Фемину» – в чем, впрочем, среди тогдашних интеллигентных москвичек была не оригинальна.

Только дома она распотрошила полупустую сигаретную пачку и вытащила из-под фольги свернутую во много раз записку. Бумага оказалась папиросной (как та, на которой писал свои заметки Флоринский), однако текст на ней был отпечатан на пишущей машинке, по-русски, но со странными оборотами, которые выдавали, что готовил документ иностранец (или человек, родной язык изрядно подзабывший). Кроме подробных инструкций, посвященных связи, там имелось послание.

«ЦЕНТР – САПФИРУ. Дорогой друг, для нас первостепенное значение имеет ваша безопасность, поэтому мы просим вас немедленно после получения данного сообщения запомнить информацию, в ней содержащуюся, и сжечь послание. Мы глубоко впечатлены вашей готовностью к сотрудничеству и в качестве залога и аванса вашей дальнейшей работы сообщаем вам, что для вас в одном из банков Швейцарии открыт номерной счет, на который зачислено 20 000 американских долларов. В дальнейшем, пока вы будете продолжать сотрудничать с нами, на него будет ежегодно перечисляться сумма в 75 000 ам. долларов. Здесь содержатся инструкции по организации нашей двусторонней связи. Просим вас неукоснительно соблюдать их – в этом залог вашей безопасности. Мы рассчитываем, что вы, в ознаменование начала нашего сотрудничества, ответите на ряд вопросов о вашей работе.

1) Каково открытое наименование предприятия, где вы в данный момент работаете? 2) Как оно называется в закрытой переписке? 3) Кто является его руководителем? 4) Имеет ли означенный руководитель ученые и научные звания и государственные награды? 5) В каком подразделении работаете лично вы? 6) Кто им руководит? 7) Какие лично вы исполняете работы?

Еще раз хотим заверить вас в том, что ваша личная безопасность является для нас важнейшим приоритетом, поэтому напоминаем о необходимости сжечь данное послание немедленно после прочтения».

Лера, однако, поступила с запиской, как и Владик с бумагами отца: она ее сжигать не стала, хотя по совершенно иным соображениям.

На следующий же день она встретилась с Александром Федосеевичем на конспиративной квартире – той самой, где когда-то, прошлым декабрем, определялась дальнейшая судьба Иноземцева и где было принято решение начать оперативную игру с Марией Стоичковой.

На сей раз присутствовали только двое: полковник Пнин и она. Он пригласил ее сесть за стол. Достал из шкапчика бутылку вина – массандровского портвейна – и фрукты.

– О, нет, я не могу, – завозражала Лера, – мне возвращаться на работу.

– А ты, когда отпрашивалась у начальства, сказала, куда едешь?

– К смежникам, обсудить один узел.

– Кто у смежников начальник?

– Потапов.

– А, тот самый! Членкор и профессор в МВТУ?

– Кажется, да.

– Не волнуйся. Я позвоню к тебе в «ящик» от его имени и скажу, что ты задержишься. Твой начальник Потапова уважает.

– Откуда вы все знаете?

– Работа такая. А с мужем своим Виленом объяснишься сама, не маленькая. Тебе надо расслабиться.

Кудимовой ничего не оставалось делать, как согласиться.

Полковник налил ей в бокал вина.

– Ну, показывай записку.

Он прочитал ее, на просвет даже посмотрел. Сунул к себе в карман пиджака.

– Что же мне им отвечать? – всполохнулась Лера. Ситуация страшно нервировала ее. Если ДО записки и, главное, до ответа на нее можно было, наверное, отыграть назад и вернуться к прежнему состоянию – она, молодая женщина, комсомолка, работает над «космической» тематикой в секретном «ящике», двигает советскую науку и укрепляет обороноспособность страны, – то ПОСЛЕ отклика она становится предательницей Родины, или советской контрразведчицей, или шпионкой, или двойным агентом. Это уж как посмотреть.

– Давай лучше выпьем, моя дорогая. – Полковник невесть откуда достал коньяк и бокал, плеснул себе. Они чокнулись. – За успех нашей операции. – Лера выпила. – Закусывай, а то опьянеешь. – Девушка отщипнула виноград. В столице в это время года он был страшной редкостью, однако в закромах КГБ, как видно, имелся. Виноград был узбекский, дамские пальчики. И в этот момент, вместе с теплой волной опьянения от портвейна и душистой сладкой кислостью от винограда, Кудимова заметила устремленный на нее взгляд Александра Федосеевича. Взгляд этот был совсем не таким, каким старшие товарищи смотрят на младших товарищей по работе. В нем отчетливо читалась похоть. И Лера ахнула про себя: «Да ведь он меня кадрит! Ну, и что теперь мне делать?»

Однако делать ЕЙ решительно ничего не понадобилось, потому что Пнин стал действовать сам. Он поднялся, неспешно обошел стол, приблизился сзади и положил обе свои руки ей на плечи. Лера тут вдруг начала как бы наблюдать за собой со стороны, и ей стало интересно: куда повернется эта мизансцена и когда и чем закончится? И зачем она вообще происходит? А генерал засунул ей обе руки под кофточку и стал мять груди, сильно и больно. При этом он, сволочь, видимо, нажимал ей на какую-то точку, отвечавшую за вожделение, потому что любовная истома прихлынула мощной волной – как давно не бывало с Виленом, – после того, как муж, паскудник, с этой гадиной Жанкой связался. Затем полковник наклонился и поцеловал ее в шею. И это прибавило внутри нее вожделения – специально их там, в КГБ, подобным штучкам учат, что ли?

– Что вы делаете? – хриплым голосом спросила она.

Пнин не ответил, не стал клясться ни в каких чувствах (как это делали, бывалоча, всякие горящие возбуждением студентики), а властно поднял ее со стула и повлек в спальню. По росту кагэбэшник был даже ниже девушки, но силой отличался исключительной. И не только физической. В прекрасно оборудованной спальне конспиративной квартиры (карельская береза, лампы из каслинского литья, зеркала) он поставил девушку в позицию «мужчина сзади» и принялся с удовольствием наяривать. Он рычал, она вскрикивала. То, что спецотдел ведет непрерывную аудиозапись, она не знала, а его это только возбуждало. Он проводил спецмероприятие, которое называлось: «укрепление доверия среди сотрудников».

Когда он, наконец, отвалился, она рухнула вперед лицом на атласное покрывало. Чувствовала Лера себя одновременно прекрасно физически, бодрой и легкой – и гадко морально: изменила мужу. Безо всякой любви. Зачем?

Потом она ушла в ванную, стала под горячий душ. Хорошо, что можно заниматься этим на обустроенной квартире, а не где-то в общежитии или коммуналке. Впрочем, она и до Вилена старалась водить парней в квартиру отца-генерала. А с мужем сам бог велел в комфортных условиях любви предаваться. Вот только после Жанки, паскудницы, разлучницы, близость с ним приносила не слишком много удовольствия.

В ванной нашелся женский халат – специально, что ли, Александр Федосеевич готовился? Она накинула его и вернулась в гостиную.

– Прекрасно выглядишь, – мимолетно заметил генерал. – Именно подобной разрядки тебе, как мне кажется, и не хватало.

– Что мы будем делать с опросником? – устало спросила она, желая поскорее забыть и оставить в стороне все, что с ними обоими только что случилось.

– Как что? – как бы даже удивился он. – Отвечать.

– Отвечать – что?

– Правду и ничего кроме правды.

– А разве можно им правду-то говорить?

– Нужно! Разве ты не видишь: это проверка, вопросы простейшие. Ответы на них они, видимо, и так знают или могут узнать, или проверить. Поэтому сейчас, на первых порах, нам с тобой придется быть с ними очень честными. Сама напиши ответ и передай, как условлено – через тайник.

Полигон Тюратам (космодром Байконур).

Владик

Записки Флоринского Владик хотя и сохранил, но нисколько с ними не согласился. Какой там Бог? Все современные люди знают, что никакого бога нет, что это поповская выдумка, созданная ради того, чтобы успешней управлять покорным народом. И антисоветских измышлений отца Иноземцев нисколько не разделял. Подумать только, равнять нацистскую Германию и Советский Союз! Как язык только повернулся! А как можно ставить на одну доску американскую милитаристскую ракетную программу – и нашу, оборонительную? Да, нам тоже пришлось делать атомные бомбы и средства их доставки – но только потому, что американцы и их союзники – агрессоры, военщина, милитаристы! – начали производить их первыми и окружили нас своими базами.

А в Юрии Васильевиче просто играла неостывшая злоба. Ненависть к Ежову и Берии и другим своим мучителям он перенес на социалистический строй. А советская власть, может быть, конечно, несовершенна – да только лучше социалистического строя до сих пор не придумано. Разве сравнить с той же Америкой или западной Европой? Преступность у нас крошечная, нет никакой мафии или рэкета. Образование – прекрасное, Владик сам на себе это испытал, и к тому же, разумеется, бесплатное. Бесплатная великолепная медицина. Да разве не доказывает всю прогрессивность нашего строя то, что первый спутник был нашим и первый человек в космосе – тоже советский! А скоро, пусть будет трудно, мы до Луны доберемся и до Марса!

После неудачного декабрьского пуска первого разведспутника Владик отоспался и отправился в МИК. Заглянул в кабинет главного конструктора. Там царил Черток, вокруг стола сидели другие инженеры и конструкторы. Борис Евсеевич сделал Иноземцеву жест: зайди, мол. Он готовился разговаривать с кем-то по ВЧ. Наконец, соединили, и Черток переключил аппарат на громкую связь – как вскорости понял Владик, чтобы переложить ответственность на Москву, на вышестоящее начальство. Разговор шел с Королевым – напористый, безапелляционный тон Сергея Павловича в телефонной трубке Иноземцев узнал сразу.

– Будете сидеть на полигоне, пока следующий спутник успешно не запустите! Новый год для вас отменяется! Понял меня?

– Конечно, Сергей Павлович, я и мои инженеры будем сидеть сколько надо, но вот рабочие? Они здесь, на полигоне, находятся уже два месяца, шестьдесят дней без единого выходного, работают по двенадцать-шестнадцать часов. Надо дать им недельку отдохнуть в Подлипках, давайте пришлем им смену? – Борис Евсеевич подмигнул сидящему за столом для совещаний мужчине в рабочем комбинезоне – бригадиру с подлипкинского завода.

– Если надо, – взорвался Королев на другом конце провода, – будут не только шестьдесят, а восемьдесят дней на полигоне сидеть! А не хотите работать, идите за ворота!

Черток положил трубку. Извиняясь, развел руками: мол, я сделал все, что мог.

И тут же телефон ВЧ-связи зазвонил снова.

– Да, Сергей Павлович.

Черток на этот раз не перевел аппарат в режим громкой связи, однако слышимость была такая, что каждое слово Королева все равно оказалось отчетливо различимым. На этот раз в голосе главного конструктора послышались не только напористые, но и отчасти искательные нотки.

– Я тебя прошу, Борис, мне очень нужен этот пуск. Если придется, там и новый год встречайте, да только добейтесь, чтобы изделие на орбиту вышло.

Иноземцев догадывался, почему Королев так стремится достичь успеха на разведывательном направлении. До них на политчасе доводили совсекретную информацию, что американцы, безо всякой шумихи, уже предприняли едва ли не сорок запусков разведывательных спутников «Дискаверер», из них двадцать пять – удачно. «Американе» (как их называл Королев) научились возвращать на Землю отснятую пленку, они уже умеют засекать в режиме реального времени запуски баллистических ракет, у них действует программа радиоперехвата переговоров между кораблями советского военно-морского флота. А у Советского Союза, при всех впечатляющих успехах пилотируемой космонавтики, на военно-разведывательном направлении – пока нет ни-че-го, ни единого полета! Естественно, что военные, которым принадлежит полигон и для которых, в сущности, Сергей Павлович работает, стали возмущаться. И, наверное, довели свое возмущение до Хрущева. А тот, несмотря на то, что Королев его любимчик, дал ему, видать, по шапке.

В итоге после разговора Чертока с Москвой в кабинете началось нечто вроде производственного совещания. Решили: работать посменно, круглосуточно, но постараться запустить второй спутник-шпион до Нового года, чтобы все-таки встречать праздник в Москве. Впрочем, Владика стимул в виде Нового года в столице не касался, он устал даже надеяться туда вернуться.

В итоге новый спутник ударными темпами подготовили к запуску на 28 декабря. А потом вдруг пришла команда из Москвы: на третьей ступени ракеты Р‑7 потребовалось слишком много переделок, готова она будет не скоро. Корабль следует законсервировать и всем возвращаться в Москву.

Иноземцев о последнем старался даже не думать. Он стал настоящим пленником Тюратама, кем-то вроде ссыльного декабриста. Владик вернулся в общагу, прилег на свою койку. Опять, судя по всему, ему придется встречать Новый год, как и прошлый, в Тюратаме. Все ребята, с которыми он уже сработался в ходе подготовки «Зенита-второго», отправятся в Москву. Он останется один. В прошлом году рядом хоть Радий был. А теперь – даже словом не с кем будет перемолвиться.

И вдруг в его комнату вихрем ворвался Жора:

– Ты что это разлегся? Вылет через час!

– Меня это не касается.

– Еще как касается! Я сам списки на первый «Ил‑14», идущий на Москву, видел. Ты в них.

– Это какая-то ошибка.

– Ошибка, не ошибка – пойди и выясни, а то без тебя улетим.

– Вы в любом случае без меня улетите.

– Что за упаднические у вас настроения, корнет, я не понимаю!

В сердце все-таки закралась надежда: а вдруг? И Владик, стараясь не обольщаться, встал с койки, оделся и побежал в штаб выяснять свою судьбу. На улице ветрило завывал вовсю, лепил в глаза снежной крошкой. Температура явно спустилась ниже минус тридцати. Владик придерживал рукой опущенные уши шапки – тесемочки давно оторвались, а пришить новые некому, да и некогда. Навстречу ему поспешал Черток – странноватой своей, вихляющей походочкой.

– Давай, Владислав, собирайся, едешь в Москву, – бросил он походя Иноземцеву.

– Вы точно знаете?

– Да. Говорят, сам ЭсПэ внес тебя в список.

Вот так, совершенно неожиданно, новый, шестьдесят второй год Владик встречал в столице нашей Родины, городе Москве.

1962.

Москва.

Галя

Сразу же после Нового года Галя легла в центральный авиационный госпиталь в Сокольниках.

Госпиталь еще не знал такого концентрированного нашествия девчат, поэтому все – пациенты, врачи, медработники, охрана – только головы сворачивали, когда они шли в столовую или возвращались из нее. Конечно, их спрашивали многие, непосвященные – пациенты и солдатики из обслуги: «Что это вы здесь делаете?» И поскольку правду отвечать было запрещено, девочки изгалялись, как могли – все вместе и каждая в отдельности. Кто говорил, что на бомбардировщиках теперь будут стюардессы служить. Кто фантазировал, что принято решение отныне всех летчиков‑мужчин поувольнять, а авиацию отдать исключительно в женские руки. А иной раз выдавали пенку – все равно никто не поверит – готовится специальный женский полк, как в войну «ночные ведьмы». Впрочем, ни одна самая строгая тайна ни в одном госпитале не остается таковой надолго. Вскоре пациенты стали относиться к девчатам особо уважительно: о, это спецконтингент, по теме номер один! Будущие космонавтки!

Несмотря на бесконечные осмотры, анализы и эксперименты, которым их подвергали в течение дня – порой далеко не приятные, так было Гале хорошо и здорово, что она находится в компании молодых, веселых, компанейских женщин! Жизнь теперь казалась настолько более яркой, чем в темной квартире со стариком генералом!

Однако душа все равно болела – по сыну. Правда, он и раньше с нянюшкой сидел, Галина только вечером с работы к Юрочке возвращалась – но теперь и того нет. Сидит здесь, в госпитале, сутки и недели напролет. Только раз, в воскресенье, удалось сбежать – подкупив вахтерш шоколадками.

В квартире Провотворова в Доме правительства все ей теперь показалось чужим, и даже сыночек, обрадовавшийся и прижавшийся к ней вначале, очень быстро к матери охладел и стал больше тянуться к няньке. А Иван Петрович продолжал оставаться важным и ни разу не обнял, не поцеловал. Он и в госпиталь к ней ни разу не съездил. Объяснял: «Ты пойми, Галина, если кто-то узнает о наших с тобой особых отношениях, не видать тебе отряда космонавтов, как своих ушей».

Хотя, на Галин взгляд, не такими строгими в полку подготовки космонавтов были нравы. Семейственность и кумовство в Советском Союзе, понятно, осуждались. Но вот с ними, к примеру, в госпитале лежала летчица Марина – у нее муж, Пашка, она не скрывала, уже отобран в отряд космонавтов и готовится к полету. Марина, кстати, как летчица со стажем, им много советов давала, как медиков обманывать – опыт у нее большой. К примеру, как с тошнотой справляться после испытаний на кресле Барани. Оказывается, очень помогают лимоны – и каждый, кто приезжал девчат навещать, привозил с собой целую авоську цитрусовых. Их делили на всех. Но, если честно, спасали они не до конца. На кресле, где вестибулярный аппарат проверяли, редко кто рыгать не начинал.

Обычные врачи, от хирурга до окулиста, закончились быстро – за три-четыре дня, и хотя осматривали дотошно, и анализы брали самые изощренные, Галя, в отличие от десятка девчонок, отпущенных домой, в госпитале осталась. А это означало: практически здорова.

Но потом начались пробы, похожие на издевательства. Девчата, что попроще, прямо называли их: «гестапо». Каждой выдали листочек, на котором значилось около тридцати испытаний. И начался марафон. В барокамере Галю «поднимали», лишая кислорода, на высоту в пять километров, а потом стремительно «опускали» (барометрическое пикирование) – и не дай бог потерять сознание! На старой, еще немецкой трофейной центрифуге раскручивали, увеличивая вес тела. Сначала в три раза… потом в пять… в восемь… Надо было усилием мышц пережать артерии, отводящие кровь от головы, – иначе обморок, и конец марафону.

Для нее, как и для многих девчонок тридцатых годов рождения, воспитанных на Зое Космодемьянской и других героях Отечественной, умение терпеть и не сдаваться было одной из главных доблестей. И Галя – терпела. Не только потому, что на кону была мечта, полет, а, скорее, оттого, что вытерпеть означало победить.

Особое внимание на испытаниях уделялось вестибулярному аппарату. Кроме кресла Барани, раскачивали каждую на гигантских качелях – едва ли не по часу. Долго держали в полуперевернутом положении, головой вниз, под углом сорок пять градусов.

Галя, когда в самоволку домой сдернула, напрямик спросила у генерала, почему врачи так стремятся их вусмерть укачать. И тот ответил (предварительно заведя, как водилось при серьезных разговорах, в ванну и включив воду): оказывается, когда Герман Второй свои витки в течение целых суток вокруг Земли накручивал, ему плохо там, на орбите, стало. Физически было очень тяжело. Тошнило постоянно. Рвало два раза. И есть ему совершенно не хотелось, и вообще было маетно и муторно. И вот теперь конструкторам, ученым и медикам стало совершенно непонятно: а может ли вообще человек к космосу привыкнуть? Жить там? Работать? Или отрицательные симптомы с течением времени будут только нарастать? И тогда – что? Отказаться от полетов в космос вовсе? Или обязательно устраивать на кораблях искусственную гравитацию?

– Но потом-то у Геры все прошло? – спросила Галя.

– Да. Когда сел. Ты ж видела по телевизору: Герман веселый, здоровый. Да и медицинские исследования показали: все с его организмом в порядке.

– Значит, и у других будет нормально, – категорически заключила Иноземцева. – Денек потерю аппетита и тошноту потерпеть можно. Женщины, когда беременные, еще не столько терпят. А может, потом, на вторые, третьи сутки, все у космонавта наладится.

– Ты прям как Королев, – вздохнул генерал. – Он известный авантюрист, сейчас предлагает следующего космонавта аж на трое суток запустить.

– И правильно!

– И ничего нет правильного! А вдруг отрицательные явления будут нарастать? Да выдержит ли космонавт? И каким мы его на Земле встретим? Я считаю, и многие медики меня поддерживают: лучше ограничиться двухсуточным полетом.

Кроме этого спора, который продемонстрировал Гале ее собственную причастность к самым высоким советским космическим достижениям и самым важным тайнам, ничего радостного или хотя бы интересного в общении с генералом в тот вечер не было. Владычество над самой закрытой и важной в Союзе кастой – отрядом космонавтов – сказалось на Провотворове отрицательно (думала Иноземцева). Многочисленные заграничные поездки и встречи на высочайшем уровне тоже явно не улучшили его характер, скорее наоборот. Он стал до чрезвычайности важным, не снисходил даже до ласк или хотя бы добрых слов. Как будто победил ее тогда, полтора года назад, раз и навсегда и успокоился. Вдобавок Иван Петрович вовсе перестал шутить и крайне редко улыбался. От этого квартира генерала с черной казенной мебелью по спецпроекту архитектора Иофана вновь показалась молодой женщине тюрьмой – как казалась когда-то квартира свекрови, откуда умыкнул ее Провотворов.

Поэтому наутро – кто бы мог подумать! – Галя неслась на метро в госпиталь, как на какой-то радостный праздник. Там искрился снег, трещали на морозе сосны, там ждали остроумные девчата-подруги и обходительные доктора.

Жили они на территории госпиталя в отдельном флигеле, выдали им байковые коричневые пижамы с подворотничками, ходили они в столовую на завтрак – обед – ужин – полдник (кормили, кстати, вкусно и как на убой).

Но как издевались над ними доктора! Помимо самых изощренных кручений-верчений, над девушками проводили психологические опыты, проверяли реакцию, сообразительность, стрессоустойчивость, выносливость, интеллект. И каждый день кто-то собирал вещички и отправлялся домой: «До свиданья, девчата! Счастливо оставаться и успехов вам!» В госпиталь их легло двадцать шесть. И вот осталось десять, девять, восемь… Ушла и летчица Марина – хотя ее позиции казались незыблемыми. А Галя, к своему удивлению, держалась. Никогда она не думала, что настолько здорова, сильна, а ее вестибулярный аппарат настолько устойчив. И, конечно, Провотворов тут был ни при чем. Он, при всем его величии, вряд ли такой властью обладал, чтобы на военных медиков в нужную сторону повлиять.

В часы посещений она никого не ждала, но однажды увидела знакомую фигуру.

– Владька, ты?! – изумилась, удивилась и обрадовалась Галя.

Муж – да, да, пока он еще продолжал числиться ее мужем – выглядел прекрасно. Новое пальто, шапка-пирожок, высокие ботинки на толстой подошве. Да и сам: повзрослел, заматерел, посолиднел – но в хорошем смысле, далеко не достигая забронзовелости Провотворова. Снял пальто, и оказалось, что на нем новый, элегантный костюм, белая рубашка, галстучек-шнурок. Вывалил на тумбочку сетку-авоську апельсинов, рядом бумажный пакет – едва ли не кило – с любимыми Галиными «Мишками косолапыми». Она не без удовольствия представила его девчатам, называя без обиняков своим супругом. Товаркам он явно понравился, они глазками так и застреляли: почти все незамужние, чай. Он сказал пару шуток, отвесил пару анекдотов, все благодарно ржали. Засидевшиеся в госпитале девчонки, казалось, готовы были без масла съесть пожаловавшего к ним мужчину «с воли». Иноземцев тоже в их компании раздухарился, распустил оперенье. «Да где ж я была? – вдруг подумала Галина. – Где были мои глаза? Променять молодого, здорового, крепкого, умного мужчину, у которого все еще впереди, на замшелого старика-генерала? Как я могла?!»

Подальше от греха увела Владика гулять.

Ночь стояла над военным авиационным госпиталем. Величаво высились сосны. Скрипел снег. Фонари высоко освещали дорожки (ежедневно расчищавшиеся солдатиками). Молодая женщина взяла мужчину под руку, пошли не спеша. Пар от дыхания клубился и искрился в огне фонарей.

– Как ты здесь оказалась? – участливо осведомился Владислав. – Почему?

– Ах, не спрашивай! – с оттенком кокетства отвечала она.

– А что такое? – всполошился он. – Что-то серьезное?

– Нет-нет, просто обследование.

– Обследование? Зачем?

– Не могу тебе сказать. – Им и вправду настрого велели никому, ни маме-папе, ни мужу (если у кого есть), не говорить, по какому поводу легли в госпиталь.

– Что значит «не можешь»? Что-то серьезное?

– Ах, ну нет же, говорю, ничего у меня серьезного. Но и сказать что, не могу. Военная тайна.

– Какая может быть в госпитале – тайна?

– А ты подумай, – опять с оттенком кокетства проговорила она. В конце концов, решила Иноземцева, коль скоро один ее муж, нерасписанный – генерал, знает в деталях, зачем она здесь, то почему бы о том же не узнать и второму, законному? Ведь он товарищ проверенный, допуск имеет по первой форме секретности. Видя, что супруг, как выражались в те годы, все равно «не рубит», она продолжила свои намеки: – Здесь, в этом госпитале, Юра Самый Первый лежал. И Герман Второй. И прочие аналогичные товарищи.

– Так тебя в космонавтки готовят?! – ахнул благоверный.

– Ну, пока не готовят. Только отбирают. Но нас из двадцати шести осталось всего восемь.

– Да ты с ума сошла! – чуть не заорал Владислав.

– Тише, тише. Всех волков в лесу разбудишь. Не говоря об оперчасти.

Муж понизил голос, но все равно был полон негодования:

– Да как ты можешь?! Это такой риск! Я корабль этот делал, я знаю! У тебя сын маленький!

– Ничего, как-нибудь все со мной обойдется. А сына, если что случится, ты вырастишь. Зато представляешь: я иду, вся такая красивая, по красной дорожке на Внуковском аэродроме, и меня встречает сам Хрущев, и все правительство, и ты, и наш Юрочка, и мамочка моя! Кругом знамена, корреспонденты, телевидение!

– Ты дура, дура, честное слово! – схватился за голову Иноземцев.

– Да ладно, не дрейфь! Меня сто раз еще отсеют, по здоровью или по анкетным каким-нибудь данным.

– Это твой генерал придумал, да?

– Какая тебе разница!

– Значит, он. Что-то он сам не хочет на макушку ракеты влезать, и чтоб ему под задницей триста тонн горючки зажгли! Тебя посылает.

– Брось, Владик! Ты такой правильный и такой скучный. У‑уу, хуже Провотворова.

– Ладно, но имей в виду: я против.

– Ну, тебя я спрашивать не буду.

– Я еще пока твой муж.

– А насчет «муж-не муж» – и развестись можно.

Владик глубоко вздохнул, сорвал в отчаянии с головы шапку-пирожок и пару минут шел рядом молча, отстранившись от нее. Разговор повернул совершенно не в ту сторону, куда он планировал. Можно сказать, в противоположную.

– Ладно, отложим эту историю, – вздохнул Владик. – Просто я хочу, чтоб ты знала: я против этих твоих планов. Но я о другом. – он подумал, что его программа-максимум, запланированная на сегодняшний визит: предложить Гале снова сойтись и жить вместе, вряд ли в нынешних условиях выполнима. Но вот программа-минимум, или деловая часть, вполне заслуживает обсуждения. И он продолжил: – Я как раз хочу, чтобы ты со мной НЕ разводилась, по крайней мере, официально. Я думаю и тебе, в свете подготовки к полету в космос, – слегка съязвил он, – подобное пятно в биографии будет ни к чему, но, главное, дело заключается в другом. Ты, наверно, слышала: у нас в Подлипках мощное строительство развернулось. Пятиэтажные дома один за другим лепят. Я нашу семью на очередь поставил. Представляешь, нам, с тобой и с Юрочкой, будет положена двухкомнатная квартира, отдельная, с собственной ванной, газовой колонкой! Санузел, правда, совмещенный – но как-нибудь перетерпим. Говорят, через три-четыре года очередь реально подойти может. А я еще планирую к Королеву на прием по личным вопросам пойти – все ж таки он маму мою помнит. Да и я не напрасно больше года на полигоне просидел – ускорит ведь главный конструктор очередь, как ты думаешь?

– То есть, – спровоцировала она, – пока я и Юрик проживаем с генералом, ты хочешь получить за наш счет жилье и наслаждаться там один, в двухкомнатной квартире?!

– Да нет же! Я такого не говорил!

– Как? Только что, по сути, сказал.

– Нет! Наоборот! Я предлагаю, – он выпалил то, что сперва рассчитывал высказать, потом от своего намерения отказался, а теперь вдруг выговорил, не думая и не беспокоясь о последствиях. – Я предлагаю забыть все плохое, что между нами было. И, слушай, уходи ты от своего Провотворова. Возвращайся ко мне. Зачем он тебе нужен? Он ведь старик! Будем жить снова вместе, с Юрочкой. Ему тоже нужен настоящий отец.

– А у тебя с той женщиной – все кончено? – спросила она почти наугад. До нее не доходило никаких слухов, однако год назад она видела Владика не в меру веселого и даже шального, и тогда твердо решила, что у него – роман.

– Да. Давно. И у меня сейчас никого нет.

– Значит, ты снова делаешь мне предложение? – почти смеясь, промолвила она.

– Можешь считать, что да.

– В прошлый раз был прыжок с парашютом и наследное бриллиантовое кольцо.

– А сейчас – пожалуйста. – Он преклонил перед ней в снегу одно колено и взял за руку в вязаной варежке.

– А кольцо? – совсем уж засмеялась она.

Тогда Владик быстро смастерил из фольги от фантика «Мишки косолапого» колечко, стащил варежку с правой руки Гали и надел его ей на палец.

– Спасибо, я подумаю, – величественно молви-ла она.

Лера

После встречи в «Пльзени» Мария Стоичкова из жизни Кудимовых исчезла. И не видела ее Лера (как и другие герои нашего повествования) больше никогда. Вдобавок никаких не поступало сигналов от главного противника: получены ли ответы? И как их расценили?

«Не дергайся, – сказал ей по этому поводу Пнин. – Они информацию твою съели, теперь проверяют. Решают, насколько тебе можно доверять».

В их следующую встречу – на той же конспиративной квартире – Лера решительно сказала (ей было гадко и стыдно от того, что между ней и Александром Федосеевичем в прошлый раз случилось): «Я не хочу, чтобы то, что между нами произошло, еще раз повторялось. Я замужем, и мне никаких левых приключений не нужно». Полковник на это ничего не отвечал, только пожал плечами. Ей казалось, что все миновало, бессовестный эпизод остался в прошлом и стал забываться, однако в следующую встречу Пнин, безо всяких предисловий, крепко обнял ее и стал раздевать – и она не нашла в себе сил противиться. А когда все кончилось, чувствовала себя одновременно и успокоенной, удовлетворенной, и грязной, подлой. Так повторилось и еще раз, через неделю, а затем Лера поняла, ругая и кляня себя, что ей это нравится, и она ждет этих встреч. Хотя непосредственно после каждой испытывает отвращение и к себе, и к своему новому сожителю – и даже к мужу, хотя Вилен здесь, видит бог, был страдающей стороной и совершенно ни при чем.

Виделись они с Пниным в рабочее время. Своему непосредственному начальнику в КБ Лера говорила просто: мне надо уйти – и убывала. Ведь Александр Федосеевич сказал, имея в виду ее окружение на работе: «Ты с ними построже. Я до них довел, что ты на нас работаешь. Потому тебя стали больше уважать и бояться».

– Зачем?! – возмутилась она. – Зачем ты им сказал? А вдруг среди них враг, и меня расшифруют?

– Я ведь не говорил им, – хмыкнул Пнин, – что ты подсадная утка для ЦРУ. Просто сказал, что ты – наша, и поэтому они должны тебе всяческое содействие оказывать. Подожди, еще по службе начнешь расти, как на дрожжах.

Лера вспомнила, что начальник стал на нее смотреть в последнее время с немым вопросом и некоторой опаской, и подумала: «И черт с ними! Пусть думают, что я стукачка. Для карьеры это даже полезно».

Разговор с полковником велся в кровати – той самой. Он продолжал свою «работу с контингентом», а заодно втолковывал девушке азы разведки: как различать и сбрасывать хвост, как надежно и безопасно оставлять сигналы и устраивать тайники. Упирал на личные примеры. В его речи то и дело проскальзывало: «Когда я был в Париже… в Вене… Стокгольме…» Лера про себя при перечислении иностранных столиц вздыхала, а потом спросила напрямки: есть вероятность, что она тоже в капиталистическом окружении окажется? И Александр Федосеевич ответил, как ей показалось, так же откровенно: «Есть. Если они, то есть ЦРУ, решат, что ты здесь, в Союзе, провалилась, и вывезут тебя на Запад. Но это будет совсем другая история, и говорить о ней пока слишком рано».

Почему она стала спать с Пниным? Если честно, физически это давало разрядку, которую она давно (а может быть, и никогда) не получала с Виленом. Но Лера его, конечно, не любила, не ждала с ним встреч и ни разу по нему не вздохнула. Хотя, разумеется, уважала его, как в своем роде начальника, авторитетного и много знающего человека.

А что Вилен? Он ничего не знал. Во всяком случае, Лера ему не говорила. Видел ли он ее изменившееся, довольное лицо, когда она в определенные дни возвращалась с работы, и с чем это связывал? А вот этот вопрос оставался открытым, и поднимать его Кудимова никак не хотела. Тем более что во всех прочих аспектах ее семейная жизнь протекала на пять с плюсом: отец и мама, и она с Виленом работали, прислуга Варвара стряпала и убиралась, по вечерам в субботу они время от времени посещали Большой театр – Лера сходила с ума по балету и молодой дерзкой приме Плисецкой.

Она уже стала привыкать к такой жизни и забывать, что должна нести крест двойного агента, когда Пнин, во время очередной их встречи на конспиративной квартире, сказал с дозой озабоченности: «Готовься. Кажется, американцы зашевелились».

Галя

Всех девушек-парашютисток выписали из госпиталя и велели ждать.

Галя вернулась на работу. Совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь в ОКБ узнал, куда она вербовалась. Да и нельзя было. Все на свете в Союзе было засекречено, а то, что касалось космоса, – втройне. Перед госпиталем начальству пришло письмо из центрального совета ДОСААФ, в котором просили предоставить товарищу Иноземцевой отпуск в связи с подготовкой сборной команды СССР по парашютному спорту к соревнованиям. Поэтому ни одна живая душа – ни подружки, ни мама – понятия не имела, как она провела последние три недели. Разве что Провотворов знал, в чем дело. И еще законный муж Иноземцев.

Секретность была ей на руку, потому что еще меньше желалось, чтобы кто-то проведал, что она пыталась – и потерпела неудачу. Несколько дней прошли в томительнейшем ожидании. Гале даже не мила была ни квартира в правительственном доме, ни генерал, вдруг отчего-то проникнувшийся к ней новой заботой. Только в присутствии Юрочки отпускало. В короткие часы послерабочего отдыха нянькать его, тетешкать, читать ему книжки, кормить, слушать новые словечки и прочий лепет было сущим наслаждением. Жаль только, что вечер так быстро кончался, и вот пора его укладывать и самой спать, чтобы завтра – на работу, из дома напротив Кремля, на метро и электричке, в Подлипки.

Но однажды Провотворов приехал со своей службы с загадочным, но весьма довольным, если не сказать торжествующим видом. Галя еле дождалась, когда выкатится к себе домой приходящая нянька. А та, как нарочно (и, видно, чувствуя что-то), долго копалась, словно не хотела сполна воспользоваться своим конституционным правом на отдых. Наконец, ушла.

Галя подалась к генералу.

– Иван, не томи! Что?

– Тебя отобрали.

– Боже, какое счастье! Неужели?!

– Но теперь, когда ты все всем доказала, самое время подумать, а нужно ли тебе это. – Генерал всячески избегал слов «космос», «космонавтика» и прочих, ведь практически не было сомнений, что столь режимный дом продолжает прослушиваться.

– Да ты шутишь!

– Дело мало того что рискованное, но еще и трудное. Например, всем вам, кандидаткам, придется уволиться со своей работы…

– Плевать!

– Галина! Не перебивай! И перестань использовать язык подворотен!

– О, не занудствуй, давай, говори же!

– Далее. Всех вас, кандидатш, призовут в армию. Будете носить форму. Ходить строем.

– Солдатами?

– Надеюсь, нет. Младшими лейтенантами.

– О, so beautiful! I will be the officer! I can`t believe!

– Что?!

– Я радуюсь так. На языке интеллигентных людей.

– Не знаю, надо ли радоваться. Ведь вас поселят в военном городке. Будете жить все вместе, вшестером в одной комнате, и проходить множество занятий и тренировок. Очень тяжелых и сложных, поверь мне. Мужики не выдерживают.

– А прыжки будут?

– Да, и много. И в самых сложных условиях. И с задержкой раскрытия, и на воду, и ночью. По полной программе.

– О, как прекрасно!

– А еще нам с тобой придется расстаться – по крайней мере, на время. Ты будешь жить в городке. Отлучаться только в воскресенье в увольнительные. И даже когда мы будем встречаться по службе – станем делать вид, что мы с тобой незнакомы. Ты готова?

Галя пристально посмотрела в лицо генерала.

– А ты – готов?

– Твое решение в данном случае главное. Я подчинюсь ему.

– В таком случае я – готова.

Промелькнула предательская мысль: «Может быть, товарищ генерал, ваша роль в моей судьбе заканчивается? Вывел меня на орбиту – в прямом смысле слова – и адью?» – но она постаралась отогнать ее. Нет, сейчас ее переполняла столь чистая, незамутненная радость, что даже не хотелось поганить ее меркантильными расчетами.

– Наконец, последний вопрос, – продолжил занудствовать генерал. – По порядку, но не по важности. И даже странно, что не ты его задаешь.

– Что будет с Юрой? – выпалила она.

– Да. Я, конечно, готов на то, чтобы он жил здесь, и даже буду оплачивать услуги няньки на круглосуточной основе – но согласись, это не очень удобно: мальчик днями будет с совершенно посторонним человеком, а я, хоть к нему и привязался, все равно формально тоже чужой, да и приходить сюда буду только вечерами. А ты, повторюсь, сможешь видеться с ним лишь по воскресеньям, да и то не каждую неделю: испытания, прыжки и прочее.

У Гали резко сменилось настроение, и даже слеза навернулась: и оттого, что не она первая, а генерал заговорил о ребенке; и потому, что она, выходит, никудышная мать, снова бросает малыша; и потому, что он, бедненький, снова остается один.

Но ответила она твердо:

– Я подумаю, как решить этот вопрос.

* * *

Она продолжала ездить на работу в ОКБ, но теперь с совсем иным чувством. Все внутри нее ликовало: неужели совсем скоро она покинет затхлый мир, где тетки-переводчицы корпят над английскими статьями про первые и третьи ступени? Неужто будет свист воздуха, солнце, весомая тяжесть парашюта и – новые товарищи вокруг? Неужели она опять выберется из тюрьмы, в которую себя заключила, и займется наконец тем, что любит? А там, впереди, может, ее будут ждать оглушительное, как лава, признание и всемирная любовь?

Но сначала надо было решить один вопрос. Юрочка. Бедный мальчик, вот и он превратился в «вопрос».

Слава богу, Иноземцев теперь не сидел на полигоне. Работал здесь, в Подлипках, на том же предприятии. Но в ОКБ трудились даже не тысячи – несколько десятков тысяч человек (сколько точно, никто из рядовых сотрудников не знал). Поэтому пришлось, чтобы встретиться, пойти на хитрость – напрямую звонить Владику она не хотела. Пару раз прошлась в столовую мимо корпуса, где он трудился. Когда столкнуться не довелось, придумала предлог, чтобы зайти в здание, где находилось рабочее место законного мужа. И вот он, собственной персоной, – в курилке на лестнице. Только уже не с покойным Флоринским, а с другими мужиками обсуждает что-то спортивное – кажется, шансы футбольной сборной Союза на чемпионате мира в Чили.

Увидел, обрадовался: «Галка! А я как раз думал тебе звонить!»

Они отошли в сторонку от кружка болельщиков.

– По какому поводу телефонировать собирался? – ласково заулыбалась она.

– Пока секрет. Ты сегодня вечером свободна?

– Как всегда. Еду домой к сыну.

– И к генералу? Ладно, отпросись у них на вечер. Мне есть что тебе показать. И о чем поговорить.

«И мне тоже, – подумала Галина, – но надо подготовиться: причесочка, маникюр, платье». Поэтому вслух сказала:

– Нет-нет, сегодня я никак не могу. Нянька уходит в семь, а Иван Петрович тоже вечно задерживается. Давай, м‑м, на будущей неделе?

– Ой, ну к чему столько ждать!

В конце концов сошлись на пятнице. Все-таки суббота впереди, укороченный рабочий день.

И вот в пятницу после службы они встретились. Галя, как планировала, успела освежить прическу и маникюр – ненавязчиво, чтобы не видно было, что готовилась. Все-таки одно из неоспоримых преимуществ жизни в доме для советской элиты – возможность иметь лучших дамских мастеров. Тут даже никакого вмешательства генерала не понадобилось, соседки поделились. Плюс пальто с меховым воротником из двухсотой секции ГУМа – оно село на нее как влитое. Словом, Галочка выглядела, как тогда говорили, на все сто. Взяла Владика под руку. Услышала за спиной шепоток: «Наша-то опять к мужу вернуться, что ли, решила?»

Вместе с законным супругом они прогулялись по улице Коминтерна к электричке. Казалось, совсем недавно они сюда ездили перед грибной охотой, ночевали у Флоринского. А теперь – Юрий Васильевич погиб, Жанка убита, Радик на Камчатке. Вилен с Лерой отдалились так, что их не слышно.

– А что с квартирой Флоринского? – спросила Галя.

– Там живет Нина, его последняя. Оказывается, они были расписаны, а она – прописана там.

– А ты – его сын. Тоже на квартиру имеешь право.

