Дэниел Ергин

В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Данное издание осуществлено при поддержке Петербургского международного экономического форума и ОАО «НК «Роснефть»

Перевод И. Евстигнеева (гл. 1–16), О. Мацак (гл. 17–35)

Редактор В. Ионов

Руководитель проекта А. Деркач

Компьютерная верстка М. Поташкин

Художник обложки Ю. Буга

© Daniel Yergin, 2011, 2012

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Предисловие

Эти два события произошли почти одновременно на разных концах земного шара. И оба потрясли мир.

11 марта 2011 г. в 14.46 по токийскому времени на глубине примерно 30 км под морским дном напряжение на стыке двух огромных тектонических плит достигло критической точки: произошло резкое смещение плит, и высвободившаяся энергия вызвала одно из сильнейших землетрясений за всю историю сейсмологических наблюдений. Помимо масштабных разрушений зданий и инфраструктуры к северу от Токио землетрясение привело к нарушению энергоснабжения, в том числе ядерного комплекса Фукусима-Дайити. Через 55 минут на побережье Японии обрушилось чудовищное цунами, унесшее жизни 20 000 человек. Гигантская волна перехлестнула через дамбу АЭС Фукусима, расположенной прямо на берегу океана, затопила электростанцию и вывела из строя резервные дизель-генераторы. В результате отключились системы охлаждения ядерных ректоров, необходимые для того, чтобы держать процесс под контролем. События последующих дней были предсказуемы: взрывы, разрушившие сооружения, утечка радиации и почти полное расплавление топливных стержней.

Авария на АЭС Фукусима была признана самой серьезной ядерной катастрофой после взрыва на Чернобыльской АЭС, случившегося за четверть века до этого. Другие электростанции в регионе также получили серьезные повреждения, что привело к нехватке и массовым отключениям электричества и наглядно продемонстрировало зависимость современного общества от электроэнергии. Последствия произошедшего не ограничились только одной страной. Из-за остановки производства на японских заводах были нарушены глобальные цепочки поставок, застопорилось производство автомобилей и электроники в Северной Америке и Европе, и пострадала мировая экономика в целом. Авария на АЭС Фукусима похоронила то, что представлялось глобальным «возрождением атомной энергетики», которое многие считали принципиально важным для удовлетворения растущих энергетических потребностей мировой экономики. Вместо глобального возрождения получилось подобие «лоскутного одеяла» – в одних странах развитие атомной энергетики прекратилось, а в других продолжилось.

На другом конце планеты разворачивался кризис иного рода. Все началось несколькими месяцами ранее и было связано не со сжатием тектонических плит, а с молодым уличным продавцом фруктов из тунисского городка Сиди-Бузид. Доведенный до отчаяния преследованиями со стороны городской полиции и равнодушием местных властей, он облился растворителем для краски и поджег себя перед зданием городской администрации в знак протеста. История о нем и информация о последовавших демонстрациях передавалась по мобильным телефонам, Интернету и спутниковой связи, и спровоцировала акции протеста по всему Тунису, Северной Африке и Ближнему Востоку. Под давлением масштабных социальных выступлений авторитарный режим в Тунисе рухнул. А когда толпы демонстрантов заполнили площадь Тахрир в Каире, такая же участь постигла правительство Египта. Массовые протесты против авторитарных режимов охватили весь регион. В Ливии демонстрации переросли в гражданскую войну, потребовавшую вмешательства НАТО. Затяжная гражданская война охватила Сирию.

Мировые цены на нефть прыгнули вверх – не только в ответ на практически полное прекращение поставок нефти из Ливии, но и из-за нарушения геостратегического равновесия в ближневосточном регионе, которое сохранялось там в течение десятилетий. Росла обеспокоенность в связи с тем, как эти социальные волнения могут отразиться на странах Персидского залива, которые поставляют треть всей продаваемой на мировых рынках нефти, и на ее потребителях по всему земному шару.

Эти две столь разные, но перекликающиеся между собой цепи событий, разделенных океанами, сотрясли глобальные рынки. Добавила проблем и напряженность вокруг иранской ядерной программы. Новый всплеск неопределенности и неустойчивости ситуации в энергетической сфере вкупе с предчувствием более глубокого кризиса в очередной раз подчеркнули фундаментальную реальность – важность энергии для современного мира.

Эта книга задумана как попытка разобраться в данном вопросе. В ней излагается история поисков источников энергии, от которой сегодня так сильно зависит наша жизнь, рассказывается о том, какую политическую силу и выгоду дарует доступ к энергоресурсам, и о безопасности, которую он обеспечивает. Эта книга о том, как сформировалась сегодняшняя энергетическая картина мира, как она меняется под воздействием проблем, связанных с выбросами углекислого газа и глобальным потеплением климата, и насколько иным может стать наше энергетическое будущее по сравнению с настоящим.