Иноземцев поморщился:

– Ой, Галя, не ждал я, что ты станешь такой частной собственницей.

– Конечно, ты бессребреник – жди в очереди десять лет, когда новый дом на предприятии построят.

– Не десять лет, а обещают очень быстро. Я бумаги собрал, на очередь нас поставил. К Королеву только пока не выбрался.

Она махнула рукой. Иноземцев – не Вилен. Он махинировать, ловчить не любит и не умеет. Сходить к главному конструктору, поплакаться – потолок его способностей. Но ведь и она, если признаться, такая. Просто ей выпал счастливый билет – в лице генерала. А теперь второй – отличное здоровье и как следствие – отряд космонавток. Да вот только счастливые ли они, если разобраться, оба этих билета? И куда может завести ее эта орбита? На минуту стало зябко.

В электричке было тесновато – рабочий люд возвращался из Подлипок в Москву.

На Лосиноостровской Владик неожиданно потащил ее к выходу. С недавних пор, и пары лет не прошло, здешние места, подмосковный город Бабушкин официально вошел в состав Москвы. Они скоро миновали парадную улицу, где возвышалась пара-тройка монументальных сталинских домов с высокими потолками. Началась подмосковная патриархальность: деревенская улочка с рядами изб, в морозное вечернее небо поднимаются дымы. Рядом сараюшки, бараки, сушится на растянутых веревках белье. «Не дай бог он снова приведет меня в избенку – как мы жили с ним в Болшеве», – Галя уже догадалась, что супруг ведет ее осматривать новое съемное жилье.

Однако и в Бабушкине кипела стройка. Как по всей Москве, возводились жилые пятиэтажки – правда, тут не блочные, а из силикатного кирпича. Наконец, Иноземцев, с явной гордостью, привел ее в четырехэтажный сталинский дом. Уютный двор и высокие потолки, две комнаты. Мебель, с чужого плеча, явно еще дореволюционная. На кухне газовая колонка. Имелась и ванная – правда, изрядно ободранная. По сравнению с холодной дачей в Болшеве это, конечно, был громадный шаг вперед. Но если мериться с правительственным домом напротив Кремля – никакого сравнения. И Галя впервые подумала: а как она сама теперь воспримет жизнь в военном городке, в полку подготовки космонавтов? Как сказал генерал, по сути – в общежитии? Ну, ничего, в обратную сторону она быстро привыкнет. Двадцать пять лет в спартанских условиях прожила, за два года в роскоши не успела испортиться.

Иноземцев к визиту подготовился. Достал из холодильника коньяк (бедненький, ему и неведомо, что коньяк не водка – его следует пить теплым). Нарезал толстенными ломтями колбасу и сыр. Сделал пару бутербродов с паюсной икрой. Разлил огненный напиток по рюмочкам. Спросил испытующе:

– Ну, поздравишь меня с новосельем? – А между строк читалось: «Не хочешь ли ты ко мне сюда вместе с нашим сыном переехать?»

– Поздравляю. – Они чокнулись. – Отличная квартира, – покривила душой она.

– Представляешь, я ее на год вперед снял, – похвастался он. – И оплатил. У меня после полигона денег куры не клюют. Ведь больше года и зарплата шла, и командировочные платили. А на что там, на техпозиции, тугрики тратить? Спирт и тот бесплатный.

– Молодец, – похвалила она, почти не кривя душой. – Я всегда знала, что ты хозяйственный.

– Так возвращайся, – сказал он немедленно, без интриги.

– Посмотрим, – ускользнула она. – Давай лучше поедим, я после работы.

– А я? – усмехнулся он.

Они выпили еще по рюмке, и он поставил на радиоле запись «на костях» – то есть на рентгеновской пленке. Какой-то рок.

– Я соскучился по сыну, – снова начал Владик.

– Так почему не приезжаешь с ним повидаться? – усмехнулась она.

– Ну, там все чужое. И генерал твой. Я не хочу так любить Юрочку – дистанционно. Лучше вы с ним давайте приезжайте насовсем сюда.

– Хочешь, я верну тебе его – одного? Без себя?

– Что ты имеешь в виду?

И тут она пересказала свои новости: отряд космонавтов, она идет служить в советскую армию.

Владик схватился за голову и весь скривился: «Боже мой! Что ты творишь!» Галя постаралась быть легкой:

– Зато исполнится твоя мечта. Ты сможешь жить со своим сыном.

– Как ты себе это представляешь? Я ведь работаю!

– Есть детский садик. Я думаю, генерал сделает так, чтобы Юрочку приняли без очереди.

– А забирать его? Отводить туда? У меня ненормированный рабочий день, ты понимаешь?!

– Генерал обещал оплачивать ему няньку.

Иноземцев взорвался:

– Да что ты все: генерал, генерал!

Она того и ждала:

– Ну, тогда решай эти вопросы сам.

– А ты – устраняешься? – зло глянул он на нее. – В космос собралась?

Галя дернула плечом:

– Хочу использовать жизненную возможность, раз уж она представилась. А не погрязать навек в бюро научно-технической информации.

– Гадина ты, – вдруг с тоскливой безнадежностью проговорил Владислав. – Просто гадина. Шлюха натуральная! – припечатал он.

– Да? – она сузила глаза. – Ты так считаешь? Только имей в виду: от хороших мужиков бабы не гуляют.

А он в ответ вдруг ударил ее по щеке. Это было так неожиданно – никогда муж не бил ее – и так больно, что Галя заплакала. А Иноземцев, вместо того чтоб утешить, вдруг схватил ее за плечи и стал трясти с криком:

– Я из тебя эту дурь-то выбью! Ишь, космонавткой решила заделаться! Да ты очнись, посмотри на себя! – И она заплакала еще горше. А он злобно толкнул ее на диван – да, тут, в гостиной, еще и диван имелся, огромный, массивный. Она упала навзничь, а он повалился на нее, впился в губы поцелуем и стал срывать с нее одежду.

…Когда все было кончено – по правде сказать, разочаровывающе быстро, – он отвалился и пробормотал: «Прости. У меня больше года не было женщины».

– Да? – сказала она. – Ну, раз так, у тебя должно остаться сил на вторую попытку.

Владик захохотал и сжал ее в объятиях.

Наши дни.

Галина

Какие хорошие, какие классные все они были! Она с тех пор не видала ребят (и мужчин) лучше. Пусть все, как на подбор, маленькие и худенькие. Точнее, именно на подбор – каждый грамм веса, доставляемый на орбиту, на счету. Но какие же они были все умные, остроумные, веселые, галантные! А Юра Самый Первый и Гера Второй – так и вовсе звезды! С кем бы их сравнить по популярности? Ни с кем не сравнишь. Куда там нынешнему Ди Каприо или Джорджу Клуни! Их знали – все. И в лицо, и по фамилиям. На всех континентах, во всех странах. А тут они – вот, рядом. Можно посмотреть в глаза или даже потрогать за руку.

Не случайно, когда их, девчат, впервые привезли в будущий Звездный городок (а тогда безымянную воинскую часть на станции Чкаловская) и привели в столовую, и туда пришел первый отряд космонавтов, а среди них Юрка и Герка, Валя Маленькая, помнится, уронила вилку. Она потом рассказывала, что это оттого, что она увидела помидор. Для советского человека это тоже было чудом: в начале апреля – настоящий, не консервированный, помидор. Но большим чудом был все-таки Юра Первый, который совсем рядом – и нисколько не чинится, не дерет нос.

А остальные парни – к тому времени их, не летавших, оставалось в отряде человек пятнадцать, тоже изо всех сил тянулись, чтобы не ударить в грязь лицом и выделиться на фоне звездных коллег. Гришка Нелюбин и Алеша Блондин вовсю хохмили. Паша Хохол пел, Гриша на гитаре играл. Алеша Блондин и рисовал вдобавок. Потом они все – точнее, почти все – ухватят свой кусочек великой славы. Но никто не будет известен так, как Юрка Самый Первый. Да и если отвлечься от всемирной, испепеляющей известности, он, согласимся, самым лучшим среди них был. Не случайно его первым и выбрали. Всегда и во всем умевший найти что-то положительное и веселое. Позитивное, как сказали бы сейчас. Милый и обходительный со всеми. Гомерически остроумный.

Ах, Юрка-Юрка, как же ты рано и нелепо ушел!

Да и девчата были, признаемся, хороши. Валя Большая или Валя Первая, как символически и пророчески ее называли, Валя Маленькая, Ира, Жанна, Таня. Вместе с ними Галя чувствовала тогда, что попала в свою среду. Живет своей жизнью. Проживать в квартире с паровым отоплением, накапливать гардеробы и даже воспитывать сына – было тогда немодно, неинтересно. Не в тренде, как бы сейчас сказали. А в тренде было – ютиться в палатке, на переднем крае, как в фильме «Девчата», вместе с подругами. Делать для Родины что-то важное и полезное – а разве может быть что-то полезней и важнее, чем освоение космоса? Любая девчонка в Стране Советов позавидовала бы ей тогда и мечтала бы оказаться на ее месте. А им, шестерым, – повезло. Ох, как же им повезло! Потому что парашютистки. Потому что все в порядке оказалось со здоровьем.

Правда, ей лично протекцию составил генерал, и эта заноза тогда свербела, колола – однако она думала и надеялась, что никто больше в жизни не узнает, что у нее с Провотворовым что-то есть. Ах, Иван Петрович, Иван Петрович, какое же у тебя непомерное самолюбие оказалось, какая странная идея тебя посетила: сделать свою любовницу женщиной-космонавткой! Зачем тебе это нужно было? Чего ты хотел? Чтобы все поклонялись мне, а ты в уголку стоял и наполнялся гордостью: ведь я, мол, все это устроил? И неужели ты не понимал, что с тех пор, как я окажусь в компании молодых, прекрасных, умных людей, мне к тебе уже не будет возврата?

Генерал Провотворов

Перед прибытием женского контингента он лично собрал весь отряд космонавтов. Настроил на нужный лад. Провел с ними беседу. Сказал: «Если я узнаю, что кто-то из вас с девушками заводит шашни, – пеняйте на себя. Вылетите из отряда со свистом. На Дальний Восток служить поедете! Это я вам обещаю. Вы у меня, практически все, товарищи женатые. Они, практически все, девчата незамужние. Вот и сами себе сошьете, если что случится, дело по служебной и партийной линии. За аморальное поведение. Партбилеты, у кого есть, на стол положите. А тем, кто не летал, гарантирую: никакого космоса не увидите как своих ушей. Так что смотрите: держитесь от девчат подальше. Ни шуточек, ни разговорчиков вольных! Ни тем более чего похуже. Лично следить буду и ни малейших нарушений не потерплю. Ясно вам?» Заставил три раза по уставу ответить, поправлял: «Так точно, товарищ генерал-майор!» Ну, пусть теперь только попробуют. Я предупреждал.

Его, конечно, больше всего одна из девушек волновала. Но и остальных он имел в виду. Не хватало ему тут аморалки. Девчата все красивые, парни умные, бравые. А двое из отряда так вообще – в ореоле славы вселенской. Юру хоть немножко поправили за тот его прыжок из окна в Форосе, приутих. А Герман Второй распоясался, никакого сладу. То дорожное происшествие на собственной «Волге», то езда в нетрезвом состоянии, то с журналисткой, видишь ли, по лесу гуляет, секретные документы теряет. И приструнить надо – а как приструнишь, если он на разрыв: все вокруг – трудовые коллективы, воинские части, пионеры и школьники, дипломаты, страны и народы – только и просят: дай нам космонавта, устрой с ним встречу!

А Юра Самый Первый в другом подкузьмил: когда на мандатной комиссии стали утверждать списки женского отряда, сказал: «Я категорически против, чтобы в отряд брали женщин, у которых есть мужья и дети. Дело наше не только трудное, но еще и опасное. Нельзя рисковать тем, что ребенок останется без матери». Пришлось ему возразить: «А если без отца? У вас, из первого отряда, у всех почти детишки имеются». А он: «Это совсем другое. Отец погибнет – мать воспитает. А когда мамы молодой не станет, совсем будет нехорошо. И перед миром неудобно». Пришлось Провотворову лично и отдельно уговаривать Королева и других членов комиссии, чтобы Галку и еще одну женщину, обремененную наследником, в отряд взяли.

Ладно, пусть служит. А как ее в космос пристроить – и надо ли вообще это делать – мы еще поглядим.

Пицунда (Абхазская АССР, Грузинская ССР).

Хрущев Никита Сергеевич

Временами на него накатывали приступы неконтролируемой ярости. Хотелось просто, как говорилось в довоенном фильме «Волга-Волга», рвать и метать. Своих-то плебеев, Леню, там, Брежнева или Фрола Козлова, он быстро отвык стесняться. Да и для дела было полезно. Они после приступа начальственного гнева лучше начинали вертеться.

Но вот иногда требовалось сдержаться. Перед заграничными дипломатами и журналистами, будь им пусто. Или перед своими учеными.

Ученых Никита Сергеевич очень уважал. Настоящих, конечно. Не тех, что вроде Лысенко ему ветвистую пшеницу с безграничными урожаями обещают – да никак не дадут. Или всяких там генетиков, что в крошечных дрозофилах еще более мелкие наследственные метки считают. Шарлатаны. Иное дело ученые настоящие. Что дали ему, всей стране и всему делу мира и социализма надежный ракетно-ядерный щит. Да, щит. Но не только щит, но и меч. Благодаря чему СССР может не склоняться перед силами империализма и реакции, а, наоборот, диктовать заокеанским ястребам свои условия. Да! С творцами ракетной и ядерной техники следовало обходиться со всей осторожностью, осыпа́ть их наградами и привилегиями, интересоваться нуждами и выполнять просьбы. А если они тебя в чем-то вдруг разочаровали? Если как раз в их адрес хочется рвать и метать?

Ну, ничего. Это как раз тот случай, когда ярость свою не только можно, но и нужно засунуть в карман, куда поглубже. При душегубе ведь он столько лет держался, ни разу не сорвался. Все только: «Да, товарищ Сталин, так точно, товарищ Сталин, все сделаем согласно вашим мудрым указаниям, товарищ Сталин». И ни разу не позволил себе не то что гнева – легкого недовольства. А позволил бы – не был бы сейчас ни предсовмина, ни первым секретарем ЦК. Шлепнули бы в подвале Лубянки.

Никита Сергеевич закончил ежеутреннее плавание в бассейне с морской водой в своей резиденции в Пицунде. На воде он держался плоховато, поэтому использовал красный резиновый надувной круг собственной конструкции.

Хорошее место – эта дача! Опять-таки, по его собственному распоряжению построенная – приходилось архитектору указывать, что делать, где и как. Все приходилось самому!

Зато в феврале, когда в Москве мороз и слякоть, приятно выехать на юг и поруководить страной отсюда. Тем более что все средства связи имеются, и «вертушка», и спецпочта, и фельдъегеря. А когда надо лично с кем вопрос обсудить – пожалуйста, можно вызвать, кого хочешь.

За время плавания ярость маленько улеглась. Бассейн все-таки очень приятное место, товарищи. И тут может возникнуть вопрос: вот он, Никита Сергеевич, лично обещал полгода назад, на двадцать втором съезде партии, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Плакаты повсюду висят по этому поводу, лозунги. Значит ли это, спросят скептики и маловеры, что каждому будет тогда доступен личный зимний бассейн? И в любом селе, значит? И в каждом микрорайоне? И в пустыне? И в условиях вечной мерзлоты? Но на этот ехидный вопрос следует ответить – и мы ответим! – так: коммунизм – это полное удовлетворение все более растущих потребностей советских людей. Если у человека нет потребности в бассейне – у бабки какой-нибудь, то есть, простите, у пожилой гражданки из села Ровеньки, – то зачем ему, то есть ей, бассейн? Проживет и без бассейна! А ежели молодым парням и девчатам, нашим прекрасным советским комсомольцам, захочется плавать в бассейне – тогда что же? Экскаватор им дадим, лопаты, бетон, фонды, плитку – артезианскую скважину пусть выкопают, ложе бассейна выроют, плиткой обложат. И пусть потребности свои в бассейне удовлетворяют. Коммунизм – это молодость мира, товарищи, и его возводить молодым!

Да, далеко мысли от факта, вызвавшего недовольство, улетели. Ну, и слава богу. Злость внутри съежилась, померкла. Она сейчас как раз и ни к чему. Ярость плохой советчик и подсказчик. Нужные люди к нему сейчас придут. Уважаемые. Очень для Советского Союза полезные.

А вот и они. Человек шесть. Конструктора ракетные. Всех их, правда, не упомнишь. Бушуев какой-то, Мишин. Но того, кто у них во главе, он вовек не забудет. Королев Сергей Павлович. Какую вещь наш дорогой товарищ Королев придумал и создал! Межконтинентальную баллистическую ракету! Теперь ни один американский ястреб в своем Вашингтоне не сможет чувствовать себя в безопасности, океанами от нас отгородившись. А то, что он, Сергей Павлович, придумал спутник искусственный Земли запустить, а потом и первого человека в космос отправил, нашего простого парня Юрку, – за это ему партия и правительство и лично товарищ Хрущев памятник когда-нибудь поставят. Но в последний период что-то сдал товарищ Королев, а? Что-то перестал радовать наш советский народ новыми победами, так?

Никита Сергеевич даже и не заметил, что две последние мысли вслух высказал. Вернее, обратил внимание на это, только когда Сергей Павлович развел руками: «Ни в коем случае, Никита Сергеевич! Наоборот, готовим новые, яркие победы!»

Все равно немного неудобно получилось. Конструктора все при параде: все, как один, в костюмчиках, белых рубашечках, галстучках – хотя, как Никите Сергеевичу известно, Королев галстуки не любит и надевает их только в особенных случаях. А он – глава партии и правительства – в купальном халате на голое тело. Впрочем, ничего тут стыдного нет. Баб ведь среди них нет, мужики настоящие, никакие не пидарасы. Вдобавок вспомнилось, как читал где-то: патрицианки в Древнем Риме не стеснялись раздеваться перед своими рабами. Впрочем, нет, последняя мысль неправильная, партийно нескромная, ее следует немедленно отменить.

– Сейчас, товарищи, располагайтесь пока в шезлонгах. Если кто хочет выкупаться, милости прошу. А мы с вами плавно перенесем наше обсуждение в столовую. Попируем, так сказать, на просторе. По свойски, по-большевицки.

И он отправился переодеться к завтраку.

Событие и мысль, что не давала ему покоя вот уж несколько дней, заключалась в очень простой вещи: янки наконец тоже своего полноценного космонавта на орбиту запустили. Полноценного – потому, что раньше штатники летали по так называемой суп… суб… ох, не выговоришь… в общем, по недоделанной траектории, ему сын Сергей объяснил: только в космос нос высунул, и тут же – плюх, и на земле. И советские люди уже привыкли, что у американцев все получается или смешно, или никак. Вот и с этим полетом: планировали его соперники-конкуренты на декабрь, потом технические проблемы у них возникли, перенесли на январь… Советская печать и лекторы из общества «Знание» над ними только изгалялись. А тут вдруг – бух, трах, и все получилось: подполковник Гленн совершил три витка вокруг Земли и приводнился в Атлантике. И ни к чему не придерешься. Правда, конечно, наш Герман Второй целые сутки летал, семнадцать витков накрутил. Однако простому народу, по большому счету, какая разница, три оборота или семнадцать? Главное – наступают на пятки проклятые янки, не хотят смириться с нашим безоговорочным приоритетом в космосе. Мы-то чем на их вызов ответим?

И оказалось, что эти последние слова он снова вслух говорит – они уже сидят за столом, полно закусок, водки, вина и коньяков, а Никита Сергеевич во главе стола, одет в косоворотку-вышиванку и легкий льняной костюм. А челядь знай бесшумно подливает в рюмки, накладывает каждому, кто что любит.

– Никита Сергеич, – вылез с ответом кто-то из конструкторов, заместителей Королева, – у нас к полету все готово: и ракета, и корабль, и космонавт. Планируем запустить его на трое суток. Этот полет будет иметь большое научно-техническое, медицинское и политическое значение.

Хрущеву не понравилось: и то, что отвечает не самый главный, а влез какой-то второстепенный зам, и сама идея: подумаешь, трое суток! Конечно, сильный ход – они три витка, а мы целых трое суток, однако никакого качественного роста, не правда ли? Так и будем в витках соревноваться, что ли? А если они на пять суток полетят? Нам придется на пятнадцать запускать? Скука сплошная.

Хрущеву было невдомек, что сработала домашняя заготовка – он, находясь в безвоздушном пространстве абсолютной власти, потихоньку терял нюх на аппаратные интриги, переставал замечать их – качество, которое два с лишним года спустя его погубит. И когда высказался совсем не восторженно по поводу предложения зама, вступил Королев. С видом, будто бы мысль ему только что пришла в голову, заявил:

– А давайте две ракеты с двумя кораблями и двумя космонавтами запустим. С интервалом в сутки. Техническая возможность есть, за сутки мы на полигоне можем вывезти на стартовую позицию вторую ракету и подготовить ее к пуску. И космонавты будут летать каждый по трое суток. Двое суток, значит, пребывать на орбите вместе. Переговариваться друг с другом по радио.

Никита Сергеевич сразу загорелся: «Це ж совсем другое дело!» Он представил, какие возможности для пропаганды дает этот ход: в Советском Союзе действует целый космический флот! Армия звездолетов! Недаром он где-то, в Америке, кажется, говорил, что мы делаем ракеты, как колбасу!

– Да, Сергей Палыч! Это вы в правильном направлении думаете! Такой полет нам очень нужен! Начинайте готовить.

Однако чувствовал Хрущев: чего-то не хватает в столь прекрасной идее двойной космической экспедиции. Что-то недодумано. Недокручено. Ведь две ракеты – это что? Наглядная демонстрация преимуществ советского строя. А советский строй – это что? Это равенство, братство, недопущение эксплуатации человека человеком. Это – человек человеку друг, товарищ и брат. Это молодым всегда у нас дорога. Это равноправие мужчин и женщин… Вот! Вот она, идея!

– Я, конечно, в ваши космические дела не лезу, – молвил Никита Сергеевич, – но, помнится, вы хотели набрать отряд космонавток? Почему бы нам не запустить одну ракету с пилотом-мужчиной, а другую – с нашей советской женщиной?

– Никита Сергеевич, – мягко возразил Королев, – ваша мысль, безусловно, чрезвычайно интересная и плодотворная, и мы обязательно претворим ее в жизнь в самом ближайшем будущем, но сейчас, к сожалению, отряд космонавток только набран и приступил к тренировкам. – на самом деле еще даже не приступил.

– А сколько времени надо, чтобы их подготовить?

– Пять-шесть месяцев, плюс сшить специальные скафандры, вы ведь понимаете, Никита Сергеевич, у мужчин и женщин все по-разному устроено.

– Полгода ждать полета долго.

– Да, Никита Сергеевич. Мы обязательно используем вашу мысль о совместном полете женщины и мужчины – но в следующей космической экспедиции. Сейчас пусть летят на двух ракетах два мужика.

– Да, двойной полет, групповой – это хорошо. Но что-то тут, согласитесь, недокручено.

И Хрущев продолжил напряженную работу мысли. У нас ведь как – даже с самыми интеллектуальными кадрами? Если сам за дело не возьмешься, ничего не сдвинется.

Итак, групповой полет. Двое советских людей. Мужчина и женщина – пока отпадает. Ладно, подождем. Подумаем в аналогичном направлении. Чем еще силен наш родной СССР? Он ведь Союз Советских Социалистических Республик… Республики… Братства народов надежный оплот… Дружба нерушимая разных национальностей… Верно… Мысль забрезжила. А потом предсовмина сказал:

– А что, если нам послать на орбиту интернациональный экипаж? Пусть на одной ракете летит, скажем, русский, а на другой – грузин? Нет, грузина не надо, после Сталина грузина в космосе не поймут.

– Украинец прекрасная кандидатура, – сказал кто-то из конструкторов с ясными, восторженными глазами – ведь знают, шельмы, что он, Хрущев, хоть и русский, но с Донбасса, из Юзовки, что Украиной много лет руководил. – И как раз в отряде космонавты-украинцы имеются.

– Да и второго можно нерусским, – проговорил еще кто-то, – двое русских в космосе уже побывали, Юра и Герман. А тренируется у нас прекрасный парень Андриян. Так он как раз, я знаю, чуваш!

– Прекрасная идея, товарищи! – проговорил Хрущев, как будто бы не он сам все это придумал, и с женщиной, и с дружбой народов. А ему своих идей не жалко, пусть пользуются, лишь бы делу помогало. – Давайте так и запишем: посылаем на орбиту интернациональный экипаж!

В этом решении, немедленно принятом к исполнению, содержалась изрядная доля ханжества и лукавства. Собравшиеся прекрасно знали, что в многонациональном Советском Союзе имелись нации и народности, которые лишь в исключительнейших случаях допускались к такому совершенно секретному делу, как оборонка и космос. В свое время тот же Королев перед Инстанциями собственной головой ручался, лишь бы оставили в ОКБ‑1 на более-менее руководящих должностях немца Раушенбаха, еврея Чертока, крымского татарина Аппазова. Говорят, лично с Берией объяснялся, лишь бы их не гнать. Обычно ведь на работу в «ящики» представителей подозрительных наций и народностей не брали. А впоследствии громадные проблемы будут у космонавтов Волынова и Елисеева, прежде чем их запустят-таки на орбиту – ибо в первом окажется при ближайшем рассмотрении толика иудейской крови, а во втором – прибалтийской.

Однако Советский Союз славился тем, что напоказ творилось одно (и говорилось с трибун, и писалось в газетах и книгах, и снималось в кино) – а в жизни происходило совсем другое. Считалось: то хорошее, что происходит напоказ и на виду, со временем подтянет, как комсомолка-отличница – неподдающегося хулигана, все остальное грубое пока и неправильное. Поэтому сказано демонстрировать в космосе дружбу народов или равенство полов – будем демонстрировать.

Ну, а для того, чтобы выступать за мир и всеобщее ядерное разоружение, следовало, конечно, наделать как можно больше ракет с атомными боеголовками. Так, плавно, перешли ко второму вопросу повестки.

– Вы ведь знаете, товарищи, – по-прежнему экспрессивно заявил предсовмина, – что янки установили здесь, за морем, в Турции, свои ядерные ракеты? Что же это получается? Пять-шесть минут подлетного времени, и они уже здесь, падают нам на головы! И бомбят наши Кубань, Дон, Донбасс, Крым, Одессу! А мы? Что мы можем противопоставить столь агрессивным планам НАТО? Я понимаю, это вопрос для заседания совета обороны, и он у нас здесь, в Пицунде, состоится завтра, с участием военных и других ответственных товарищей, но я у вас, ракетчиков, спрашиваю: что можно сделать?

На самом деле Никита Сергеевич далеко не прост был в ракетных делах. Сын его Сергей работал в «ящике» у конструктора Челомея, был шефом превозносим и продвигаем, а взамен (говоря современным языком) лоббировал перед папашей интересы своей «фирмы». И рассказывал отцу, конечно, о состоянии и перспективах ракетной техники.

– Так почему бы нам, – хитро оглядев собравшихся, проговорил председатель совмина, – не запустить на орбиту спутник с ядерной бомбой? Пусть он там кружит над нашими недругами, а если вдруг понадобится, атомная ракета посыплется по нашей команде в буквальном смысле им на голову? Сколько тогда подлетное время будет? Больше или меньше тех шести-восьми минут, что американцам лететь из Турции?

– Как раз столько и составит, – кивнул кто-то из конструкторов.

– Вот!

– Сделаем, Никита Сергеевич, обязательно такую ракету сделаем, – деловито пометил в своем блокноте Королев. Он не стал, разумеется, докладывать всесильному сатрапу, что эскизный проект подобной ракеты уже готов. Вскоре ее назовут ГР‑1, или глобальной ракетой.

А неустанный борец за мир во всем мире (как величали в газетах дорогого Никиту Сергеевича) продолжал свои человеконенавистнические построения.

– Я знаю, Сергей Палыч, вы такую ракету проектируете, чтобы на орбиту не пять тонн выводить, как сейчас, а все сорок. Дело хорошее, не спорю. Но почему мы с вами так опасливы, так робки? Что, если создать носитель, который смог бы закидывать на орбиту все семьдесят, а то и восемьдесят тонн? Вы представляете, какая перспектива открывается? Восемьдесят тонн на орбите – это целая космическая станция! Будут в ней летать наши космонавты, а мы оснастим ее ядерными боеголовками. И если вдруг, как говорится, завтра война, они обрушат эти атомные припасы прямо на головы американцам!

Королев опять сделал пометку:

– Вы абсолютно правы, Никита Сергеевич, перекомпонуем большую ракету Н‑1 на восемьдесят тонн.

Большая ракета была нужна главному конструктору – но не для войны и не для орбитальной станции. Такая ракета означала экспедицию на Луну и, кто знает, на Марс. И это было главным для Королева. Это – а не грозить «американам».

Нечасто, но случалось, что наметки, сделанные на совещаниях у главных руководителей СССР, воплощались в жизнь. По странному свойству советской системы, это происходило не тогда, когда речь шла об увеличении производства мяса и молока или выпуске качественной одежды и обуви. Но вот что касалось ракет или ядерного оружия, удивительным образом практически все так или иначе удавалось.

Глобальная ракета ГР‑1, на которой можно вывести в космос ядерную боеголовку, в ОКБ у Королева была создана, и ее макеты пару раз провезли по Красной площади во время парадов на седьмое ноября. Однако вскоре после этого начались переговоры о невыводе ядерных вооружений в космос, которые в 1967 году завершились подписанием соглашения.

Орбитальные станции также были созданы – «Салют», «Алмаз», «Мир» – и они служили в том числе военным нуждам, – однако из-за соглашения шестьдесят седьмого года их также не оснастили ядерными боеголовками.

И тяжелая ракета, запускающая орбитальные станции, в СССР появится. Правда, ее под названием УР изготовят в КБ Челомея. (Сейчас они называются «Протон».) А вот тяжелая ракета Н‑1, придуманная и изготовленная в «фирме» у Королева, так, увы, ни разу и не полетит. Под нее будут созданы гигантские стартовые сооружения на Байконуре, построены огромные монтажно-испытательные корпуса, изготовлены и испытаны в общей сложности сотни новых ракетных двигателей. Однако четыре аварии на старте – последняя в семьдесят втором году – навсегда закроют этот проект.

А навязчивая идея Хрущева о подлетном времени баллистических ракет в шесть-восемь минут еще даст о себе знать, причем довольно скоро, до конца этой повести.

Подмосковье.

Галя

Наверное, было символично, что в отряд девчата прибыли накануне дня космонавтики. Праздник был самый новый в стране. Отмечался впервые. Трудно поверить: только год назад слетал Юра. А вскоре вслед за ним Герман. И вот теперь ради них и в честь их собирается целый Кремлевский Дворец съездов, на шесть тысяч человек, и оба парня сидят в президиуме, рядом с руководителями партии и правительства. (Во втором ряду президиума, за спинами главных героев, притаился, кстати, генерал Провотворов.) А прочие космонавты, не летавшие, засекреченные, никому не ведомые, расселись, одетые в «гражданку», в зале. Не на галерке, но и далеко не на первых рядах. Впрочем, на тех же местах для безвестных героев сидят и Королев (его Галя знала, конечно, в лицо, по работе в ОКБ), и его заместители, и, наверное, другие конструкторы, важные и главные, о которых даже она, как и все простые советские люди, не ведала. А вот Владика в Кремлевский Дворец не пригласили – даже на галерку. Нос не дорос.

После торжественного вечера, слегка подпив в банкетном зале, возвращались в автобусе к месту службы, на платформу Чкаловская. Юрка Первый и Герка Второй – вместе со всеми, не отрываясь от коллектива, хотя каждый получил за свой полет автомашину «Волга». Провотворов, верно, ушел после заседания пешком в свой Дом правительства, и вот ведь что интересно: Гале ни на долю секундочки не захотелось оказаться рядом с ним. Компания парней и девчат, готовившихся вместе к столь важному делу в своей жизни, была для нее гораздо интереснее.

В автобусе распределились по чинам. На переднем сиденье – замполит Марокасов Николай Федорович, колоритный, огромный, бритый наголо полковник, источающий какую-то особенную, отеческую душевность. Дальше галантные космонавты отвели место, справа и слева, вновь прибывшим дамам. Юра Самый Первый лично стоял у кресел и отгонял невеж, которые намеревались было плюхнуться впереди. За девушками уселся он сам, а рядом с ним один из нелетавших, Алеша Блондин. Герман расположился в другом конце автобуса, и Галя заметила, может, ошибочно, что два героя между собой не больно-то общаются: может, до сих пор ревнуют друг друга к славе? Остальные были для Гали пока что на одно лицо, разве что выделялся средь других Гриша Нелюбин, красивый, как его тезка, донской казак Мелехов из фильма «Тихий Дон». Гриша тоже держался особняком, ни с кем не разговаривал и сел ото всех отдельно. Возможно, подумала Галя, он до сих пор завидует Герману и Юрке – и есть за что. Гриша был ровно год назад, двенадцатого апреля шестьдесят первого, вторым запасным, потом готовился к третьему полету, а теперь его снова отодвигают. Вроде в Инстанциях принято решение, что в следующий рейс, который станет групповым, полетит не он, а на одной ракете Пашка, на другой Андриян.

Поехали. В автобусе меж парнями завязался общий разговор. Конечно, они вместе уже больше двух лет, все друг про дружку знают. По салону летали шутки, хохмы, подначки. Девушки сидели на своих первых местах, не оборачиваясь, напряженные – как-то их здесь примут? А эпицентр мужской беседы, Галя сразу поняла, находится вокруг Юрки Первого. И не то чтобы это была магия славы, скорее – магия личности. При этом чувствовалось, что шутки и его, и других произносятся все-таки с учетом женских ушек, с расчетом произвести впечатление.

– Юрка, расскажи, как ты с английской королевой встречался! – попросил Самого Первого кто-то из нелетавших. Галя спиной почувствовала: номер был из тех, что исполнялись в этой проверенной аудитории уже неоднократно. Ну, так почему бы не выступить еще раз, на бис – ради них, девчат?

– Что тут рассказывать, товарищи? – зажурчал приятный тенорок первого космонавта. – В Лондоне приглашают нас на прием к самой королеве Елизавете, можно сказать, Второй. Надо ехать, оказать уважение! Приезжаем мы с товарищами во дворец.

– В карете? – спросил, замирая, кто-то.

– В «Роллс-ройсе», чудило, не хватало еще мне, советскому летчику, в карете таскаться!.. Итак, прибываем во дворец. Кругом великолепие, самый настоящий Эрмитаж. Проводят нас в комнату. Можно даже сказать, зал. Золото, мишура всякая. Одно слово – дворец. Тут она выходит. Здравствуйте, говорит, дорогие товарищи и друзья.

– Ну, как она? Как выглядела?

– Не старая еще тетя, лет тридцати пяти. Держится важно, но просто. Платье длинное, бриллианты. Говорит: рада вас приветствовать, мистер мэйджор, то есть товарищ майор. Приглашает за стол. Садимся. А всяких ножичков, вилочек, ложечек возле тарелки – мама дорогая! Я королевке тогда так и говорю, наклонившись ближе к уху: Лиза, говорю я, я простой советский летчик и не привык принимать пищу такими странными приборами. Она смеется: я и сама не знаю, как большинством из них управляться. Мне специальный мажордом указывает. Поэтому вы, майор, не стесняйтесь и кушайте все таким манером, как вам удобно. И чувствую я – только, тш-ш, Валентине ничего не говорите – тут проскочила между мной и королевою, как писалось в старинных романах, искра!

– Травишь, Юрка! – в восторге выкрикнул кто-то. А другой и вовсе некультурно добавил: – Брешешь!

– Не хотите, не верьте, искру, как говорится, к делу не пришьешь. Да и чувство наше, сами понимаете, было обречено с самого начала. Кто я – и кто она? Я советский летчик, член КПСС, представляю передовой отряд строителей коммунизма, она – императрица Елизавета Вторая, отживший, можно сказать, класс. Поэтому в ходе нашего рандеву в глазах ее нет-нет да и проблеснет, как говорится, печаль. Но мы тем не менее, скрывая наши чувства, ведем светский разговор. Подали чай. Я ей говорю: «Лиза, хочешь, я научу тебя, как пьют чай на моей родине, в СССР?» – «Хочу», – отвечает она мне. «Бросаешь, – говорю, – в чай ломтик лимона, выпиваешь, а потом съедаешь лимон». – «О, – говорит она, – я попробую». И повторяет за мной. Выхлебывает чай безо всякого ихнего, принятого в Британии, молока и говорит: «Необыкновенно вкусно, майор. Теперь я буду пить чай только так». Тут вы, если Хемингуэя читали, понимаете, что многое говорится глазами, между строк. А глаза ее шепчут: не забуду тебя, любимый! – Весь автобус аж повалился от хохота, а Самый Первый невозмутимо продолжал: – Настоящего офицера должна отличать решительность, и тогда я королевку под столом, пока никто не видит, – цоп за коленку!

Автобус буквально взвыл: «Гонишь, Юрка! Травишь! Брешешь!»

– Я ведь должен был проверить, товарищи: королева настоящая женщина, или так, прикидывается? Или это мужик замаскированный?

– И что? Проверил? А что она?

– А она – вот ведь выдержка, настоящая английская, королевская! Ни один мускул на лице не дрогнул. Как будто не случилось ничего. Но Елизавета, я вам замечу, на ощупь самая настоящая женщина. Даже лучше, чем вприглядку.

– А что же дальше, Юрка?

– А что дальше? Я ведь говорил – да вы и сами понимаете, товарищи: наше чувство было обречено. Послала она мне один печальный, прощальный взгляд – мы встали, откланялись, и наши дороги разошлись, как говорится, навсегда.

Автобус, не особо соблюдая правила уличного движения, скоро миновал недавно построенную автомобильную кольцевую и выехал на Щелковское шоссе.

Галя наслаждалась рассказом, шутками, новым и прекрасным обществом. Однако чувство ее омрачало одно обстоятельство, которое рисковало поставить крест на ее новой, не успевшей начаться жизни: она была беременна.

Москва.

Владик

С Галей он успел встретиться на территории ОКБ до ее увольнения. Подстроил встречу – как она пару дней назад. И вытребовал у нее согласие: пока она будет готовиться в космонавтки, он единолично возьмет на себя заботы об их общем сыне Юрочке. «Ты видела квартиру, что я снял, – прекрасный дом. Мы будем там жить вдвоем. Я договорился с заведующей – мальчика берут в ведомственный садик в Подлипках. Садик прекрасный. Я сам буду его отводить и забирать».

– А если он, упаси бог, заболеет?

– Стану брать больничный. Говорят, теперь и отцам дают.

– Но у тебя на работе все время авралы. Раньше засиживался до утра. А что с Юрочкой будет?

– Теперь не буду засиживаться.

– А если тебя в командировку на полигон отправят?

– Вызову из Энска бабушку, Ксению Илларионовну. Или даже маму уговорю отпуск без содержания взять. Они внучка своего любят.

– На все у тебя есть ответ.

– Это свидетельствует о том, как хорошо я продумал ситуацию.

– Зачем тебе все это надо?

– Как зачем? Юра мой сын. И я люблю его. И хочу, чтобы он любил меня.

– Будешь против меня настраивать?

– С ума сошла! Ты станешь к нам приезжать по воскресеньям. А я буду говорить ему, что мамочка в важной командировке, но скоро, очень скоро вернется к нам.

И она согласилась – в сущности, для нее это был лучший выход.

И для Владика началась нелегкая судьба отца-одиночки. Он стал замечать, что дамочки в коридорах или столовой ОКБ стали поглядывать на него с интересом и сочувствием – в трудовом коллективе, как в большой деревне, личные тайны (в отличие от совсекретных производственных) разлетаются быстро. Зато никто не мешал ему воспитывать сына и общаться с ним так, как он хотел – без мамок, нянек и даже мамы. В шесть тридцать утра малыша следовало поднять – теплого, сонного; умыть, причесать, одеть – чтобы поспеть на Лосинку на электричку в семь тридцать две и оказаться вовремя, до восьми, в садике. И ни в коем случае не позже шести забрать.

Зато – можно было разговаривать с ним. И слушать его словечки. И учить его всему. И рассказывать сказки, петь на ночь песенки.

Юрочка постоянно его спрашивал: «А когда мама придет?»

– В воскресенье.

– А няня?

– А няня не придет.

– А дядя Иван?

– А ты хочешь, чтобы он пришел?

– Нет.

Сердце наполнялось теплом.

– А почему тогда спрашиваешь?

– Просто так. А давай считать, когда мама придет.

– Давай. Сегодня четверг, это раз, потом ты поспишь, и будет пятница, это два, потом суббота – это три, и, четыре, оп-ля, воскресенье!

– А четыре – это много?

– Нет, совсем немного.

Впервые личная жизнь Иноземцева озарилась настоящим смыслом. Галя была не в счет. Любовь к ней давно забылась. И Мария тоже была не в счет. Чувство к ней называлось страстью, если не грубее – похотью. Он о ней и не вспоминал больше. Выбросил из головы сразу, как вернулся в Москву и узнал, что она уехала.

В противовес семье, в производственной деятельности Владик несколько потерялся.

Корабль «Восток», над которым он под руководством Константина Петровича Феофанова раньше работал, теперь прекрасно летал с космонавтами, готовился к новым экспедициям и никакой модернизации не требовал. Проект корабля «Север», над которым Иноземцев трудился до того, как его услали на полигон, прикрыли. Вместо него стали создавать целое семейство похожих: один, под индексом 7 К‑ЛОК, – для облета Луны, второй – для посадки на ее поверхность (7 К‑ЛК), третий – орбитальный военного назначения (7 К‑ВИ), четвертый – орбитальный «мирный» (7 К‑ОК). (Спустя годы полетит лишь один, последний, и получит в открытой печати наименование «Союз».) В эту работу Владик, занимавшийся на полигоне практической деятельностью – испытаниями систем перед пуском, – никак не мог вписаться. Все он себя чувствовал на службе каким-то неловким, оторванным от жизни, когда вместо конкретного, в металле и пластмассе, выполненного изделия приходилось придумывать и рисовать тонкими линиями на ватмане нечто такое, что облечется в материю в далеком будущем (да и облечется ли?).