Я постарался дать ответ на три фундаментальных вопроса. Сможем ли мы удовлетворить растущие мировые потребности в энергии, какой ценой и при помощи каких технологий? Как обеспечить энергетическую безопасность, а именно надежность энергетических систем, от которых зависит наш мир? Как будут влиять экологические проблемы, включая изменение климата, на будущее энергетики, и как развитие энергетики будет влиять на экологию?

Первый из упомянутых вопросов, проблема исчерпания запасов энергоресурсов, тревожит людей уже давно. Величайший ученый XIX в. Уильям Томсон – больше известный как лорд Кельвин – еще в 1881 г. предупреждал о ненадежности энергетической базы Великобритании и о надвигающейся катастрофе. Его опасения, правда, касались не нефти, а угля, служившего топливом для так называемой «эпохи паровых машин», которая обеспечила Великобритании промышленное превосходство над другими странами и сделала девиз «Правь, Британия!» реалией мировой политики. Лорд Кельвин мрачно предостерегал, что дни величия Британии могут быть сочтены, потому что «подземные запасы угля в мире… истощаются, причем быстрыми темпами», и недалек тот день, когда «его останется очень мало». Единственную надежду он связывал с «широким использованием ветряных мельниц или ветродвигателей какого-либо рода».

Однако в течение многих лет после предостережения лорда Кельвина ресурсная база всех углеводородов – угля, нефти и природного газа – продолжала только расширяться.

Спустя три четверти века после Кельвина конец «эпохи ископаемого топлива» был предсказан другим выдающимся деятелем – адмиралом Хайманом Риковером, «отцом атомного флота», культовой фигурой для американской атомной отрасли, которого президент США Джимми Картер однажды назвал «величайшим инженером в истории человечества».

«Сегодня уголь, нефть и газ дают 93 % всей вырабатываемой в мире энергии», – говорил Риковер в 1957 г. По его словам, это было «пугающей противоположностью» той ситуации, которая наблюдалась всего столетие назад, в 1850 г., когда «на ископаемое топливо приходилось всего 5 % мировой энергии, а на людей и животных – 94 %». Разумеется, именно революция в использовании энергии сделала возможным существенное повышение уровня жизни по сравнению с тем, как жили люди в середине XIX в. Но ключевая мысль Риковера состояла в другом: ископаемое топливо когда-нибудь закончится, и, по его оценкам, это произойдет после 2000 г., скорее всего до 2050 г.

«Можем ли мы быть уверены в том, что, когда рентабельные для разработки запасы ископаемого топлива подойдут к концу, наука даст нам возможность поддерживать высокий уровень жизни, опираясь на возобновляемые источники энергии?» – задавал вопрос адмирал. Он сомневался в этом. По мнению Риковера, возобновляемые источники энергии, такие как ветер, солнечный свет и биомасса, – вряд ли когда смогут удовлетворять более 15 % мировых потребностей в энергии. Атомная энергия, хотя и находится пока в экспериментальной стадии, вполне способна заменить уголь на электростанциях. Однако, по словам Риковера, автомобили на атомных двигателях больше относятся к области фантастики: «С нашей стороны будет мудрым рассмотреть возможность полного исчезновения автомобилей». Свои прогнозы он помещал в стратегический контекст: «Высокое потребление энергии всегда было необходимым условием политической власти», и опасался пагубных последствий, которые может повлечь за собой предрекаемое им изменение.

Запасы энергоресурсов на Земле оказались далеко не такими скудными, как казалось Риковеру. Сегодня добыча нефти выросла в пять раз по сравнению с 1957 г. Более того, заложен прочный фундамент для использования возобновляемых источников энергии. И, тем не менее, мы по-прежнему живем в «эпоху ископаемого топлива». Сегодня нефть, уголь и природный газ обеспечивают более 80 % всей вырабатываемой в мире энергии. Несмотря на обилие предложений на энергетических рынках сегодня, задача обеспечения доступности энергии в будущем стоит гораздо острее, чем во времена лорда Кельвина, и даже во времена адмирала Риковера, вследствие простой арифметики масштаба. Хватит ли имеющихся на планете ресурсов для того, чтобы обеспечить топливом не только сегодняшнюю глобальную экономику стоимостью $70 трлн, но и экономику стоимостью $130 трлн всего через два десятилетия? Проще говоря, хватит ли запасов нефти для мира, в котором будет не почти один миллиард автомобилей, как сегодня, а более двух миллиардов?

Сам факт постановки такого вопроса отражает новую тенденцию – «глобализацию спроса на энергию». Миллиарды людей сегодня становятся частью глобальной экономики, и вместе с этим растут их доходы и потребление энергии. В настоящее время потребление нефти в развитых странах составляет в среднем 14 баррелей на человека в год. В развивающемся мире этот показатель составляет всего три барреля на человека. Справится ли мир с тем, что миллиарды людей будут потреблять не три, а шесть баррелей нефти в расчете на человека?

Вторая тема этой книги, энергетическая безопасность, вытекает из риска и уязвимости – угрозы прекращения поставок и кризиса. Со времен Второй мировой войны многие кризисы приводили к нарушению поставок энергоносителей, причем, как правило, непредвиденным образом.

Откуда ждать следующего кризиса? Его может принести так называемый «плохой новый мир» с его кибер-уязвимостью. В производстве и поставке энергии сегодня задействованы сложные системы, которые являются самыми критическими из всех «критических инфраструктур», что делает их цифровые системы управления привлекательными мишенями для кибератак. Вывод из строя электроэнергетической системы может привести не только к отключению электричества, но и к буквальному параличу нашего общества. Что же касается энергетической безопасности, которая определяется как адекватные поставки энергии по разумной цене, то разговор о ней неизменно возвращается к региону Персидского залива, где находится примерно половина мировых запасов нефти. Ядерная программа Ирана может привести к нарушению баланса сил в регионе. Его обширная энергетическая инфраструктура регулярно подвергается атакам со стороны террористических организаций в попытке свергнуть правящий режим и взвинтить цены на нефть, чтобы «обанкротить» Запад. Еще одной причиной массовых волнений в регионе является неудовлетворенность широких масс молодежи существующим положением дел – отсутствием возможностей получения образования и гарантий занятости.

На этом перечень потенциальных рисков и угроз не исчерпывается. Их необходимо предвидеть, быть к ним готовыми и гарантировать устойчивость систем к негативным воздействиям, чтобы потом горько не констатировать, как это было вынуждено сделать японское правительство в отчете об аварии на АЭС «Фукусима-Дайити», что «соответствующая подготовка» оказалась «недостаточной».

Наконец, в отношении экологии, третьей темы этой книги, следует отметить, что в этой области были сделаны большие шаги в направлении решения традиционных проблем загрязнения окружающей среды. Несколько десятилетий назад люди боролись с выхлопными газами автомобилей, потому что думали о смоге, а не о CO_2 и глобальном потеплении. В нынешнем столетии изменение климата стало одним из ключевых политических вопросов, важнейшим для будущего энергетики. Проблема парниковых газов положила конец господству ископаемых углеводородов, по крайней мере в общественном сознании, и вывела на передний план использование возобновляемых источников энергии. Тем не менее, согласно большинству прогнозов, основная часть растущих мировых потребностей в энергии в течение следующих двух десятилетий (75–80 %) будет удовлетворяться точно так же, как и сегодня, т. е. за счет нефти, угля и газа, хотя они и будут использоваться более эффективно. Или же мир все-таки вступит в век новой энергетики, что лорд Кельвин считал неизбежным и в возможности чего сомневался адмирал Риковер, т. е. перейдет к радикально иным, возобновляемым и альтернативным, источникам энергии и, возможно, даже к таким источникам, о которых мы сегодня и не подозреваем? Какая комбинация источников энергии позволит удовлетворить растущие глобальные потребности без кризисов и конфронтации?

Какими бы ни были ответы на эти вопросы, инновации будут иметь критическое значение. Вряд ли можно удивляться тому, что сегодня акцент на инновации по всему энергетическому спектру стал гораздо сильнее, чем когда-либо в прошлом. Возможно, благодаря этому в скором времени мы увидим в энергетическом секторе позитивные плоды того, что генерал Жорж Дорио, отец-основатель современной индустрии венчурного капитала, называл «приложением науки» к жизни.

Темпы перехода в значительной степени зависят от масштабов и сложности систем энергоснабжения, но если переход к эре новой энергетики все же произойдет, то глобальный энергетический рынок объемом $6 трлн должен стать «полем конкурентной борьбы». Другими словами, сражение за кусок пирога будет разгораться не только между существующими игроками – крупными нефтяными, газовыми и угольными компаниями, поставляющими сегодня основные объемы энергии, – но и между ними и новыми участниками рынка, производящими энергию с использованием ветра, солнца и биотоплива, которые захотят получить свою долю энергодолларов. Переход такого масштаба, если он произойдет, будет иметь огромное значение для экологии, экономики в целом, для геополитики и положения наций на мировой арене.

В первой части этой книги рассматривается новый, более сложный мир нефти, сформировавшийся за годы, прошедшие после войны в Персидском заливе 1991 г. Разыгрывающаяся на нефтяной сцене драма – война за доступ и сражение за контроль, определяющая все геополитическая борьба, – по-прежнему будет оставаться решающим фактором в нашем меняющемся мире. На глобальный рынок вернулись Россия и другие страны бывшего Советского Союза. Российская энергетическая индустрия уже в силу своего масштаба занимает заметное место в новой глобальной экономике. Одной из центральных фигур этого нового мира выступает Китай, который еще пару десятилетий назад едва ли можно было представить в глобальном энергетическом уравнении. Такой прорыв объясняется не только тем, что сегодня страна превратилась в «мастерскую мира», но и «строительством Китая» – реализацией широкомасштабного национального строительного проекта, в рамках которого ежегодно 20 млн человек переезжают из сельской местности в города.