Вероятно, это увидел или почувствовал начальник Константин Петрович. Однажды пригласил к себе в закуток. Начал издалека:

– А я недавно твою Галю на Чкаловской видел.

– Работает, – пожал плечами Иноземцев. Они воспитаны так были: никому и никогда не выдавать лишнюю информацию. Даже своему начальнику. Знает он о том, на что подписалась Галина, – ради бога. А из уст Владика ничего Константин Петрович не услышит. Сказано ведь: информация о подготовке женского отряда и о том, что его супруга в нем, – строго секретна, особой важности. Значит, нечего тут распространяться.

– Н‑да, вот и девчонок-парашютисток начали в космос готовить, – пробормотал начальник, и в его голосе послышалась Иноземцеву очевиднейшая зависть. Он прекрасно помнил, как просился Феофанов у Королева полететь на сконструированном им корабле. Ох, давно это было, четыре года минуло. – Твоя хоть с высшим образованием и у нас в ОКБ работала, а там, в женском отряде, я знаю, даже ткачиха есть, с ума сойти. И стенографистка! Ладно, не будем о грустном. Так ты у нас, значит, теперь отец-одиночка?

– Есть такое дело.

– А как тебе работа над 7 К? Идет дело?

– Более-менее.

– А «Зенитом-вторым» больше нравилось заниматься?

– Честно говоря, там больше практики. И сразу видишь результаты труда.

– Могу тебя в эту группу перевести. С повышением.

– Но ведь эта работа выезда на полигон потребует? – без обиняков тут же спросил Владик.

– Конечно, как без того.

– Не смогу. На мне, извините, ребеночек.

– А кто может помочь? Нянька? Теща? Свекровь? – лапидарно перечислил спектр возможностей Константин Петрович.

– Ох, не хотелось бы. Да и надоел мне за год Тюратам хуже горькой редьки.

– Смотри, Владислав. Я по тебе вижу: ты парень практический. Любишь делать реальное дело. А я тебя порекомендую руководителем группы. Опять же командировочные. На полигоне в «буржуйку» будешь ходить. – «Буржуйкой» на местном жаргоне именовалась столовая для руководителей.

– Да разве в «буржуйке» дело, – махнул рукой молодой инженер.

– И в ней тоже. Словом, подумай до понедельника, с мамашей вашей посоветуйся. Как у нее подготовка идет?

– Нормально все, – пожал плечами «соломенный вдовец».

А назавтра он вызвал на телефонные переговоры Энск, маму Антонину Дмитриевну, обрисовал ситуацию: Юрочка, командировка, полигон – и она откликнулась с энтузиазмом, даже неожиданным: «Да, конечно, мы приедем, с бабушкой, тебя сменим!» И Владик подумал, одновременно со стыдом, облегчением и раскаянием, как же его утомило каждодневное, без выходных, сидение с ребенком и с каким удовольствием он вырвется (при всей своей любви к Юрочке) от него на свободу. Но Антонина Дмитриевна продолжала:

– А лучше привези малыша к нам в Энск. И нам удобней, и тебе. Аркадий Матвеевич будет с ним после работы гулять, я в обеденный перерыв заскакивать, его проведывать.

– Да, мамочка, хорошо, спасибо за приглашение, я еще подумаю.

А когда он вышел из переговорной кабины, Юрочка ждал его в помещении почты – а где его еще было оставить? Иноземцев надел на него шапку, и они вышли на улицу. Вдруг повалил снег, крупными белыми хлопьями – для Москвы в апреле не редкость. И сыночек вдруг проговорил, рассудительно, эпически – рос вообще очень спокойный и правильный молодой человек:

– Папа, смотри, какой снегопад!

И тут сердце Владика сжалось: опять отдавать его? Дергать из садика? Малыш только привык к нему. И без того: столько за его коротенькую двухлетнюю жизнь перемен: то он в Энске с Галиной и бабушкой, потом с генералом и нянькой, теперь вот с отцом, а дальше опять с бабулей? Нет, хватит дергать пацана. Я его отец, он мне нужен, и я его выращу.

Назавтра он отправился к Феофанову и попросил не переводить его в группу «Зенита-два», а оставить разрабатывать 7 К. А маме отбил телеграммку: «Спасибо мамочка за предложение, я никуда не еду, если хотите приезжайте майские повидаться».

Лера

Шифровка, которую Лере передали на условленной волне из Франкфурта, состояла из четырех слов: «ЦЕНТР – САПФИРУ. Тайник 1».

На следующий день в тайнике в Парке Победы (который в те времена был никаким не парком, а, скорее, лесом) Кудимова обнаружила миниатюрный фотоаппарат и подробнейший список вопросов касательно ее работы в совсекретном научно-исследовательском «ящике». В тот же день на конспиративной квартире она передала их Александру Федосеевичу.

Получив вопросы, Пнин сказал ей, даже слегка размякнув:

– Поздравляю. Это большая победа.

– Поздравляю? С чем? Я ведь ничего им еще не ответила – ни правды, ни лжи.

– Одни только вопросы могут дать чрезвычайно ценную информацию о том, на какой стадии эта разработка находится у противника, какие проблемы они успешно решили, а в чем у них затыка. Поэтому извини, чаев распивать не будем, некогда. – И он взял лист с вопросами и умчался, Лера только в спину успела спросить: «А как же мне на них отвечать?» Александр Федосеевич лишь хохотнул:

– Не волнуйся, ответы будут тебе вручены нами своевременно. А ты сиди пока спокойно. В шпионской работе знаешь какая имеется большущая привилегия?

– Какая? – послушно переспросила Кудимова. Полковник магнетизировал ее. Ему хотелось подчиняться.

– Она ненормированная, – ухмыльнулся Пнин и был таков.

Галя

Имя, к кому ей обратиться, почему-то само всплыло в голове. И внутренний голос уверил: это будет самым правильным решением. Лера.

Да, Лера. Почему-то создавалось ощущение, что, несмотря на несильную внешнюю презентабельность (а может, как раз благодаря ей), девушка до замужества жизнь вела активную. И связями в соответствующих кругах точно обладает. Другое дело, что время, время, время точно поджимало. Ведь надо было сперва договориться о встрече, потом изложить Кудимовой свою проблему, затем поехать туда, где проблему могли бы решить, причем за один день, одно какое-нибудь воскресенье. Пришлось проситься позвонить из кабинета милейшего замполита Марокасова – Лере на Кутузовский. Та обрадовалась. В ближайший выходной условились встретиться.

Понятно, что полноценно тренироваться с беременностью она не сможет. Поэтому вопроса оставлять – не оставлять не вставало. Конечно, нужен аборт. Иначе вся ее мечта – об отряде, прыжках, космосе – разлетится в прах. Но, может быть, ей это не нужно? Ни космос, ни парашюты, ни тренировки? Она – женщина. Прежде всего и главным образом. Почему бы не стать обычной матроной, каких миллионы? Нянчить детей – теперь их будет двое, хорошо бы мальчик и девочка. Варить мужу борщ. Предаваться нехитрым семейным радостям: совместным ужинам или прогулкам в парке.

Прогулкам – но с кем? С Владиком? Да, он хороший, милый, добрый, любит сына и даже (кажется) продолжает любить ее. Но она-то сама – его не любит. И не любила никогда. А вышла за него когда-то из-за романтики и из-за того, что он такой романтичный. И хороший, милый, добрый (см. выше).

Значит, генерал? Но Провотворов совсем вознесся. Даже внимания на нее не обращает. И не спит с ней вместе. А скоро он выйдет на пенсию и станет дряхлым, скучным, болезненным старичком. И как подумаешь про эту черную мебель в квартире в Доме правительства – возвращаться туда не хочется.

И потом: неужели она сама сдастся и уйдет с дороги своей мечты? Ей выпал, что греха таить, счастливый лотерейный билет, практически автомашина «Волга» за тридцать копеек. Вдобавок она столько испытаний преодолела в этом дурацком госпитале – и ради чего? Чтобы сделать всем ручкой: до свиданья, друзья и подруги, я погружаюсь в семью и быт?

Перед началом тренировок весь женский отряд принял сам Королев. Столько лет она проработала в ОКБ, а подобной чести ни разу не удостаивалась. Это еще раз свидетельствовало о том, как вырос ее теперешний статус.

Сергей Павлович вовсю старался быть галантным – и у него, надо заметить, получалось. Но в том числе сказал:

– На какое-то время вся ваша жизнь будет подчинена одному: космосу и предстоящим полетам. Поэтому если кто-то из вас пожелает создать семью, родить детей – пожалуйста. Только перед этим вам следует написать заявление, что вы хотите быть отчисленными из отряда.

Коротко и ясно. Поэтому беременность с дальнейшей подготовкой совершенно не сочеталась. Хорошо еще, в первую неделю тренировки толком не начались. Второму отряду подыскивали обмундирование – нелегкая штука, если учесть, что они: а) были женщинами и б) миниатюрными, ступня у всех маленькая, рост не выше ста шестидесяти пяти. Срочно шили форму на заказ, в военном ателье.

Как появилась форма, следовало принять присягу – в спортивном зале поставили столик, накрыли красной материей. Девчата по очереди зачитывали, страшно волнуясь, слова клятвы.

Непонятно почему, но тогда считалось, что космонавт обязан быть военным. И всех девочек призвали в армию, дали по одной маленькой звездочке на погоны – младшего лейтенанта. Хотя пройдет два с небольшим года, и в космос полетят первые гражданские – и это опять будет превозноситься как достижение советского строя.

А им пришлось заниматься строевой подготовкой: «На первый-второй рассчитайсь! Налево, направо, кругом марш!» И даже стрелять по мишеням из пистолета.

Командиром отряда, как-то само собой получилось, стала Валя Большая, она же Валя Первая из Ярославля. (Была еще москвичка Валя Маленькая.) Валя считалась большой весьма относительно, потому что роста в ней было сто шестьдесят пять сантиметров. Зато все-таки выше всех, и была она партийная, и комитетом комсомола целой фабрики у себя там, в Ярославле, руководила. Зато Валя Маленькая окончила МАИ и была настоящей летчицей, в парадах на днях авиации участвовала. А Ира была членом сборной СССР по парашютному спорту. А Жанна, как и Галя, – учительница по образованию, и в активе у нее больше сотни прыжков. И у Тани.

Хорошие подобрались девчата. Но в воскресенье утром Гале удалось в увольнительной отвязаться от девчонок, которые звали вместе погулять по Москве. Повод был более чем уважительный: навестить сына. Однако к Юрочке с Владиком в Лосинку она не поехала, а встретилась в полдень у метро «Кутузовская» с Лерой.

Надо было, очень надо, чтобы Лера помогла. И требовалось еще преподнести ей ситуацию так, чтобы не расшифроваться, ведь неизбежно возникнут вопросы: а почему Гале требуется, чтобы все сделали в воскресенье и безо всякого больничного? А чем она, Иноземцева, сейчас занимается? И как поживает Владик? И Юрочка? Пришлось выдавать продуманную легенду: ее пригласили тренироваться и прыгать со сборной СССР по парашютному спорту, они к чемпионату готовятся.

И, наконец, от Леры обязательно прозвучит: а от кого ребенок?

Вот на этот вопрос Иноземцева ответила без малейшего смущения: от Владика. Потому что это было правдой. Он, гаденыш, во время той встрече на квартире в Лосинке ее и обрюхатил.

Подлипки (Подмосковье).

Королев Сергей Павлович

После беседы с Хрущевым в Пицунде, когда Королев заверил руководителя партии и правительства, что групповой полет советских космонавтов (продолжительностью трое суток каждый!) может состояться в любой момент, он не бросился немедля эту экспедицию организовывать. Председатель совмина и первый секретарь ЦК, властитель страны и главарь партии – он далеко, встречи или даже разговоры с ним по телефону редки. А каждодневно Королеву приходится работать с военными. Они – на полигоне. Они – в военной приемке изделий. Они готовят космонавтов. Они – заказчики космических кораблей и ракет. И они ждут от космоса прежде всего военной отдачи. И спрашивают с него, как с главного конструктора, то, что им давно обещано: где спутник-разведчик? Почему не летает? Не передает информацию? Почему «американе» прочесали своими фотоглазами всю нашу территорию? Почему мы отстаем?

А так как разведывательный спутник выводится на орбиту той же самой ракетой, что и космонавты, а готовится на полигоне в том же самом МИКе и стартует с того же самого стола, следовало делать выбор: что нам на данный момент важнее? Да и интереснее? Первый в СССР спутник-шпион запустить? Или отправить на орбиту людей – которые, конечно, тоже нужны, для престижа страны и его, королевского, Дела, но будут все-таки не первым и даже не вторым – третьим по счету и четвертым?

Вдобавок пилотируемый полет – это вам не беспилотный спутник. Тут для главного конструктора права на ошибку нет. Если что-то случится с космонавтами – это серьезнейший удар по СССР, по руководству, по нему лично. Да и просто: эти молодые парни доверили ему свои жизни. Поэтому он, Королев, должен сделать все, чтобы риска для них было как можно меньше.

Но – тот же носитель Р‑7, что выводит на орбиту советских людей, потерпел в прошлом декабре аварию, когда пускали первый «Зенит-два». Нечего говорить, что инцидент случился на заключительном этапе выведения, и космонавт, будь он на борту, скорее всего спасся бы (но упал бы где-то в Китае). Да, не погиб бы – но это разговор в пользу бедных. Для себя Королев сформулировал давно: перед пуском корабля с человеком на борту должно состояться два полета беспилотника безо всяких замечаний. Вот на «Зенитах-вторых» и попрактикуемся.

Вдобавок и впрямь: надо выполнить свои обязательства перед военными. И как можно скорей отправить на орбиту, отладить, а потом принять на вооружение «Зенит-второй».

И лишь когда спутник-шпион залетает, спокойно сбыть его с рук – пусть его производством и дальнейшим совершенствованием занимаются другие КБ, работы для всех хватит.

Главное – выстроить приоритеты. Что нужно стране сегодня и что требуется завтра. И не забывать о стратегической цели. А после того, как он, Королев, вывел на орбиту первого советского космонавта, главная цель у него другая.

И это – не Луна.

Луна – это аттракцион для американцев. Пусть они грохают миллиарды долларов на то, чтобы на нее слетать. Слетаем и мы, но между делом, отрабатывая главную, дальнюю экспедицию. Ведь на Селене ничего интересного нет. Безжизненные горы, без капли воздуха и воды.

Иное дело – Марс. Там, скорее всего, имеется вода. А значит, и жизнь. И, возможно, следы иной, мощной цивилизации – кто знает? Марс – да. Четвертая планета – настоящая цель. И если на протяжении его жизни советский человек ступит на поверхность Красной планеты, он, Королев, свою миссию на земле может считать выполненной.

И все, что делается сейчас, надо рассматривать в том смысле, насколько это способствует будущей экспедиции на Марс. Хрущев сам заговорил о тяжелой ракете? Прекрасно. Мы сделаем. И она станет основой для будущего полета. Конечно, даже восьмидесяти тонн на орбите Земли мало, чтобы отправиться к Красной планете. Значит, надо будет три, четыре, пять запусков тяжелой ракеты осуществить. Потом придется проводить стыковку, собирать большой корабль, заправлять его – и все это делать на орбите. Значит, надо учиться ориентироваться в космосе, сближаться, стыковываться и собирать станции.

Никита Сергеич предложил строить многоместную обитаемую орбитальную станцию – чтобы грозить с ее борта «американам» ядерной дубинкой? Прекрасно – надо воспользоваться ситуацией и делать ее такой, чтобы в будущем она смогла стать основой марсианского корабля. Запуски на орбиту третьего и четвертого советского человека – для Хрущева политический аттракцион, пропагандистское шоу. А для нас: шаг к пониманию того, может ли вообще человек жить и работать вне Земли. Вон как бедняге Герману туго пришлось в ходе суточного полета! А что, если в дальнейшем, на вторые, третьи сутки, парням станет еще хуже – вплоть до полной невозможности существовать в невесомости? Надо учитывать и этот факт – значит, готовиться к тому, чтобы строить корабли с искусственной гравитацией.

Кстати, и девчонок не зря, не для одной только политики взяли в отряд. Если лететь на Марс, экипаж должен быть пять-шесть человек, и хорошо, если среди них будет дама: женщины облагораживают мужской коллектив, делают его менее расхристанным, более собранным.

И полеты беспилотников к Марсу и Венере нужны – отрабатывать связь с Землей, программы полета и ориентацию в пространстве. Очень многое делать нужно – ради настоящей цели, о которой мы мечтали с Цандером в подвале ГИРДа еще в начале тридцатых. Как он тогда восклицал, бедняга: «На Марс! На Марс!»

Ближайшее противостояние Земли с четвертой планетой случится в семьдесят пятом году. Вот к этому времени и надо готовиться.

Осталось тринадцать лет. Можно успеть. Что такое тринадцать лет для науки? Громаднейший срок! Где они были тринадцать лет назад, в начале сорок девятого? Испытывали Р‑2 – первую полностью свою, советскую ракету, а не кальку с немецкой. По нынешним временам – детское дело. Несла она одну тонну взрывчатки всего на пятьсот километров. И кто тогда думал о космосе? И о человеке в космосе? Только он сам, Королев, да, может, Миша Тихонравов.

А сейчас – технических сложностей, конечно, перед Марсом много, но все они – решаемы. Во всяком случае, за те тринадцать лет, что остались, пока планеты сблизятся на минимальное расстояние. Да и сил еще хватает. В семьдесят пятом ему, Королеву, будет шестьдесят девять. Как Хрущеву сейчас.

«Буду бодрый и смелый старик, – загадал Сергей Павлович. – И буду в семьдесят шестом в новом центре управления полетом в Подлипках принимать по радио рапорт от первого советского космонавта, что сядет на поверхность Марса».

Москва.

Галя

Лера даже оказала ей любезность – в следующее воскресенье проводила на операцию. Ни Владику, ни тем более Провотворову Иноземцева говорить ничего не хотела.

Слава богу, увольнительную ей из отряда давали без звука – знали, что у нее, как и у Вали Маленькой, есть сыночек. Однако в это воскресенье Юрочке придется побыть без мамочки – а ей, увы, без него.

Лера проводила ее к врачу – та принимала частным образом, в своей квартире в одном из многоэтажных домов на задах Кутузовского проспекта. Сказала, что перед приемом надо будет сунуть врачихе в кармашек халата двадцать пять рублей. Двадцать пять рублей «новыми деньгами» Гале показались огромной суммой – не потому, что их не было, с финансами как раз все обстояло прекрасно, она как военнослужащая сразу стала получать денежное содержание вдвое выше, чем в ОКБ, – больше трехсот рублей. Для шестьдесят второго года просто гигантские средства. Однако Иноземцева привыкла, что вся медицина у нас бесплатна, и это был для нее первый случай в жизни, когда пришлось платить за здравоохранение, и сразу такую несусветную сумму. Доктор от денег отказывалась: «Да что вы, да не надо», – однако все равно взяла.

Лера проводила ее и ждала в гостиной, смежной с кабинетом. Кабинет был оборудован всем необходимым, включая кресло, медицинский шкаф и умывальник. Докторица долго осматривала ее, потом слушала, мерила давление, мяла грудь. Потом беседовала: замужем ли пациентка и почему не хочет оставить ребенка. Конечно, правды про космос Галя, как и никому, кроме мужа, не рассказала, а поведала бодягу про сборную СССР по парашютному спорту, сборы и соревнования. «Ох, девочки-девочки, – вздохнула врачиха, – как нас всех газеты перепахали! Как же стремитесь вы все раньше думать о Родине, а потом о себе! Себя надо любить все-таки больше, чем державу. Потом, с годами, поймешь это, как я поняла, а поезд уже уйдет… Значит, ты твердо решила?» Иноземцева, чуть не плача, кивнула.

Докторица сделала ей предварительно укол, так что больно почти не было. А после операции Лера вызвала такси и увезла подругу к себе домой – отлежаться.

В огромной квартире на Кутузовской никого, кроме них, не было. Мать Леры, Ариадна, вместе с отцом-генералом, Федором Кузьмичом, пребывала на даче, прислуга Варвара поехала племянницу навещать, муж Владлен мотался где-то по своим таинственным делам.

Лера уложила Галю, подоткнула плед. Напоила чаем с пирожками с рисом и яйцами, Варварой спеченными. Гале было плохо, и физически, и морально. Может, потому беседа не клеилась. А может, оттого, что Иноземцева должна была все скрывать о космосе и Провотворове, а Кудимова – о вербовке, разведке, полковнике Пнине.

Ближе к вечеру Лера стала слегка нервничать и гостьей вроде бы даже тяготиться. Галя не понимала, почему, но почувствовала возникшее напряжение и даже рванулась было уйти – хотя идти никуда не хотелось и мечталось отлежаться.

На самом деле по воскресеньям Кудимова обычно принимала по радиоприемнику, что стоял в кабинете генерала, шифровки из американского разведцентра во Франкфурте. Воскресенье был единственный удобный день, потому что всю неделю дома кто-то толокся: отец, маманя, прислуга, Вилен. Последний хоть и был в курсе событий, но все равно не хотелось грузить его деталями. Передачи повторялись каждые два часа, и последняя была в десять. Но ведь в любой момент могут нагрянуть с дачи родители, и шифровка останется неполученной. Пнин будет недоволен.

Наконец, прибыл Вилен. Лера вздохнула с облегчением. Гале он показался довольным, румяным, потолстевшим. Кудимов сделал вид, что страшно рад Иноземцевой. Она спросила его, почему он уволился из ОКБ. «Рыба ищет, где глубже, а человек – где рыба, – глубокомысленно отвечал Вилен. – А ты ведь тоже, говорят, «хозяйство товарища Королева» покинула? Зачем? И где пребываешь сейчас?» Иноземцева повторила ложь о сборной страны по парашютизму. «Фу, – скривился тот. – И где тут перспектива?»

– А мне не нужна перспектива, – парировала девушка, – мне нужно, чтобы было интересно.

Воскресенье подходило к концу. Лера непререкаемым тоном приказала Вилену, чтобы отвез Галю: «А то купили ему, понимаешь ли, машину, новый «Москвич – четыреста второй», а он на нем только на работу носится да по разным своим делам. Ни меня никуда не отвезет, ни тещеньку. Давай, Кудимов, отдувайся». Иноземцева стала отказываться: «Это за городом, ехать страшно далеко». Но тут сторону жены взял Вилен: «Повезу тебя хоть на Северный полюс». Пришлось объявить, что сборы парашютной команды происходят в дикой дали, тридцать «кэмэ» от новой окружной, на аэродроме неподалеку от поселка Чкаловский. Но Кудимов бесстрашно молвил: «Едем!»

Лера на прощание взяла с Гали обещание, что они обязательно сходят в Большой на Плисецкую: «Хочешь, с мужьями, хочешь – одни, хочешь, с кем хочешь». Пришлось соглашаться, но говорить, что она может только на вечерний спектакль в субботу.

В машине Вилен не замедлил положить ей руку на коленку, на что Галя устало выдохнула: «Сейчас в лоб получишь». – «А что я делаю? Ничего не делаю».

Вилен показался ей – особенно в сравнении с ребятами-космонавтами – скользким, изменчивым, неприятным. А может, просто у нее день был такой тяжелый? Да нет, Кудимов был таким всегда, просто она забыла. Он и про Чкаловскую, куда вез девушку, несколько раз прокинул пяток вопросов, испытующе:

– А говорят, здесь отряд наших космонавтов тренируют, нет? Не встречала их? Какие там у них планы, не знаешь? Что-то давно в космосе советского человека не бывало, год скоро, как Гера слетал. Американцы уже своего на орбиту закинули. Когда мы ответим им на полет Гленна, не знаешь? А ходят слухи, что в отряд космонавтов девушек набрали, ты ничего не слыхала? – Самочувствие не позволяло ей поддерживать светскую беседу, да и секретность мешала откровенничать – оставалось отмалчиваться или скупо отвечать на все вопросы «нет» и «не знаю».

«Лучше бы я, ей-ей, на электричке поехала!» – в сердцах подумала она – хотя на электричке, на жесткой скамейке, среди народа, вряд ли бы вообще добралась.

Кудимов подвез ее к проходной. Полез целоваться. Галя зло оттолкнула его, открыла дверцу, потащилась к проходной.

Как раз от электрички шли девчата, возвращавшиеся из Москвы из увольнительной. Захихикали: «Кто это тебя, Иноземцева, на «Москвиче» возит? Сразу видно – не муж, мужья на прощанье целоваться не пристают». Галя не отвечала. Ей было тяжело. И телесно, и душевно. Думалось: «Что ж я за сволочь-то такая, скоро было бы у меня уже двое детишек! Жила бы спокойно при муже, варила борщи, купала ребяток и с ними гуляла. А я одного, Юрочку, на мужа кинула, со вторым и вовсе расправилась, а сама занимаюсь неизвестно чем – кому это надо и будет ли во всем, что я делаю, толк?»

* * *

Генерал из ее судьбы не исчез. Он вращался где-то в сферах, но время от времени, едва ли не каждый день, появлялся в полку подготовки на Чкаловской, строил в буквальном смысле вверенный ему коллектив, вызывал кого-то к себе в кабинет, проводил беседы. Делал вид, как и обещано было, что с Иноземцевой совершенно незнаком. Впрочем, перед предыдущим воскресеньем, когда ей в первый раз надо было ехать к Лере – договариваться об аборте, вызвал ее к себе. Выглянул в коридор – не подслушивает ли кто. Запер дверь на ключ. Сказал:

– Жду тебя завтра.

Галю разобрал смех:

– Ждете? Где это? Зачем это?

– У себя – точнее, у нас дома. На Серафимовича.

– Товарищ генерал! А вдруг кто узнает, увидит, услышит?

– Но ты ведь, я надеюсь, никому не станешь докладывать?

– Товарищ генерал! Увольнительная маленькая, а у меня, между прочим, и сын имеется, и законный муж. Мне их надо навестить в первую очередь.

Провотворов поиграл желваками, бросил сухо: «Была бы честь предложена. Я вас, товарищ младший лейтенант, больше не задерживаю».

Глядя в сторону, отпер дверь, выпустил.

Когда подходило воскресенье аборта, ситуация повторилась: кабинет, замкнутый на ключ, и беседа тет-а‑тет. Но интонация была уже несколько другая, сквозь ледяные командирские интонации стали протапливаться заискивающие нотки:

– Галя! Я прошу тебя приехать завтра ко мне.

– Иван Петрович, я не могу.

– Галя! Почему ты меня избегаешь?

– Иван Петрович! Но мы же с вами договорились: никто не должен знать о том, что мы с вами знакомы!

– Но не в служебное время, в воскресенье! Почему ты отказываешься со мной встретиться?

– Я не отказываюсь. Я не могу. На мне, помимо тренировок, маленький сын. Я хочу его видеть. Хотя бы в единственный выходной. И если честно: хочу быть с ним рядом больше, чем с вами. Я мать прежде всего. Прошу понять меня правильно.

– Давай я заберу его к себе. Пусть живет у меня в квартире, как прежде. У нас, если ты помнишь, прекрасная няня.

– Ни в коем случае! У Юрочки есть родной отец.

– Ты могла бы приехать ко мне вечером, допустим, в субботу. А уж в воскресенье с утра отправляться к своему ребенку.

– Иван Петрович, вам надо определиться: чего вы от меня хотите? Чтобы я стала первой советской космонавткой? Или вам нужна женщина, чтобы ублажала вас в постели? Если второе, зачем вы тогда все это придумали: спецотряд, тренировки, режим? Вам плохо было просто жить со мной?

– Но ведь ты сама тоже всего этого хотела! И согласилась на все! И такие испытания в госпитале выдержала!

– Да, хотела. И согласилась. И хочу быть первой советской космонавткой. И буду добиваться. И не желаю разменивать свою мечту – с самой настоящей, большой буквы – мечту полететь в космос – на пошлые встречи тайком и ерзанье в постели – ни с кем, даже с вами.

– Да, Галя, – вздохнул Провотворов, – а ты кремень.

– А вы разве не знали?

* * *

Ровно в семь, как закон, следовало выходить на физзарядку. Опоздание или тем более неявка – серьезный проступок. А к врачу за освобождением идти ох как не хотелось. К тому же «ФИЗО» было одним из немногих моментов, когда собирались вместе оба отряда – и мужской, и женский.

Из космонавтов Гале поначалу больше всех нравился, конечно, Юрка. Простой, веселый и легкий. И нисколько не задающийся, несмотря на всю свою всемирную славу. Но Юрка, пусть и не фасонил, все равно был, увы, суперзвезда. Принадлежал всему миру. И его постоянно дергали на совещания, заседания, приемы, встречи. В отряде он бывал, хорошо, если пару дней в неделю. Однако когда бывал – выходил вместе со всеми на зарядку.

Сами космонавты выбрали его своим руководителем. Поэтому Юра Первый акцентированно относился к девушкам только как к коллегам, товарищам по работе, и никак больше, и ко всем одинаково. Ни грамма ухаживаний. «Еще бы, – усмешливо думала про себя Галя, – в него английская королева влюбилась, куда нам, простым ткачихам и инженершам!»

Второй из летавших, красавец Герман, был о себе очень высокого мнения. И был уверен, что девчонки, включая космонавток, должны теперь бегать за ним табунами и укладываться вокруг штабелями. Вдобавок Валя Маленькая и Ира без утайки вздыхали по нему. Ощущение было: стоит только Герману поманить пальцем, каждая по отдельности или обе вместе отправятся за ним хоть на край света.

Все прочие парни в отряде были никому не известны и, невзирая на строжайшие предупреждения командования, а также то, что большинство были женаты, не прочь были приударить за коллегами-девчатами – а до какой грани дойдут их ухаживания, решать приходилось, как обычно, женскому полу. Известно, что двадцатисеми-тридцатилетние мужчины, да еще офицеры, да еще летчики, удержу не знают. Несмотря ни на каких генералов или парткомы.

Весной шестьдесят второго стало известно: готовится групповой полет. Лететь предстояло двоим. Сначала первый на своей ракете, на следующий день второй, и каждый – на трое суток. Основными для полета назначили, выполняя указивку Хрущева о братстве народов, Андрияна и Павла. Запасными числились трое: Валера Быховский, Володя Комарин и Гриша Нелюбин. Всех пятерых парней посадили «на режим», то есть после тренировок они не уходили, как другие, по домам и семьям, а ночевали здесь же, в профилактории, где проживали девчата. После ужина частенько засиживались в столовой – пятеро парней, шесть девчат. Дело молодое. Разумеется, под присмотром чьего-то бдительного ока – когда самого начальника политотдела полка Марокасова, когда инструкторов.

Гале, в отличие от подруг, нравился Гриша Нелюбин. Девчата считали его высокомерным. Кто-то даже назвал «изломанным». Но он был красив, с буйной черной шевелюрой, и любил оказываться в центре внимания – и это ему удавалось. В чем, кстати, было его основное отличие от Юры Первого: тот не стремился к популярности и обществу, но сам собою притягивал людей. А Гриша старательно и изо всех сил тащил одеяло на себя. Впрочем, временами напротив – ходил мрачным, слова не вытянешь, и на всех дулся. Но главное, что в нем нравилось Гале, столь ценившей свободу: был он независимым парнем, ни под кого не подлаживался и ни перед кем, включая любое начальство, не лебезил.

Хотя первое столкновение с ним у Гали было неприятным. Она подслушала, как Гриша разоряется в компании двух-трех слушателей-космонавтов – как и он, не летавших:

– И так кораблей мало, ракет тоже. Летаем, хорошо если по два человека в год. С августа прошлого года сидим, готовимся. А тут еще баб прислали! Придется теперь им наши корабли уступать!

Галя фыркнула, прошла мимо. Но постепенно именно с Нелюбиным – одним из всех, таких приятных и таких разных, стали устанавливаться отношения. Может, во взгляде его было что-то магнетическое?

Засиживались в столовой. Чаще группкой. А иногда оказывалось, что они вдвоем.

В хорошие свои моменты Гриша любил рассказывать:

– А ведь до последнего дня неизвестно было, кто из нас первым летит: Юрка, Герман или я! Всех поровну готовили. Каждый записал в гостелерадиокомитете на Пятницкой обращение к народу. Всех на Красной площади сфотографировали. Потом пошло начальство кандидатуру к Хрущеву утверждать. Фотографии ему наши принесли, объективки, как положено. Тот смотрит и говорит: «А это еще что за Нелюбин? Первый космонавт, любимец советского народа и всего прогрессивного человечества – и вдруг Нелюбиным будет?» Вот так меня и не утвердили – стал я вторым запасным. А Герка знаешь почему самым первым не полетел? Из-за имени. Герман. Что за имя такое, тот же Хрущев спросил, для советского человека нехарактерное – Герман? Как у Геринга! Не будешь ведь всем объяснять, что отец героя оперу «Пиковая дама» любил!

Так ли оно было или нет, доподлинно неизвестно, но, забегая сильно вперед, надо заметить, что упомянутые истории стали далеко не последними, когда фамилия мешала человеку занять место в советском орбитальном корабле. Но в дальнейшем начали поступать кардинальней и гуманней: меняли не человека, а имя. Когда в конце семидесятых стали тренироваться и летать космонавты социалистических стран, польского летчика по фамилии Хермашевский перед полетом переименовали в более благозвучного Гермашевского. А болгарину, уродившемуся Какаловым, пришлось срочно стать Ивановым.

Но эти истории произойдут в Звездном городке гораздо позже, а пока вернемся в шестьдесят второй год, в столовую профилактория, где увидим засидевшихся после вечернего чая Гришу Нелюбина и Галю Иноземцеву.

– Я осенью тренировался, на трое суток должен был лететь. Но нет, теперь выясняется: надо дружбу народов демонстрировать. Значит, стартуют хохол Паша и чуваш Андриян. Ну, извините, что я коренной русак, не казах, не немец, не еврей!

– Ну, что вы, Гриша. Знаешь, как Королев говорил нам: все мы, рано или поздно, полетим.

– ЭсПэ мозги вкручивать, да, умеет. Он и нам подобные песни пел. Мол, проектируется новый, маневренный, многоместный корабль «Север», все, кто готовится в полку, будут летать, всем места хватит. Только где он, этот «Север», что-то его не видно пока. А тут еще решили, ты слышала, новый отряд набрать, второй, с высшим образованием. А зачем? Все равно на прежнем «Востоке» летаем.

– «Восток» прекрасная машина, надежная.

– Да, прекрасная. Ни рулить невозможно, ни сделать ничего в полете. Правильно Юрка про себя сказал: не знаю, кто я – то ли первый человек в космосе, то ли последняя собака… И вы, девчонки, теперь конкуренцию составляете. И нам, и друг другу… А ты помяни мои слова: полетит из вас одна. Первая, она же последняя и единственная. А остальным скажут до свидания. Потому что ни за чем вы, девушки, в космосе не нужны. Все это чистой воды пропаганда: ах, первая в мире женщина-космонавт – советская!

– А я смотрю, – вздыхает Галя, – вы, Гриша, циник и маловер.

– Я грубый, трезвый реалист. И потому предлагаю: а пойдемте, Галя, гулять.

– Вы женаты, Гриша, не забыли?

– Ах, жена не стена, можно и подвинуть.

– Со мной, Гриша, подобные «строительные работы» по части подвижки родных стен не подходят.

– Ладно, Галя, я ведь просто гулять зову – не целоваться или чего еще, упаси бог.

– Нет, нет, не сегодня. Плоховато себя чувствую – только врачам не говорите.

Но он зовет на следующий вечер, она отбояривается тем, что по астрономии так много задали. А потом – на следующий. И вздыхает: «С женой у меня никакого взаимопонимания нет, ребеночка она мне родить так и не смогла, о разводе подумываю, не станут же они меня из-за развода из отряда отчислять, как думаешь? А я так хочу наследника, сына, а ты счастливая, у тебя уже есть сыночек, пойдем, расскажешь мне о нем». И непонятно, то ли врет красиво, то ли впрямь правда, но сердце дрогнуло: я баба слабая, я разве слажу, как написал молодой поэт Вознесенский.

И они все-таки идут – не топают вместе по городку, где даже березы имеют глаза и уши, а уговариваются встретиться у дыры в бетонном заборе, о которой все знают, и пройтись потом в лесочке за территорией. Май в Подмосковье так упоителен, распустились вишни и черемуха, небо полночи озарено нездешним светом, и заливаются соловьи.

А на обратном пути, когда, потеряв осторожность, Гриша все-таки решает не трусливо возвращаться в профилакторий по отдельности, а проводить Галину и слегка приобнимает девушку за талию, а она отчасти склоняет ему головку на плечо, им встречается собственной персоной командир полка подготовки космонавтов генерал-майор Провотворов. Он внимательно смотрит на них в полусумерках, а потом командует:

– Капитан Нелюбин, зайдите ко мне.

Подмосковье, военный городок

(в будущем Звездный).

Генерал Провотворов

В своем кабинете генерал задернул шторы и плюхнулся в личное кресло. Григорию садиться, разумеется, не предложил. Напротив, прорычал:

– Как стоишь, капитан! А ну-ка, смирно! И поправь свой внешний вид!

Что оставалось делать? Что может сделать капитан перед лицом генерал-майора, командира войсковой части? Пусть даже он не в строевом, а в обычном тренировочном «олимпийском» костюме: синий верх, синий низ, белые полосы. Только поправить молнию на олимпийке и вытянуться.

И тут Провотворов задал неожиданный вопрос. Вопрос не силы – а слабости. И прозвучал он так:

– Что у тебя с ней было?

Гриша тут сдержаться никак не мог и ухмыльнулся вслух:

– Странный вопрос для командира части, скорее он подходит для любовника. – Проклятый язык! Не сдержался, выпалил то, что думалось!

И тут генерал совсем взбеленился:

– Да ты что себе позволяешь, щенок! Ты забыл, о чем я вас всех предупреждал!? Персонального дела захотел!? И по строевой, и по партийной части? Ты забыл, что сам – женат? Что партийный? Под Москвой служить надоело? В спецотряде ВВС?! Под Хабаровск захотел? Вот учти, Григорий: если я тебя еще раз когда-нибудь с этой космонавткой увижу – именно с этой, наплевать на других – Галиной Иноземцевой, – не сдобровать тебе, не сносить головы! Понял ты меня!?

– Так точно, – вздохнул Нелюбин.

– Капитан Нелюбин, что вы там себе бормочете! Повторить, ЧТО ИМЕННО вы поняли.

– Больше не подходить к слушателю-космонавту Иноземцевой.

– Громче!

– Больше я не должен даже подходить к слушателю-космонавту Иноземцевой.

– Кругом марш!

…А назавтра утром на построении Провотворов зачитал приказ:

– Первое. В связи с неоднократным нарушением дисциплины капитана Нелюбина от подготовки к полету в качестве запасного пилота – ОТСТРАНИТЬ.

А Галю сразу после построения и завтрака отправили в институт авиационной и космической медицины – проходить тренировки в сурдокамере.

Подмосковье, военный городок (Звездный).

Галя

Сурдокамера – это вот что: наглухо закрытая комната площадью два на два, не больше. Там столик и кресло, в котором можно спать. И никакой связи с внешним миром. Точнее – тебя испытатели видят и слышат. И оценивают все, что ты делаешь и говоришь. Но ты – не видишь и не слышишь никого. Тебе три раза в день дают еду. И порой тушат свет, чтобы можно было сходить в туалет. Ты можешь делать все: петь, разговаривать, писать, рисовать. Надо только не забывать, что психологи, врачи и командиры будут потом изучать каждое твое слово, каждую запись и рисунок. И непонятно, что сказанное, написанное или нарисованное тобой они сочтут правильным, а что засвидетельствует, что ты космического полета не выдержишь.

Муж Владик заранее рассказывал Гале про сурдокамеру, и зачем она придумана, и почему именно десять дней в ней сидеть приходится. Оказывается, запасов воздуха на корабле, в случае чего, хватает именно на десять суток. По идее, орбита будущего полета высчитывается таким образом, что если тормозная установка откажет, то за десять дней, цепляясь за атмосферу, аппарат затормозится об нее и упадет на Землю. Да – тогда посадка будет жесткой. И упадет корабль неизвестно куда. Однако главное: надо быть заранее уверенным, – что космонавт за эти десять дней в одиночку на орбите сохранит самообладание и не сойдет с ума, на радость западным оппонентам.

Говорили, что Юрка Первый в сурдокамере по громкой связи смешил врачих, а однажды гаркнул так, что всех напугал: «Внимание! Внимание! Мы подходим к плотным слоям атмосферы планеты Венера! Готовимся к посадке!» Алеша Блондин в своей отсидке рисовал, Герман Второй – читал стихи. Но потом книги в сурдокамере запретили – их ведь не возьмешь с собой на борт настоящего корабля.

А Паша Бондаренко, слушатель-космонавт, здесь, в сурдокамере, – погиб. Одиннадцатого марта шестьдесят первого. Темная история. Рассказывали, что брал у себя кровь для анализа – ватка, смоченная спиртом, попала на электроплитку, начался пожар: воздух в сурдокамере перенасыщен кислородом.

Но нет, нет, не надо думать о трагичном и грустном. Лучше о хорошем.

«А Провотворов, оказывается, какой мстительный и ревнивый. Готов сражаться за меня. Причем любыми методами. Гришку от полета отстранил. Меня в сурдокамеру спрятал. Нет, нет, это не радостное, не хорошее.