Вторая часть книги посвящена энергетической безопасности и будущему снабжения энергией. «Закончится» ли нефть в мире? Если нет, откуда она пойдет? Также рассматривается рост значения поставок природного газа для мировой экономики. Быстрое распространение и увеличение использования сжиженного природного газа привело к созданию еще одного глобального энергетического рынка. Благодаря началу промышленной добычи сланцевого газа, что является крупнейшей инновацией в энергетике XXI в., США сняли проблему неизбежного дефицита и обеспечили себя поставками на 100 лет вперед. Их примеру могут последовать и другие страны. Сланцевый газ существенным образом меняет конкурентное положение остальных энергоносителей – от ядерной энергии до энергии ветра. Кроме того, он спровоцировал новую волну экологических дебатов. На «трудноизвлекаемую нефть» пришлось 40 % прироста добычи в США в период с 2008 г. до начала 2013 г. «Революция в сфере добычи нетрадиционного газа и нефти» уже меняет глобальный энергетический баланс.

Третья часть посвящена веку электричества. С тех пор, как Томас Эдисон построил свою первую электростанцию в нижнем Манхэттене, мир шел по пути интенсивной электрификации. В развитом мире электричество воспринимается как данность. Но развивающийся мир зачастую живет в условиях дефицита электроэнергии, что оказывает негативное влияние на жизнь людей и экономический рост.

Сегодня появилась масса новых устройств и гаджетов, которых не существовало три десятилетия назад, – от персональных компьютеров и DVD-проигрывателей до смартфонов и планшетных компьютеров – которые потребляют все больше электроэнергии, так называемых «гаджеватт». Удовлетворение будущих нужд требует уже сегодня принятия продуманных, ориентированных на перспективу и подчас болезненных решений относительно того, какие источники энергии выбрать, чтобы в наших домах всегда горел свет, а по проводам тек электрический ток.

В четвертой части книги рассказывается малоизвестная история о том, как проблема изменения климата, некогда интересовавшая лишь узкие академические круги, стала одним из ключевых и животрепещущих вопросов, от которого зависит наше будущее. Изучение климата началось в Альпах в 1770-х гг. из чистого любопытства. В XIX в. некоторые ученые занялись систематическими исследованиями, но вовсе не потому что беспокоились о глобальном потеплении. Наоборот, они опасались возвращения ледникового периода. Только в 1950–1960-е гг. исследователи обратили внимание на растущую концентрацию углекислого газа в атмосфере и стали соотносить ее с повышением температуры на планете. Они пришли к выводу, что следует опасаться не глобального похолодания, а глобального потепления. Но только в XXI в. изменение климата стало политической проблемой.

В пятой части описываются новые виды энергоресурсов – «возращение к возобновляемым источникам энергии» – и развитие технологий. История отраслей, связанных с производством возобновляемой энергии, – это история инноваций, предпринимательской смелости, политических баталий, противоречий, разочарований, возрождения и удачи. Хотя сегодня эти отрасли уже стали крупными глобальными отраслями, в настоящий момент они приближаются к порогу, за которым станет ясно, способны ли они быть коммерчески выгодными в крупных масштабах.

Есть еще один ключевой ресурс, о котором большинство людей не думает, как об источнике энергии. Иногда его называют энергосбережением, иногда эффективным энергопользованием. Его трудно концептуализировать и трудно задействовать, а между тем именно он может вносить наиболее значительный вклад в достижение энергетического равновесия в ближайшие годы.

Итоговая тема, раскрываемая в шестой части, – это транспорт и автомобили. До недавнего времени все были уверены в том, что гонка за массовый автомобиль, начатая столетие назад, завершилась ошеломляющей победой двигателя внутреннего сгорания. Однако сегодня в гонку вновь вступает электромобиль, который черпает энергию не только из аккумуляторных батарей, но и из государственной политики. Одержит ли электричество победу на этот раз? Если электромобили покажут себя конкурентоспособными или, по крайней мере, конкурентоспособными в определенных условиях, исход этой гонки может трансформировать энергетический мир. Но электромобиль – не единственный конкурент. Сегодня разворачивается гонка за производство энергии из биотоплива – за возможность «выращивать» топливо, а не бурить землю для его добычи, – и использование природного газа в качестве моторного топлива. Ключевой вопрос очевиден: сумеют ли электромобиль или биотопливо сместить нефть с трона короля транспортного мира?

В сумме эти части дают картину глобальной энергетики. Их не обязательно читать последовательно, поскольку все они самостоятельны и представляют собственные истории.

Можно не сомневаться в том, что в ближайшие годы мы станем свидетелями «неожиданностей», которые покачнут существующий порядок, изменят направления политики и инвестиционных потоков и окажут влияние на международные отношения. Такими событиями могут быть потрясения того или иного рода – политические перевороты, войны, террористические акты, долгосрочные тренды или резкие перемены в экономике. А может, это будут техногенные катастрофы и стихийные бедствия. Нельзя сбрасывать со счетов и неожиданные технологические прорывы.

Наверняка можно сказать лишь одно: потребности мира в энергии будут только расти. Абсолютные показатели ошеломляют. По какому бы пути ни пошло развитие энергетики, именно энергия и связанные с ней проблемы будут определять наше будущее.

Пролог

В течение нескольких дней в конце июля 1990 г. иракские войска и танки сосредотачивались на границе с Кувейтом. Но иракский диктатор Саддам Хусейн уверял лидеров Ближневосточного региона, что причин для тревоги нет, что его намерения исключительно миролюбивые и все вопросы будут урегулированы мирным путем. «Ничего не случится», – было сказано королю Иордании. Президент Египта получил от Саддама заверения в том, что у него нет планов вторжения в Кувейт. Перед послом США Эйприл Глэспи, которая была неожиданно приглашена на аудиенцию, Хусейн произнес длинный эмоциональный монолог, в котором обвинил Кувейт в том, что тот в сговоре с Объединенными Арабскими Эмиратами ведет «экономическую войну» против Ирака. Они добывают слишком много нефти, способствуя падению цен на нее на мировом рынке, заявил Хусейн, и Ирак должен «отреагировать». Посол США, ссылаясь на перемещения иракской армии, задала «простой вопрос о его намерениях». Хусейн ответил, что хочет решить проблему дипломатическими методами. На что посол сказала, что США «никогда не поддерживают решение споров иными способами кроме мирных». В конце встречи Саддам посоветовал послу отдохнуть и ни о чем не беспокоиться^1.

Однако неделю спустя ранним утром 2 августа 1990 г. иракские войска перешли границу Кувейта и начали стремительное продвижение вглубь страны с намерением взять ее под контроль. Так разразился первый кризис после окончания холодной войны. Он положил начало новой эре в сфере глобальных поставок нефти.

Ирак называл много причин для вторжения, но, какими бы ни были оправдания, цель не вызывала сомнения: Саддам Хусейн хотел присоединить Кувейт к Ираку и стереть его с карты как независимое государство. Поглотив Кувейт, Ирак мог бы соперничать с Саудовской Аравией как равная нефтяная держава со всеми вытекающими последствиями для остального мира.

Не торопитесь

Утром 2 августа президент Джордж Буш-старший собрал в Белом доме Совет по национальной безопасности. Настроение было тревожным. Мир и стабильность, на которые возлагали надежды люди во всем мире, неожиданно оказались под угрозой. Всего за восемь месяцев до этого рухнула Берлинская стена, ознаменовав окончание холодной войны. Ведущие мировые державы прилагали все усилия к тому, чтобы свести на нет конфронтацию, продолжавшуюся последние 45 лет.

Оккупация Кувейта давала Ираку возможность расширить влияние на весь Персидский залив, где на тот момент находилось две трети мировых запасов нефти. Иракская армия по численности и вооружению занимала четвертое место в мире. А теперь Ирак становился нефтяной сверхдержавой. Благодаря объединенным нефтяным ресурсам поток нефтедолларов должен был увеличиться, и Саддам мог использовать его для пополнения своих арсеналов, в том числе ядерным и химическим оружием. Возросшая военная мощь позволила бы Ираку распространить свое влияние далеко за пределы Персидского залива. Другими словами, аннексия Кувейта могла полностью изменить расстановку сил в мире.

Наверное из-за первоначального шока разговор на совещании 2 августа был расплывчатым и неконкретным. Речь шла в основном о необходимости введения экономических санкций, т. е. практически об адаптации к новой реальности. По крайней мере, так показалось некоторым из присутствовавших, включая самого президента Буша, которого, по его словам, «ошеломило то… что одни воспринимали случившееся как крупнейший кризис в современной истории, а другие рассматривали его как рядовую кризисную ситуацию».

«Нам нужно привыкать к миру без Кувейта», – заявил один из советников, констатируя то, что он считал свершившимся фактом.

Буш поднял руку.

«Не торопитесь», – сказал он^2.

Буря в пустыне

Затем развернулась беспрецедентная кампания по формированию многонациональной антииракской коалиции под эгидой ООН, в которую вошли 36 стран, предоставивших военную технику и персонал или финансирование. К коалиции также присоединилась Саудовская Аравия, чье крупнейшее месторождение нефти находилось всего в 250 милях от границы с Кувейтом. Король Фахд сказал на встрече с Джорджем Бушем, что Саддам – «маньяк и безумец» и что «он станет следующим Гитлером, который создаст проблемы для всего мира». В коалицию вступил и Советский Союз. Президент Михаил Горбачев сделал заявление, немыслимое еще пару лет назад. Он сказал, что Советский Союз будет стоять «плечом к плечу» с Соединенными Штатами в разрешении этого кризиса^3.