Как там, интересно, сынок? Как Владик с ним справляется? Как он кушает? Не болеет ли? Интересно, сообщат ли мужу, что она на испытаниях и поэтому в воскресенье домой не приедет? Должны сообщить».

Мысли о сыне снова заставили задуматься: что же она за мать? Как могла бросить его? Но это ведь ненадолго. И разве Космос и Полет этого не стоят?

…Когда через десять дней испытания закончились и ее привезли назад на Чкаловскую, то в профилактории на ее кровати – не иначе, девчонки оставили – лежали на подушке шоколадка, пластмассовый олененок и открытка: «Мы тебя любим!»

Подмосковье, Подлипки.

Владик

С Тюратама вернулся Жора.

Рассказал – шепотом, с оглядкой, пока они шли по территории ОКБ в столовую, о втором пуске по программе «Зенит-два». О том, что корабль-разведчик наконец полетел, Владик догадался по сообщению ТАСС, который во всеуслышание заявил о запуске, в интересах народного хозяйства, космического спутника Земли «Космос‑4». Но о том, как все прошло в реальности, не знал никто не то что из простых советских людей, но даже и не причастные непосредственно к событию сотрудники ОКБ.

– В целом достаточно успешно слетали: вывели изделие штатно. Не очень получилась передача данных по телевизионному каналу. Планировалось, как ты помнишь, на борту автоматически проявлять отснятую пленку, а потом протягивать ее перед телекамерой и передавать сигнал на Землю. Вышло плохо, неразборчиво. Наверно, от этой системы откажутся в пользу третьего фотоаппарата.

Да, до прямой трансляции в режиме реального времени со спутника в Центр управления полетами того, что происходит на другом конце планеты, оставался еще долгий путь.

– И система ориентации начудила. Временами вместо США звездное небо снимали. Поэтому посадили аппарат досрочно. Но кое-что все-таки сняли. И пленки, которые на Землю вернули, вышли хорошо. Из района посадки их немедленно, под вооруженной охраной, переправили в генеральный штаб. Там, говорят, военные урчали от удовольствия: оказались видны и американские и натовские аэродромы с самолетами, и пусковые площадки ракет, и авианосцы, и даже можно определить марки машин на автострадах.

– Прекрасно!

– А ты почему на полигон не поехал? – задал Жора сакраментальный вопрос.

– Меня приглашали, да я отказался.

– Я слышал, что отказался, – а почему?

– Видишь ли, я теперь папаша-одиночка. Жена в парашютной сборной. А мне с сыном надо сидеть.

– Ну, гляди, не проспи все самое интересное.

А у Владика сердце защемило: и впрямь, пока супружница строит свою новую звездную карьеру, как бы ему не погрязнуть в штанишках-супчиках-сопливых носах!

Подмосковье.

Военный городок (Звездный).

Галя

Так, как жестко и даже жестоко готовили советских космонавтов – в том числе женщин – в шестьдесят втором и шестьдесят третьем годах, не тренировали больше никого и никогда. После полета Германа непонятно было, почему у космонавта возникло плохое самочувствие: из-за невесомости? Или потому, например, что в космосе отсутствует электростатическое поле Земли? И сможет ли человек вообще выдержать жизнь на орбите?

К тому же техника была несовершенной и могла в любой момент отказать: вдруг в «шарике» критически повысится температура? Или упадет давление? Или корабль сорвется в нерасчетный спуск?

Поэтому девчонок «поджаривали» – в унтах и летном обмундировании до семидесяти-восьмидесяти градусов. И в барокамере «поднимали» до пяти-шести километров. И в центрифуге вращали вплоть до десятикратных перегрузок. А когда перегрузка хотя бы пять-шесть «же» – невозможно дышать, будто пробку забивают в горло, и темнеет в глазах, и кажется, что вот-вот потеряешь сознание. Но они – никто и никогда – не жаловались и не просили остановить эксперимент. Раз жалуешься – значит, слабачка. А раз слабачка – значит, не полетишь.

А генерал тем временем пожинал сладкие плоды космических успехов – вместе с Германом уехал в США: встречаться с президентом Кеннеди и астронавтом Гленном, давать десятки пресс-конференций и выступать в ООН.

Для Гали же началось наконец самое любимое – прыжки.

Парашютная подготовка вообще считалась едва ли не самым важным элементом тренировок. Потому что (это обстоятельство тоже было, непонятно почему, совершенно секретным) советский космонавт приземлялся не внутри корабля. На высоте пять тысяч над землей его выбрасывало из катапульты, и садиться следовало на парашюте. Посадка внутри корабля оказывалась, по расчетам, слишком жесткой: можно переломаться. Однако народу, и тем более западным корреспондентам, о способах приземления не рассказывали. Считалось, что это уронит достоинство советской космонавтики и не позволит регистрировать мировые рекорды скорости, высоты и дальности полета.

Впрочем, одной тайной больше, одной меньше.

Сначала прыгать их повезли в Киржач. Скромный, милый, патриархальный аэродром – если так можно говорить об аэродроме. По краю поля – мальчишки: «Тетенька, вам помочь? Тетенька, дайте я вам поднесу парашют!» И – руководитель полетов, Николай Константинович Никитин, который всем шестерым очень доходчиво пояснил важность парашютной подготовки: «Представьте, в Полете вы прыгнули плохо, переломали себе ноги и вместо торжественной встречи на Красной площади оказались в госпитале!»

Но именно здесь, на таком любимом и долго желанном поприще, Галю подстерегала очевиднейшая неудача. Так бывает: когда чего-то ждешь, что-то очень любишь и в чем-то уверен, исподволь расслабляешься и думаешь про себя: о! это я одной левой! И вот – обычный прыжок: без задержки раскрытия, не ночью и не на воду. И – бац – сильнейший удар, и она падает не на бок, как учили и как она делала больше ста раз, – а на попу. И сразу – сильнейшая боль в копчике и позвоночнике. И она еле ковыляет до старта – а потом до общежития, где они вшестером, плюс инструкторы, проживают.

И вот – дилемма: по-хорошему, надо ехать в больницу. Рентген, пятое-десятое. А если трещина? А если снимут с прыжков? А если потом не нагонишь программу?

И она решает – терпеть. Зубы сжать и терпеть, как бы ни было больно. Ведь главное – это тот самый Полет, и если будешь на каждом шагу жаловаться, до него точно не доберешься.

А когда они вернулись в профилакторий на Чкаловскую, после отсидки в сурдокамере, после прыжков, и наконец встретились с ребятами-космонавтами, Галя увидела, что Гриша перестал ее замечать. Нет, то есть он улыбался ей – как всем девчатам, и пытался хохмить – вместе со всеми, но, показалось ей, пуще огня боялся даже случайно остаться с ней наедине. И она поняла, что его – сломали. Точнее, сломал один человек – ее генерал. И это внушало к Провотворову одновременно отвращение, презрение и даже, против воли, уважение.

А потом подошли очередные выходные, и ей дали увольнительную до вечера воскресенья. И вечером в субботу они с девочками-москвичками, Валей Маленькой и Ирой, пошагали на электричку. Валя Большая, Таня и Жанна остались в профилактории. Им в Москве некуда было ехать, и они собирались отправиться в город только на следующее утро.

Шли дружной стайкой, болтали, смеялись – а копчик и позвоночник, зашибленные в Киржаче, ох, болели, но она даже вида не подавала.

Рядом с ними остановилась машина. «Победа». Галя оглянулась. За рулем сидел Провотворов. Он окликнул – одну ее: «Младший лейтенант Иноземцева, сядьте в машину». Она подошла к водительской дверце. Окна по случаю наступившего лета были раскрыты. «Вы не боитесь себя скомпрометировать?» – со смехом спросила она, остановившись рядом с лимузином. «Не боюсь, – сквозь зубы процедил генерал. – Давай, садись в автомобиль». Она обошла капот, приостановилась. Девчонки тоже стояли, чуть впереди, выжидательно на нее глядя. Она крикнула им: «Меня не ждите!» – всегда приятно продемонстрировать подругам свое превосходство. Села рядом с генералом, хлопнула дверцей. Провотворов резко подал с места. Девушки замерли, раскрыв рты. «Завтра все про нас с вами, товарищ генерал, будет доложено куда следует», – с усмешкой заметила Галя. Иван Петрович не ответил, только челюсти сжимал, играл желваками. Девочки растаяли вдали, превратились в незаметные точки. Скоро «Победа», промчавшись по лесу, выехала на Щелковское шоссе, набрала ход, разогнавшись едва ли не до ста километров в час. «Не слишком ли быстро?» – с неудовольствием спросила она. «Не волнуйся, я за рулем тридцать лет, и ни одного автопроисшествия». А потом вдруг в упор спросил:

– Что у тебя с ним было?

– Кого вы имеете в виду?

– Не юродствуй. С Григорием.

– Бог ты мой! Конечно, ничего.

– Не лги мне.

– Товарищ генерал! – воскликнула она. – Вы странный человек. Вы сами настояли, чтобы я пошла, попробовала свои силы в космонавтки. У меня получилось. А вы что, не знали, что здесь – молодые, бравые офицеры? Летчики? Вы что, не думали, что я, быть может, увлекусь кем-то из них?

– Так ты – увлеклась? – бросил он искоса острый взгляд и еще сильнее пришпорил свой автомобиль.

– Господи, нет! Но бывают ведь в жизни какие-то симпатии. Мы с Гришей просто прогулялись вместе, поговорили о жизни. И это все.

– Все? В самом деле – все?

– Почему вы меня допрашиваете? Вы думаете, что имеете на это право?

– Я хочу знать, как проводит время моя… – Он замялся на секунду, а потом все-таки нашел слова: – Моя подчиненная.

Она расхохоталась ему в лицо:

– Подчиненная! До подчиненной вам, генерал, и дела б не было! Скажите лучше – моя любовница, за которую вы боитесь, что она ускользает. Надо же, боитесь настолько, что даже первый не выдержали режим секретности, что сами между нами установили!

Они миновали только что построенную окружную автодорогу и двинулись дальше в направлении центра.

– Отвезите меня к мужу, – устало сказала она. – Я очень хочу спать, ваши испытания космические вымотали меня всю. И я хочу видеть сына. Они живут в Лосинке. Окажите любезность.

Но генерал и не думал поворачивать и только пришпоривал своего железного коня, явно нарушая скоростной режим. Редкие орудовцы в своих высоких стаканах на перекрестках провожали «Победу» глазами, однако не выбегали, не останавливали. Видели погоны, звезду Героя: едет летчик, генерал, ему можно дать послабление.

Не прошло и двадцати минут, как они въехали в обширный внутренний двор Дома правительства на улице Серафимовича.

– Зачем вы меня опять сюда привезли? – спросила Галя. В этом разговоре в машине она взяла с генералом капризный тон барыньки или кинозвезды.

Иван Петрович, не отвечая, нагнулся и залез в перчаточный ящик – «бардачком» его в ту пору никто еще не называл. Достал оттуда бархатную коробочку. Протянул девушке. Молвил: «Открой!» Она подчинилась. Внутри лежало кольцо – золотое, но странной, извилистой красоты.

Провотворов сказал:

– Это кольцо известной, очень модной заграничной фирмы – «Картье».

– Иван Петрович, вы делаете мне предложение?

Он слегка смешался:

– Пока нет. Для этого тебе надо сначала развестись, а потом отправиться в свой Полет. И вот тогда мы, как я тебе неоднократно обещал, узаконим свои отношения. А пока храни это кольцо у себя. И когда-нибудь я торжественно надену его на твой палец в загсе. А теперь пойдем. В моей квартире очень пусто без тебя. – По всей видимости, последняя фраза была верхом лиризма и ласковости, на которые только был способен генерал.

Болгарская Народная Республика,

город Варна.

Хрущев Никита Сергеевич

Вот эти шесть-восемь минут – подлетное время штатовских ракет, размещенных в Турции, – его язвили и мучили. Как?! Шесть-восемь минут – и ничем не защитишься! Ничем не собьешь, не укроешься, люди даже до бомбоубежища не добегут! И в Крыму, в Одессе, в родном ему Донбассе, на Кубани и на Дону прогремят ядерные взрывы и разлетятся радиоактивные облака! Как спасти вверенный ему народ? Чем помочь?

А однажды, когда гулял на пляже в гостях у молодого болгарского лидера Тодора Живкова и смотрел, через море, в сторону Турции и тех самых проклятых американских ракет, его вдруг осенило! Он поворачивал в мозгу идею так и этак, и получалось: прекрасно! Умно! Лихо! Задорно! По-комиссарски! И тогда Никита Сергеич позвонил министру обороны Малиновскому и сказал: «А давай-ка мы с тобой, Родя, дяде Сэму запустим в штаны хорошего ежа!»

И все закрутилось. Скоро был готов план боевого развертывания. Военные в Генштабе написали его (от руки, безо всяких машинисток) за три дня, ночевали на раскладушках. Потом Президиум ЦК принял решение. Единогласно, посмели бы иначе! И понеслось.

Все лето и начало осени шестьдесят второго года продолжалась операция «Анадырь», и никто о ней не знал. Ее не засекли американские разведывательные спутники или самолеты-шпионы У‑2. О ней не доложили империалистам вражеские агенты или перебежчики. О ней ничего не ведало ЦРУ или Белый дом. Хрущев опять обвел пацана Кеннеди вокруг пальца!

А ведь операция была – крупнейшая секретная переброска войск в новейшей истории! Шутка ли! Требовалось перевезти около пятидесяти тысяч советских солдат и офицеров. Больше сотни ракет средней и промежуточной дальности Р‑12 и Р‑14, пусковые установки к ним и более ста ядерных боеголовок. Десятки самолетов, в том числе бомбардировщики, оснащенные ядерными бомбами. Ядерные мины и фугасы. Танки и бронетранспортеры. Сотни противовоздушных ракет. Не говоря уж о стрелковом вооружении и обычном, не ядерном боезапасе.

Десятки советских кораблей повезли людей и технику, маскируясь, из десятка советских портов. К судам подвозили валенки и тулупы – по легенде, войска перебрасывались на Крайний Север. Караваны транспортов сопровождались подводными лодками. Только в Атлантическом океане капитаны кораблей, в присутствии помполита и старшего из особистов, доставали из сейфа конверты и узнавали: пункт назначения – Куба.

Да, Куба! Теперь попляшете, империалисты, когда наши ракеты – подлетное время три-четыре минуты – будут нацелены на вас с берегов братского Острова свободы! Фидель согласился с восторгом. Еще бы! Теперь и братья-бородачи будут защищены от возможной агрессии американских поджигателей войны. И мы в любой момент сможем дать ракетно-ядерный залп прямо по их территории!

Наш народ тоже, конечно, ни о чем не знал – до поры. Не ведали ничего даже допущенные к самым высшим секретам: Королев, к примеру, и его помощники. Генерал Провотворов и его космонавты, включая Галю. Полковник Пнин, Вилен и Лера. Не говоря, конечно, об обычном народонаселении, типа Владика, его матери – Антонины Дмитриевны, отчима Аркадия Матвеевича и бабушки Ксении Илларионовны.

Колесо истории вращалось исподволь, тихо-тихо, незаметно приближая самый тяжелый политический кризис за всю историю человечества. Люди по обе стороны океана скоро будут поставлены на грань массового уничтожения – но пока они еще не ведают об этом и живут своей обычной, обыденной жизнью.

Москва.

Лера

Полковник Пнин должен был ее наставлять, опекать, оберегать. Именно для этого, а не для того, о чем кто-то, испорченный, мог бы подумать, встречался он с Кудимовой один-два раза в неделю на конспиративной квартире. Впрочем, половой контакт тоже был важен, потому что способствовал взаимному пониманию и обоюдной привязанности, которые в отношениях с агентом далеко не последние качества.

Вот и сейчас он спрашивал ее: «А почему вы с Виленом так мало стали встречаться с вашими институтскими друзьями? К примеру, с Владиславом Иноземцевым и женой его Галей?»

– А это надо? – мурлыкала она, размякнув, под атласным покрывалом. Она поводила пальчиком по груди Александра Федосеевича, густо волосатой и кое-где седой. Что ни говори, связь с ним давала больше вдохновения и удовлетворения, чем жизнь с Виленом и тем более с кем-либо до мужа. Хотя и стыдно, конечно, бывало до сих пор, и гадко. Почему, ну, почему, спрашивала она себя, жизнь у меня не может быть, как у всех, прямой и честной? Почему она вся изломанная и тайная – и в смысле службы, и по части любви? Но на эти риторические вопросы не находилось ответов.

– Надо ли встречаться с Иноземцевыми? – переспрашивал полковник. – Конечно! Любой контакт очень важен для разведчика (и контрразведчика). Тем более такой, который связан с секретной работой. Это открывает новые горизонты для возможной дезинформации противника.

– Мы тут с Галиной Иноземцевой видались, – растеклась Лера. – Я ей аборт делать помогала. Нашла врача.

– А почему она в поликлинику не пошла?

– Тренируется вместе с парашютистками в сборной СССР.

– Что, Иноземцева ушла из ОКБ ради этого?

– Да, говорит, всю жизнь мечтала прыгать, нравится ей это.

– Н‑да? Что ж – хорошо, что ты подруге помогла. Это сближает. Да и она тебе теперь обязана, согласись. Поэтому сам бог вам велел продолжить общение. Пригласи ее и Владика к себе.

– Они не живут вместе.

– Зови по отдельности. Сходи с ней в театр.

– Я Иноземцеву уже на «Лебединое», на Плисецкую, позвала.

– Видишь, как хорошо, и какая ты у меня умница! Сама все знаешь и понимаешь.

И Пнин снова начал целовать Леру в плечи и в шею.

А потом, когда они оба приняли душ и лениво, в халатах, ели за столом виноград (видать, специально привезли из Узбекистана), а также чудной иностранный вонючий сыр «рокфор», Пнин сказал:

– А теперь, моя девочка, соберись и послушай меня очень внимательно.

– Яволь, херр оберст! – сказала она, дурачась, однако Пнин посмотрел строго. Она приняла серьезный вид, и тогда он начал:

– Тебе предстоит провести весьма важную спецоперацию. О ней, в полном объеме, знают только два человека: я да ты. Целью ее должна стать дезинформация главного противника. Наш спецотдел, после консультаций с учеными, подготовил документы, которые должны будут ввести церэушников в заблуждение относительно приоритетных работ, что ведутся в «ящике», где ты служишь. Пусть думают, что у вас в шараге разрабатывается то направление, что мы им с тобой продемонстрируем, – в то время, как ты и твои коллеги трудятся по совсем другим темам.

– Я поняла, – кивнула девушка.

– Действовать ты будешь совершенно самостоятельно и на свой страх и риск. Никто больше не знает об операции и помогать тебе не будет. Провалишься – тебя, конечно, не расстреляют, как американского агента, но неприятности начнутся крупнейшие. И вся наша игра с церэушниками пойдет насмарку.

– Что надо делать?

– Принесешь на работу фотоаппарат, которым тебя снабдили наши заокеанские коллеги. Запросишь в вашей секретной части те чертежи и тома техдокументации, что я тебе скажу. Эти тома и чертежи были изготовлены нашими людьми специально. Никто – ни в секретной части, ни в руководстве – не знает, откуда и почему в архиве взялись эта техдокументация и листы. Им было сказано хранить – они и взяли. Затребуешь якобы для работы указанные чертежи и тома. Затем все перефотографируешь.

– Как я это пересниму, если своего кабинета у меня нет, а в отделе постоянно народ толчется?

– Придумай. Агент ты или кто? После того как сделаешь дело, пленку оставишь в тайнике с пояснением: это проект, над которым наш отдел трудился все последнее время, в авральном режиме и закончил только к первому мая. Поняла?

…В понедельник начальник отдела, где работала Лера, собрался на весь день убыть к смежникам. Лера подкатилась к нему:

– Павел Петрович, будьте добры, дайте ключик от вашего кабинета.

– Это еще зачем? – ощетинился начальник.

– Я стенгазету делаю ко Дню воздушного флота. В отделе совсем негде развернуться.

– Да? Только смотри, чтоб у меня без пьянки и разного прочего!

– Что вы, Павел Петрович! Разве я могу! Замужняя женщина. Никто, кроме меня, даже порог не переступит.

И она сдержала обещание.

Только рано утром взяла в секретной части комплект документов по проекту «Оса» и восемь томов пояснительной записки.

Она закрыла дверь кабинета Павла Петровича на ключ и разложила ватманы и тома на столах. Предварительно посмотрела и поразилась, насколько липовые чертежи и записка вышли похожими на настоящие. Даже в перечне исполнителей стояли реальные фамилии, ее в том числе, – а бумага и шрифт машинки, которым был напечатан подложный отчет, точь-в‑точь совпадали с подлинными. Да и сам проект – она успела оценить – с точки зрения содержания был выполнен тщательнейшим образом. Примерно пару лет назад они в отделе как раз обсуждали, что следует пойти этим путем. Но в конце концов их руководитель, членкор и большая умница Павел Петрович, отверг идею и предложил разрабатывать иную тему – которая, как теперь видится, оказалась более правильной. А теперь, значит, наши контрразведчики собираются подсунуть американцам ложный след. Ловко.

Она принялась фотографировать.

«Интересно, – мелькнула мысль, – а если американцы разберутся и все-таки поймут, что мы их дурачим? Ладно, не надо думать так далеко. Другой вопрос важнее: когда и где я успею сделать стенгазету, которую предъявлю потом отделу и Павлу Петровичу?»

Тут в кабинет постучали. Можно сказать, даже забарабанили. Лера замерла. На столах разложены чертежи и тома «левой» пояснительной записки. Пара чертежей прикноплены к кульману. Нет, открывать ни в коем случае нельзя.

– Кто там еще? – вопросила она через закрытую дверь.

– Лера, там твой муж звонит, Вилен. Говорит, что-то срочное.

– Пусть наберет сюда. Скажите ему здешний добавочный номер.

Через минуту зазвонил телефон уже в кабинете Павла Петровича.

Вилен был страшно взволнован.

– Лера, там твоя мама… Короче, мне сейчас позвонила Василиса, сказала, что Ариадне Степановне плохо. Насколько она мне сумела рассказать, кажется, инсульт. Выезжай.

Лера дернулась, но потом окинула взглядом чертежи, тома. Их придется долго собирать, а потом отдавать в секретную часть. И еще неизвестно, когда совпадет, чтобы спокойно их переснять. А заокеанские хозяева уже второй раз напоминают в шифровках о том, что она должна сфотографировать последнюю работу ее отдела. И тогда она сказала в аппарат мужу:

– Василиса «Скорую» вызвала?

– Да, сказали, уже едут.

– Я сейчас уйти никак не могу. Просто никак. Поезжай домой сам, у тебя машина. И везите маму в госпиталь Бурденко – слышишь, в Бурденко, козыряйте именем отца, его самого с работы вызовите, но чтобы мама оказалась там, именно в госпитале. А я туда приеду, как смогу.

Она положила трубку и стала двигаться и нажимать на бесшумный затвор гораздо быстрее, чем прежде, но старалась не пропустить ни одной важной страницы. Долг прежде всего. Так ее учили в школе, на примере Зои Космодемьянской, Маресьева и пионеров‑героев.

Владик

Галя старалась появляться в их съемной квартире в Лосинке по вечерам в субботу. В крайнем случае, утром в воскресенье. Юрочка ждал ее и встречал с неописуемой детской радостью. Она прижимала его к себе и в первый момент нередко плакала.

С Владиком в короткие минуты свиданий она была холодна. На все рассказы и новости реагировала сухо. Например, он говорил:

– Нас поставили на очередь на квартиру в Подлипках.

– Я рада за тебя.

– Почему только за меня? Квартира будет наша, нашей семейки.

– Я с тобой, извини, жить не буду.

Или он начинал о постороннем:

– Наша техничка из отдела, Марина, вышла замуж.

– Поздравь ее от меня. Как же ты ее отпустил?

– Да она не больно-то мне нужна была.

– Да уж! Я видела, как она на тебя смотрела.

– Так ведь она на меня, а не наоборот.

Или, к примеру, он говорил:

– Вилен звал меня попить пива в «Пльзене».

– Чего от Вилена еще можно ожидать? Только пиво. А в особом случае – водка.

Она словно мстила ему: за то, что он когда-то любил ее. За то, что он сидит с их ребенком, за то, что Юрочка фактически принадлежит не ей, а ему. И за то, что пытается наладить с ней отношения, за то, что стремится установить между ними контакт – здесь, на квартире в бывшем Бабушкине. И за то, что ей пришлось делать от него аборт (впрочем, сам он об этом не знал).

Беседы с Галиной никакого удовольствия ему не доставляли, поэтому он вскоре оставил попытки с нею разговаривать. Собирался и уходил. Оставлял маму с сыном. У него, на работе в ОКБ, всегда зависали недоконченные дела с новым кораблем – будущим «Союзом». Да и пивка с сослуживцами или тем же Виленом попить – наслаждение после того, как шесть вечеров и утро подряд с ребеночком просидишь.

От Юрочки он уставал, конечно. От постоянных вопросов. От капризов, которые время от времени обуревали сынишку. От того, что мальчику постоянно хотелось играть или хотя бы разговаривать с папочкой.

Но он не сомневался – нет, не сомневался – в том, что поступил правильно, не перепоручив мальчика кому-то еще. Зачем пренебрег своей карьерой и взял на себя подобное послушание? «Карьеру я наверстаю, – думал он, – а Юрочка, где бы и с кем бы он ни оказался, вырастет с мощным фундаментом в голове: папа – хороший, папа – заботливый и любимый. К тому же – а вдруг? – глядишь, наша мама в космос полетит. То-то будет радости и гордости!»

В одно из воскресений в начале июня, когда ОКБ тишало и пустело по сравнению с буднями, он снова повстречался с Жорой, с которым работал на полигоне над спутником-разведчиком. Тот был взъерошен.

– Ты представь себе, какой-то прям рок над «Зенитом-вторым» висит! Казалось бы: тем же носителем пускали, который сто раз отработан, с той же установки. И вот подумай: авария, на второй секунде! Ракета упала метрах в трехстах от стартового стола. А одна боковушка прямо на нем сгорела, старт очень сильно повредила. Будут теперь позицию восстанавливать – не знаю, как минимум на месяц работы.

– Это потому, что меня там не было, – мрачновато пошутил Владик.

Он не знал того, о чем ведали Королев и Провотворов: раз старт поврежден и пусковую площадку надо чинить – это снова отложит намеченный и полностью готовый полет Андрияна и Павла.

А жена его отправилась в Феодосию – прыгать. Заключительная часть парашютной программы: прыжки на воду, и ночью, и в полном космическом снаряжении.

На то, что у нее дико болит ударенная спина и копчик, Владику она, как и никому на свете, даже не пожаловалась.

…А лето шестьдесят второго шло своим чередом. Такого холодного и дождливого лета жители столицы и Подмосковья не могли и припомнить. А в стране и мире происходили события – о части из которых советские люди знали, а другие оставались для них тайной за семью печатями.

Больше семидесяти грузовых судов втайне перебрасывают на Кубу военных и боевую технику.

В Москве проходит Всемирный конгресс за всеобщее и полное разоружение.

С первого июня в СССР повышают цены на мас-ло и мясо – в первый (и последний) раз после войны.

В Новочеркасске это вызовет мощную антисоветскую демонстрацию, разогнанную войсками и спецслужбами. Больше двадцати мирных людей погибнет под пулями, потом еще девятеро будут расстреляны по приговору суда.

Твардовский, главный редактор «Нового мира», передает Хрущеву, на высочайшее прочтение, рассказ рязанского учителя Солженицына «Щ‑854». Никита Сергеевич от рассказа будет в восторге, и в ноябрьской книжке «Нового мира» он появится под названием «Один день Ивана Денисовича».

Балет Большого театра собирается ехать в Америку на гастроли, которые начнутся осенью.

Советская сборная по футболу во второй раз в своей истории участвует в чемпионате мира. Выходит из группы, но проигрывает в четвертьфинале.

По общему мнению, выступление признано неудачным.

Двадцатидевятилетний поэт Андрей Вознесенский выпускает свой третий сборник: «Сорок лирических отступлений от поэмы «Треугольная груша». Вскоре, осенью того же года, состоятся первые чтения советских поэтов на зимнем стадионе в Лужниках, в присутствии многотысячной аудитории.

В Англии никому не известный ансамбль «Битлз» записывает свой первый сингл «Love Me Do».

На экраны СССР выходит первый полнометражный фильм молодого (тридцатилетнего) режиссера Тарковского «Иваново детство». Выходит первым экраном – напечатано более полутора тысяч копий, рецензии самые благожелательные. Картину в Советском Союзе посмотрят более шестнадцати миллионов человек, а этой осенью на венецианском кинофестивале она завоюет главный приз.

Готовится к прокату – к стопятидесятилетию Отечественной войны двенадцатого года – фильм режиссера Рязанова «Гусарская баллада».

Но никто не знает, что на полигоне Тюратам (который по-прежнему еще не называют Байконуром), на восстановленном стартовом столе, успешно запускают спутник-разведчик из серии «Зенит-два». Он приземлится через пять дней близ города Уральска. Запуск будет признан успешным. Военные получат снимки миллионов квадратных километров территории США.

И сразу после этого удачного запуска начнет вплотную готовиться групповой полет советских космонавтов.

Полигон Тюратам (космодром Байконур).

Королев Сергей Павлович

Понятно, для чего космос Хрущеву – полет, фанфары и свидетельство преимуществ советского строя.

Для десятков и сотен генералов и ученых, прилепившихся к столь выгодному делу в последние пару лет, – это возможность быть на переднем крае, сиять и получать ордена и новые звездочки.

Для космонавтов это вообще счастливый лотерейный билет – круче, чем «Волгу» выиграть. Только что сидели, безвестные лейтенанты и старлеи, в своих дальних гарнизонах, – а теперь обрушивается на них всенародная любовь и великая слава.

Но это все действует, лишь когда полет проходит без сучка и без задоринки. А вот за это прежде всего отвечает он, Королев. И если что не дай бог случится – спрашивать в первую голову будут с него.

Значит, надо обеспечить высочайшую надежность, которая только возможна. А еще – в каждом полете делать шаг вперед. Не шажок, как предлагают некоторые, а полноценный, полновесный шаг. Перед полетом Германа многие говорили: пусть летит на три оборота. Или на пять. А он, Королев, настоял: послать на сутки. На семнадцать витков парня отправили – и не прогадали. Получили в итоге большой задел. Теперь американе нас не так скоро догонят.

Но после экспедиции «Востока-два» и того, как плохо Герман себя на орбите чувствовал, среди посвященных и высокопоставленных начались разговоры: надо повторить суточный полет. В крайнем случае, при идеальном самочувствии космонавта, продлить его на двое суток. Но летать больше – нет, нет, опасно, ни за что!

И только он, Королев, единственный сразу и твердо сказал: летим на трое суток. Против этого были – все. И военные. И академик Келдыш, главный теоретик космонавтики, как его называли в газетах. И медики. И сами космонавты, и их дядька – Провотворов. Сколько же ему, главному конструктору, понадобилось споров, совещаний, заседаний, чтобы убедить: полет должен продолжаться три дня! Причем сразу у обоих космонавтов! Королеву потребовалось разбивать скептиков и маловеров поодиночке. Убеждать колеблющихся. Взывать к авторитетам.

Он хорошо понимал: только по более-менее длительному полету можно определить, действительно ли человеческий организм не приемлет невесомости и космоса (как казалось многим из тех, кто знал о состоянии Германа Второго). Или плохое самочувствие – лишь случайная особенность одного, отдельно взятого, пусть и подготовленного человека. Или, может, первые сутки человеку на орбите и впрямь бывает плохо – но потом он привыкает. Ответом на эти вопросы может быть только практика. И очень хорошо, что тогда, в феврале, в Пицунде, с Хрущевым удалось согласовать групповой полет. Когда по трое суток каждый летают сразу два человека, притом столь разных по складу и темпераменту, как обстоятельный флегматик Андриян и подвижный весельчак Паша, можно будет, на основании их экспедиции – шесть суток на орбите в общей сложности – сделать достоверные выводы.

Но в этой экспедиции самочувствию космонавтов потребуется уделять первостепенное внимание (после надежности техники, конечно). Главную роль тут будут играть не пульс, не давление, которые по каналам телеметрии на Землю, худо-бедно, сообщаются. Основными станут – их личные ощущения. А также слова и выражения, которыми они будут докладывать на Землю о своем состоянии. Однако говорить в эфире: «Чувствую себя плохо» – нельзя ни в коем случае. Все переговоры слушают американе. И страны НАТО. И просто радиолюбители, которые с радостью сольют информацию продажным буржуазным писакам. А советский космонавт не может чувствовать себя плохо. Равно как передовая советская космическая техника не может ломаться, терпеть аварии и катастрофы. Королев не думал, что подобный подход единственно правильный, однако – не им заведено, не ему отменять. Поэтому договорились с Пашей и Андрияном о кодовых словах. Если идет с орбиты доклад: «Чувствую себя отлично», – значит, и впрямь все нормально. Если «Самочувствие хорошее» – есть проблемы со здоровьем, но можно потерпеть, подождать, посмотреть, что дальше будет. А уж если «Состояние удовлетворительное», – надо немедленно прерывать полет и на ближайшем витке сажать корабль. Кроме того, завели огромное количество условных слов. Например, если, упаси бог, тормозной двигатель не работает – то это «пихта». Когда радиация выше нормы – «банан». Вместо доклада: «работать с оборудованием не могу», – надо говорить «береза», а «прошу срочный спуск» – «георгин» и так далее. Кодовые слова то и дело меняли и заморочили в итоге головы и космонавтам, и всем вокруг.

Перед стартом Королеву вспоминались ужасные аварии с «Зенитом-два», происшедшие в декабре, а особенно в июне, когда ракета взорвалась на второй секунде. Тот же носитель Р‑7, что прекрасно отправил на орбиту Юру, а потом Германа, та же стартовая позиция, а ракета дважды не летела. Поэтому нервничал в бункере на запусках космонавта-три Сергей Павлович, как ему самому показалось, едва ли не сильнее, чем когда взлетал Юра Самый Первый. И уж точно сильнее, чем с Германом. Но вот благополучно отсчитали первые семьсот секунд – вывели Андрияна на орбиту, и отлегло. Со вторым, Пашей, через сутки будет легче. А теперь главное, как они оба в космосе чувствовать себя будут.

И оказалось, что он-то, Сергей Павлович, был прав. Ощущения у обоих оказались нормальные. То есть по рации докладывали, что самочувствие – отличное. Потом, на Земле, на разборе полетов, оба сообщили, что вначале испытывали легкое головокружение и казалось, будто висят вниз головой и вверх ногами – но к этому удалось привыкнуть. И вторые, третьи сутки дались каждому из них легче, чем первые, – что и требовалось доказать. Нормально спали, ели, не блевали. Андрияна даже, по согласованию с Хрущевым, решили посадить не через три, а через четыре дня. Так бы поступили и с Пашей – да он в эфире вдруг ляпнул: «Вижу грозу» – и ушел из зоны радиовидимости. Врачи схватились за голову: «гроза», согласно секретной терминологии, означала рвоту. Решили немедленно приземлять космонавта-четыре, благо свои трое суток он уже отлетал.

А на Земле Паша, при разборе полета, ушел в несознанку: я и впрямь, говорит, видел грозу над Индийским океаном – так красиво! Поэтому и сказал, забылся. Так правды и не добились.

Поэтому каждый получил свое от экспедиции «звездных братьев» (как немедленно окрестили двух новых космонавтов газетчики) – кто славу, кто гордость за передовой общественный строй, а он, Сергей Павлович Королев, обрел точное знание: в космосе жить и работать – можно. И, значит, можно лететь на Луну и на Марс.

А для этого – надо готовить большую ракету и строить новые, маневренные корабли. Главные победы еще впереди. И Марс – впереди.

Москва.

Галя

На запуск Андрияна с Пашкой девчонок не взяли. А вот на торжественный прием в Георгиевский зал Кремля вместе с остальными нелетавшими – пригласили. И она сама воочию увидела, как вновь обретенных героев чествуют – красиво и помпезно: фанфары, почетный караул мальчиков и девочек, лестница к славе, дипломатический корпус, важные писатели, художники и академики, и члены правительства, которые так и норовят облобызаться с вновь появившимися знаменитостями.

Она уже была с Провотворовым в Георгиевском зале – когда слетал Юра Самый Первый. Но теперь все сильно переменилось: нынче она чувствовала себя гораздо более причастной. И ей, как и Вале Маленькой, двум замужним космонавткам, выдали пригласительный билет «с супругом». Так что она пригласила Владика и видела, какой эффект на него производят эта мишура, и позолота, и великие люди, которые снуют вокруг. Провотворов старался держаться от нее подальше, не подошел, ни слова не сказал, а лишь метал временами издалека на Иноземцева снисходительные взгляды. Зато девчонки, коллеги по полку подготовки космонавтов, от мужа, как обычно, млели: такой воспитанный, умный, интеллигентный, веселый. Да и на полторы головы выше, чем любой из космонавтов. Парни первые подходили с ним здороваться, помнили его по тем лекциям, что он читал им еще в шестидесятом году, уважали науку.

Они тоже все были с женами, и Галя заметила, какие те, в сущности, деревенские и провинциальные клушки, волею судеб вознесенные к самому Кремлю. Впервые, кстати, увидела жену Гриши Нелюбина – а что, на фоне остальных довольно милая и приятная. Хотя тоже глубочайшая провинция. Да и девочки из отряда, если разобраться, не очень-то от женушек космонавтских отличались – такая же периферия. Одна – ткачиха из Ярославля, другая – учителка из Тулы, третья – стенографистка, четвертая – инженерша с Урала. Толька Валя Маленькая москвичка, МАИ окончила. Хотя, если разобраться, Галя ведь тоже недалеко от всех ушла. В Москве всего десять лет как проживает. Если разобраться, нечего и ей задаваться – она такая же простая девчонка, как остальные, из поселка в Воронежской области.

Издалека она все смотрела, как чествовали новоиспеченных героев, и понять не могла: неужели это те самые Пашка и Андриян, с которыми они сиживали, бывало, за чаем в столовой – и вот теперь, внезапно, вдруг, они вознеслись на бог знает какую неслыханную высоту! Брежнев вручает им золотые звезды, Хрущев лобызает в уста… Их родители и Пашкина жена тоже, растерянные, находятся в центре этой суеты… И все, что с ними происходило, Галя невольно примеривала на себя, и от этого у нее захватывало дух. Впрочем, она смотрела на пятерых девчонок-космонавток, кандидаток, которые были рядом, и понимала, что у каждой из них в душе творится то же самое: неужели смогу и я?

Когда вечер подходил к логическому концу, рядом с Галиной наконец-то нарисовался Провотворов. Выждал момент, когда Владик отошел – с четырьми-пятью нелетавшими обсуждал новый корабль «Союз», сказал углом рта: «Давай уйдем отсюда».

– С какой это стати? – возмутилась она. – Я замужняя дама, пришла сюда с супругом, как следует из пригласительного билета, – с ним и уйду.

Генерал не стал уговаривать, бросил холодно: «Ну, ладно» – и отошел.

А Галя увлекла мужа к столу, выпила с ним по паре рюмок коньяку – здесь, в Кремле, он был совершенно особенный, удивительного вкуса – и отправилась с ним домой, в Лосинку. Прямо на выходе из Спасских ворот, на улице Куйбышева[11], поймали «Волгу»-такси. В машине на заднем сиденье она дала себя обнять. Помимо прочего, Провотворов все-таки был слабый, вяленький, и на многое его не хватало. А от мужа исходили молодая горячность и сила. «Какая я все-таки испорченная», – подумала о себе Иноземцева, прикрывая глаза, и решила вспомнить лучше о Юрочке: он уже спит, с ним согласилась посидеть соседка, совершенно бесплатно – а завтра, спозаранку, он увидит, что приехала мама и прибежит к ним с Владиком в постель.

Лера

Вилен, можно сказать, спас Лерину маму: он примчался на своем «Москвиче» одновременно со «Скорой», настоял, козыряя именем тестя, генерала Старостина, чтобы Ариадну Степановну отвезли в Бурденко. А там ей сделали операцию – и, можно сказать, вытащили с того света. Врач так и сказал им: «Получасом позже – и мы бы ее не спасли».

Однако Лерино промедление с мамой на службе даром не прошло. Она благополучно пересняла ложный проект «Оса». Затем заложила отснятую микропленку под заветный камень в Парке Победы, неподалеку от Старо-Можайского шоссе – и через неделю получила шифровку по радио из Франкфурта: «Посылка получена». А еще через три недели: «Мы благодарим вас за прекрасно проделанную работу и уведомляем, что сумма на вашем счету в банке выросла еще на двадцать пять тысяч американских долларов».

Пнин тоже остался весьма доволен. «Какая ты молодец, девочка!» – сказал он.

* * *

В октябре ситуация в мире накалилась. Как обычно, советские газеты, радио и ТВ ни о чем не сообщали, кроме очередных миролюбивых заявлений советского правительства. Однако Вилен вдруг притаранил с работы пять противогазов – по числу членов семьи, включая Варвару. Он же рассказал, что всем офицерам Советской армии и спецслужб отменили отпуска и отложили очередное увольнение в запас солдатиков.

Однако работали театры, цирк и рестораны, и в магазинах тоже не наблюдалось особенного ажиотажа. Разумеется, все москвичи, включая Леру, аккуратно ходили на службу.

И вот в один из октябрьских дней она вышла на улице Радио из своего троллейбуса номер двадцать четыре, привезшего ее от метро «Лермонтовская»[12], и увидела: на ближайшем столбе – вертикальный штрих, сверху вниз, губной помадой. Еще через два столба повторен такой же сигнал. Это означало срочный вызов. То есть не далее как сегодня, начиная с шести вечера, через каждый час и пятнадцать минут, для нее будет передаваться по радио, по известной ей волне, срочное шифрованное сообщение. Сердце на секунду дало перебой. За год с лишним, что она работает на американцев, ничего подобного раньше не происходило. Никакой срочности до того не бывало, никакой спешки.