В течение следующих шести месяцев коалиция методично наращивала силы на севере Саудовской Аравии, пока их численность не достигла почти миллиона человек. В предрассветные часы 17 января 1991 г. начался первый этап операции «Буря в пустыне» – массированная воздушная бомбардировка военных целей Ирака. 23 января иракцы открыли задвижки на кувейтском нефтяном терминале Sea Island и вылили в Персидский залив 6 млн баррелей нефти, что стало крупнейшим разливом нефти в истории. Они считали, что это поможет не допустить высадки морской пехоты США со стороны моря. Месяц спустя 23 февраля силы коалиции заняли столицу Кувейта, а на следующий день освободили всю территорию страны от иракских войск. Атака с моря была отвлекающим маневром. Наземная часть операции заняла не более 100 часов и закончилась полным поражением иракской армии.

Когда Хусейн понял, что ему в Кувейте не удержаться, он решил уничтожить его. Солдаты Хусейна оставили Кувейт пылающим. При отступлении они подожгли почти 800 нефтяных скважин. Температура в горящих факелах достигала 3000 градусов, создавая адскую смесь огня и удушающего дыма. Экологические последствия для региона были тяжелыми. Огонь пожирал около 6 млн баррелей нефти в день, что было намного больше обычного дневного объема добычи нефти Кувейта и значительно больше дневного объема импорта нефти Японии. Даже самые опытные фирмы по тушению пожаров на нефтяных скважинах не сталкивались с адом такого масштаба, поэтому им пришлось в оперативном порядке разрабатывать новые методы борьбы с огнем. Полностью скважины были потушены только в ноябре 1991 г.

После поражения в войне Саддам был загнан в угол. Казалось, еще немного – и иракский диктатор, ослабленный и униженный, будет свергнут со своего трона политическими соперниками внутри страны.

Новая эпоха глобализации

Подобный исход первой войны в Персидском заливе стал поворотным пунктом, который должен был дать начало новой эре более мирного сосуществования – так называемому «новому мировому порядку». Советский Союз больше не был противником Запада. В конце 1991 г. СССР распался.

Наступила новая эра глобализации: начался процесс активной интеграции национальных экономик, укрепились взаимосвязи между странами. «Приватизация» и «дерегулирование», которые начались в 1970-х гг. и набрали силу в 1980-е гг., стали лозунгами по всем мире. Правительства постепенно сдавали «командные высоты», отказываясь от контроля над стратегическими секторами экономики. Возросло доверие к рынкам, частной инициативе и глобальным потокам капитала. В 1991 г. Индия начала осуществление первого этапа реформ, которые сняли кандалы с ее экономики и создали условия для быстрого роста, что позволило стране встать на путь успешной интеграции в мировую экономику.

В энергетическом секторе, а также во многих других секторах традиционные министерства преобразовывались в государственные компании, которые в свою очередь частично или полностью приватизировались. Отныне многие из этих вновь созданных компаний беспокоились не только о планах чиновников, но и о том, что будут думать о них пенсионные фонды и другие акционеры по всему миру.

Рушились международные барьеры. С падением «железного занавеса» Европа больше не была разделена на Восточную и Западную. Европейское сообщество превратилось в более тесно интегрированный Евросоюз и приняло решение о введении единой европейской валюты. Ряд важных инициатив, в частности Североамериканское соглашение о свободной торговле, способствовал созданию более благоприятных условий для международной торговли. В целом глобальная торговля росла быстрее, чем сама глобальная экономика. Развивающиеся страны превратились в развивающиеся рынки и демонстрировали самые высокие темпы роста. А вместе с ростом доходов рос и спрос на нефть.

Процессу глобализации также способствовало развитие технологий, особенно значительный прогресс в сфере информационных технологий, распространение Интернета и резкое снижение стоимости международной коммуникации. Все это радикальным образом изменило методы работы компаний и обеспечило такой уровень взаимосвязанности между людьми, который был немыслим еще десяток лет назад. «Глобальная деревня», красочная метафора из 1960-х гг., все больше становилась реальностью. Нефтегазовая отрасль шла в ногу с этими революционными преобразованиями. Изменение геополитической обстановки и возросшее доверие к рынкам открыли перед ней новые возможности – как с точки зрения инвестиций, так и с точки зрения нефтеразведки. Отрасль увеличила свои мощности, а новейшие технологии сделали возможным поиск и добычу ресурсов в более сложных условиях. Казалось, что век дешевой нефти и газа продлится гораздо дольше, чем предрекали некоторые скептики. Для энергетической безопасности это было хорошей новостью, но далеко не столь благоприятной для освоения более дорогостоящих альтернативных источников энергии.

Закат возобновляемых источников энергии?

Энергетические кризисы 1970-х гг. вкупе с растущим экологическим сознанием способствовали появлению новых способов получения энергии из так называемых альтернативных, или возобновляемых, источников, в том числе использованию ветровой, солнечной и геотермальной энергии, биомассы. Их объединяло то, что они не были связаны ни с ископаемым топливом, ни с атомной энергией.

Возобновляемая энергетика родилась в кризисные 1970-е гг. и была воспринята с немалым энтузиазмом – ее даже называли «лучами надежды». Но в 1980-е гг. эти надежды заметно ослабли в результате падения цен на традиционные энергоносители, неоднозначной экономической эффективности самих возобновляемых источников энергии, незрелости технологий и разочарования, связанного с началом их использования. В условиях умеренных цен на ископаемое топливо и кажущегося восстановления энергетической стабильности в начале 1990-х гг. перспективы возобновляемых источников энергии стали еще более неясными.

Однако экологическая культура распространялась и развивалась. Традиционно большинство экологических вопросов носили локальный или региональный характер, но теперь на сцену вышла экологическая проблема нового глобального типа: изменение климата и глобальное потепление. Первоначально эта проблема тревожила лишь небольшую группу ученых и экологов. Но со временем она привлекла пристальное внимание широкой общественности, что имело глубокие последствия для всех видов энергетики – традиционной, возобновляемой и альтернативной. Так или иначе, но политика в энергетической сфере, начатая в 1970-е гг., вместе с динамикой рынков делали свое дело. Несмотря на изрядный скептицизм, энергоэффективность или энергосбережение стали вносить намного более значительный вклад в удовлетворение потребностей в энергии, чем ожидалось.

Стабильный Ближний Восток

Политическая жизнь на Ближнем Востоке вошла в мирное русло и больше не угрожала безопасности поставок энергоносителей. В течение десятилетия после первой войны в Персидском заливе казалось, что отныне ситуация на Ближнем Востоке стабилизировалась, а нефтяные кризисы и нарушения поставок навсегда ушли в прошлое.

Организация освобождения Палестины осознала, что, поддерживая Саддама Хусейна и его агрессию против Кувейта, она зашла в тупик и настроила против себя многие арабские страны, которые оказывали ей финансовую помощь. Однако ООП быстро переориентировалась и в срочном порядке активизировала процесс мирного урегулирования между Израилем и Палестиной. В сентябре 1993 г. в Вашингтоне президент Палестинской национальной администрации Ясир Арафат и премьер-министр Израиля Ицхак Рабин подписали «Соглашения в Осло», где излагался план двустороннего урегулирования этого затяжного конфликта. Затем в присутствии президента США Билла Клинтона, на фоне Белого дома, Арафат и Рабин сделали то, что казалось невозможным еще три года назад, – пожали друг другу руки. В следующем году они получили Нобелевскую премию мира вместе с израильским министром иностранных дел Шимоном Пересом. Все это было положительным и мощным предвестником нового мира. Этого могло бы и не случиться, не начни Саддам войну против Кувейта.

Что же касается самого Саддама Хусейна, то, казалось, он навсегда оставил захватнические помыслы.

Политика сдерживания

В 1991 г. силы многонациональной коалиции остановились в 90 милях от Багдада. Коалиция была создана под эгидой ООН с целью освобождения оккупированного Кувейта, у нее не было полномочий свергать Саддама и менять правящий режим. Не было и желания ввязываться в потенциально кровопролитные боевые действия в городской зоне, которые потребовались бы для завершающего удара. И без того транслировавшиеся по телевидению кадры уничтожения иракской армии вызывали столь негативную реакцию общественности, что уже одно это становилось весомой причиной для как можно более быстрого прекращения войны – впоследствии этот феномен был назван «эффектом CNN». Наконец, предполагалось, что недовольные высокопоставленные чины иракской армии сделают все-таки совершат государственный переворот и что дни Саддама сочтены. Однако диктатура оказалась настолько безжалостной и тотальной, что вопреки всем ожиданиям Саддам продолжал прочно держать власть в своих руках и после войны.

Разумеется, отныне возможности Саддама были существенно ограничены в свете примененной к Ираку политики «классического сдерживания», включавшей программу инспекций, военное присутствие США в регионе и экономические санкции. Это напоминало меры по сдерживанию экспансии Советского Союза во времена холодной войны. Кроме того, север Курдистана получил автономию. В течение последующих лет оказывалась поддержка противниками Саддама в их попытках свержения власти, но все они закончились неудачей. Во время правления Билла Клинтона была принята так называемая доктрина «двойного сдерживания» в отношении двух наиболее опасных стран – Ирана и Ирака.