Ситуация осложнялась тем, что дома особо радиоприемник не послушаешь. Мама после инсульта постоянно находилась в квартире. У Ариадны Степановны перекосило правую сторону лица, плоховато действовали правая рука и правая нога. К ней наняли сиделку-массажистку, которая уходила только вечером, когда с работы приезжал отец, Федор Кузьмич. Иногда, пару раз в неделю, когда Ариадну Степановну следовало купать, сиделка задерживалась допоздна.

При взгляде на маму Леру охватывало острое чувство вины. А муж Вилен так ей напрямик и высказал: «Что, не смогла со службы вырваться? Мамочке с инсультом помочь? Чем ты там была занята, интересно мне знать?» Лера начала оправдываться: ехать из Лефортово, на троллейбусе, потом на метро с пересадкой – ей все равно было бы явно дольше, чем Вилену на «Москвиче»! Но он пожал плечами: «Такси бы взяла». Валерия расплакалась и только позже, на прогулке, рассказала супругу о реальной ситуации – хотя обычно его в детали своей шпионской деятельности не посвящала. Муж буркнул: «Ну, ладно, считай, что отмазалась», – а женщине стало еще горше: неужели она и впрямь виновата, что мамочку, пусть частично, но парализовало?

Коротковолновый приемник в квартире Старостиных размещался в кабинете отца-генерала. Заходить туда разрешалось лишь по его особому приглашению – в последнее время там вечерами отец с Виленом слушали порой радио «Свобода» или выпивали. А уж посещать комнату в его отсутствие и вовсе считалось недопустимым – за чем тщательно следила Ариадна Степановна (а когда ее не было, Варвара). Поэтому-то постоянным днем для приема шифровок из Франкфурта и выбрали воскресенье, когда старшие Старостины находились на даче. Но сегодня была среда, ни родители, ни прислуга никуда не собирались.

Пришлось использовать мужа. Лера позвонила ему со службы: «Приходи сегодня пораньше, тебе надо погулять с мамой» – тот, слава богу, все понял. Прибыл в половине шестого, убедил тещу в срочной необходимости прогулки и вытащил, для подмоги, с собой на улицу помощницу по хозяйству.

Лера прокралась в кабинет отца, успела записать со слуха ряд цифр и расшифровать их, пока вернулись домашние. Сообщение было совсем коротким. «Завтра в 13.15 в Лефортовском парке на второй скамейке». Опять тот самый парк и скамейка.

И человек, который подсел к ней, оказался тем же: макинтош, шляпа, начищенные башмаки и легкий акцент, смахивающий на прибалтийский. Не теряя времени на приветствия, он сказал:

– Слушайте меня внимательно, Валерия Федоровна, потому что времени у меня и у всех нас мало, а ситуация очень и очень серьезная. Не буду скрывать: положение сложилось такое, что мир вот-вот полетит в тартарары, а снявши голову, по волосам не плачут. Что там будут значить наши с вами жизни по сравнению с атомным огнем, который может все здесь, в Москве, напропалую выжечь – и еще полмира вдобавок! Хотя, конечно, и наши с вами собственные шкурки сберечь хотелось бы. Вы нам важны, поэтому, что касается лично вас, то я должен заверить, что если в ходе выполнения операции над вами нависнет угроза разоблачения – мы приложим все усилия для того, чтобы эвакуировать вас в безопасное место. О материальном вознаграждении за ту работу, что вам предстоит проделать, я даже упоминать не буду, хотя оно чрезвычайно значительно. Но согласитесь, что такое деньги в сравнении с жизнью – вашей и еще миллионов людей?

Как специально, денек после дождливого лета выдался солнечный, на детской площадке с няньками и бабулями крутилось и осваивало горки и качели не меньше пяти малышей.

– Короче говоря, – продолжил господин в макинтоше и шляпе, – мое правительство чрезвычайно заинтересовано в реальной оценке советской ядерной мощи. Подчеркну: господин Хрущев весьма любит надувать щеки, заявлять и демонстрировать, что ракеты вы делаете столь же легко и просто, как сосиски на конвейере, и они способны перелететь океан и попасть на Американском континенте мухе в глаз. Скажу откровенно: многие у нас подозревают, что это блеф. О том свидетельствует разведка с воздуха, а также со спутников и радиоразведка. Но – что, если блеф окажется правдой? Если русские и впрямь ответят на любые наши угрозы беспощадным ядерным огнем?

– А если нет? – с ходу возразила Лера. – Если сил и ракет у нас, русских, и впрямь окажется меньше, чем у вас, штатовцев? Тогда вы, без опаски, нападете?

– Нет. Я клянусь вам – нет. Тогда мы просто заставим товарища Хрущева отступить. Тихо, спокойно, не роняя ни его достоинства, ни достоинства вашей страны. Его блеф зашел слишком далеко. Я специально прибыл сюда, в Москву, ради встречи с вами. Я пробуду здесь какое-то время, затем вернусь за океан, но, где бы я ни оказался, я не хочу превращаться в радиоактивный пепел – и не хочу, чтобы та же участь ждала вас – и еще половину населения земли. Я открыл перед вами все карты. Я с вами откровенен настолько, насколько никто и никогда не бывает откровенен с агентом.

– Но что я могу сделать? Я допущена только к крайне узкому участку оборонной тематики. И никаких сведений о том, сколько в Советском Союзе бомб и ракет, у меня просто нет.

– Лера, у вас есть друзья, знакомые, сослуживцы и бывшие однокурсники. Если не все, то многие из них работают на оборонных предприятиях. Срочно мобилизуйте все свои контакты. Встречайтесь с людьми. Расспрашивайте их в открытую, напрямую. Какова вероятность, что они вас сдадут в КГБ? Да, она есть, но она, во‑первых, значительно меньше, уверяю вас, чем погибнуть от радиоактивного заражения. А во‑вторых, повторюсь: если не случится третьей мировой, термоядерной войны – мы сделаем все, чтобы вытащить вас отсюда. А если она, несмотря на наши обоюдные усилия, все-таки начнется, вам, согласитесь, будет все равно. Главное, что нам нужно узнать, это две вещи: сколько в действительности у Советского Союза межконтинентальных ракет с ядерными боеголовками. Не средней и не промежуточной дальности, что способны поразить цели в Западной Европе – Лондоне или Бонне. Не те, что товарищ Хрущев сейчас, как оказалось, старается развернуть на Кубе. Таких ракет у вас, мы знаем, хватает. Однако нас интересуют именно межконтинентальные носители, которые способны с территории СССР поразить непосредственно Соединенные Штаты.

– Спасибо, – сухо-иронически ответствовала Галя, – я знаю, что такое межконтинентальные ракеты.

– Замечательно, – развел руками связник. – И второе, что нас интересует: какова их боеготовность, то есть за какое время они могут быть подготовлены к запуску. Это два главных вопроса. И пусть вы не допущены к этим тайнам, но у вас ведь есть друзья, что служат в ракетном бизнесе, – Иноземцевы, к примеру. Галя и Владислав, я не ошибаюсь? Наверняка найдутся и другие. Пожалуйста, поговорите с ними. Потому что времени очень мало. Вы фильм «Великолепная семерка» смотрели? Так вот сейчас ситуация такая, как если два ковбоя сошлись друг напротив друга – и пальцы держат на спусковых крючках. Не дай бог, кто-то дрогнет. Начнется такая пальба, что нам всем никакие бомбоубежища не помогут. Пожалуйста, сделайте то, о чем я вас прошу. Для себя самой. Для меня. Для этих бэби, которые копаются в песочнице.

Он похлопал Леру рукой по колену, а потом резко встал, поднес указательный палец к тулье шляпы и промолвил, как в прошлый раз: «Честь имею». «Нездешний какой-то, – отстраненно подумала она, – заокеанский, белогвардейский жест. Так и спалиться ему недолго».

Когда растерянная, обескураженная Кудимова возвращалась на свое рабочее место, она и думать не могла, что ситуация в мире и впрямь зашла так далеко, что вот-вот может начаться третья мировая война. Она не забывала, как ее учил Пнин, проверяться. Однако за ней никто не следил. Ни наши, ни чужие. А это значит, что американский агент тоже был чист. Кто он вообще такой и как мог свободно встретиться с ней, если за любым человеком, заподозренным в связях с натовскими разведками, КГБ устанавливало скрупулезнейшее наблюдение?

С работы Лера немедленно позвонила по связному телефону, который оставил ей полковник. Переспросила: «Алло, это гастроном?» – кодовое слово «гастроном» означало высочайшую степень срочности и важности. «Нет-нет, – ответили ей, – вы ошиблись».

– Простите, это И‑шестнадцать-десять-четыре?

– Нет-нет.

Названный ею номер тоже имел значение: «И» – означало, что встреча состоится на все той же конспиративной квартире. Шестнадцать-десять – сегодняшнее число: шестнадцатое, десятого месяца – октября, а четыре – четыре часа дня. Через полтора часа. И ей плевать, успеет ли туда Пнин. Должен успеть.

* * *

Он успел. Сидел себе вальяжно, когда она пришла, за обеденным столом, читал «Правду». Увидев ее, потянулся. Всячески демонстрировал безмятежность. Сказал:

– Погодка хорошая – а пойдем-ка мы с тобой погуляем? – Кто его знает, как догадался Пнин, что их беседа совсем не предназначается для посторонних и даже дружественных ушей, и хоть уверял, что никакой прослушки на квартире не организовано, но – вдруг?

Конспиративная квартира находилась в большом доме, неподалеку от Таганки, на берегу Москва-реки. Они вдвоем спустились на лифте, перешли улицу и по набережной неспешно зашагали в сторону центра. Ни дать ни взять парочка, пытающаяся урвать кусочек недозволенного счастья в рабочее время. А что? Он солидный, прекрасно одетый, в возрасте под сорок, а может, слегка за сорок. И она – молодая, но, видать, институт окончила, не слишком красивая, рослая, как кобылица, и лицом на лошадку слегка смахивает – сразу видно, карьеру через постельку делает. Впрочем, никто парочкой особо не интересовался – разве что матросня на проплывающей барже или шоферня на редко проезжающих по набережной грузовиках и такси.

Кудимова подробнейшим образом доложила полковнику о сегодняшней встрече. Некоторые моменты разговора повторила по его просьбе дважды, добиваясь как можно более точных формулировок. После того как она закончила, Пнин хмыкнул:

– Ишь ты, как всполошились штатники!

– А что, есть от чего? – серьезно и тихо спросила она.

– Ох, боюсь, что есть, Валерия Федоровна. Боюсь, что есть.

– И мы с Америкой сейчас, правда, сошлись – как два ковбоя с кольтами на пустынной улице?

– Хуже, Лерочка. Боюсь, что хуже. Я бы сказал: мы как два барана на узком мостике. Начнем бодаться – оба в пропасть полетим. И три четверти человечества рухнет туда с нами в придачу. Сейчас большая смелость нужна и большой разум: не бросаться друг на друга, а тихо-спокойно дать понемногу задний ход. Только я боюсь, только между нами, что у нашего Никиты Сергеича этого разума и смелости, чтобы сдать назад, может не хватить.

– И что же делать? – растерянно спросила Лера.

Полковник хмыкнул: «Заворачиваться в простыню и ползти на кладбище!» Ее лицо дрогнуло. Пнин ободряюще похлопал Кудимову по плечу: «Да пошутил я, пошутил! Выход всегда есть – а потом, глядишь, может, мы с тобой его как раз и нащупаем, а? Значит, говоришь, они Хруща нашего, кукурузника, мастером блефа считают? Что ж, правильно, поди, считают». Потом Александр Федосеевич увел разговор в сторону, спрашивал о здоровье маменьки, о том, как служба идет у папаши и Вилена. Исподволь, похоже, думал, прикидывал варианты. Насвистывал. А когда они, свернув с набережной, по проулкам в гору дошли до Верхней Радищевской, полковник наконец высказался. Звучал его спич непреклонно, будто он приказ отдавал – да ведь так оно, наверное, и было.

– В самое ближайшее время ты должна устроить встречу со своими друзьями. Можешь сделать так, чтобы и Вилен присутствовал, можешь одна. Как удобней, так и действуй. Прежде всего я имею в виду Иноземцевых, Владислава и Галину. Их присутствие обязательно. Но можешь и других своих друзей, с ракетной техникой связанных, пригласить. Что там Флоринский, к примеру?

Она даже не удивилась осведомленности Пнина, который, оказывается, знал, что она была знакома с Флоринским. Проговорила:

– Он погиб два года тому назад.

– Ах, да. А Рыжов Радий? Он ведь болтун, кажется?

– Он далеко, на Камчатке служит.

– Жаль, жаль. Ну, придумай еще кого-нибудь, не зря ведь в МАИ училась.

– Хорошо – я приглашу. И что? Расспрашивать у них, сколько в СССР межконтинентальных ракет?

– Тш! Тш! И слов таких не произноси! Ради бога – не надо их ни о чем расспрашивать! Просто – посидите, выпьете, в фанты поиграете, в бутылочку. Потанцуете – даже рок-н‑ролл можно.

– И – что?

– И разойдетесь по домам спать.

– А дальше?

– А дальше: утро вечера мудренее.

И тут полковник заторопился, тем паче они почти дошли до станции «Таганская-кольцевая» (а радиальных тогда и не было). По-хулигански, однако незаметно шлепнул Леру пониже спины, шепнул «До связи» – и исчез в эскалаторном подземелье.

* * *

Кудимовой потребовалось настоящие чудеса словесной эквилибристики демонстрировать. Подлинные подвиги дипломатии, чтобы залучить-таки к себе Иноземцевых, да еще в полном составе, Владика и Галину вместе. Она давно смекнула, что ее друзья – люди порядочные и совестливые, и поэтому решила проэксплуатировать товарищеский долг, к отдаче которого, что ни говори, большинство советских граждан было предрасположено.

Лера позвонила Владиславу – у того, чудо из чудес в тогдашней Москве, в съемной квартире на Лосинке имелся домашний телефон. Попросила: приезжай, пожалуйста, в субботу вечером, после работы, надо помочь с мамой, по лестнице ее спустить, на дачу перевезти, там на второй этаж поднять. Тот, как узнал, что требуется его подмога, – сразу встрепенулся, как боевой конь, согласился. Только Кудимова попросила еще: «И ты обязательно, обязательно Галю с собой захвати. Ее моя мамочка особенно любит, без нее и не поедет никуда», – вранье, конечно, чистой воды, но чего не сделаешь, выполняя приказ.

– Да Галя так занята, – попытался отбояриться Иноземцев, – может, она и увольнительную не получит.

– А ты ей скажи от моего имени: мол, Лера говорит, что у тебя перед ней (передо мной то есть) должок имеется. Вот пусть приедет и отработает. Прямо так и скажи.

– А какой должок-то? – спросил не посвященный ни во что Владислав.

– Она знает, какой. Ты только ей от моего имени напомни.

Оставалось лишь бедненькую мамочку представить несколько более тяжелой больной, чем она есть на самом деле. Но для этого требовалось пошептаться предварительно с Виленом и папашей. Впрочем, с обоими своими главными мужчинами она договориться всегда сумеет.

Вот и получилось: в ближайшую субботу, вечером, четверо молодых людей перевозили «истосковавшуюся по воздуху» Ариадну Степановну в Барвиху. Там затащили ее на второй этаж дачи, выпили по рюмке, дождались, когда прибудет Федор Кузьмич, и отбыли на виленовском «Москвиче» назад, на Кутузовский. А уж из квартиры Лера никуда гостей не отпустила. Пили водку, чачу и сухое грузинское; слушали, сквозь вой глушилок, радио «Свобода» в папашином кабинете; судачили, будет ли война.

Владик уверял, что будет: «Наш Никита если удила закусит, так не остановится, пока весь мир в могилу не сведет». Он предлагал Гале срочно взять отпуск, прихватить Юрочку и уехать – хоть к его маме в Энск, хоть к ее, в Воронежскую область. Она не соглашалась и уверяла, что и самому Хрущеву и его коллегам по Президиуму ЦК тоже хочется жить, и поэтому они отступят. Вилен поддерживал Галину. Лера тоже соглашалась с ними, но говорила: «А вдруг кто-нибудь возьмет и запустит ракету или направит бомбу – не выдержат нервы или случайно?» – «Что ты, – успокаивал ее Иноземцев, – чего-чего, а случайностей при запуске быть не может».

И это был единственный момент, когда за весь день произносилось слово «ракета». Кудимова точно выполнила задание Пнина: с Иноземцевыми повстречалась, но никаких секретных данных выведать у них даже не пыталась.

* * *

Так как полковник просил докладывать по делу незамедлительно, утром воскресенья, едва она проводила страдающих от похмелья друзей, набрала связной номер:

– Гастроном?

– Вы ошиблись.

– Это «и‑двадцать один-десять-три»?

– Ошиблись, говорю я вам.

Она вызвала начальника на конспиративную квартиру на сегодня, воскресенье, двадцать первого октября, на три часа дня.

И снова тот прибыл раньше ее и опять предложил погулять. Они вновь вышли на набережную.

– Мы встречались с Иноземцевыми… – промолвила она.

Пнин кивнул: «Я знаю».

Девушка взвилась:

– Вы следите за мной?

– Помилуй, какая там слежка! Все и так видно, как на ладони. Ну, как, поговорили?

– Ты же сам запретил мне с ними о чем-то разговаривать!

– И правильно.

– И зачем мы тогда, спрашивается, с ними встречались? Столько хлопот!

– А ты представь, – терпеливо ответил полковник, – вдруг за тобой следят и с того берега – тоже? Всегда нужно иметь обоснование, откуда ты получила ту или иную информацию.

– Какую еще информацию?

– А вот эту. – И Александр Федосеевич незаметно положил ей в карман плаща бумажку. – Ты сейчас вернешься домой, зашифруешь ее, затем положишь в свой тайник, а потом подашь сигнал, что появилась срочная информация. Ясно? Только безо всякой отсебятины, я тебя прошу. Переписывай и шифруй все слово в слово.

* * *

Дома на Кутузовском Лера выгнала Вилена гулять, а сама зашифровала послание для американской разведки. Удивительно – с тех пор минуло более пятидесяти лет, а она помнила сообщение слово в слово:

САПФИР – ЦЕНТРУ. В связи с особо важным заданием я провела неформальную встречу с источниками, которые являются сотрудниками ведущего ракетного ОКБ‑1 и неоднократно бывали на секретных советских полигонах Тюратам и Плесецк.

Источники оценивают количество советских межконтинентальных баллистических ракет следующим образом. На полигоне Тюратам (Кзыл-Ординская область) имеется одна стартовая позиция для запуска МБР[13] типа Р‑7 (или Р‑7 А), одна позиция для МБР типа Р‑9 и одна или две площадки для МБР типа Р‑16. На полигоне Плесецк в Архангельской области имеются четыре старта для Р‑7 А и два – для Р‑16. В ракетной дивизии в Нижнем Тагиле поставлены на боевое дежурство не более девяти ракет Р‑16, которые в данный момент приведены в состояние полной боевой готовности. Другими позициями СССР в настоящий момент НЕ РАСПОЛАГАЕТ. Все упомянутые ракеты – наземного базирования. Время подготовки пуска изделий Р‑7, Р‑7 А и Р‑9 не превышает три-четыре часа. Время подготовки ракет Р‑16 из состояния полной боевой готовности не менее тридцати минут.

С этим коротким текстом Лера поступила, как велел Пнин: зашифровала текст, положила его в тайник вблизи от Старо-Можайской дороги и оставила в условленном месте сигнал: «Имеется срочная посылка».

Спустя неделю она получила по радио шифровку из ЦРУ: «Мы благодарим вас за оперативное и точное выполнение нашего поручения. Вы по-настоящему послужили делу мира и разрядке международной напряженности. Ваш банковский счет увеличился на пятьдесят тысяч долларов США. Вы будете представлены к правительственной награде США».

Когда Лера отправляла послание церэушникам, она не сомневалась, что это умелая деза. Не может быть, чтобы Советский Союз располагал настолько малым количеством межконтинентальных ракет! Всего-то несколько стартовых столов, да и боеготовность очень низкая. Вот только непонятно почему, в то время как Хрущев, наоборот, изо всех сил надувает щеки, его контрразведка запускает дезу о том, что мы настолько слабы?

Лера пару раз потом переспрашивала полковника – разумеется, на свежем воздухе, где вероятность прослушки была минимальной: «Почему мы запулили именно такую дезинформацию?» – а он только посмеивался и говорил, что так надо.

Впоследствии, много позже, когда в перестройку стали открываться архивы, Лера принялась изучать вопрос и поняла, что полковник в шифровке для американцев передал ей (и им) чистую правду. Ровно столько, сколько она сообщила «штатникам», имелось тогда в СССР межконтинентальных ракет. Вот только зачем понадобилось Пнину сливать американцам правду?

Вашингтон, округ Колумбия, США.

Добрынин Анатолий Федорович

В шестьдесят втором году не существовало еще «красного телефона», чтобы руководитель СССР снял трубку и поговорил напрямую с президентом США. Договариваться между собой, даже когда напряжение нарастало до немыслимой величины, лидерам приходилось через посредников – тех людей, которым они могли полностью доверять. С советской стороны одним из подобных доверенных лиц стал посол СССР в США Анатолий Добрынин. На момент карибского ракетного кризиса ему исполнилось сорок два, он работал в системе министерства иностранных дел с конца войны, однако на должность посла в Америке заступил только в начале года. Интересы Соединенных Штатов в этих абсолютно секретных и не афишировавшихся в тот момент переговорах отстаивал Роберт Кеннеди – младший брат действующего тогда президента Джона Фицджеральда Кеннеди и генеральный прокурор страны. Роберту в то время исполнилось тридцать пять лет. Встречались они строго один на один, в посольстве СССР или, чаще, в здании министерства юстиции США (которое возглавлял младший Кеннеди). Машина посла подъезжала к неприметной двери в громадном здании минюста на Пеньсильвания-авеню, и Добрынин, никем не замеченный и не узнанный, исчезал внутри билдинга.

Кабинет Роберта, как впоследствии вспоминал посол, в те дни пребывал в беспорядке. На диване валялся плед. Создавалось впечатление, что младший Кеннеди здесь, на рабочем месте, и спал. Впрочем, американские средства массовой информации сообщали, что в эти дни в конце октября шестьдесят второго свет почти непрерывно горит и в Кремле. Вся Америка тогда пребывала в панике и шоке. Войны – а значит, удара русских ядерных ракет – ожидали со дня на день.

Одну из встреч с советским послом американский министр юстиции – генеральный прокурор начал со следующего: «Господин посол, позвольте мне быть с вами совершенно откровенным. Я знаю своего брата, которому волей американцев доверено сейчас кресло в Белом доме. И я знаю американские традиции, нормы и правила. Поэтому хочу заявить вам со всей откровенностью: мой брат-президент не хочет войны между нами. Это самое худшее, что только можно представить. Для любого американского президента – и Джона, разумеется, в том числе – война была бы кошмаром. Но еще большим кошмаром для него явилась бы война на американской территории, война, в которой гибли бы мирные американские граждане. Поэтому должен заявить вам со всей определенностью: президент никогда и ни за что не потерпит на территории Кубы ракеты с ядерными боеголовками, нацеленными на Америку. Никогда и ни за что! И если премьер Хрущев не примет решения о том, что эти ракеты следует оттуда вывести, президент, как бы ему этого ни хотелось, примет решение об их физическом уничтожении. Это обсуждению не подлежит. Ни один американский руководитель, и мой брат в том числе, не потерпит ядерных ракет враждебной державы на расстоянии ста миль от Америки. Никогда и ни за что!»

– Но если мы представим себе, – осторожно сказал Добрынин, – что Советский Союз не выведет с Кубы ракеты средней и промежуточной дальности – тогда это значит – война?

– Да, война.

– Но вы ведь говорили, что для мистера президента это станет наихудшим кошмаром.

– Да – потому что будут гибнуть люди, в том числе американские военнослужащие. Но это будет война не на нашей территории.

– Однако война, которую Америка развяжет в отношении Кубы – и наших военных, находящихся на Кубе, – неминуемо приведет к тому, что начнутся боевые действия между советскими войсками и войсками США и НАТО по всему фронту. И на Кубе, и в Европе.

– Да! И в то же время – пусть это звучит цинично – это будет не наша война. Она будет идти где-то там, далеко. Там расположены ваши основные ракеты и ядерные бомбы. И гибнуть ТАМ будут русские, немцы, англичане, французы, поляки – в том числе, да, увы, мирные граждане. А американцы пострадают в меньшей степени.

– Термоядерная война непременно затронет и ваш континент.

– Буду откровенен. До того, как вы развернете ракеты на Кубе – а вы их пока НЕ развернули, только доставили туда, – масштабы ваших ударов по Америке будут весьма ограниченны. Поэтому, повторюсь еще раз – мириться с ракетами на так называемом Острове свободы мы не будем, даже если на кону стоит война. И счет идет на часы. Наш президент не даст вам их там развернуть. Если не выведете – он начнет вторжение на Кубу. И это значит – война.

Добрынин, конечно, не знал, что не далее как сегодня его собеседник вместе с братом-президентом Джоном Кеннеди, а также министром обороны и ситуативной группой анализировали, какие возможности имеются у Советов, чтобы достичь со своими ядерными бомбами и водородными боеголовками американской территории. Они в Белом доме были вооружены всей возможной шпионской информацией – снимками с разведывательных спутников, с самолетов «У‑два», данными радиоперехватов и агентурной разведки – в том числе сообщениями нового, чрезвычайно важного агента в Москве под кодовым именем «Сапфир». Данные всех видов разведки совпадали: советские дальние бомбардировщики будут сбиты или уничтожены на аэродромах, немногочисленные ракеты русских наземного базирования будут также разрушены первой волной ракетной атаки американцев. Но для того, чтобы не рисковать людьми, в особенности мирными жителями США, атаковать американцам следует немедленно и по всему фронту, нацеливаясь и на ракеты на Кубе, и по базам и аэродромам в СССР. После этого Советский Союз превратится в дымящийся ад.

– Поэтому я прошу вас, господин посол, – чуть не умоляюще промолвил Роберт, – уговорите премьера Хрущева отступиться. Убедите его. Пусть примет решение о выводе ракет с Кубы. Взамен мы согласны дать обещание никогда не вторгаться на территорию этой страны или пытаться переменить там режим. Я вам обещаю: ни брат, ни последующие американские президенты не станут пытаться воевать против Кастро. И еще один момент – насколько я понимаю, очень важный для господина премьера Хрущева. Мы выведем свои ракеты из Турции. Только просим вас не делать последнее решение предметом широкой гласности – мы имеем обязательства перед союзниками по НАТО, знаете ли. Но я твердо вам обещаю: до конца года ядерных ракет в Турции не станет. Пожалуйста, господин посол, передайте все, что я вам сказал, мистеру Хрущеву незамедлительно.

Москва.

Хрущев Никита Сергеевич

По тому, что рассказал ему из Вашингтона по закрытой линии посол Дубинин, по его встревоженному тону председатель Совета министров СССР понял: американцы не отступятся. Они даже готовы на третью мировую войну, лишь бы ракет на Кубе не стало. Ну, и прекрасно, товарищи и господа, прекрасно! Пойдем им в этом вопросе навстречу. Да, давайте выведем ракеты с Острова свободы – но скажите, разве, поступив так, мы проиграем? Мы заставили дрожать и нервничать саму великую (в кавычках) Америку – это главное. Заставили с нами по-настоящему считаться! А какую военную операцию провели, а? Пятьдесят тысяч человек перебросить на другой конец света и сто двадцать ядерных боеголовок – и так, что до самого последнего момента никто не узнал! И потом – ракеты из Турции «штатники» и впрямь выведут, не обманут! Никто теперь не будет нам грозить с того берега Черного моря! Можем жить, гулять и работать спокойно – на Кубани, Дону, в Крыму и Донбассе! Вдобавок мы военную угрозу отвели от братского, свободолюбивого народа Кубы, от этих замечательных барбудас, бородачей, во главе с Кастро и его верным Че. Разве это не прекрасно, товарищи?! Можно считать, что советский народ под руководством коммунистической партии добился очередной, внушительной, эпохальной победы! Пусть об этом нельзя трубить на всех перекрестках – все-таки имели место сверхсекретная операция, наши увертки в ООН, шантаж, с нашей стороны, второй великой державы, Америки, и прочее – но кубинскую эпопею Советский Союз твердо может записать себе в плюс.

Полигон Тюратам (космодром Байконур).

Галя

Для Гали все лето прошло в тренировках. Их, шесть космонавток, возили в Феодосию. Там прыгали: и днем, и ночью, и на воду, и с задержкой раскрытия. И это был восторг, конечно. Ради этого даже стоило пойти служить в армию. Единственное, она очень скучала по маленькому Юрочке. Так хотелось его – крохотного, теплого – обнять, прижать к себе, и так жалко было, что он от нее настолько далеко. И еще требовалось постоянное внимание, особенно после травмы, – чтоб не брякнуться на асфальт или при прыжках в море не отстегнуть парашют раньше времени. А самым серьезным испытанием для всех девочек стали прыжки на воду в скафандрах, вместе с лодками и НАЗом – носимым аварийным запасом. Пока ни один из четырех слетавших советских космонавтов при приземлении в воду не угодил – это потому, что все полеты проходили в штатном режиме и посадка совершалась плюс-минус в заданном районе. А если спускаемый аппарат вдруг собьется с курса и придется приводняться в океан? Все-таки воды, морей и океанов на планете Земля гораздо больше, чем суши.

Прыжки в скафандрах в море, конечно, оказались жесточайшим испытанием. Требовалось на глаз определить в конце полета, сколько метров осталось до воды. Вовремя отцепить парашют. А потом, бултыхаясь в воде в раздутом скафандре, попытаться влезть в лодку. Мужики-то подобное упражнение с трудом проделывали – а девчонкам совсем туго приходилось. Никитин, руководитель прыжков, и подбадривал, и уговаривал, а порой просто за руку втаскивал в надувное суденышко.

Спина и копчик у Гали, конечно, побаливали, особенно после прыжков, но как-то неостро – а может, она просто притерпелась. А Жанна подвернула ногу, и ее увезли в госпиталь. И жалко было подругу, конечно, но и подленький червячок точил: может, одной конкуренткой на полет стало меньше?

В конце августа, после того как вернулись на Землю Андриян и Паша, космонавток повезли на полигон. Видимо, во время экспедиции «звездных братьев» девушек отправлять туда не захотели – слишком высокое напряжение там царило, не хотело начальство, чтобы и они болтались под ногами. А тут вроде и повод есть, и интересно все поглядеть, но надсада совсем не та: теперь планировались запуски автоматической станции на Венеру. Ну, Венера – интересно, конечно, ново, необычно. Если все получится – обеспечен громовой голос Левитана: «…запущен исследовательский корабль в направлении планеты Венера! Очередное достижение технического гения советского народа, свидетельство преимуществ нашего образа жизни!» Но если даже что с ракетой случится – ничего особо страшного. Полетит в сторону Утренней звезды в другой раз.

Циклопические сооружения Тюратама произвели на Галю, как и на остальных девочек, огромное впечатление. И грела душу мысль, что они, шесть молодых советских девчонок, оказались среди немногих избранных и допущенных. Их водили в МИК, показывали станцию «Венера», и как ее стыкают с ракетой, и как вывозят потом на старт. А в остальном жизнь была прежняя, полувоенная: утром подъем, затем зарядка, построение. И по площадкам они ходили в гимнастерках с погонами младших лейтенантов.

С наблюдательного пункта в паре километров – там построили специальную трибуну – они смотрели, как ракета ушла со старта, – было страшно и радостно. И внутри у каждой теплилось: может, в следующий раз лететь придется мне?

От полноты чувств Галя при всех продекламировала: «На далекой звезде Венере солнце пламенней и золотистей, на Венере, ах, на Венере, у деревьев синие листья!» Стоявшие рядом с ними на трибуне военные (много генералов, в глазах блестит от звезд) и важные гражданские слегка покосились в сторону столь восторженной и поэтической младшей лейтенантши, однако ничего не сказали. А от стоящей рядом Жанны (ее тоже взяли, несмотря на опухшую ногу, на полигон) Иноземцева получила незаметный, но внушительный пинок.

– Ты чего? – спросила Галя шепотом.

Жанна (как и она, учительница по образованию) прошипела в ухо:

– Ты кого цитируешь при всех?! Это ведь Гумилев! Он белогвардеец, его в двадцать первом году расстреляли!

– Правда? – удивилась Иноземцева. – А я не знала. – Хотя все она прекрасно знала – просто захотелось похулиганить.

Ближе к вечеру Провотворов (он, разумеется, тоже отправился с ними, ходил всюду, руководил и опекал) вызвал Галину к себе. Он проживал, за неимением более важных персон, в так называемом «маршальском домике», где ночевали перед стартом все ребята, уходившие в полет. В домике царила блаженнейшая прохлада – недавно там установили кондиционеры, едва ли не первые в здешней пустыне. С тех пор как Галя послала его (если выражаться грубо, но точно) во время приема в Кремле, генерал ни разу с ней даже не заговаривал. Она тоже первой не начинала, держала фасон.

Иван Петрович хмуро пригласил садиться – ни дать ни взять строгий начальник (или даже, скорее, военачальник), вызвавший к себе нерадивую подчиненную. Начал издалека и миролюбиво:

– У тебя, Галина, с прочими кандидатками в космонавтки какие отношения?

– Какие? Нормальные. Товарищеские. Даже можно сказать, дружеские. Теплые.

– А вот ты знаешь, например, что они порой допускают нарушения режима труда и отдыха космонавта?

Она вылупилась:

– Что вы, Иван Петрович, имеете в виду?

– Покуривают девчата. Выпивают.

Но Галя, хоть, бывало, и сама сигаретку с другими могла высмолить, и пивка с устатку дернуть, сделала круглые глаза:

– Да что вы, товарищ генерал? Никогда не видела!

– Ладно, допустим. А знаешь ли ты, к примеру, что совсем недавно две твои товарки без разрешения покинули расположение части?

– Понятия не имела, – на голубом глазу отвечала девушка. – И кто это был?

– Ирина и Валентина Маленькая, как вы ее называете. Они уехали с Германом на его автомобиле и провели у него на квартире вместе с ним всю ночь.

– Что вы говорите?!

Он строго посмотрел на нее, а она подумала, не слишком ли переигрывает. Все эти случаи (и несколько других), включая курение и алкоголь, были ей прекрасно известны.

– А знаешь ли ты, к примеру, – продолжал Провотворов, – как Валентина Маленькая отзывается о Вале Большой, которая является, между прочим, командиром вашего маленького, но такого важного отряда?

– Только хорошо она о ней отзывается.

– Да? У меня имеются другие сведения. Например, она говорила, что Валентину слишком испортили партия и комсомол. Каково!

– Ничего подобного, Иван Петрович, я не слышала.

– Да, Галя. По-моему, не хочешь ты быть со мной полностью откровенной. Понимаешь, – задушевно продолжил Провотворов, – срок полета приближается. И следующими в космосе из советских людей будете вы. Точнее, одна из вас. Хотя есть мнение – и я его всячески отстаиваю, – чтобы произвели групповой полет двух советских женщин, – но кто знает, пойдет ли руководство на подобную акцию… Кораблей, как ты знаешь, мало, и они не резиновые. И решение, кто из вас отправится в первый полет, будет зависеть от множества факторов. В том числе и от того, как у кандидата обстоят дела с дисциплиной. Поэтому, Галя: тебе дается важное комсомольское поручение. Ты должна информировать меня о поведении прочих девушек-космонавток.

– Я – первая? – Усмехнувшись, неожиданно переспросила она.

– Что?! – набычился, не поняв, генерал.

– Ну, я первая из девчонок, к кому вы обратились с подобным предложением? Так сказать, по блату? Или вторая? Третья? Пятая? И согласились ли остальные? Или, напротив, вас послали?

– Ты нарушаешь все правила субординации, Галина.

Но она закусила удила.

– Да? А что вас, к примеру, товарищ генерал-майор, будет интересовать о девочках? Курение, выпивка, встречи с парнями, анекдоты про Хрущева?

– Я прошу тебя понять, Галина: то, что я тебе предлагаю, делается исключительно в целях улучшить эффективность вашей подготовки и, в конечном итоге, выбрать для полета наиболее подготовленного и подходящего товарища.

– Того, кто не курит и не пьет, ночует только дома и отзывается о партии и правительстве исключительно положительно.

– Ты, я вижу, – вздохнул Иван Петрович, – совершенно не настроена на сотрудничество.

– Быть вашим сексотом – нет, не настроена.

– Ох, Галина, ты слишком самонадеянна и высокомерна. Похоже, тебе грозит опасность оторваться от коллектива.

– От коллектива? Это от вас лично, что ли?

– Да! Да, от меня. Не забывай: от меня здесь многое что зависит. И поэтому тебе со мной совершенно не следует ссориться.

– А я и не ссорюсь.

– Я вижу. И в Кремле, и сейчас.

– Что вы от меня хотите? – спросила она, и голос ее прозвучал устало и даже, против воли, слегка томно.

Во взгляде генерала проявилось неприкрытое вожделение. Он с хрипотцой проговорил:

– Иди ко мне. Сейчас.

– Знаете что, товарищ генерал? – напрямик сказала она. – Идите к черту.

Он грозно сжал губы, расширил ноздри:

– Ты в космос – хочешь полететь? А карьеру в полку сделать?

Слово «космос» имело над ней тогда роковую, неизъяснимую власть и сладость, и она, презирая себя и стыдясь, шагнула к нему.

…А когда он овладевал ею прямо на железной, с шишечками, кровати – на которой, как говорят, спал перед стартом Юра Первый, – она вдруг поняла, зачем он тогда, год назад, убедил ее пойти в космонавтки, а потом пробивал и поддерживал ее назначение. Генерал просто не верил, что она, несмотря на весь комфорт, которым он окружил ее, – Дом правительства, нянька, двухсотая секция Гума, – останется в итоге вместе с ним. Ему требовалось, чтобы она была зависима от него – самым непосредственным, военным образом, чтобы он мог ею командовать, строить и унижать. Он именно так привык в войну вести себя со своими ППЖ – походно-полевыми женами, – и других моделей отношений между мужчиной и женщиной в его голове, наверно, просто не сохранилось. Таких, чтобы имелись любовь, понимание, уважение, ласка – лучше взаимные. Нет, Провотворову милее – даже если он в этом никогда не признается и сам не осознает – оказывалось иное: ать-два, подойди сюда, хочешь доппаек или в космос полететь – раздвигай ноги. Можно было пожалеть его, чурбана неотесанного, – но кто бы лучше пожалел саму Галю?

Кстати, корабль к Венере так и не улетел. На орбиту вокруг Земли вышел, а потом начались сбои, двигатели четвертой ступени не запустились, в результате он остался новым спутником родной Голубой планеты. О нем даже ТАСС не сообщил, только американские радары зафиксировали появление нового, огромного, пятитонного космического объекта.

1963 год.

Воронежская область.

Галя

На декабрь ей, как и всем девочкам-космонавткам, дали отпуск.

Она забрала Юрочку из сада и от Владика и уехала к маме в поселок, в родную Воронежскую область.

Декабрь не лучшее время отдыхать – кругом снега, темнеет рано, и печь в избе приходилось топить дважды в день. В сараюшке за стенкой ворочалась и вздыхала корова.

Мама всю жизнь была учительницей. И всю жизнь, кроме тех времен, когда по ним дважды прокатился фронт, держала свое хозяйство. И корову обязательно, а иначе как выжить? «В городе ни масла нет, ни мяса. За молоком очереди, – рассказывала мама. – А ко мне уполномоченные ходят. Избу рулеткой обмеряют, хлев. Выясняют, где я корма для Зорьки взяла – не украла ли. Выспрашивают, кому молоко, яйца продаю и почему налог не плачу. Частной собственницей называют. Куркулихой. Отжившим элементом. Зорьку четвертый год подряд уговаривают в колхозное стадо сдать! А я видела, что они творят с тем стадом колхозным – р‑раз, и на мясо. Вон, посмотри, в поселке – перед войной стадо голов сорок было. А сейчас – две, у меня и у Бобылихи».

– Ладно, мамочка, не переживай, пустое. Это перегибы на местах.

– Ага, Никитка обещал Америку по молоку и мясу превзойти – теперь что-то не слыхать про те обещания. Теперь они коммунизм строят. А меня в коммунизм с моей коровенкой не возьмут. Ну, и чем питаться там будут, в коммунизме? Программой партии?

Юрочку бабушка баловала, и он ее немедленно полюбил. Даже о папе, оставленном в Лосинке, не вспоминал. Долгими вечерами, после дойки, они играли в настольные игры, которых у мамы оказалось множество, а когда укладывали сыночка, читали друг другу вслух, как бывало в школьные Галины годы, Тургенева и Гарина-Михайловского. И молодая женщина все чаще думала: а нужен ли он ей вообще, этот космос? Не вернуться ли сюда? Пить парное молоко? Нежиться в объятиях мамы? Пойти преподавать в школу – как раз у них ставка учителя иностранного не занята. Мамочка давно уж пенсию выработала (хоть понемногу пока преподавала), будет с внуком сидеть.

Вместе встретили Новый год. Первого приходил Мишка, одноклассник. Неженатый, между прочим. Он тоже отучился в педагогическом, только в Воронеже, и вернулся учительствовать в родной поселок. Мамочка (которой Галя рассказала обо всех перипетиях в своей жизни, кроме, разумеется, строго секретной эпопеи с космосом) шепнула: «Подмечай». Но Гале настолько хватило неудач с мужем, Провотворовым, Нелюбиным, что она даже смотреть теперь в сторону мужчин не могла, даже на распрекрасного Мишеньку.

С мыслью все обдумать и желанием переменить свою жизнь она села на поезд до Москвы. И мама напоследок шепнула: «Возвращайся! Будет тебе летать! Где родилась – там и пригодилась».

Москва.

Владик

Владик Новый год встречал у Кудимовых. Почему бы и нет? Радушные, хлебосольные хозяева. Дом полная чаша. История с убитой Жанной забылась – словно была в прошлой жизни.

А ему отсутствие Юрочки только на руку. Смог он наконец погрузиться в работу – а то сыночек отвлекал, конечно. Вовсю занялся конструкцией нового корабля – «Союза». И его непосредственный начальник Феофанов, и сам Королев торопили: надо не позже шестьдесят четвертого года провести летно-конструкторские испытания, а в шестьдесят пятом «Союз» должен уверенно летать! Нас ждет Луна! Американцы могут обогнать! Слово «Марс» не произносилось, как завиральное, однако Владик знал – от мамочки своей, наверное, – что у Сергея Павловича это главная цель.

Сразу после Нового года мама пожаловала из своего Энска – да с бабушкой, Ксенией Илларионовной. Антонина Дмитриевна приехала на курсы повышения квалификации, а бабушку взяла, чтобы с Юрочкой для сына ситуацию облегчить.

Так что, когда Галя с ним вернулись, мальчик сразу из объятий одной бабушки попал в другие две любящие пары рук, бабки и прабабки. Поселились все четверо, разумеется, на съемной Владиковой квартире в Лосинке, и Иноземцев стал как сыр в масле кататься: мама жарила блинчики и оладушки, Ксения Илларионовна с правнучком гуляла и купала – самое время Владику было, чтобы заняться общественно полезным трудом на благо советской науки и конструкторской мысли.

Подмосковье,

военный городок (Звездный).

Галя

Тренировки в Центре подготовки космонавтов возобновились.

Провотворов все больше пребывал где-то в сферах, на Чкаловской появлялся редко. С Галей разговаривал сухо, по-служебному.

А в их небольшом девичьем кругу неизвестно почему распространилась мысль, что летит Валя Большая. Непонятно откуда она взялась и кто произнес ее первой. Наоборот, все руководители, включая Провотворова и даже заезжавших в центр маршалов, а также Королева и Келдыша, говорили, что ничего еще не решено, и решено быть не может, и все определится за день-два до старта, и надо быть прекрасно готовым всем шестерым, и прочая ля-ля-ля три рубля. Однако чем больше начальники говорили, тем сильнее девчата уверялись в обратном: да, Валентина Большая – кандидат номер один. И шептались, что вроде бы самому Хрущеву возили фотки всей девичьей шестерки, и он безапелляционно ткнул пальцем именно в Валюху. Да и потом, шептались, она Никите, что называется, социально близкая. Ткачиха – ведь всем известно, как Никита Сергеевич любит ткачих! Вдобавок не отягощена никаким высшим образованием (как и сам первый секретарь, и почти все руководители страны из Президиума ЦК) – наглядное свидетельство того, что любая кухарка может, при справедливом строе, управлять государством, а любая ткачиха – в космос слетать. А другие кандидатки какие-то шибко умные. Вторая Валя, Маленькая, авиационный окончила, летчица, в парадах в Тушине участвовала. Жанна – педагог, иностранный преподает и мастер спорта по парашютизму. Ира – инженер и член сборной СССР по парашютному спорту. Нет, как-то это слишком заумно. А может, просто Валина физиономия Хрущу глянулась. В мире мужчин ведь так: кто личиком мужикам нравится, тот и на коне. А остальным говорят: нет, извините, не подходите, зайдите завтра.

В первое время, как мысль эта, о готовой кандидатке на полет, овладела массами, они, остальные девочки из отряда, Вале Первой настоящую обструкцию устроили. Не сговариваясь даже. Само так получилось. Не общались с ней и даже отворачивались демонстративно, когда она у них чего-то спрашивала.

А Галя по вечерам на своей койке в профилактории мечтала – пусть и грех был большой, – чтобы Валентина где-нибудь упала, хоть с парашютом, хоть без, и переломала бы себе все ноги. И хоть Галя понимала, что даже в таком случае ее собственные шансы на полет весьма малы и призрачны – в рядах первых запасных шли Валя Маленькая и Ирина, все равно было страшно обидно: почему ей – все, а мне – ничего?

Ситуация с бойкотом Валентины была настолько явной, что ее даже заметили мужики-космонавты. А может, нажаловался им кто. И так как варились все в одном котле – зарядка, завтрак, построение, обед, все вместе – не устраивали никаких собраний с протоколами, а просто задержались после ужина и поговорили. Сначала выступил Юра Самый Первый. Потом Гера. Говорили, каждый со своей стороны, одно: да, бывает страшно обидно и больно, когда в полет назначают другого. Но это тоже испытание, вызов, вроде центрифуги или сурдокамеры, и его тоже надо претерпеть. И выйти из него достойно, как подобает советским людям и комсомольцам, не унизить себя пошлостью, обидой и склоками.

После этого внешне отношения наладились, но в сердце обида на Валентину Большую у Галины все равно осталась. На всю жизнь осталась.

* * *

А однажды Галю вызвал к себе в кабинет Провотворов. В последнее время никаких шагов к близости он не делал – ни к душевной, ни даже к телесной. Ну, и ладно, думала она. Прощай, мой друг, прощай. Ищи себе более податливую девушку – из официанток, буфетчиц и других представительниц «службы бэ».

В этот раз генерал был мрачнее тучи. С ходу, не предложив сесть, огорошил вопросом:

– Кто сказал Королеву, что мы с тобой находимся в связи?

– А мы находимся?

– Оставь этот глумливый тон, Иноземцева! Ты понимаешь, что это может значить? Для тебя и, главное, для меня? У меня сейчас как раз отношения с Сергеем Павловичем далеко не радужные. Он мне, конечно, формально не начальник – но, чтобы меня поддеть, начнет разглашать эту информацию. Дойдет до моего командования, до маршалов, до главкома ВВС, до министра! Ты представляешь, какой скандал!? И тебе после такого уж точно никакой космос не светит!

– Мне он и так, насколько я понимаю, не светит. А вы чего всполошились? Это я замужем, а вы ведь, Иван Петрович, человек неженатый. Ну, соблазнили молоденькую и хорошенькую девушку – случился грех. Так ведь я на вас ни в партком, ни командованию телеги не пишу. Живите себе спокойно.

– Как ты не понимаешь?! Ведь ты – моя подчиненная!

– Ну, и что теперь? Сплетня на вороту не виснет. А если вас так эта ситуация задевает – сделайте мне официальное предложение, как когда-то намеревались. Предложите, к примеру, руку и сердце. И тогда никто не придерется, комар носу не подточит.

– Но ведь ты замужем.

– Ради такого случая я, может, подумаю и разведусь.

– Ты мне лучше скажи: как ты могла допустить, что слухи о нас дошли до Королева?

«Нет-нет-нет, ни к какой свадьбе он не готов. А я? Я хотела бы быть с ним? До самого конца – как говорится, пока смерть не разлучит нас? Ему ведь за пятьдесят, он уже старый и с каждым годом будет становится все старше, дряблая кожа, вялые мышцы, вставные зубы… Нет, фу! Как я его почти любила?.. А теперь он пытается докопаться, кто узнал о нашем былом романе. Трус и перестраховщик».

– Я? – переспросила она. – Как я могла допустить, что о нас узнали? А вы мало со мной на своей «Победе» разъезжали? В самом Кремле в Георгиевском зале на ушко нашептывали, интимную близость предлагали? Вы ведь мне сто раз твердили: у нас везде даже стены имеют уши!

– Нет-нет, кто-то на нас Королеву настучал. И я даже догадываюсь, кто конкретно.

– Что вы говорите?

– Это твой муж. Иноземцев. Он мало того что в ОКБ работает и поэтому с Сергеем Павловичем встречается, так еще и свекровь твоя, Антонина Дмитриевна, у Королева некогда в подружках-секретаршах ходила. А сейчас она в столицу со своей периферии приезжала, с ЭсПэ встречалась – значит, или она, или муж твой ему шепнули.

– Да откуда вы знаете?!

– А как еще ты объяснишь случившееся? Представь, приглашает меня к себе в ОКБ Королев – по делам, конечно, – я еду. А он, между делом, по ходу разговора, глумливо так о нас с тобой речь заводит! И даже не в предположительном тоне, а наверняка: знаю, знаю, говорит, брат Иван Петрович, какую ты себе девчонку отхватил, парашютистку, космонавтку, молодец, поздравляю! Иноземцева, говорит, классный кадр! И это как раз в тот момент, когда мы с ним по вопросу полета двух женщин бодаемся! Я в лице ВВС хочу, чтобы две девушки летели, на двух кораблях. А он против. И по боевому применению корабля «Восток» у нас споры! И по тому, что надо весь пилотируемый космос в руки ВВС отдать! А тут твой муж ему такой подарок против меня преподносит!

– Не думала я, что вы, Иван Петрович, столь подвержены воздействию сплетен.

– Ты лучше с муженька своего спроси! – прорычал Провотворов. – Почему он слухи распространяет!

– Спрошу, конечно. А ну, как это не он?

– А кому еще быть? Он, конечно! Кому еще это выгодно!? Ему! Чтоб ты в космос не летела, чтоб больше со своим сыночком несовершеннолетним сидела, чтоб я пострадал, а еще лучше – меня в отставку отправили! Ладно, иди, Иноземцева, очень ты разочаровала меня.

* * *

После такой беседы Галя не могла не спросить о происшедшем у Владика. Случилось это вечером в ближайшую субботу, когда она в профилактории и отревелась в подушку, и пару граненых стаканов в столовой расколотила – девушки с кухни давали ей бить те, что со щербинкой, была у нее такая привилегия.

Из квартиры в Лосинке свекровь с бабкой уже съехали, вернулись в свой Энск. Разговор у Гали с мужем состоялся, когда она уложила Юрочку – малыш долго не хотел засыпать, возбужденный приездом мамы и предстоящим выходным днем.

Когда Галя высказала супругу все, чем накрутил ее генерал, тот спокойно переспросил:

– И как ты себе все это представляешь? Я пошел на прием к ЭсПэ и вывалил ему про тебя с Провотворовым? Или в коридоре его встретил и ка-ак начал сплетничать? Ох, боюсь я, совсем не в таких мы с главным конструктором отношениях.

– А мамочка твоя?

– Да, она в этот раз, как в январе приезжала, с Королевым встречалась, даже коньячка с ним в его кабинете выпила. И про вас с Провотворовым она в курсе, и не одобряет, конечно, вашей связи. Однако мама совсем не из болтливых, и я не могу представить, с чего ей так перед Сергеем Павловичем откровенничать.

– А кто еще мог ему про нас с Иваном рассказать? Да в подробностях?

– Мало ли у вас там глаз, в вашем полку космической подготовки? Мало ты с Провотворовым по ресторанам расхаживала?

– В последнее время и не ходила совсем.

– Значит, тебя настигло твое прошлое.

– А тебе бы все смеяться.

– А что мне еще делать? Плакать, что ли? Ты знаешь, я ни тяги твоей в межзвездное пространство, ни тем более романа с генералом никак не одобрял и не одобряю. Сидела бы спокойно, работала в ОКБ и растила сына.

– Ага, и варила борщи, и вязала носочки.

– А что плохого в носках и борщах?

– А я не хо-чу! Слышишь! Не хочу! И если мне жизнь и судьба дали шанс совершить что-то необыкновенное, что-то героическое – я хочу его, этот случай, использовать!

– Ага, переспать с генералом.

– Молчи! Урод! Подлец! Невежа! Ненавижу тебя! Убью!

– Все, дорогая. Надоела ты мне. Я ухожу.

– Нет, уйду – я!

И, несмотря на то, что на улице темень и время приближается к одиннадцати, она сдернула с вешалки пальтишко, натянула ботики – и была такова.

Владик вслед за ней не бросился. Во‑первых, много чести. Он самоуважение должен иметь. А во‑вторых, советская пропаганда, никогда не сообщавшая ни о каких преступлениях на территории СССР, приучила его, что на улицах столицы ничего с человеком случиться не может – даже в ночь на воскресенье, даже с девушкой.

А девушке было зябко – не от мороза, а все-таки именно от того, что приходилось брести в одиночестве по пустынной улице. И то, что Владислав отпустил ее в ночь одну и не заставил остаться, было еще одним баллом ему в минус.

Иноземцева добежала до Лосиноостровской и села в последнею электричку, идущую в сторону Чкаловской: двери профилактория для нее всегда открыты, там она своя, там девочки – немосквички, Жанна, Таня, Ира и Валя Первая – всегда растормошат, расспросят, посочувствуют.

Но сочувствие оказалось еще ближе, чем она предполагала. В почти пустом вагоне – ну, кто поедет в феврале в ночь на воскресенье из Москвы в Щелково или Монино? – она вдруг увидела знакомое лицо. Капитан-космонавт Нелюбин. Один. В гражданке. Слегка навеселе.

Обрадовался, усадил рядом. Стал расспрашивать, куда едет да почему. И как-то вышло, что пришлось ему рассказать. Не все, конечно. Про Провотворова она молчала. Как кремень – да и кем бы она выходила, когда бы в ее рассказе появился генерал? Самой настоящей «бэ» получилась бы. А без наличия Ивана Петровича все выходило складно: муж подлец, пришлось с ним поцапаться и удрать – в ночь, в никуда, на Чкаловскую.

Всплакнула. Григорий, разумеется, стал сочувствовать. Утешать. А потом их губы встретились в поцелуе – сладком-сладком, тем более что уж полгода никто Галину толком не целовал. Скорострельное домогательство генерала на полигоне не в счет.

От Григория разило хмельным, и электричка была пустая, неслась, посвистывая, открывая двери на пустынных, замороженных станциях, когда никто не входил и не выходил. Сначала Перловская, Тайнинская, Подлипки. Потом Валентиновка, Соколовская, Воронок…

От Чкаловской ей добраться до профилактория оказалось непросто – километров десять, и все лесом. Автобусы не ходят, никаких такси нет. А Гриша шепнул: «Пойдем ко мне». Февральская метель холодила, выдувала из головы дурь и романтику, и Галя встрепенулась: «Ты что? Какой к тебе? А жена твоя?» – «Ее сейчас нет дома, уехала к своим». – «Нет-нет-нет, не пойду ни в коем случае». – «Не бойся, милая, я в зале на диване лягу или на кухне посижу, пока ты спать будешь». – «Нет-нет, пойду в профилакторий хоть пешком». А он в ответ – красавец, гусар: «Что ж, хочешь – иди. Дорогу знаешь».

Вот и получилось, что она оказалась у него дома. И он уговорил ее выпить с морозца коньяка. И оказалась Галя словно вне пространства, вне времени: командование, в лице Провотворова, и девчонки-подруги думают, что Иноземцева – дома, в Лосинке, с мужем и сыном; супруг полагает, что она с космонавтками в профилактории, – а она видишь что учудила!

Подмосковье, Подлипки.

Владик

Владик как-то столкнулся после работы с Жориком. Слово за слово, оказалось, что оба вечером свободны – от работы и от семейных обязательств. Решили слегка выпить, Иноземцев приятеля к себе в съемную квартиру зазвал – после приезда мамы остались сальце, вобла.

Разумеется, разговор зашел – как всегда у русских бывает, как выпьют, – о работе. Жора взахлеб рассказывал про то, как всю осень и зиму прошлого, шестьдесят второго года на полигоне просидел. Видел даже, как во время Карибского кризиса в октябре к ракете атомную боеголовку пристыковывают. Все эти месяцы они на стартовой позиции вплотную спутником-разведчиком занимались. И он, что называется, начал летать. Был успешный полет в августе, а потом еще три: в сентябре, октябре, декабре. Как говорили, на кассетах, отснятых «Зенитом-два» и успешно возвращенных на Землю, в отличном разрешении, как на ладони, представала территория США и стран НАТО со всеми стартовыми позициями, военными заводами и воинскими базами. Работа была признана успешной, Жорика по такому случаю даже включили в наградной лист: «А потом, представляешь, выкинули. Молодой, говорят, еще успеешь. Зато премию дали – аж двести рублей».

– Но ты представляешь, наш ЭсПэ, – (то есть Королев) продолжал возмущенно Жорик, – дальше вести тематику спутника-разведчика отказывается! Передает его в Куйбышев. Я его, говорит, летать научил, а волжане пусть дальше эксплуатируют и совершенствуют. Зачем отдает – совершенно непонятно. Зачем отказываться от курочки, что несет золотые яйца?! Это сколько ж можно было диссертаций защитить! Какой урожай наград и премий собрать! А нашему главному это, видите ли, неинтересно.

– Да, – рассудительно заметил Иноземцев, – ЭсПэ всегда на новое, невиданное нацелен. А сейчас вообще – только на мирный космос. По-моему, он все лавры космические хочет собрать. И Луну за Советским Союзом застолбить, и на Марс первыми слетать. А военная тематика ему неинтересна стала.

– И очень зря, – припечатал Жорик. – Стране надежный щит от американцев нужен. А Королева нашего – ты разве не видишь? – уже на повороте Янгель обходит, и Челомей… А ты тоже, – сменил он тему, что частенько случается с выпившими людьми, – сидишь тут, в Москве, кукуешь – мог бы на полигоне бесценный опыт нарабатывать. – Товарищем, судя по всему, овладел бес обличения.

– Да, жаль, конечно, – кротко согласился Владик, – что меня не было с вами, но что поделать.

– Да ты совсем папашкой-клушей заделался!

Иноземцев только руками развел. «Зато, – утешил он себя, – при мне мой сынок. Которого я ращу и который любит меня. И неизвестно, что еще для мира и моей судьбы важнее, сын или полигон».

Вдобавок (Владик не стал рассказывать Жоре) он втянулся в работу над будущим кораблем «Союз». Это было интересней, потому что – совершенно новое. А главное, он, этот трехместный космический аппарат, скоро заменит устарелый «Восток», и советские люди (раньше американцев – в этом Иноземцев тогда, в шестьдесят третьем, не сомневался) именно на нем облетят Луну и совершат первую посадку на ее поверхность.

Москва.

Лера

Очередная шифровка, полученная ею по радио из Франкфурта, гласила: «ЦЕНТР – САПФИРУ. Просим вас с помощью источников в ракетно-космических кругах оценить, насколько успешно Советский Союз развивает программу разведывательных спутников. Сколько полетов они совершили? Насколько они были удачны? Какие участки территории США и наших союзников по НАТО сфотографированы советской техникой? Какова разрешающая способность советских фото– и кинокамер? Удовлетворены ли военные в Генштабе полученными результатами?»

Это послание она обсудила с Пниным – как стало у них принято в последнее время, на прогулке вдоль берега Москвы-реки. Вести особо секретные беседы в конспиративной квартире он со времен Карибского кризиса избегал. Стоял март, московская зловредная зима постепенно сдавалась, и в прогалинах туч кое-где виднелось высокое весеннее небо.

Прочитав шифровку из американского центра, Александр Федосеевич потер руки: «Прекрасно! Просто прекрасно! Они там у себя, в Лэнгли, штат Виржиния, поверили тому, что мы им скормили в прошлом октябре, поверили, что у тебя имеются ценные источники в нашем ракетно-космическом комплексе. Самое время впарить господам империалистам умную, качественную, полноценную дезу. Давай, моя дорогая, мне надо подумать и кое с кем посоветоваться. Пока напиши шифровку нашим американским коллегам: задание поняла, приступаю к разработке».

Возможно, их прогулки имели и другое объяснение (думала Лера): полковник охладел к ней. Он, может быть, счел свое задание выполненным и решил больше не вступать с ней в интимные отношения. С одной стороны – хорошо: совесть ее успокоится и не будет мучительно стыдно. Но с другой: она привыкла. И ей, как оказалось, было хорошо с ним. Кудимова протерпела – месяц, затем другой. А потом, преодолевая дикое смущение – оттого, она чувствовала, что выглядела страшно развязной, – сказала:

– А что это мы с вами, Александр Федосеевич, давно наедине не оказывались? Под одеялом не баловались? Прошла любовь? Так я ведь вас, полковник, замуж не зову. У меня дома свой муж имеется. Или что – на нашей квартире вас другая стажерка теперь ублажает?

Пнин на что циничный и вольнодумный был товарищ, и то аж крякнул от столь прямого предложения.

– Очень много хлопот всевозможных и суеты, – ответствовал. – В голове одна работа крутится – думаю, ты меня понимаешь.

– Не стоит, что ли? – напрямик брякнула она. – Так мы это поправим, только дай.

Полковник хмыкнул:

– Понял вас, Валерия Федоровна, и ваши пожелания. Давайте послезавтра устроим встречу, на том же месте, но безо всяких разговоров о работе.

– О, вот это я понимаю, речь не мальчика, но мужа! – Лера большой своей рукою похлопала Пнина по плечу. Ростом она была почти с полковника, а если на каблуках, то и превосходила. А сама подумала: «Докатилась. Верх пошлости и цинизма. Напрямик уговариваю любовника с собою в постельку лечь».

Провотворов

В последнее время Галя приносила ему гораздо больше разочарований и огорчений, чем радостей и удовольствий. И вот теперь снова. А ведь он предупреждал – и его, и ее. Но нет – сколько волка ни корми, он все равно в лес глядит. Или еще можно выразиться грубее, но точнее, как в деревнях наших говорят: зарекалась свинья дерьмецо не жрать.

После того как генералу доложили, что Иноземцева провела ночь в квартире Нелюбина, он не сразу бросился принимать меры, как в прошлый раз, минувшей весной, когда застукал их впервые. Но основное он понял и для себя сформулировал: с ними надо расставаться, с обоими. Это ясно. В них, Галине и Григории, есть главное качество, самое вредное для будущего космонавта, – они оба непослушные. Своенравные. Слишком гордые и много о себе понимающие. А люди, которые готовы идти умирать за что-то (к космонавтам это относится), не должны переспрашивать при этом: «А зачем мне идти умирать? Расскажите и докажите».

Поэтому с Галей он по поводу происшедшего решил не говорить вовсе. Как будто и не ведает ничего. А Нелюбина вызвал на третий-четвертый день. Был мягок, по стойке «смирно» не ставил, предложил сесть. А когда усыпил его бдительность вежливым разговором, сказал:

– Мне доложили, какие дела ты, Гриша, творил с Иноземцевой в прошлую субботу. Значит, вы меня и мои предупреждения, сделанные по-хорошему, не послушали, да? – Капитан немедленно понурился, уставил в полированный стол бесстыжие свои глаза. – Я ведь, ты помнишь, говорил с самого начала: кто будет лезть к космонавткам, получит большие неприятности по строевой и партийной линии. Но мне тут, в полку, никаких персональных дел не надобно. И грязь эту развозить мне совсем не хочется. И жене твоей тебя закладывать мне противно. Поэтому прошу тебя: сам садись и пиши рапорт о переводе в другую часть. Мол, я летчик и хочу летать. Обещаю тебе: пошлю в элитный отряд и в европейскую часть страны. В Липецк, в учебный центр, например.

Капитан поднял голову и глянул генералу в глаза.

– Я ведь понимаю, почему вы так за Иноземцеву печетесь.

– Понимаешь? – посуровел Иван Петрович. – И?.. И дальше – что?

– Вам ведь тоже никакой скандал не нужен.

– Намекаешь, что знаешь о наших с Иноземцевой отношениях?

– Да, знаю.

– И – что? Предашь их гласности, на это намекаешь?

– Да почему ж намекаю, впрямую говорю.

«Да, он, конечно, наглый беспредельно – так разговаривать с командиром и генералом! Нет, нет, Нелюбину в первом отряде точно не место!»

– Ладно, Нелюбин. Считай, что ты меня испугал. И, значит, рапорт о переводе в другую часть ты писать не станешь, так?

– Так точно, не стану.

– Ладно, тогда иди. Но помни: у меня в полку космической подготовки ты служить больше не будешь. Я ничего тебе больше говорить и воспитывать тебя не стану. Ты сам себе, рано или поздно, шею свернешь. Слишком ты мальчик борзый. Нарываешься. А я единственное, что сделаю: я тебя не прикрою – как три года, пока ты тут служишь, прикрывал. Ты что, думаешь, я не знаю о твоих пьянках? О твоих самоволках? Все знаю прекрасно. А теперь и вообще – каждый шаг твой у меня будет как под микроскопом. И ты, я повторяю, сам себе голову сломишь. А к Иноземцевой больше не лезь. Не по тебе, Сенька, эта шапка. Ступай.

Москва.

Лера

Больше месяца прошло, прежде чем Александр Федосеевич передал ей на конспиративной квартире бумагу со словами:

– Вот это зашифруешь, слово в слово, и оставишь в тайнике. Целый отдел работал над формулировками. Самое время и место, чтобы нам прикинуться сирыми да убогими, пусть наши коллеги из ЦРУ, а следом мистер Кеннеди будут уверены, что мы ни на что не способны. И они там, за морями-океанами, в полнейшей безопасности.

Шифровка, которую предстояло передать Лере, гласила: «САПФИР – ЦЕНТРУ. Как сообщают мои источники в ракетно-космическом комплексе СССР, летно-конструкторские испытания советских разведывательных спутников ведутся с конца 1961 г. Все они заканчивались в разной степени неудачно. Часть из них в результате аварий ракеты-носителя (декабрь 1961 г., июнь 1962 г.). В ходе остальных пяти запусков (апрель, август, сентябрь, октябрь, декабрь 1962 г.) аппараты были возвращены на Землю, однако их результаты признаны заказчиками (то есть военными) неудовлетворительными. Из-за того, что не удалось наладить ориентацию изделий относительно поверхности Земли, большинство снимков полезной информации не содержат. В результате неотрегулированности системы кондиционирования температура на борту спутников сильно колеблется. Как следствие, запотевают объективы фотокамер, кадры получаются крайне низкого качества. Советская фотопленка не позволяет добиться хорошего разрешения снимков. Однако сейчас инженеры разобрались в причинах ошибок и пытаются исправить их – хотя, даже по самым оптимистичным оценкам, качественные съемки территории США советскими спутниками-шпионами возможны не ранее конца 1964 – начала 1965 года».

Единственное, что Лера спросила у полковника:

– И это – правда?

– На пятьдесят процентов.

– Что это значит?

– Может, правда. Может, нет. Я и сам не знаю.

– А что будет, если американцы узнают то, как все обстоит на самом деле?

– Откуда они узнают, Валерия ты моя Федоровна?

– Ну-у, от такого же человека, как я, но который передает им не лажу, а истину.

– Нет у них, Лера, такого человека. Поверь мне. Последним был полковник Пеньковский, и то мы на девяносто процентов его дезой кормили. А теперь и Пеньковского расстреляли. А говорят даже, в печи крематория заживо сожгли. Поэтому никогда не предавай Родину, девочка моя.

Военный городок (Звездный).

Григорий Нелюбин

Нелюбина отстранили от тренировок по состоянию здоровья. Что-то в нем эскулапы, будь они неладны, болезненное нашли. Не иначе, сволочь Провотворов настропалил. Что-то с давлением, доктора говорят. Несерьезное и несмертельное, мол. В госпиталь ложиться, обследоваться не надо. Отдохнешь, говорят, и все само пройдет.

Что ж, ладно. Засел он дома. Хорошо, жене никто не доложил, что они с Иноземцевой кувыркались. По-прежнему супруга дорогого своего Гришеньку любила, обстирывала и откармливала. И на работу ходила. А ему одному скучно дома, в четырех стенах. Книжек хороших нет, по телевизору ерунду какую-то показывают. Друзья не заходят – тренируются как бешеные. Да и он теперь – непонятно, как они все из первого отряда почувствовали, – кем-то вроде парии стал, неприкасаемым. Все мужики как-то к нему резко охладели. Во всяком случае, хоть в одном доме живут – в гости просто так, без приглашения, не заглядывают.

Нынче, после того как советских космонавтов слетало уже четверо и все живыми-здоровыми вернулись, страх перед космосом притупился и, наоборот, возникло в отряде понимание: полет – это все, что нужно для жизни: всемирная слава, деньги и бесконечная любовь населения. И после того, как ты станешь космонавтом летавшим, любой твой проступок с тебя будет списан, хоть что ты натвори. Любая ночь с любой Иноземцевой. Как у Германа: пьяным за рулем ездит, в аварии попадает, секретные документы теряет – а все хоть бы хны. Поэтому все в отряде готовы жилы рвать, лишь бы их в космос забросили. И не только жилы – перед начальством, тем же Провотворовым, тянутся, как солдатики перед капралом. Готовы задницу ему лизать. Фу, он, Нелюбин, не из таких.

Поэтому и шансы у него на полет – которые два года назад, в марте шестьдесят первого, были один к трем (но полетел Юрка!), стали теперь плавно стремиться к нулю. Ну, и хай с ним. Сейчас так, а, может, завтра станет по-другому. Глядишь, придут к власти, в стране и в отряде, не самодуры и солдафоны, типа Хруща и Провотворова, а нормальные люди – вот тут он и будет на коне. Главное, уметь терпеть и ждать. А пока терпишь и ждешь – уметь наслаждаться, чем Бог послал.

Вот, к примеру, сегодня: почему бы ему не пойти и не выпить пивка? Тренировок нет, шалман на Чкаловской работает, деньжата имеются. Сказано – сделано. И капитан Нелюбин собрался, оделся в гражданку (что естественно при походе в злачное место) и отправился за пивком.

А в пивняке оказались двое наших, космонавтов нелетавших, Валька Филатов да Ванька Аникин. В форме даже туда приперлись, как дурачки. Ему замахали: «Привет, Григорьич! Иди к нам!» А сами уже хорошенькие. Ну, что теперь – не игнорировать же их за то, что они устав нарушают! Но вообще странные люди: он-то в отпуске и одет по гражданке, но они раз в форме, значит, считай, на службе. Зачем в шалман явились в обмундировании? Сил не хватило дойти домой переодеться? Дом рядом.

Все равно: сел с ними. Стал выпивать. Чинно, культурно. А эти двое – совсем хорошенькие. Пьяный базар меж ними начался, спор дурацкий. Вроде как и не всерьез, с подначкой, все равно оба, алкоголем разогретые, помаленечку распалялись. Начались типичные пьяные выкобенивания, споры и хвастовство. Эх, уйти бы ему, Грише, в тот момент, пока не поздно, – но кто ж знал! А эти двое все меряются, у кого длиннее и толще.

– Ну, и сколько ты, Валя, на центрифуге перенес? Я десяточку «жэ» вытерпел, а тебя с шести унесли.

– Что, меня?! Меня, говоришь, унесли?! Да это ты, хиляк, даже до восьми не добрался. Вон, посмотри на себя. Плечи узкие, ручки как макаронинки.

– Да ты сам сморчок!

– Да я тебя как пацана сделаю!

– Нет, это я тебя, мальчишку, урою!

Решили Аникин с Филатовым на руках тягаться. Заелозили по столу, дурачки, – и кружку опрокинули, пиво полилось, а посуда на пол – дрызнь, и разлетелась на кусочки. Буфетчица Нюра – хозяйка места, громогласная особа, сама огромная, дебелая, лицо красно-рыжее, как открыла тут свое хайло – ей все равно, кто перед ней: военные, летчики – все одно, она и здесь, и по жизни вообще главная, ясно? Главная, и точка, и никто не моги ее порядки нарушать. Заорала от прилавка:

– Это еще что вы там хулиганничаете, а? Чего посуду бьете? Ваша посуда, что ль? А убирать кто за вами будет? Уборщицы нет сегодня. Мне, что ль, убирать прикажете?!

А эти двое – как будто они не в Советском Союзе выросли, не знают, что здесь каждая подавальщица, продавщица, официантка – самое главное лицо, а все прочие (включая летчиков или академиков) – так, мелюзга. Аникину бы с Филатовым тут вскочить, осколки начать собирать, извиняться униженно: простите, мол, тетя Нюра, черт попутал, больше не будем. Рублик ей сунуть втихаря, а то и треху: вот вам, дескать, в качестве компенсации за понесенные убытки. И он, Нелюбин, тут тоже мог бы встать и потихоньку разрулить ситуацию, повиниться перед буфетчицей или просто уйти. Но, словно какая-то сила, будто в дурном сне, приклеила его к стулу – он только с интересом, словно со стороны, наблюдал, что дальше будет.

А эти двое дурачков не то что прощения просить, напротив, быковать начали – совсем голову потеряли, идиотики. «Да ладно, – кричат со своего места, – что ты, мол, Нюра, прицепилась-то к нам, ну, уронили, ну, с кем не бывает!» А он, Нелюбин, никак их осадить не может, хотя бы утихомирить. Сказать: «Да тише вы, ребята, извинитесь перед ней, от греха, денег дайте ей за кружку, и уходим», – но рот словно склеился, охватило тяжелое чувство, как и впрямь во сне, когда, что бы ты ни делал, ничем не можешь изменить ситуацию. И эти двое никак его не слушают, ему бы бросить их – но тоже невозможно, они ведь один отряд, практически братья. А буфетчица совсем взбеленилась:

– Да какая я вам Нюра, – кричит со своей стойки, – это я для мужа своего, может, и бываю Нюрой, и то, когда у меня настроение имеется, а так я даже для него Анна Семеновна, а для вас, шпинделей, и подавно! А ну-ка взяли совок да метелку, и чтоб все у меня до крошечки вымели!

Тут и она, конечно, удила закусила да палку перегнула. Нет, негоже даже столь важной персоне, как хозяйка пивного крана, офицеров, да еще летчиков, унижать. Они тоже взбеленились, орут со своего места по-базарному: «А еще чего тебе сделать? Может, трусы твои постирать?!» И Нюра вразнос пошла:

– Да я вас щас! В комендатуру! Патрулю сдам! – И, видать, у нее в кармане свисток милицейский был – как дунула в него! И тут, будто за углом ждали – вдруг, откуда ни возьмись – входит в пивняк патруль. Все как положено: офицер с портупеей, с личным оружием в кобуре, и двое солдатиков. Капитан, начальник патруля, – тоже летчик, а других на Чкаловской еще поискать – сразу обстановку оценил и к их столику направился. А Нелюбин в момент почувствовал, что комедия и фарс потихоньку превращаются в драму, а то и трагедию. Он немедленно протрезвел (хоть пара пива в нем уже плескалась) и попытался, как самый рассудительный, а заодно в гражданское одетый, конфликт, поелику возможно, загасить. Однако инициатива уже была упущена.

– Товарищи офицеры, – начал, козырнув, неизвестный капитан, – предъявите, будьте добры, ваши документы. – А солдатики заняли позицию, глядеть в оба, чтобы никто мимо них не просочился. И Нюра за ситуацией принялась со своего места у стойки с неслыханным злорадством наблюдать.

Нелюбин поднялся и бросился к капитану.

– Слышь, – говорит, – капитан, да ладно, не трожь ты их, перебрали малость ребята, щас мы этой мегере за кружку разбитую заплатим, да я их сам спокойно домой доставлю. Не надо, слышь, в комендатуру их вести да дело начинать, разойдемся полюбовно, тем более мы тут все в особом отряде служим, слыхал про такой?

И вот ведь черт его дернул, хоть и экивоком, упомянуть про особый отряд! Знал ведь наверняка капитан патрульный, что отряд особый значит космонавты. И, видать, у него со «звездными братьями» имелись какие-то свои счеты. А может, что скорее, просто не любил он их всех. А за что космонавтов любить? Только в Подмосковье понаехали – сразу им отдельные квартиры, а тем, кто слетал, – вообще почести неслыханные, личные «Волги», денег тысячи немереные, мебель безо всякой записи и очереди.

– Ах, вы особый отряд, – молвил патрульный капитан, нехорошо усмехнувшись. – Тем более попрошу вас предъявить документики.

Тут и Валька с Ванькой, зачинщики, поняли, что дело пахнет керосином, – насколько можно протрезвели и полезли в карманы за своими удостоверениями личности. А капитан их глянул и, хлоп, ничего не говоря, сунул в свой внутренний карман, куда-то под шинель. «Пройдемте, – говорит, – с нами, товарищи офицеры. А вас, – кивнул Нелюбину, – я больше не задерживаю, товарищ гражданский». Тут для Нелюбина возникла очередная прекрасная возможность: встать и спокойненько уйти домой, а Филатов с Аникиным пусть сами выпутываются, тем более что они эту кашу заварили. Однако летчики, тем более советские, своих не бросают. И Григорий, хоть и чувствовал внутри, что что-то не то он делает, тоже протянул капитану свое удостоверение личности офицера. А также удостоверение летчика-космонавта за номером три: первый номер у Юрки, второй у Герки, а он третий. Может, хоть это подействует. А патрульный, почти не глядя, цоп документики и за пазуху, под шинелку, отправил. Произнес официально: «Прошу следовать за мной». И они все вышли из пивной, в строгом порядке: Филатов, за ним солдат, Аникин, за ним второй, Нелюбин, а следом офицер. Вышли под нескрываемо торжествующие взгляды буфетчицы и ее комментарий: «Получили, соколики!? Будете знать!» И – под взорами посетителей шалмана, среди которых добрая половина тоже принадлежала к аэродромным собратьям, правда, вот в форме не был больше никто. Взоры оказались всякие: и сочувствующие, и злорадные, и довольные тем фактом, что справедливость в лице патруля восторжествовала.

На улице, по тропинке, пробитой в снегу, распределились в прежнем порядке, и Нелюбин попробовал – пока не поздно, пока не пришли в комендатуру и не оформили дело – договориться. Начал:

– Да ладно, брось ты, капитан, отпусти ты нас по-хорошему. Ребята перебрали маленько – да знаешь, какие у нас тренировки, и в центрифуге, и в барокамере, и в сурдокамере. Всю душу выматывают. Ну, расслабились. С кем не бывает. Прости ты их, грешных.

Капитан не отвечал, следовал с непроницаемым лицом. Григорий тогда зашел с другого бока, постарался задеть струны товарищества:

– Да мы же с тобой оба летуны, я вижу. Я в морской авиации летал, на истребителях, в Крыму. Знаешь, как я до сих пор скучаю! Снится мне.

Заход оказался относительно удачным, потому что служивый откликнулся довольно миролюбиво:

– А чего ж ты ушел? В космонавты подался? Славы захотелось? Денег?

– Спросили: хочешь служить на новой технике – я и сказал «да». Потом выяснилось, что по здоровью подошел. Вот и служу.

– А ты уйди, раз тебе истребитель и полеты снятся.

– Может, и уйду.

– Ни хрена ты не уйдешь, – зло фыркнул патрульный. – Будешь здесь сидеть, полет свой единственный ждать, вымаливать. Еще бы! Полтора часа пообсирался в ракете, зато потом вся жизнь в шоколаде. Знаю я вашего брата. Вам клизму перед полетом делают – а, капитан? Делают, да? А не то вы там весь космос засрете!

Как ни говорил себе Нелюбин: «Не поддавайся! Это провокация! Держи себя в руках!» – но тут не выдержал: оскорбляли его друзей, оскорбляли его профессию, оскорбляли его самого.

– Молчи, капитан! – прошипел он. – Молчи, говорю тебе, от греха!

– А не то что? – язвительно поинтересовался начальник патруля.

– Не то вмажу тебе.

– Попробуй. Кишка-то тонка. Здесь тебе не космос. Клизм не ставят.

И тогда Нелюбин, потеряв голову, кинулся на капитана. Схватил за грудки, опрокинул в снег, принялся душить. Двое солдатиков, привлеченных шумом, растерянно замерли, не зная, как спасать своего командира. Обернулись и Аникин с Филатовым, эти оказались смышленей и расторопней, бросились к Нелюбину, принялись оттаскивать его от капитана: «Гриша, Гриша, ты чего?!» Освободили начальника патруля, а тот вскочил, взбешенный, фуражка валяется в снегу, шинель скособочена, шарфик на сторону сбит. Стал за кобуру хвататься: «Да я вас тут всех! Положу! При исполнении!» Оставалось Аникину и Филатову только поднять руки, как пленным фрицам, и начать патрульного успокаивать: «Все, все, товарищ капитан, все нормально!» А Гриша, в сторонке, волком затравленным на него смотрел – и молчал.

Дальше была комендатура, и комендант в тот же вечер взял со всех рапорты о происшедшем, но распустил по домам.

* * *

А поздним вечером в квартиру к Нелюбиным примчался замполит полка космической подготовки Марокасов. Поднял Григория с женой с постели. Сказал:

– Бумаги пока в комендатуре. Они там согласились их по команде не отправлять – если ты перед тем капитаном, начальником патруля, извинишься.

– Не буду я извиняться. Не буду.

– Гриша, – стала уговаривать жена, – ну, Гришенька! Чего тебе стоит!

А тот уперся:

– Просить прощения не буду. Не я его оскорбил – он меня.

– Сейчас это не имеет значения, – мудро заметил полковник Марокасов. – Извиниться нужно – тебе.

– Не буду, – набычился Григорий.

– Ну, и дурак ты, Гришка, – не выдержал замполит.

* * *

Потом созвали партийное собрание, на котором Нелюбин рассказал все, как было, – и опять не стал ни перед товарищами, ни перед начальством виниться.

И генерал-майор Провотворов с легким сердцем подписал представление об отчислении из отряда космонавтов всех троих: Филатова, Аникина и Нелюбина.

* * *

Его перевели служить в Хабаровский край. В медвежий угол. Зато он летал.

Дали квартиру – в такой же хрущевской пятиэтажке, как на Чкаловской.

Он сначала рвался перевестись в летчики-испытатели, добиться перевода в Липецк. Но кто-то наверху, необязательно Провотворов, противился его новым назначениям. А может, и Провотворов.

Когда не было полетов, он стал пить. Бывало, садился в проходящий поезд «Москва – Хабаровск», шел в вагон-ресторан. Подсаживался к кому-нибудь за столик, начинал между прочим разговор. Как бы невзначай показывал удостоверение летчика-космонавта, где он за номером три, и фотографии, подписанные ему на добрую память Юркой, Герой, Пашкой, Андрияном. Да не для того он хвастал, чтоб поднесли, угостили! Денег и водки у него и без того было больше чем достаточно. Просто хотелось, чтоб знали, с кем дело имеют. Уважали.

Потом супруга, чтобы не убежал и не уехал черт знает куда, стала закрывать его на ключ одного в квартире.

Однажды он спрыгнул с третьего этажа в сугроб – какая чепуха при его космонавтской парашютной подготовке! – и пошел на станцию.

Жена, вернувшись, нашла записку: «Милая, прости меня за все». Бросилась Гришеньку искать. Боты увязали в снегу. Шерстяной платок съехал набок.

А Григорий вышел на насыпь железной дороги и зашагал навстречу бешено летящему поезду «Хабаровск – Москва». В последний раз, как будто бы его в космос запускали – мощь похожая.

Его похоронили там же, в военном городке.

Но это будет позже, в шестьдесят шестом.

А пока, в апреле шестьдесят третьего, он пожимает руки всему женскому отряду: Вале Большой, Вале Маленькой, Ире, Жанне и Тане. И Гале. Ее, последнюю, целует в щеку. И шепчет: «Прощай, не свидимся больше!» Она начинает говорить, преувеличенно бодрым тоном, что, конечно, увидятся, что он послужит где-нибудь, хорошо себя проявит, и его вернут в отряд, и – осекается. А он кивает: «Ты же знаешь, что нет».

Полигон Тюратам (космодром Байконур).

Галя

О женском полете вроде бы все решили давно. Он снова будет групповым. Сначала Провотворов пропихивал идею: пусть летят две девушки. Однако его довольно быстро остудили. Постановили: в космос снова отправятся две ракеты. На первом корабле – мужчина, и летать будет неделю, побьет все рекорды Андрияна! Следом отправится дама – на три дня.

И с кандидатурой космонавтки тоже вроде все ясно – Валя Первая. Она партийная, она ткачиха и бывший секретарь комитета комсомола. Две запасные – Валя Маленькая, она же Валя Вторая, и Ирина. На них трех и скафандры сшили. А Галя – в конце списка. Ей даже боевого скафандра не досталось.

Но ведь мечтать – не вредно. О серьезных болезнях и травмах конкуренток мечтать – грех, но почему у них, всех пяти оставшихся девушек, вдруг не может перед полетом желудок расстроиться? Тогда – не отменять же – скажут: «Галя, летишь ты». И все остальные четыре наверняка о чем-то подобном мечтали. Только не говорили никому. А та, что во главе списка, уж конечно просила у небес, чтобы только ее здоровье не подвело.

Что до Гали – то ей, разумеется, всемирной славы хотелось. Но главным все-таки был интерес: как это выглядит, черное-пречерное небо? И Земля из космоса? И нестерпимо яркое солнце? И перегрузки: такие же они будут, как на центрифуге? Или другие? А невесомость? Какая она? И как бы я перенесла полет? Ведь это – вызов, задача на преодоление, а она с детства любила такие задачи. И любила преодолевать.

Но шансов – почти нет. Хотя один, пусть самый маленький, всегда остается.

А время перед полетом тянулось нестерпимо медленно. Их, пока они на Чкаловской сидели, никто не ставил в известность, не рассказывал: почему не стартуем. Вроде говорили, что женские скафандры не готовы. Или стартовые столы на полигоне заняты – разведывательный спутник отрабатывают. Можно было бы, наверное, прийти и спросить у Провотворова: когда полет? Но никаких шагов в его сторону делать не хотелось. Она хорошо поняла генерала, раскусила его, как семечку, и теперь не сомневалась ни капли: он не тот человек, что ей нужен.

А кто? Нелюбин – случайная, греховная, стыдная встреча. Он женат и не любит ее по-настоящему, и она его не любит. А теперь он – далеко, в Хабаровском крае. И генерал (еще один повод перестать любить Провотворова) если не сослал Гришку туда своими руками, то не сделал ничего, чтобы его за Можай не загнали. Не заступился за своего парня. И не подумал отстоять, спасти его.

По всем параметрам для того, чтобы быть вместе, Гале подходит Владик. И она вдобавок жена его («ты не забыла?»). И у них общий ребенок. Да, всем Иноземцев великолепен. За вычетом одной малости – она не любит его. Сто лет назад, в начале пятьдесят девятого, она, принимая его предложение, решила, что этой величиной, любовью, можно пренебречь. Но, оказалось, на самом-то деле нельзя. Поэтому начались побеги с генералом и прочее. Что тоже не принесло в итоге успокоения и счастья. Нет, она не будет больше наступать на те же грабли с якобы любовью с Владиславом.

Но кто же тогда? И что ее ждет? «Ерунда, – успокаивала себя она, – мне всего двадцать семь, кто-то еще ждет меня – кто-то, предназначенный именно мне».

Наконец, им дали приказ: вылетаем на полигон. А время – уже конец мая. В Тюратаме, говорят, в это время стоит страшная жара. Однако они прилетели – нет: небо хмурится, прыскает дождик.

И началось томительное ожидание – теперь здесь, на космодроме. Почему – томительное? Ведь лететь предстояло не ей. И все равно казалось, что жизнь после полета – пусть не ее, чужого – необыкновенным образом переменится. Заблистает новыми красками. Наполнится новыми звуками, запахами и вкусами. В любом случае громадное свершение: первая женщина в космосе. И она – наша, советская!

А пока – полет переносили. Астрономы говорили: вспышки на Солнце. Стартовать нельзя. Вдруг будет высокое облучение?

В Подмосковье командиры старались их все время нагружать. Тренировки, занятия, собрания. Все время девчат чем-то занимали. А тут, в Тюратаме, выпали совершенно свободные деньки. Только на зарядку по утрам выводили. В оставшееся время космонавты и космонавтши играли в бадминтон и жарились на солнце на берегу Сырдарьи. Ездили на нескольких лодках на рыбалку: космонавты-парни, космонавты-девушки, Провотворов, его начальники, трех-четырехзвездные генералы и даже один маршал. Старички неловко, с давно позабытым рвением, ухаживали за юными девчатами. Уговаривали выпить шампанского. Парни-космонавты ловили сетями рыбу, девочки варили уху.

А время шло, и никто из девочек, несмотря на все собрания, не водился (как говорят в детстве) с Валентиной Первой. Была она – одна. В одиночестве. И отдельно от нее – все остальные. С ней никто не общался, не разговаривал, не сплетничал и не секретничал. А ту, казалось, это теперь не задевало. Она была внешне безмятежна. Вот только полет все откладывают, и внутри нарастает нетерпение: все ближе «красные дни календаря». Как в таком состоянии лететь?

Среди ученых шли постоянные обсуждения. Какой интенсивности вспышки на Солнце? Сколько рентген они дают за атмосферой, на орбите Земли? Будет ли это опасно для ребят в космосе? Из Москвы звонил по ВЧ то ли Брежнев, то ли сам Хрущев, настойчиво спрашивал: «Почему откладываете запуск? Почему не выполняете решения партии и правительства?» Академик Келдыш, взявший трубку, отвечал дерзко: «Солнце, к сожалению, решениям партии и правительства пока не подчиняется».

Наконец, один из академиков‑астрономов на одном из совещаний авторитетно сказал: «Заверяю, что ребята в космосе, несмотря на вспышки, получат радиации не больше, чем матрос атомной подводной лодки за один день похода». И тогда решили – пускать.

Мужчина, как всегда, пошел первый. Валерия водрузили на макушку ракеты, и тут возникли неполадки на старте. Он ждет, в скафандре, в корабле, час, другой, третий. И, наконец, – запуск. Валерий, с позывным Ястреб, улетел. А это означало, что по программе назавтра лететь Валентине – Чайке.

В эти дни на космодроме Иноземцевой как-то встретился Королев. Он оказался, что удивительно, в одиночестве и, что еще более удивительно, пребывал в лирическом настроении. Вопросил: «Что, Иноземцева, расстроились, что в космос не летите?» И она ответила просто: «Конечно, Сергей Павлович». Он вздохнул: «Еще бы. Я бы тоже на вашем месте расстроился». Главный конструктор не стал произносить утешительных речей: мол, полетишь в следующий раз – и Галя вдруг с удивительной остротой поняла: а ведь следующего раза не будет. Или, может быть, будет – но не для нее. И не для них. Не для первого женского отряда. Прав был Григорий. Для них, оставшихся сегодня на земле, полетов больше не случится.

И вот стартовала Валентина. Они все, пять оставшихся девчонок-космонавток, с трибуны следили, как ракета уходит вверх. Провотворова с ними не было. Он находился в бункере, на связи с Валентиной. Галя увидела, как высоко в небе отделяются отработавшие боковушки – первая ступень. И хоть это был всего третий старт, что она наблюдала в жизни (первый – к Венере в прошлом году, второй – вчерашний Валерия), она со всей отчетливостью поняла: все идет хорошо, и будет сообщение ТАСС, восторженные толпы на Красной площади, и Георгиевский зал Кремля, но – не для нее.

А ей – ей надо было начинать новую жизнь.

Но сперва предстояло расстаться со старой.

Валера на корабле «Восток-пять» летал не неделю, как запланировано. Ракета забросила его на слишком низкую орбиту. Корабль стал цепляться за атмосферу и еще сильнее снижаться. В институте прикладной математики вычислительная машина БЭСМ‑1 (на которой некогда работал Владик) без перерыва считала, по имевшимся параметрам, прогноз будущей орбиты. Перигей (нижняя точка) уменьшался с каждым витком слишком сильно, а чем ниже, тем плотнее атмосфера, и в какой-то момент опасались: корабль может начать неконтролируемый спуск. Чтобы он не рухнул в незапланированном районе, космонавта-пять пришлось сажать раньше намеченного. И все равно: Валера поставил рекорд по пребыванию вне Земли в одиночестве – как потом выяснится, до сих пор никем не побитый: почти пять суток. А одновременно с ним вернули на Землю Валентину.

А дальше все пошло по заведенному сценарию. Семь истребителей сопровождают самолет с героями в московском небе. На трибуне мавзолея стоят рядком – а Никита Сергеевич в центре – все шесть наших прекрасных космонавтов. Держатся за ручки. Произносят речи. Внизу под ними проходят толпы – на этот раз, в отличие от двенадцатого апреля шестьдесят первого, хорошо организованные, с плакатами, утвержденными соответствующими парткомами. А потом все самые сливки столицы перемещаются в Георгиевский зал Кремля. И на завтра назначена пресс-конференция с сотнями корреспондентов. А еще через день – митинг в родном ОКБ‑1.

Вот только из всех девчонок, на равных готовившихся к полету, в центре внимания – на трибунах, на пьедесталах и подиумах – осталась одна. А все остальные скромно сидят на пресс-конференции в последнем ряду. Никем не замеченные, стоят у подножия мавзолея. Чокаются в сторонке с другими нелетавшими космонавтами-парнями в Георгиевском зале Кремля.

Галя с большим трудом вытерпела все это. Случалось, и плакала втихомолку. А потом Валентина Первая полетела и поехала по митингам и странам пожинать свою славу, а их остальных, слава богу, отправили в отпуск.

И она взяла Юрочку и с огромным облегчением уехала к маме в Воронежскую область.

И только тогда ей призналась – нарушила-таки секретность, почти случайно. Мама как-то при ней вслух начала то ли восхищаться, то ли осуждать: «Наши-то, глядь, чего удумали: девчонку в космос забросили! Теперь грохоту на весь мир будет! Ах, советские женщины самые передовые и равноправные в мире!» А Галя не выдержала и прошептала: «А ведь и я вместо Вальки могла слетать», – и вдруг расплакалась.

– Господи, доченька! Вон ты, оказывается, к чему в последнее время готовилась! Ради чего с хорошей работы и от Владьки ушла! Как хорошо, что не ты-то полетела! Какое счастье! Да ведь это так опасно! Как ты могла решиться на такое, Юрочку бы без матери оставила! Как же хорошо, что ты здесь, со мной, с ребенком, а не там, как Валентина эта, – в сферах!

И Галя, отрыдавшись, подумала: а может, и впрямь хорошо?

* * *

За этот отпуск, сорок пять суток, как положено космонавту, у Иноземцевой было время подумать. Понять, что делать дальше.

Она спросила себя: чего же я хочу? И сама себе честно ответила: я хочу быть с Юрочкой. Не отпускать его от себя. И я хочу быть с мамой. Она уже старенькая. Ей все труднее справляться с хозяйством – даже в сравнении с январем регресс налицо. Ей нужна помощь. И вообще: маме тоже хорошо быть со мной, а мне – с ней.

И еще Гале хотелось заниматься любимым делом. Не тексты космические переводить для ОКБ. И не на центрифугах кружиться, готовясь к новому полету. Она поняла, что страшно скучает по своей изначальной профессии: по школе, деткам.

И еще ей хотелось держаться подальше от Провотворова.

И – от воинских званий и дисциплины.

Поэтому, когда она вернулась на Чкаловскую, решение у нее уже созрело. Она озвучила его – пока только себе, и оно прозвучало нормально. Даже завлекательно. И тогда она поделилась с девчонками в профилактории – оставшимися четырьмя, Валентина Первая отныне и навсегда пребывала на иных высотах: – «Я из отряда ухожу».

Девчонки изумились: «Да ты что?! Скоро всем здесь, в городке, дадут квартиры – улучшенной планировки, гостиная тридцать метров, дом уже строится! Да ведь здесь обалденное снабжение, по первому разряду, лучше, чем в любой Москве: и продукты, и промтовары, и мебель, и книги любые, по спискам книжной экспедиции!» А она отвечала: «Да, это здорово и это интересно, но при одном условии: если ты знаешь, что хоть когда-нибудь полетишь в космос». А они – ей в ответ, наперебой:

– Да мы обязательно полетим! Все и каждая! Мы будем летать! Нам обещают! Нас будут готовить к полетам!

– Нет, – отвечала она жестко. – Не полетим.

Она знала – это в ОКБ передавалось, пусть тайком, но из уст в уста, – что сказал Королев после экспедиции Валентины, коей он оказался чрезвычайно недоволен: «Пока я жив, баб в космосе больше не будет».

– А если не лететь, – думала и говорила Галина, – то какой тогда во всем этом – в снабжении и улучшенной квартире – смысл?

Иноземцева оказалась права: следующая советская женщина оказалась допущена в космос только через восемнадцать лет – и она была совсем не из их отряда.

* * *

Владику она о своем решении не говорила. Думала: пусть будет приятная неожиданность им обоим, мужичкам Иноземцевым. Ясно, муж обрадуется – хотя бы тому, что ему не надо теперь сидеть с ребенком.

Из профилактория на Чкаловской она раза три в неделю обычно звонила супругу. В очередной «сеанс связи» не удержалась: «А у меня для вас обоих будет сюрприз». Он отвечал: «И у меня для тебя – тоже». Галя почувствовала: на другом конце провода Владика аж распирает. Неужели прознал про ее решение? Да нет, откуда мог.

– Ты только, – сказал, – в субботу, когда к нам поедешь, не до Лосинки езжай – раньше выходи, в Подлипках. На станции встретимся.

– А что случилось? – встревожилась она. Все-таки в Подлипках и работа Владикова, и садик Юрочкин.

– Нет-нет, ты не волнуйся, все совершенно нормально.

Они встретили ее – большой мужчина и маленький – в субботу вечером, на платформе, с цветочками. В ту пору в Союзе цветы продавались только сезонные, Иноземцев, она помнила совершенно точно, тогда держал в руках астры. Значит, дело было осенью шестьдесят третьего.

– По какому поводу цветы? – изумилась она.

– Пойдем, расскажу тебе все позже.

А спустя десять минут горделиво открывал своим ключом и распахивал двери в новенькой пятиэтажке на улице Кирова: «Вот! Наша! Своя! Никакая не съемная! Нам с тобой дали, от ОКБ!»

В абсолютно пустой квартире восхитительно пахло свежим паркетом и непросохшим раствором. Окна были забрызганы краской – придется оттирать. Владислав пребывал в экзальтации: «Вот ордер, вот шампанское, давай отмечать!» И Юрочка носился из комнаты в комнату, а потом снова на кухню с криками: «Наша! Наша! Наша!» Галя придирчиво все осмотрела: совмещенный санузел, смежные комнаты, кухня пять метров. А вот и ордер: «Выдан Иноземцеву В. Д., на семью из трех человек. Жилая площадь двадцать восемь метров, общая – тридцать шесть». Далеко не улучшенной планировки (как обещают ей в Звездном городке), и не хоромы провотворовские, и даже не квартира на Лосиноостровской. Но все-таки – собственное жилье, не съемное, и не общага, и не профилакторий.

– Открывай шампанское, – вздохнула она.

Иноземцев принес в портфеле, вот хозяйственный мужик, не только шампанское, но и три завернутых в газетку граненых стакана. А для Юрочки – ситро. И шоколадку – закусить.

Он открыл бутылку. Устроились, за полным неимением мебели, на подоконнике в большой комнате. Чокнулись.

– Как тебе дали ее так быстро! – восхитилась Галя. – Ты, что, к Королеву ходил?

– Нет, ЭсПэ по такой проблеме считаю беспокоить излишним. Сходил в профком. Говорю: вот, мы с Иноземцевой, двое молодых специалистов, ребеночек подрастает, я в ОКБ с пятьдесят седьмого, жена с пятьдесят девятого. А они мне: «Но Галина ведь сейчас уволилась?» А я им: «Она на Чкаловской работает, можно сказать, испытатель нашей техники. Вы про женщину в космосе слышали?»

– Ах ты жук, – двинула она ему в плечо кулачком. – Военную тайну разглашаешь, именем моим козыряешь!

– Что поделать. Хочешь жить – умей вертеться.

– Ну и молодец. – Муж настолько был увлечен своим новоприобретением, что, казалось, забыл, что и у нее имеется для него сюрприз. Пришлось напомнить: – А ведь и я тебя хочу кое-чем удивить.

– Ну, говори.

– Я ухожу из отряда.

Он был поражен куда больше, чем она новой квартирой. «Как?! Правда? Зачем? Почему?»

– Ты не рад?

– Еще как рад! Но не могу понять: зачем? Ты так туда стремилась. Ты столько там перенесла.

– Все. Все кончилось. Полетела – другая. И мне поэтому тренироваться больше смысла нет.

– Хочешь быть или первой, или никакой? Не второй в космосе, не третьей?

– Нет, Владик, ни второй, ни третьей вообще не будет.

– Ты откуда знаешь?

– Я уверена. Поэтому и ушла.

– Вот и прекрасно! Разве ты не понимаешь, как все замечательно? Будто специально сложилось! И то, что ты оттуда уходишь, и эта квартира! Будем здесь жить, поживать и добра наживать. До работы – десять минут ходьбы.

Она покачала головой.

– Нет, Владик. В ОКБ я больше не вернусь.

– Не вернешься? Почему? И куда пойдешь?

– Посмотрим. Наверное, в школу.

– Н‑да, многому ты детей научишь. С парашютами прыгать?

– Уж как-нибудь буду преподавать, не хуже других.

Но, главное, оставалось сказать Владику не это. И она набралась смелости – всегда нужна смелость, чтобы серьезно огорчать хорошего и, в общем-то, ни в чем не повинного человека – и проговорила: «К тебе я, извини, тоже больше не вернусь». Он откинулся плечами к оконному стеклу, прищурился: «Ты уверена?»

– Да, дорогой. Не надо нам больше мучить друг друга. Ничего у нас не получится. А если мы оба будем друг от друга свободны, есть еще шанс – и у тебя, и у меня – устроить свою судьбу по-новому.

– А Юрочка?

– Будет любить нас – я надеюсь – отдельно друг от друга.

Под окном, в грязище, сопровождающей у нас любую стройку, торчали веточки тополей, привязанных марлей к деревянным колышкам. Пройдут десятки лет, тополя вырастут и перекроют видимость из окон квартирки, которая была тогда такой радостной, а теперь, из двадцать первого века, представляется просто убогой: подумать только, двадцать восемь жилых метров! Хотя, с другой стороны, ее им тогда дали, и бесплатно. Кто сейчас и кому дает бесплатно квартиры? Да еще никаким не депутатам и чиновникам, а молодым инженерам.

Подмосковье, Подлипки.

Королев Сергей Павлович

В идеальном мире правители всегда слушают своих придворных ученых. Со всем соглашаются и дают им деньги на все эксперименты – сколько бы те ни попросили. И ни во что потом не вмешиваются.

Не так бывает на самом деле. В грубой действительности любой царь-государь (или первый секретарь), даже самый к тебе благорасположенный, вечно чего-нибудь от тебя требует – отдачи на каждый вложенный рубль. Поэтому, когда Королеву позвонил по «кремлевке» Никита Сергеевич Хрущев, Сергей Павлович изначально не ждал ничего хорошего. Да, главному конструктору постоянно приходилось приспосабливаться к идеям (зачастую завиральным) и прожектам (порой неисполнимым) своего правителя. И все-таки Хрущев был куда лучше Сталина – который едва не уморил Королева на Колыме и не вычеркнул из списка живущих. И, как оказалось впоследствии, лучше тепло-хладного Брежнева, которого в жизни не интересовало, казалось, ничего, кроме собственных удовольствий – какой там космос! А Хрущев – что ж. Он был романтиком. Он подхватил его, королевские, идеи о первом спутнике и первом человеке на орбите. Кто б другой из кремлевской братии смог! И за то Никите честь и хвала. И за то можно выслушать и даже подхватить новые идеи, вдруг взошедшие в его лысую необразованную, но светлую и добрую все же башку.

– Здравствуй, Сергей Палыч, – начал без раскачки гудеть в трубку премьер и первый секретарь. – Мне тут разведданные принесли: как американцы собираются в ближайшее время космос осваивать. – Чтобы узнать планы «американов», особых усилий разведки не требовалось. «Штатники», в отличие от нас, свои космические секреты не шифровали, все можно было в любом открытом издании прочитать. И кто, как не Королев, знал, что в США собираются творить, и ревниво к их задумкам присматривался. Однако ежели вождь говорит «разведданные» – значит, «разведданные». – И что же, Сергей Палыч? – В голосе властителя зазвучала неприкрытая обида. – Пишут, что в конце следующего, шестьдесят четвертого года они собираются новый корабль пускать. «Джеминай» называется. «Близнецы», так и пишут. Близнецы, потому что корабль – двухместный! С возможностью маневрировать на орбите! Выходить прямо в скафандре в открытый космос! Это правда?

– Боюсь, что да, Никита Сергеевич.

– А мы? Чем ответим?

– Мы тоже, на всех парах, создаем новый корабль, «Союз». Трехместный.

– И на каком этапе находятся работы?

– В будущем, шестьдесят четвертом году приступим к летно-конструкторским испытаниям.

– Летно-конструкторским? Ты по-русски говори, что это значит.

– Выведем корабль на орбиту, в беспилотном варианте.

– А люди, люди-то когда на нем полетят? Раньше американцев?

Приходилось признать:

– Боюсь, что нет, Никита Сергеевич.

Повисла тяжелая пауза.

– Та-ак, Сергей Палыч. Значит, уступаем штатникам? Отдаем им свой приоритет в космосе?

– Почему, Никита Сергеевич? Мы продолжим отрабатывать корабль «Восток». У нас запланирован полет на предельную длительность, с установлением нового мирового рекорда продолжительности пребывания на орбите – до пятнадцати суток, а также групповой полет двух кораблей с двумя советскими женщинами…

– Нет, подожди, ты мне скажи: а многоместный корабль, как у американцев, ты когда сделаешь? И чтоб человек в скафандре в открытый космос выходил?

– Я же говорю, Никита Сергеевич, «Союз» будет готов к пилотируемым полетам к шестьдесят пятому году.

– Значит, – зловеще сказал первый секретарь, – на деле выйдет, что к шестьдесят шестому. А то и позже.

Королев возражать не стал – хотя и мог бы, но пустых обещаний давать не любил, а зная наши темпы, возможности и смежников, подозревал, что в реальности «Союз» с экипажем и впрямь уверенно залетает только года через три. Он постарался повернуть разговор с премьером в иное русло.

– Но, Никита Сергеевич, наша стратегическая цель – Луна. Мы сосредотачиваем все усилия на этом направлении, чтобы в итоге достичь ее раньше американцев. Возможно, к шестьдесят седьмому году, пятидесятилетию Великого Октября.

– А до этого, значит, советские люди будут оставаться без побед в космосе? – переспросил Хрущев, вздохнул, а потом отрубил: – Нет, Сергей Палыч, так не годится. Ты придумай что-нибудь, голова светлая. К примеру, можем ли мы хотя бы в будущем, шестьдесят четвертом году отправить на орбиту многоместный корабль? И человека в открытый космос выпустить раньше американцев?

– Боюсь, что это невозможно, Никита Сергеевич.

– Не-воз-мож-но?! – со зловещинкой проговорил Хрущев. – Как это у тебя, коммуниста и советского руководителя, такое слово в лексиконе появилось: невозможно? Когда партия тебе говорит: надо?! А ты думаешь, – премьер постепенно вскипал все больше и больше, – мне тут вами руководить – оно возможно?! Когда мы за золото пшеницу стали в Канаде закупать?! Когда засуха на Украине? Неурожай? Когда в областях талоны на молоко начали вводить? А ты – невозможно! – Было слышно, ВЧ-связь прекрасно действовала, как хлопнул премьер ладонью или кулаком по столешнице, отдышался и тут же резко сменил тональность: – Да ты пойми, Сергей Палыч, – голос первого секретаря стал чуть ли не умоляющим, – побед в космосе наш народ ждет, как ничто другое! Старорежимным языком выражаясь – ждет, как манны небесной! Когда они происходят, мне товарищи из КГБ сообщают, в советских людей снова вселяется уверенность в правильности курса, избранного партией! Многое, Сергей Палыч, может нам простить советский народ – но не поражений в космосе. Поэтому я тебя прошу: как руководителя и коммуниста, как главного конструктора. Придумай ты что-нибудь, чтобы американцам снова фитиль вставить! Удиви ты мир еще чем-нибудь!

– Хорошо, Никита Сергеевич, – довольно растерянно (что с ним бывало чрезвычайно редко) проговорил Королев.

– Неделю срока тебе даю, – сказал председатель Совета министров Союза ССР, первый секретарь президиума ЦК КПСС. – Доложишь. – И повесил трубку.

Владик

Он сидел в закутке-кабинетике у своего начальника Феофанова, когда случилось исключительное, никогда ранее не виданное событие: туда ворвался сам Королев. «Идем», – бросил он Константину Петровичу и махнул рукой:

– И ты, Иноземцев, давай с нами.

Стремительнейшей походкой впереди всех, главный конструктор пронесся по коридорам, сбежал по лестнице, выскочил из здания, где сидели инженеры и проектанты, пролетел заводскую территорию и ворвался в цех. Феофанов и Иноземцев за ним едва поспевали.

В цеху на стапеле стоял новый корабль из серии «Восток» – как две капли воды похожий на прочие «Востоки», – испытанный, бравый корабль, на которых слетали поодиночке уже шестеро советских героических людей: Юра, Герман, Андриян, Паша, Валера, Валентина.

– Вот, гляди, – сказал Королев, обращаясь исключительно к Феофанову, словно Владика рядом и не было. – Ты, помнится, у меня в космос просился? Будет тебе космос. Все сделаю, чтоб ты полетел. Но с одним условием: ты, очень быстро, переделаешь мне этот корабль в трехместный. Третье место в корабле, обещаю, будет твое.

– Трехместный?! – У Феофанова, казалось, очки поднимаются на лоб от удивления. – Здесь и двоих-то некуда усадить! Трехместный – совершенно невозможно!

– Возможно, Костя, возможно! Поэтому бросай все дела, три дня тебе срока, и доложишь мне первый эскизный проект.

– Да здесь, в кабине, и двое-то с трудом поместятся!

– Ты в космос хочешь, Костя? Я тебе говорю: трехместный – значит, нужен трехместный. Могу тебе прямо сейчас рассказать, что, в принципе, надо сделать. Но ты парень грамотный и сам, без меня, разберешься. И пусть, вон, Иноземцев предлагает – как раз ему материал для кандидатской будет. И вторую модификацию давайте, мне срочно предложите: как из этого корабля выйти, в скафандре, в открытый космос. Всю остальную свою работу отставь – «Союзом» пусть заместители твои занимаются, а мне дай, и срочно, две новые модификации «Востока». Один корабль – трехместный, и второй – для выхода в открытый космос.

– Один вопрос, Сергей Павлович. – Феофанов был одним из тех немногих, кто на равных, и непримиримо, спорил и возражал Королеву. – Зачем все это надо?

– Тш-шш, Константин Петрович, – поднял палец кверху Королев. – Приказ с самого верха.

Галя

Когда Галя пришла к Провотворову с рапортом об увольнении – из полка подготовки космонавтов и из армии, – он встретил ее холодно. Казалось, он обо всем уже знал. Их отряд был что коммунальная квартира – никакие тайны не держались, все обо всех тут же становилось известно.

– Давай рапорт, – молвил Иван Петрович. Пробежал глазами. – Уходишь, значит? А ты не в курсе, Иноземцева, что в советскую армию, да в полк подготовки космонавтов, попасть трудно – но уйти еще, может, сложнее?

– Ничего, не будете отпускать, – разыграла она домашнюю заготовку, – комиссуюсь по состоянию здоровья. Я тут рентген у гражданского доктора делала: три трещины в трех позвонках. Прыжки с парашютом и перегрузки, увы, категорически противопоказаны. – Насчет трещин в позвонках она не врала, не блефовала: неудачное приземление в Киржаче сказалось. Укатали в итоге сивку крутые горки.

– Вот как? – совершенно равнодушным голосом протянул генерал. И тут же достал самописку и рапорт ее подписал. Даже для проформы уговаривать остаться не стал, ни словечка не сказал – а она, признаться, надеялась. Помимо отряда, все-таки не чужие люди. Столько времени постель делили. Столько хорошего, если вспомнить, было вместе.

В голове пронеслось серией мгновенных стоп-кадров: вот генерал умыкает ее из Энска от свекрови… Вот он ведет ее в двухсотую секцию ГУМа и покупает все подряд. Вот они сидят в ресторане «Арагви» и плавают в бассейне «Москва»…

Правда, все это было и сплыло, и теперь Галя не испытывает к этому человеку ничего, кроме холода и даже отвращения, но все-таки хотя бы в память о прошлом мог бы он малейшее проявить участие в ее дальнейшей судьбе? Хотя бы спросить: какие у нее планы? Где (и с кем) она собирается жить? Чем заниматься?

От ледяной глыбистости генерала защекотало в носу и слезы на глаза навернулись. А Провотворов только одно сказал: «Сообщи мне свой новый адрес. Я распоряжусь, чтобы тебе доставили из моей квартиры все твои вещи. Кольцо, что я тебе тогда подарил, можешь оставить у себя».

Галя вскочила и, чтобы при Провотворове не разреветься, выскочила из кабинета – и только в коридоре дала волю слезам.

* * *

Жить с Владиком она, как и собиралась, не стала. Муж купил раскладушку и принялся ночевать в новой квартире в Подлипках.

Галя вместе с Юрочкой осталась на съемной в Лосинке. Супруг был благороден: живи, буду оплачивать ее сколь угодно долго. Галя фыркала: «Да я и сама смогу за жилье платить». Однако в реальности у самой получалось плохо.

Ее взяли работать в школу, да не простую, а спец. Правительство недавно приняло решение о том, что надо изучать языки – притом особенно тщательно не немецкий, как раньше, а нового потенциального противника – то есть «инглиш». По Москве срочно начали преобразовывать обычные школы в специальные, с углубленным изучением языка. Кадров для них не хватало, и Галю с радостью взяли. Однако несмотря на то, что нагрузку ей с ходу дали бешеную, полторы ставки, двадцать семь часов в неделю, плюс классное руководство, – все равно зарплата получалась гораздо меньше, чем у младшего лейтенанта в полку подготовки космонавтов. И вторая сложность: с момента, как после родов Владик увез ее с грудным Юрочкой пожить у свекрови, Галя практически не ведала бытовых забот-хлопот. А когда это было? В апреле шестидесятого – считай, три с половиной года прошло. В Энске все бытовые хлопоты брали на себя свекровь, свекор и бабушка. У Провотворова, в Доме правительства, она и вовсе сыром в масле каталась: прислуга, няня. Затем – в госпитале лежала, служила в полку подготовки космонавтов, с прекрасным четырехразовым казенным питанием и готовым обмундированием. А если им, космонавткам, платья вдруг надобились – их лично Юрка Первый в той же двухсотой секции ГУМа доставал.

И вот теперь Галя снова оказалась один на один с советским бытом. Хочешь молока достать свежего, совхозного? Надо в шесть утра вставать и идти на угол, куда привозят бочку. Юрочке требуются ботиночки, чулочки, пальтишко, из всего мальчишка вырастает? Надо ехать ловить в «Детский мир», очередищу выстаивать. Мечтаешь побаловать его клубничкой в сезон? Опять ищи по овощным или на рынке, покупай втридорога. Плюс к тому: стирка, уборка, готовка.

По субботам Юрочку из садика забирал Владик и оставлял его у себя в новой подлипкинской квартире на все выходные. Супруг постепенно обрастал хозяйством: кроме тех самых граненых стаканов, появились чайник, чугунная сковорода, кастрюля. Галя, невзирая на то, что с мужем не жила, чувствовала свою ответственность, старалась помочь ему обставиться, обустроиться. Как женщина активная плюс, как она считала, домовитая, схватилась за дело. Деньги у Владика водились – еще не кончились со времен затяжной командировки на космодром, да и в ОКБ ему то и дело подбрасывали премии.

В ту пору Москва начинала сходить с ума по полированной мебели из ДСП: легкой, изящной, не то что бабушкины тяжеловесные комоды. Вдобавок купишь румынский гарнитур под названием «жилая комната», и все проблемы обстановки до конца жизни решены: в одном наборе тебе и сервант, и платяной шкаф, и секретер с баром, и стол, и стулья! Но, как все хорошее, гарнитур следовало выстрадать, поискать. И однажды в выходной Галя отправилась в дом мебели на Ленинский проспект – авось выбросят.

Но ничего, конечно, в государственном мебельном подходящего не было – наивная она какая-то, просветили ее толкущиеся граждане, даром что учительница. Все вожделенные румынские гарнитуры расходились по блату или по записи – но кто ту запись ведет и где в ней отмечаются, вызнать не удавалось. И тут вдруг на ступеньках мебельного – что за встреча! Она бы и не узнала: очки темные на пол-лица, шляпа, поднятый воротник супермодного плаща. Но он сам подошел: «Галка! Ты что тут делаешь?» Она так и ахнула: Юрка Самый Первый! Собственной персоной, замаскировался, чтобы граждане не насели со своими автографами, на сувениры не порвали.

– Да вот, – пробормотала, – жилую комнату хочу купить, румынскую.

– Понятно, – усмехнулся он, – а ее в продаже, как водится, нет. Ну, ладно, было три, будет четыре. – И он достал из кармана блокнотик, сделал пометку, пояснил: – Я как раз достаю для товарищей. – И попенял: – Не ушла бы из отряда, не было бы у тебя проблем.

Вот кого Галя рада была видеть, так это Юру. Исходила от него какая-то постоянная светлая энергия. Тем более он сказал – похоже, от чистого сердца: «А мы все скучаем по тебе. Вспоминаем часто. И девчонки тоже. И даже Валентина. Поэтому ты приезжай в городок. В любое время. Телефоны всех наших знаешь. Позвони, любой тебе пропуск выпишет. А где ты сейчас? Как твой сынок?»

Она рассказала в двух словах: пошла в школу преподавать, новую квартиру с Владиком в Подлипках получили – но, видать, не слишком радостным было у нее выражение лица, не особо веселым тон. И тогда космонавт номер один распорядился: «Стой здесь, жди меня, потом все толком расскажешь». И он потрепал ее по плечу и вошел в директорский кабинет. Она расслышала из-за двери крайне нелюбезный окрик: «Вы куда это направляетесь, товарищ?!» – а потом (видимо, герой снял очки и шляпу) – восторженно-лепечущее: «Здравствуйте, Юрий Алексеевич!»

А Галя стояла за дверью и корила себя: он ведь занятой человек, можно сказать, общественное достояние, а в свой законный выходной занят тем, что достает для нее какой-то там румынский гарнитур. Думала даже сбежать, но, сказавши «а», следовало говорить и «бэ», а потом Юра не одной ей любезность оказывает – он вообще, насколько она знала, не только никому из друзей ни в чем никогда не отказывает, но и частенько сам предлагает помощь.

Тем паче один раз он выглянул из кабинета, подмигнул, строго спросил: «Иноземцева! Какой у тебя адрес?» Она поспешно назвала тот, что в Подлипках, он кивнул: я запомнил.

Через десять минут вышел, сопровождаемый растекающимся директором: «Да если вам что-то надо, в любое время, Юрий Алексеевич, счастливы помочь отряду славных советских космонавтов, нам как раз на будущей неделе югославские тахты завезут, очень стильные».

В помещении магазина Юрий заново надвинул шляпу, нацепил очки, поднял воротник. «Пойдем, Иноземцева, поговорим», – взял ее под руку, вывел из мебельного, сопроводил к маленькой красной иноземной спортивной машине, помог, как джентльмен, усесться. В те времена немного было в Москве мест, где можно было накоротке встретиться за чашкой кофе, поговорить. Понятно, что космонавту-один все двери открыты, но не ехать же ради этого в Домжур или ресторан «Прага»! Поэтому беседовали в машине.

– Давай, рассказывай, – потребовал Юра, – как ты живешь?

Она взялась делать хорошую мину при плохой игре, повествовать, как счастлива в школе (может, и впрямь счастлива, да только трудно это – по пять уроков вести ежедневно, от десятилеток до выпускников). Вдобавок стирка-уборка-магазины с отвычки высасывали все оставшиеся соки. А ведь надо еще Юрочке на ночь книжку почитать, сказку рассказать, ответить на сто пятьдесят малышовых «почему». И, главное, временами накатывало полное ощущение тупика, ловушки, западни. Как это бывало в последние месяцы жизни в Доме правительства с Провотворовым. Да, у них с Владиком на двоих новая квартира. Она ее даже обставляет. Ну, и что дальше? Жить в ней с нелюбимым мужем? В двух смежных комнатах? Ведь еще одну, новую хрущевку никому из них не дадут. Значит, кому-то из двоих придется снимать жилье вечно. Потому что разменяться – даже две комнаты в коммуналках не получится. Да и потом – мама. Она все старше становится. Ей все труднее, по-хорошему ее надо бы в столицу из поселка перетащить, а где ей жить?

Все это было не рассказать, не передать, Галя начала делиться с Юрой, сбиваясь и перескакивая, и про мужа, и про быт, но не выдержала и – расплакалась.

А Юра по-товарищески обнял ее за плечо, даже дал свой чистейший носовой платок и сказал:

– Зря ты из отряда ушла. Возвращайся. В городке у тебя все будет по-другому. И квартиру дадут. И с продуктами-промтоварами никаких проблем. Снабжение на высочайшем уровне.

– Нет, я не могу. Не хочу ни в армии больше служить, ни Провотворова видеть.

– Хорошо! Не обязательно тебе служить. Пойдешь в полк вольнонаемной или гражданским специалистом. Или, на худой конец, в школу нашу преподавать. Нам в городке тоже учителя нужны.

Она подумала – предложение было куда как соблазнительным, но отрицательно помотала головой. Нет – возвращаться в городок означало признать собственное поражение. Расписаться в том, что она не справилась и не выдержала очередной вызов, который бросила ей судьба. Как она может вернуться?! Она, которая центрифугу, и барокамеру, и сурдокамеру прошла, теперь от мышиной повседневной возни сдастся?! Нет, не бывать этому! И она твердо произнесла вслух: «Нет».

И тогда Юра сказал:

– С мужем ты все равно ведь не живешь, так? – Она кивнула. – И жить больше не собираешься? – Еще один кивок. – Разбитой чашки, значит, точно не склеишь?

Она прошептала:

– Точно.

– Значит, – рубанул рукой космонавт, – разводитесь. А как оформишь документы, станешь вновь свободной девицей, позвони немедленно мне. Я сам пойду к Егорычеву и попрошу дать тебе квартиру.

– Кто такой Егорычев?

– Эх ты, тютя! Таких людей не знаешь. Первый секретарь Московского горкома партии.

– Ой, нет, это неудобно.

– Неудобно спать на потолке. И еще неудобно – и для тебя, и для меня, и для Егорычева, и для всей страны, – когда космонавтка, дублерша Валентины, ютится с сыном и с разведенным мужем в смежных комнатах в Подлипках. Так что давай, не тяни. Разводись. Я все равно в горком собираюсь по разным делам, что с полком нашим связаны, – заодно и за тебя замолвлю словечко. Не бойся, меня ты не обременишь. Дай только знать, когда официально разведешься. Телефон мой прямой знаешь.

Через неделю в Подлипки, на улицу Кирова, подвезли вожделенный полированный румынский гарнитур.

В тот же день Владик с Галей подали на развод. Через месяц их развели.

А еще через два месяца Галя с маленьким Юрочкой получила ордер на квартиру в Москве. Двухкомнатную! В прекрасном доме, в старом фонде, – с высокими потолками, на Ленинском проспекте!

Лера

Обиднее всего, что они с Александром Федосеевичем в тот день даже любви не предавались. Сидели вдвоем на конспиративной квартире, кумекали, что означает новая шифровка, пришедшая по радиоканалу из Франкфурта. В ней говорилось: ЦЕНТР – САПФИРУ. Просим вас в срочном порядке сфотографировать документы и/или чертежи, которыми вы занимаетесь на службе непосредственно сейчас. Не имеет значения тематика вашей текущей работы. Нас интересует моментальная фотография ваших ежедневных должностных обязанностей. На ее основе наши специалисты способны сделать важные выводы.

Полковник отложил шифровку, потер лоб.

– Это проверка.

– Ты думаешь? – переспросила Лера. Она испугалась.

– Очень похоже. Вероятно, они почувствовали, что мы им пару раз попытались втереть дезу. Особенно со спутниками-шпионами. А может, просто проверяют. Ясно одно: подготовить качественную дезинформацию мы никак не успеем – не случайно это требование от наших коллег из ЦРУ: сфотографировать срочно. Значит, придется тебе снимать, что есть. Чем ты действительно занимаешься.

– А это не нанесет ущерба нашей обороноспособности?

Пнин криво усмехнулся.

– Нанесет.

– Может, тогда лучше не снимать ничего?

– Тогда тебя точно, как агента, спалят.

– Ну, или туфту какую-нибудь сфотографировать. Инструкцию по технике безопасности.

– Тоже опасно. Нет, надо делать фото того, что есть. Чем вы сейчас с Павлом Петровичем занимаетесь?

Она сказала.

– Да, тут даже по случайному чертежу можно многое понять. Но делать нечего. Надо выполнять задание.

– Как скажете.

– Как твое вообще самочувствие? Настроение?

– Прекрасное.

– Не устала?

– С чего бы мне устать?

– Ты, считай, три с лишним года на передовой. Как думаешь, не пора тебе отдохнуть? Уйти в тыл, на переформирование?

– Как вы себе это представляете?

– Допустим, тебя переведут служить куда-нибудь в закрытый город. Где уж точно нет никаких способов связи с Западом. Ты напишешь нашим коллегам из ЦРУ шифровку: гуд-бай, джентльмены, – откланяешься и исчезнешь.

– А я на самом деле исчезну?

– Тебе придется, конечно, переехать. Возможно, сменить фамилию. Будешь заниматься прежним своим любимым делом. А по части снабжения или всяких благ наши закрытые городки Москву еще переплюнут. Равно как и в смысле культурной жизни.

– Но у меня ведь здесь муж, отец. Мама больная.

– Это не проблема. Все будет так, как ты захочешь. Пожелаешь переехать вместе со всеми своими домашними, включая маму, – перевезем всех. Медицина там, куда тебя отправят, тоже на высшем уровне.

– Вы боитесь, что американцы меня спалят, поэтому выводите из игры?

– Если честно, и это тоже, но не только. Главное – ты, наверное, даже не замечаешь, но за эти три года ты устала. А усталый человек ошибается и принимает неверные решения в десять раз чаще, чем свеженький. Поэтому лучше тебе отдохнуть годика два, три. А потом вернешься – и на прежнем месте продолжишь свою благую деятельность.

– Похоже, я тебе совсем надоела, – грустно изрекла Лера.

– А вот на это ты не надейся. Я не ЦРУ, я к тебе в твой городок приезжать смогу и буду.

– Хорошо, Александр Федосеевич, тогда я подумаю.

А когда она приехала с конспиративной квартиры, не заезжая на работу, сразу домой, – стало ясно, что одной проблемой, мешающей ей совершить переезд, стало меньше. И слезы хлынули из глаз – потому что она не успела хотя бы проститься. А ведь Леру искали – да найти не смогли. Никаких сотовых телефонов тогда и в мечтаниях не было, а позвонить на конспиративную квартиру не мог даже Вилен.

Маме, Ариадне Степановне, стало плохо в середине дня. Снова инсульт, тяжелее первого. Прислуга Варвара все сделала правильно, немедленно вызвала «Скорую». Потом стала обзванивать всех по списку: генерал Старостин, Лера, Вилен. Федор Кузьмич прибыть успел, и зять тоже, а вот Валерию не нашли. Врачи начали проводить реанимацию прямо на месте, в квартире. Но Ариадна Степановна в сознание так и не пришла – однако муж еще успел увидеть ее живой, и даже Вилен. А вот дочь – нет.

Вилен сказал тогда Лере: «Ты не кори себя, не кори. И мама твоя всегда была так воспитана, что дело – это главное. Она бы тебя простила».

А Лера разрыдалась. Сама себя она простить не могла.

И в следующую встречу с Александром Федосеевичем сама запросила перевода в тихое место.

А после того, как ее перевели в Красноярск‑26, они с Пниным виделись только один раз.

Когда она из секретного города с подземным заводом снова вернулась в Москву, Александр Федосеевич из ее жизни исчез. По линии комитета с ней работал новый куратор, Пнин на связь больше не выходил. Говорили, что когда убрали Семичастного, принудили уйти и его. И только совсем недавно – уже в двадцать первом веке – она столкнулась с ним в Большом театре (свою любовь к балету Валерия Федоровна не оставила, хоть и сменилось с конца пятидесятых не одно поколение прим). Столкнулась вроде бы случайно – хотя кто его знает, никогда наверняка нельзя сказать, когда речь идет о сотрудниках. Он был, конечно, страшно старый – хотя молодцеватый, седой и подтянутый. И – внятные, ясные мысли и речи. Она тогда подумала, что он нашел ее, чтобы попрощаться: все-таки лет на десять старше ее мужик, да ведь никто не знает, что кому уготовано. Оказалось, что первой ушла – она.

После спектакля посидели вместе в кафе, и она спросила о том, что не давало ей покоя долгие годы – хотя для себя она объяснение нашла, но хотелось все-таки услышать подтверждение (или, напротив, опровержение):

– Скажи, а почему тогда, в октябре шестьдесят второго, во время Карибского кризиса, ты велел мне передать нашим коллегам (она подразумевала церэушникам, но на людях не следовало произносить кодовых слов) правдивую информацию о наших изделиях?

Он хмыкнул:

– А ты сама как думаешь?

– Думаю, ты (или твое начальство) хотел, чтобы в столь важный для судьбы мира момент политические лидеры не играли краплеными колодами, не блефовали (чем особо отличался наш Никита Сергеевич), а выложили все карты на стол.

Пнин улыбнулся.

– Все ты правильно понимаешь, дорогая Лера. Никому из нас не улыбалось сгореть в атомном огне. Но кто-то ведь должен был сказать нашему дорогому Никите Сергеичу и маршалам из минобороны, что блеф их раскрыт. Вот и пришлось доводить до них информацию кружным путем – через наших коллег за океаном, а потом через братьев Кеннеди и посла Дубинина. Может, если б не ты, нас тогда с тобой, как и всю Москву, ядерным грибом бы накрыло.

Прошло полвека.

Наши дни. Москва.

Галя

– Давай, когда поедем на поминки по Лере, я подвезу тебя, – предложил по телефону Владик.

– Ты еще водишь? – удивилась Галина.

– Почему нет? – он сделал вид, что оскорбился.

– Все мы не молодеем, – вздохнула она.

– Тем не менее медсправку мне благополучно продляют. И даже безо всяких взяток.

– С чем тебя и поздравляю, – усмехнулась Галя. – А я вот водить так и не выучилась.

– Непохоже на тебя.

– Почему?

– Ты всегда любила держать судьбу в своих руках. И рулить ею.

– Должна же я хоть в чем-то оставаться женщиной. Ведомой. Той, которую ведут и возят.

Договорились встретиться назавтра – он подъедет за ней прямо к подъезду – словно молодой человек на свидание. Вот только время для свидания совершенно не характерное: семь тридцать утра. Когда Галя продиктовала адрес: Ленинский проспект, дом номер, Владик удивился: «Ты, оказывается, рядом со мной живешь?!» Она усмехнулась: «А то ты не помнишь! Я пятьдесят лет как здесь живу». А он ответил, растерянно и поэтому, наверное, честно: «Ты знаешь – и впрямь забыл».

С тех пор как уехал Юрочка, им и впрямь стало незачем друг с другом встречаться и не о чем друг с другом говорить.

Наутро Владик по-старорежимному распахнул перед ней переднюю дверцу лимузина. Авто у него было иностранное – впрочем, на других сейчас никто и не ездит – черное, лакированное, однако не новое. Она постаралась сесть с определенным изяществом, по крайней мере, при этом не кряхтеть. Бывший муж описал полукруг перед капотом и плюхнулся на место водителя – не очень бойко, но вполне приемлемо.

Не заводя мотора, посмотрел на нее. А она – на него.

– Господи, как же ты постарел, – вырвалось у нее.

– А вот ты ничуточки, – галантно ответил он. – Все такая же красивая и молодая.

– Ах ты, старый врун и дамский угодник!

– Я попрошу не так педалировать слово «старый».

– Ладно, как скажешь. Поедем, моложавый ты наш шофэр, – она нарочито произнесла последнее слово так, как оно произносилось сто лет назад, во времена Северянина.

Они выбрались со двора на Ленинский и покатили в сторону центра. Движение было, ввиду раннего утра, не слишком интенсивным. «А ты давно за рулем?» – спросила Галя. Какая разница, о чем говорить.

– А ты не помнишь? – изумился Владик. – Мы ведь в те времена еще встречались. У меня был один из первых в Москве «Жигулей». В Подлипках точно из первых. Значит, вожу я с семидесятого года.

– Неплохо у тебя получается рулить. Еще бы, с таким стажем, – ободрила она.

– Спасибо.

– А почему мы вдруг едем на отпевание? Что, Лерка и впрямь перед смертью поверила или просто мода такая?

– Если поверила, ничего в этом странного нет.

– Странно то, что мы все когда-то были комсомольцами. Потом многие – партийными. И дружно верили, что бога нет. А теперь все наперебой ударились в религию.

– Ничего плохого нет в том, чтобы изменить свои неправильные убеждения.

– Ты, я гляжу, тоже в церковники записался, – скептически заметила Галя. – Ладно, не будем спорить, а то мы сейчас опять разругаемся. Как в былые времена.

– Да мы никогда особо не ругались, – возразил Иноземцев.

– Когда жили вместе – нет. А потом – например, на тему, как Юрочку воспитывать, в какой школе его учить и какому предмету – каждый раз.

– И всегда права оказывалась ты.

– А ты как думал? – даже удивилась она. – Так и должно быть.

Отпевали Леру в небольшой церквушке в самом центре, неподалеку от Кузнецкого Моста. Владику пришлось раскошеливаться за парковку. Восемьдесят рублей в час – немалые деньги для пенсионера, пусть профессора и доктора наук.

Народу в церкви оказалось немного. Присутствовало несколько незнакомых подтянутых людей в штатском разного возраста, в костюмах и приличествующих случаю темных галстуках. У гроба жены сидел Вилен. По обе стороны от его стула стояли костыли, и был он весь седой, морщинистый, лысый и совершенно убитый горем. Глаза его, красные и припухшие, время от времени набухали слезами, взор печально улетал куда-то, однако Кудимов делал над собой видимое усилие и возвращался в действительность. Присутствовал на поминках и еще один человек, которого ни Владик, ни Галя не знали, – однако внимательные читатели нашей повести могли бы опознать в нем Александра Федосеевича Пнина, на данный момент – генерал-майора в отставке. Выглядел он совсем уж старым грибом, лет под девяносто, а быть может, и ЗА девяносто и казался совершенно отстраненным, только жевал блеклыми старческими губами. Впрочем, старый-старый, однако когда он впоследствии стал выступать на поминках, то формулировал свои мысли четко, умно, сжато (хоть и надтреснутым старческим голосом).

Вновь пришедшие пробормотали Вилену приличествующие слова соболезнования. Лера в гробу оставалась такая, как в жизни: высокая, нескладная, с большими руками и ногами. Только, конечно, чудовищно постаревшая – как и все они.

«А где Радий?» – шепотом спросила у Владика Галя.

– Его Вилен приглашал, но он сказал, что не пойдет. Без объяснения причин. Мне он тоже звонил, я его спрашивал, почему. И он признался, что все равно до сих пор не может простить Лерку за убийство Жанки.

– Какая глупость! Больше полувека прошло.

– Ничего не поделаешь, у каждого свой путь. И свои взгляды.

– Я ведь слышала, что Радий – как и ты – опростился, в церкву ходить начал. Что ж это он такой по отношению к Лере оказался непримиримый? Не по-христиански это.

– Бог ему судья. И Лере, впрочем, тоже.

Началась заупокойная служба. Священник читал молитвы с особенным чувством – создавалось впечатление, что он не просто знал покойную, но и близко общался с ней. Исповедовал, наверно, причащал. Или даже был духовником.

При последних словах отпевания солнце проглянуло в высокое оконце и упало точно на лицо Леры. Оно все осветилось – и снаружи и, как показалось Гале, изнутри. Батюшка произнес короткую, но прочувствованную проповедь о том, что все мы гости в этом мире, и от того, как проведем здесь, на земле, отмеренный нам срок, будет зависеть наша вечная жизнь.

Гроб закрыли. Самые молодые и бравые гости вынесли его. Гроб оказался богатый, черного дерева, с золотистыми ручками. «Кто гроб-то несет?» – шепнула Галя бывшему супругу.

– Какие-то ребята из Лериного почтового ящика. Говорят, она до последнего дня работала. – Ни Иноземцев, ни кто другой так и не узнали о связях покойной с КГБ, а теперь – с российской контрразведкой.

Двое парней стали помогать встать и выйти Вилену. Он едва волочил ноги.

– А что, детей-внуков у них нет? – спросила Иноземцева.

– Говорят, нет никого.

Никто, включая их, не знал, что Лера, ввиду своей секретной службы, всю жизнь остерегалась иметь детей.

– Бедные, – вздохнула Галя. – Вот и у нас только Юрочка.

Владику захотелось съязвить: «А вот не надо было тебе аборты делать», – но сдержался.

Они вернулись к машине, разместились, поехали. На Тверской нагнали плетущийся похоронный автобус.

– Тебе наш Юрочка часто звонит? – спросила Галя.

– Пару раз в месяц, по скайпу. Отмечается, – криво усмехнулся Иноземцев.

– Погостить не звал?

– Зовет. Но неактивно. Да и что я там, у них в пустыне, буду делать? Жена его говорит только по-английски, дети (то есть внуки наши) тоже. А уж правнучка – тем более. Ты давно у них была?

– В прошлом году.

– Как там Денис? Валентин?

– Ух ты, помнишь, как их зовут.

– Почему ж нет? Они ведь внуки мои как-никак. Вот только по-русски ни бум-бум. Как можно было так детей воспитать, я удивляюсь!

– Вечно ты к Юрочке с претензиями. Самому под восемьдесят, Юре за пятьдесят, а ты все его воспитываешь.

– А ты вечно все ему позволяешь. И прощаешь. Избаловала. Недосуг ему было собственных детей русскому языку выучить! Тебе-то хорошо. Можешь с внуками по-английски щебетать. Как у тебя с языком-то? Не забыла?

– Ну что ты, Владичек! Я ведь преподаю до сих пор.

– Ишь ты!

– Я и на здоровье особо не жалуюсь. Нас ведь по нему когда-то отбирали. Как любил шутить тогда Юра Самый Первый: отбирали по здоровью – а спрашивают по уму.

– Но в твоем конкретном случае, как я понимаю, еще и Провотворов помог.

– О чем ты говоришь, Владичек! Он, возможно, на первом этапе, когда в ДОСААФе личные дела парашютисток шерстили, посодействовал. А дальше что он там мог? В космос по блату не летают. Если б врачи нашли у меня хоть какую малую бяку, никто бы меня в отряд не взял.

– А ты оказалась тогда права, после полета Валентины, что ушла из Звездного. Никто из вашего первого женского набора больше на орбиту не вышел.

– Права-то права, но жилось бы мне в городке лучше. Особенно в последние советские времена, когда Горбачев реформы затеял. В Звездном народ до девяносто первого года как сыр в масле катался – по сравнению с остальным Союзом, конечно.

– Да, а нам всем за маслом и за сыром в очередищах постоять пришлось, и ты оказалась не исключением, – меланхолически заметил водитель. – А что, кстати, Провотворов? Как он?

– Провотворов умер в восемьдесят шестом году. В возрасте восьмидесяти лет. Я за него даже порадовалась: не дожил до горбачевских разоблачений. Он бы второго развенчания Сталина и тем более охаивания всего советского образа жизни точно не перенес бы.

– Вы встречались с ним?

– Как тебе сказать… Его судьбой я, между делом, интересовалась. Когда я от него ушла, он довольно быстро нашел себе бабищу – лет сорока пяти, настоящая «служба бэ», как он сам говорил. То ли официантка была в Звездном городке, то ли буфетчица. Так они вместе с ним и прожили. В семьдесят первом он в отставку ушел. Потом, в последние годы, он на ней все-таки женился, в своей квартире в Доме на набережной прописал. Она крепко его держала. Я знаю, что он перед смертью несколько раз порывался со мной встретиться – но она ему не позволяла. И только когда он совсем стал плох и было ясно, что из клиники уже не выйдет, она наконец соизволила меня к нему, по его просьбе, пригласить. – Галя вздохнула, мысленно возвращаясь к не самым радужным воспоминаниям. – Поехала я на Грановского. Лежит такой Иван Петрович – маленький, худенький, в пижамке. Осунувшийся.

– Ты, наверно, тогда порадовалось, – заметил как бы в сторону Иноземцев, – что не осталась рядом с ним до его последнего часа.

– Дурак ты, Владик! – с чувством произнесла Галя и замолкла, поджав губы.

– Прости. Не буду больше язвить. Продолжай.

– А что говорить? Совсем он не похож на себя был. Совсем не властный, как я его помнила. Мягкий какой-то, податливый. Попросил у меня прощения – совсем для него нехарактерно, слова «извините» в его лексиконе, насколько я помнила, раньше вовсе не было. «За что простить-то?» – спрашиваю. «За все, – говорит. – Что голову тебе, молоденькой, морочил, жизнь портил». А потом бормочет шепотом: «Помнишь, как я тебе претензии предъявлял, что Королев, дескать, узнал о нашей с тобой связи?» Я говорю, конечно, помню, как такое забыть. А он: враки это все. А я: в каком смысле? А он: «Ничего не знал тогда Королев. Это я все придумал». – «Придумал – что?» – «Что он, дескать, знает». Страшно я тогда удивилась: «Зачем понадобилось тебе придумывать? Почему?» А он: «Очень мне тогда расхотелось тебя в космос пускать. И не хотел, чтобы ты дальше в полку служила. С космонавтами молодыми якшалась. И чтобы с Владиславом своим жила, тоже не хотел. Я мечтал, – говорит, – чтобы все опять стало по-старому, как прежде: чтобы ты по-прежнему одной моею была». Я только руками развела: «Странный ты выбрал метод, товарищ генерал-майор». Он осклабился: «Я, между прочим, уже генерал-лейтенант. – Видишь, для него звание даже тогда, на пороге вечности, все равно было важно. А потом он вздохнул и сказал: – Ты прости меня, дурака». И поцеловал мне руку. Сроду он ни мне, ни кому другому рук не целовал. И заплакал.

Тут и Галя прослезилась, смахнула пару слез со щек.

– Вот видишь, – сказал Владик. – А ты меня тогда за то, что я якобы про твою связь всем трезвоню, гнобила.

– И ты меня тоже, Владик, прости, – с чувством произнесла она.

– «Прости» и для тебя тоже слово нехарактерное.

– Старею, видать, – усмехнулась она.

Иноземцев, так и не потеряв из виду похоронную процессию (которая, впрочем, ползла со скоростью не более разрешенных шестидесяти), добрался до погоста. Кладбище именовалось Богословским и было расположено в непосредственной близости к Москве. Судя по старинной ограде, не хоронили там давно, а если и предавали кого земле, то только по специальному распоряжению.

– Ишь ты, – сказал Владислав, – какое выдающееся место!

– Здесь ее отец похоронен, – сообщила Галя, – генерал Старостин, и маманя, Ариадна Степановна.

– Откуда ты знаешь?

– Мне вчера Вилен по телефону сказал.

Речей над могилой не было. Вилен сидел на поставленном специально для него стульчике и, не скрываясь, плакал. Могильщики завершили ритуал споро. На гроб полетели комья земли. Когда все было кончено, Вилен жестом подозвал Галину и Владислава и властно произнес: «Поедем, помянем». Они переглянулись: мы вроде не собирались, но делать нечего, вдовец пригласил.

Снова сели в машину, потащились назад в город.

– А как супруг поживает? – спросил Галю Владик.

– Благодарю, неплохо. Соответственно возрасту.

– Он ведь младше тебя?

– Да, на три года. Но теперь это, как ты понимаешь, имеет мало значения.

– Почему он с тобой сюда не поехал?

– Говорит, что ему своих похорон хватает, чтобы еще и на мои ходить.

– Понятно, – кивнул Иноземцев. – Как тебе вообще с ним?

– Тебе честно сказать?

– Конечно.

– Я счастлива. Он – это лучшее, что случилось в моей жизни.

Иноземцев внутренне дернулся, но виду не подал, пробормотал: «Поздравляю».

Она оторвалась от своих размышлений и спросила – не то что ей было интересно, просто из вежливости: «А ты как?» Он ответил сухо:

– После того как Марины не стало, один, как ты понимаешь.

– Давно хотела спросить: как тебе с ней жилось-то?

– Прекрасно, – сказал он. – Просто прекрасно. – Он помолчал, подумал минуту, а потом решил все-таки признаться: кто знает, может, последний раз встречаемся, годы-то какие.

– Но ты знаешь, я должен честно сказать, несмотря на все твои взбрыки (а может, из-за них?), мне с тобой жилось интересней. Веселей ты была, боевитей, огнистей. Соприкоснешься – искры сыпались. Я иногда жалею, что мы с тобой вместе не остались.

А она, не раздумывая, сказала, как отрубила:

– А я нет.

Владик

Потом они доехали до скромнейшего кафе где-то в Лефортово – здесь неподалеку до последнего дня трудилась покойница. Уже был накрыт поминальный стол. Тризна пошла обычным чередом: блины, кутья, по чарке водки, не чокаясь. Выступали разные люди, в том числе молодые, подтянутые (но не Вилен). Говорили о покойной общими словами, но в превосходных степенях: «Валерия Федоровна была умная, смелая, выдержанная, героическая». Потом один, на вид сорокалетний, высказался во всеуслышание:

– Валерия Федоровна жила в прекрасное, героическое время, в великом, замечательном государстве – Советском Союзе… – И этим Владислава Дмитриевича Иноземцева, честно говоря, взбесил. Он, признаться, и выпил пару рюмок – чего в обыденной жизни себе не позволял, поэтому не сдержался, поднялся. Высказался:

– Да, мы знаем Валерию Федоровну очень давно, и она была прекрасный человек. – Не говорить же сейчас, на поминках, что когда-то Лерка свою подружку и соперницу зарезала. – Бойкая, игривая, легкая, балет опять же любила. Меня вместе с мужем со своим Виленом в Большой театр таскала, с разными девчонками знакомила. Вечная ей память и вечный покой и вечная слава… – Он глубоко выдохнул и начал о другом: – Но хочется также пару слов произнести, к порядку ведения. Вот тут прозвучало мнение – причем от человека, который, в силу возраста своего, ни о чем подобном судить не может, потому что времени этого просто не застал, что Советский Союз, дескать, был великим и замечательным государством. Великим – да, может быть. Но замечательным – нет. И я не о свободной продаже помидоров и клубники в зимний период, нет. Советский Союз создавался, рос, креп и матерел как единственное в мире государство без Бога. А когда Бога нет – тогда, как говорил Достоевский, все позволено. И позволено в СССР оказалось – все. Уничтожать, по ложным и формальным обвинениям, свой собственный народ, лучших людей. Бросать своих рядовых во время войны в безнадежные и гибельные атаки. Развязывать агрессивные войны и устраивать вторжения – от Финляндии до Чехословакии и Афганистана. Подличать, врать, облыжно обвинять людей – в газетах и на собраниях. Обкрадывать своих собственных работодателей – чем миллионы советских людей благополучно занимались. И наращивать, наращивать, невзирая ни на что, ни на бедность, ни на разруху, свою ракетную и ядерную мощь. Поэтому в конце концов Советский Союз и рухнул – потому что он жил без Бога. И продемонстрировал своим возвышением и упадком всем – всей планете, – что без Бога жить нельзя.

Слушали Владика с нарастающим недоумением – правда, пара-тройка человек, в основном пожилых – не иначе, как соседки Валерии Федоровны по дому (а может, сослуживицы по «ящику»), – ему зааплодировали.

А сразу после него взяла слово Галя – и случился у них конфликт, точно как в старые добрые времена.

– Мой когда-то любимый бывший супруг завел речь о Боге… – начала она. – Не знаю, надо ли судить о государстве по вере в него. Я думаю, нет. Я считаю, о том, какая держава, надо судить по тому, каковы ее герои. Мы сейчас поминаем мою старую подругу Леру, Валерию Федоровну. И вот она, в старом, советском, – Галя подчеркнула последнее слово, – понимании этого слова, была героем. Потому что всю свою жизнь честно трудилась на благо своей страны.

«И не только трудилась, но и боролась за нее», – подумал в этом месте речи муж покойной, Вилен, однако сказать об этом, как и о том, чем на самом деле его жена занималась, было никак нельзя. А Иноземцева продолжала:

– Какие были герои у той державы? Не бородатые женщины, как сейчас, и не кокетливые мужчины. Не миллиардеры. Не футболисты и не поп-певцы. Главными героями были – космонавты. Люди, которые своей жизнью рисковали, – а они, как мы сейчас понимаем, очень рисковали, – чтобы увидеть новые горизонты и прославить свое Отечество. Сейчас мы знаем, что у первой шестерки – у Юры, Германа, Андрияна, Паши, Валерия, Валентины – шансов вернуться было не больше семидесяти процентов. Но они шли на это – и Королев Сергей Палыч шел, – чтобы испытать, увидеть и понять неизведанное.

За столом зашушукались, и Владик услышал отголоски: «Эта женщина тоже в космонавтки готовилась… Дублершей Валентины была…» А Галя непреклонно вела свое:

– А какие иные кумиры тогда в стране были? Геологи. Физики. Поэты. И никто не мечтал миллион заработать. Никто. И высшей доблестью было не машину купить – а книжку стихов. Ахматовой, к примеру. И не только купить, но и прочесть ее, и легко цитировать. Так что в прекрасном мы мире жили, Владислав Дмитриевич, – напрямую обратилась она к нему. – В прекрасном! И если ты считаешь иначе – мне жаль тебя. Ты предаешь свою собственную молодость. – Она поворотилась в другую сторону и подняла глаза к потолку: – За тебя, Валерия Федоровна. Я думаю, что ты так, как мой бывший муж, о нашей стране не думала. – И Галина лихо опрокинула рюмку.

После ее спича тоже раздались аплодисменты, только были они, как с досадой заметил Владик, куда более обширными и дружными, чем в ознаменование его выступления.

Лера – за семь дней до –

Почти немедленно после того, как из кафе ушла американка-связник Лора Кортина, к Валерии Федоровне Кудимовой за столик подсела, без приглашения и спроса, та самая девушка, которая сегодня днем принялась по-дилетантски следить за ней. И которая как две капли воды была похожа на ту, которую Лера некогда, в октябре пятьдесят девятого, убила, – на Жанну Спесивцеву. Но, может, Лере это сходство почудилось? Может, ее подводят глаза и другие чувства? Все-таки, ничего не скажешь, ей ведь уже под восемьдесят. Старость.

Однако девушка – вот бойкая особа – мгновенно отмела все сомнения. Представилась:

– Я Виктория Спесивцева. Внучка Спесивцевой Жанны. – И глянула хмуро. – Помните такую?

Лера не стала вола вертеть, ответила честно:

– Разумеется, помню.

Девчонка сказала с напором, не переставая есть глазами лицо пожилой дамы:

– И про то, как вы ее убили, тоже помните?

На один миг возникла мысль, что это, может быть, какая-нибудь глупая проверка либо по линии наших, либо американцев, но она тут же отмела эту идею: слишком запоздалое получается решение. Больше полувека прошло. Да и странно очень, чтобы эта ситуация вдруг по официальной линии снова всплыла.

– Что вы хотите? – холодно спросила Кудимова.

– Значит, вы не отрицаете, – с торжеством проговорила девчонка Спесивцева. – Ничего не отрицаете.

– Что вам нужно? – устало повторила Лера. – Срок давности того эпизода сто лет как вышел. Что вы от меня хотите?

– Раскаяния.

– Упасть вам в ноги? – с усмешечкой осведомилась старая женщина.

– Понятно, – даже с удовлетворением констатировала молодая. – Никакого раскаяния вы не испытываете.

– Послушайте… – Кудимова старалась быть миролюбивой. – Да, по молодости лет я совершила страшную, глупую, ужасную ошибку. – Лицо собеседницы при последнем слове зло дернулось. – Ладно, не ошибку, – поправилась Лера, – преступление. Но прошло более полувека. И, поверьте мне, я постаралась искупить тот свой ужасный поступок. Искупить – своей долгой, честной, а порой даже опасной работой. И своей жизнью. – Жаль, нельзя было рассказать этой девчонке – да и никому на свете, – сколь трудной, тягостной, а порой и опасной была она, эта ее работа.

Кудимова откинулась на спинку кресла. Внутри, на душе, нарастала какая-то муть, поднимался из глубины ком.

– А теперь и вы послушайте, – осклабилась в ответ молодая. – Каждая человеческая жизнь – бесценна. И если ты ее вдруг отнимаешь, ты изменяешь целый мир. И ничего уже поправить нельзя. У вашей подруги Жанны, вами убитой, была дочь – вы знали? Из-за вашего поступка случилось так, что она потеряла свою мать в пятилетнем возрасте. Как эта маленькая девочка перенесла потерю? Как она выжила и прожила свою жизнь – без нее? Без матери – которой она лишилась благодаря вашей воле раз и навсегда? Сколько из-за этого пролито слез и слез не выплакано? Сколько сделано ошибок? Сколько не выслушано советов? Сколько совершено глупостей? Вы искалечили – понимаете, искалечили – жизнь той девочки, моей мамы. И как следствие – мою тоже. Поэтому – что бы вы там в дальнейшем в своей длинной и жалкой жизни ни сделали – нет вам прощения! И я вас не прощаю!

– И – что? – спросила Лера устало. Ком, поднявшийся внутри, потихоньку расползался по грудной клетке, начинал затруднять дыхание.

– Я превращу вашу жизнь в ад.

– А именно? – Несмотря на тяжесть и боль, расползавшуюся внутри, Лера не смогла сдержать усмешки.

– Все – вы понимаете, все вокруг – узнают, что вы когда-то наделали. У нас в стране все-таки остались независимые средства массовой информации – я пойду туда. Они с удовольствием опубликуют жареную статью, пусть и пятидесятилетней давности – а может, и хорошо, что пятидесятилетней, не опасно. Стены вашего двора испещрят листовки: «Внимание! Среди нас убийца!» Я об этом позабочусь. С ксероксами и типографиями сейчас проблем нет, не советские времена. И в магазине появится, куда вы ходите. И в любимом кафе. И в каждом почтовом ящике в вашем доме. И вы, и муж ваш Вилен замучаетесь их срывать. Я буду звонить по телефону вашим соседям и оставшимся друзьям – все, все узнают про ваше истинное лицо. Я маркетолог, между прочим, по образованию, я знаю, как довести до сознания потребителя одну простую, несложную мысль. В данном случае ту, что вы, Валерия Федоровна, – жалкий убийца.

Лере ничуть не было страшно. Вилен и его начальники в два счета, за полчаса, после одной профилактической беседы, прекратят деятельность этой оголтелой. Но муть на душе – грустная, вялая и тяжелая – все разрасталась и разрасталась. И стало жалко почему-то собеседницу, эту странную, дикую юную особу. И Жанку, так похожую на нее, Жанку, которая уже больше полувека лежит в гробу и навеки осталась молодой, тоже жаль. И досадно сделалось, что единственная глупость и подлость, которую Лера совершила в жизни, все возвращается и возвращается к ней. И никогда этот свой поступок не удастся забыть и никакими светлыми и золотистыми вещами не покрыть, не завалить.

– Хорошо, – понуро молвила Кудимова. – Делайте что хотите.

А хмарь и гадость внутри заполнили, казалось, всю ее телесную оболочку и начали изнутри давить, давить…

– Делайте что хотите! – передразнила, оскалив зубы, незваная гостья. – А может, я хочу, чтобы ты умерла.

– Хватит уже смертей. Хватит этого старинного, библейского – «зуб за зуб».

– Очень хороший на деле принцип! – выкрикнула Виктория. – Как кровная месть, как вендетта!

– Ну, тогда убей меня, – устало проговорила Лера. Если бы ее собеседница не была так ослеплена своей злобой и не упивалась так ролью мстительницы, она, быть может, заметила бы, как побледнело лицо Кудимовой, как посинели обводы ее губ. Однако Спесивцеву – самую младшую – влекло все дальше безудержной страстью вендетты. И она оскалилась:

– А может, и убью. Подумаю, подготовлюсь – и убью. А ты пока помучайся: когда и где подстережет тебя твоя смерть.

И тут Леру вдруг так тяжело сдавило что-то – и грудь, и голову изнутри. И смертельно захотелось спать, спать, спать – и перестало быть интересно что-либо на свете, включая собственную жизнь. Захотелось закрыть глаза и отключиться прямо здесь, на диванчике в кафе. Лишь бы только эта молодуха поскорей ушла. Оставила ее в покое. Дала бы возможность спокойно закемарить. Что она там говорит? «Убийца… Гадина… Мерзавка…» Ну вот, она, кажется, распалила себя до самого высокого возможного градуса, злобно вскочила – и ушла. Боже мой, как хорошо, что она смылась! Можно спокойно прикрыть глаза – и отдохнуть. Отдохнуть. Наконец-то отдохнуть.

Виктория Спесивцева

Двое немолодых полицейских возникли на пороге моей московской квартиры на Рижской к вечеру того дня, что последовал за моим столкновением с Кудимовой. Я сначала подумала, что это местный участковый бдит, проверяет, кто в пустующее жилье въехал и не сдала ли я его людям, с которых можно поживиться. Поэтому открыла. А они: «Вам придется проехать с нами».

– С какой это стати?

– Вы задержаны.

– С какого перепуга?

– По подозрению в убийстве Кудимовой Валерии Федоровны. Знаете такую?

Я невольно расплылась в улыбке:

– Так ее убили? Как хорошо! Исполнил Бог мои молитвы!

– Улыбаетесь? Не вы ли старушку-то замочили, а?

– Нет, не я, но очень ее смертью, признаюсь, довольна. Скрывать не буду, хоть вы и милиция.

И пока меня везли в участок, я даже не продумывала линию своей защиты: что мне говорить, о чем отвечать. И ничего мне было не страшно, как бы эти менты меня в дальнейшем ни прессовали. Меня просто переполняла тихая радость.

Вот уж никогда не думала, что буду так рада смерти кого бы то ни было из людей! Впрочем, если учесть, что эта тихая старуха, гадская старая лошадь Кудимова, вдребезги разбила жизнь всей моей семьи, то в этом нет ничего удивительного.

Галя

– Поедем, довезу тебя до дома, – предложил ей Владик после поминок.

– Ты ведь выпивал.

– Ну, пара рюмок в довершение к моей гипертонии и мерцательной аритмии погоды не сделает.

– Гаишников не боишься?

– А они пенсионеров не останавливают. Что с нас взять, думают они.

– А с тебя еще можно что-то взять? – лукаво осведомилась она.

– О, еще как!

– Не хорохорься, пожалуйста. Тебе не идет, уже далеко по возрасту. – И он сразу потух. А она милостиво согласилась: – Ну, поедем.

Бывшие супруги опять уселись в машину. Несмотря на их жесткую стычку за столом (и последовавшие за тем общие споры), сейчас они испытывали не характерное для каждого из них благодушие. Общение, пусть и по горестному поводу, и небольшие дозы горячительного сказались на обоих благотворно.

Выезжая на третье кольцо, Владислав вдруг спросил:

– А ты, Галка, не жалеешь, что в космос не полетела? – Она фыркнула:

– Ф‑фу! Ты спросил! Еще как жалею! Дня не проходит, чтоб не пожалела. Да он, этот космос, мне чуть не каждую ночь снится. Сейчас думается иногда: эх, надо было мне тогда поубивать всех своих конкуренток! Интриговать, как сволочи последней, подо всех мужиков из госкомиссии – лечь, что ли. Только бы полететь!

– Слава и власть всегда прельщали тебя, – заметил Иноземцев.

– Да не в этом дело! Или не только в этом! Главное ведь – лететь. Лететь со страшной скоростью, в дальнюю даль. Увидеть новое. Черный космос и Землю с дикой высоты. Быть первой.

– А о том, что после полета Валентины ты в отряде не осталась, – жалеешь?

– Иногда – нет, а порой – очень. Там все-таки очень интересными и очень новыми вещами занимались. И ребята все были классные, как на подбор. Девчата тоже, но парни особенно. Я ни до, ни после больше никогда таких не встречала. Даже муж мой второй до них не дотягивал.

– Спасибо за комплимент, – грустно усмехнулся Владик.

– Кушай на здоровье… Я вообще очень о многом в последнее время жалею. О том, что Юрий Алексеич так рано погиб – ужасно! И Сергей Палыч. Порой мне кажется: были бы они оба живы, мы бы не только на Луну слетали раньше американцев – вся бы наша судьба, всей страны в другую, более правильную сторону повернулась.

– Королева мне тоже очень жаль, – поддакнул Иноземцев. – Почему такая несправедливость? Хрущев, его верный соратник по космическим делам, чуть до восьмидесяти не дожил. А ЭсПэ и до шестидесяти не дотянул.

Они неслись по третьему кольцу, бывший муж, несмотря на то, что был под хмельком, вел машину быстро, но ответственно.

– Слушай, Владик, – вдруг спросила Галя, – а ты вправду в Бога поверил?

– Конечно! – воскликнул он безапелляционно и без промедления.

– А почему?

– Ну, – пожал он плечами, – ты сама посуди: каждый из нас ведь сложнее этой машины? – Он похлопал правой рукой по передней панели. – Или ракеты, корабля космического? Одна наша спираль ДНК чего стоит. А деревья, животные, сама Земля с ее живностью и растительностью, с ее дождями и ласковым солнцем? И ты прикажешь мне считать, что это все случайно вдруг взялось и получилось? В результате эволюции и естественного отбора?

– А что же, Бог, по-твоему, что ли, все это создал?

– Конечно! – с прежней убежденностью проговорил Иноземцев.

Галя не стала с ним спорить, сроду она старалась не участвовать в бесполезных дискуссиях, исход которых не очевиден. Только переспросила:

– Значит, по-твоему, и загробная жизнь есть?

– Разумеется. И мы там с тобой обязательно встретимся и этот наш разговор обязательно обсудим. И я еще посмеюсь над твоим маловерием.

– Ладно, проехали, – усмехнулась она.

Они свернули с кольца на Ленинский, тут до ее жилья было рукой подать. Галина вдруг сказала:

– А знаешь, что я еще хочу сделать, пока ноги носят? И тебя, кстати, с собой приглашаю.

– Ну? – спросил он.

– Помнишь, как когда-то, сто лет назад, в пятьдесят восьмом, что ли, году или пятьдесят девятом, зимой, ты к моим ногам с парашютом прыгнул и кольцо мне обручальное подарил?

– Ну, помню, конечно. Такое не забывается. А что? Ты хочешь, чтоб я заново тебе предложение сделал? – хмыкнул Иноземцев.

– У меня, не забывайся, свой супруг пока есть, – строго заметила она. – Нет, я о другом. Я хочу с парашютом прыгнуть.

– Н‑да? – он скептически поднял бровь. – Чтоб сломать себе сразу две шейки бедра – одновременно, для верности?

– Да брось ты! В тандемах прыгнем, каждый в связке со своим инструктором. На Западе и не такие старики, как мы, прыгают. И столетние сигают. Нет, ты только представь: ты летишь со страшной скоростью вниз, все внутри замирает, а под тобой такая маленькая земля: поля, машинки, дорога… Эх, вот что-что, а парашюты мне едва ли не каждую ночь снятся.

Они подрулили к ее дому. Дом, тот самый, квартиру в котором ей пожаловал столичный горком партии с подачи Юры Первого, был и оставался престижным: высокие окна, дубовые двери подъездов, тенистый двор.

– А давай слетаем, – неожиданно для самого себя вдруг согласился он, и ему даже непонятно было, почему согласился: то ли из-за парашютов, то ли ради того, чтобы еще раз Галю увидеть. – Как соберешься, позвони, и я через минуту буду у твоих ног.

Конец книги третьей

Сноски

1

Ныне город Самара.

2

ВПК – Военно-промышленная комиссия.

3

Ныне город Донецк, Украина.

4

Вальтер Ульбрихт в ту пору являлся руководителем ГДР – Германской Демократической Республики.

5

Жилищно-арендное кооперативное товарищество, аналог нынешнего ДЭЗа.

6

1 Более подробно о том совещании написано в романе Анны и Сергея Литвиновых «Сердце Бога».

7

Военный городок, обслуживающий полигон, в разные годы именовался по-разному. Когда его (и полигон) начинали строить в 1955 году, в документах его называли «объектом Заря», а неофициально – десятой площадкой. Какое-то время в шестидесятых стали именовать Звездоградом, однако название не прижилось. Официально назывался поселком Ленинский, затем городом Ленинск, а с 1995 года – городом Байконур.

8

Диамат (диалектический материализм) – один из разделов марксистской философии, которую следовало в обязательном порядке, в институтах или на политзанятиях, изучать всем советским людям.

9

Катастрофа Неделина (англ.). Так на Западе называли гибельную попытку старта 24 октября 1960 года, в которой на полигоне Тюратам (космодроме Байконур) погибло 78 человек и несколько десятков было ранено.

10

ЖРД – жидкостные реактивные двигатели.

11

Сейчас улица Ильинка.

12

Ныне «Красные Ворота».

13

МБР – межконтинентальная баллистическая ракета.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Бойтесь данайцев, дары приносящих

Сноски