Теоретически инспекторы ООН по вооружениям имели право свободно перемещаться по территории Ирака в поисках веществ и оборудования, которые могли использоваться для производства оружия массового поражения. Однако на практике инспекторам постоянно чинились препятствия, и на них оказывалось сильное давление. Только один раз Ирак продемонстрировал удивительную готовность к сотрудничеству: в 1995 г., когда зять Саддама, возглавлявший иракскую военную программу, сбежал в Иорданию. Правящий режим запаниковал, опасаясь возможных разоблачений. Пытаясь предвосхитить обнародование секретных данных, Багдад неожиданно передал инспекторам ООН документы объемом более полумиллиона страниц (якобы хранившиеся на принадлежавшей зятю-перебежчику птицеферме), в которых содержалась подробная информация о производстве различных видов биологического оружия. Но после того как Саддаму удалось заманить своего зятя обратно в Ирак (чтобы затем его убить), политика обструкции вновь стала нормой^4.

Тем не менее те времена, когда Саддам мог замахнуться на власть над мировыми потоками нефти, прошли. В 1995 г. ООН начала реализацию программы «Нефть в обмен на продовольствие», в рамках которой Ираку разрешалось продавать оговоренное количество нефти. Половина доходов шла на удовлетворение гуманитарных нужд, таких как покупка лекарств и продовольствия. До захвата Саддамом власти Ирак экспортировал продукты питания в Европу и даже поставлял финики в США. Но при Саддаме сельское хозяйство пришло в упадок, а дефицит продовольствия возмещался за счет импорта. Другая половина доходов от нефти шла на репарации и финансирование инспекций ООН. Кроме того, режим Саддама тайно получал откаты в миллиарды долларов от тех, с кем заключались контракты на продажу иракской нефти^5.

Между тем программа ООН постоянно находилась под угрозой срыва. К концу 1990-х гг. стало ясно, что американская политика сдерживания перестала давать результаты. На Ближнем Востоке и в Европе усиливалось мнение, что санкции вредят не Саддаму, его клике и защищающей их власть Республиканской гвардии, а мирному населению Ирака. В 1998 г. Саддам окончательно выслал из страны инспекторов ООН, обвинив их в шпионаже. Согласно Национальной разведывательной сводке США за 1998 г. отныне ничто не препятствовало планам Саддама по созданию оружия массового поражения^6.

И, тем не менее, Саддама удавалось сдерживать. Казалось, он больше никогда не возобновит попытки распространить свою власть на весь Персидский залив. В соседнем Иране на президентских выборах 1997 г. победил Мохаммед Хатами, известный своими реформаторскими и либеральными взглядами, что многими было воспринято как надежда на снижение взаимной напряженности в отношениях между Вашингтоном и Тегераном. На фоне всех этих изменений ближневосточная нефть отныне казалась намного менее рискованным продуктом, что означало более высокую надежность мировых поставок нефти в целом. Учитывая воцарившуюся стабильность, цена на нефть прогнозировалась в обозримом будущем на уровне $20 за баррель.

Новые горизонты и «тихая революция»

Развитие технологий также способствовало повышению надежности поставок нефти, хотя и другим путем – через совершенствование техники бурения и увеличения извлекаемых запасов нефти. Сегодня нефтяная отрасль переживает период инноваций и успешно пользуется плодами прогресса в сфере коммуникаций, компьютерной техники и информационных технологий для поиска и освоения новых месторождений на материке и все дальше и дальше от берега – в море.

В прошлом, да и сейчас периодически начинаются разговоры о том, что, как бы ни развивались технологии, «конец пути» для нефтяной отрасли уже близок. Но каждый раз появлялась какая-либо прорывная инновация, которая значительно расширяла ее возможности. И такая ситуация будет повторяться снова и снова.

Быстрое развитие вычислительной техники позволило обрабатывать огромные объемы данных, что дало геофизикам возможность значительно продвинуться в понимании подземных структур и, следовательно, повысить эффективность поисково-разведочных работ. Благодаря возросшим вычислительным мощностям сейсмическое картирование подземных структур – пластов, разрывов, сбросов, покрывающих пород, дислокаций – теперь стало не двух-, а трехмерным. Такие сейсмические 3D-карты, хотя и далеко не безошибочные, дают нефтеразведчикам более точное представление о геологическом строении месторождений.

Другой прорыв связан с появлением горизонтального бурения. Вместо традиционных вертикальных скважин, идущих прямо вниз, теперь бурят сначала вертикально на протяжении нескольких тысяч футов, а затем под углом или даже горизонтально, при этом направление бурения тщательно контролируется и корректируется каждые несколько футов при помощи сложнейших приборов. Это позволяет достичь труднодоступных нефтеносных слоев и, таким образом, увеличить объемы добычи.

Третий крупный шаг вперед нефтяная отрасль сделала благодаря развитию программного обеспечения и компьютерной визуализации, которые нашли широкое применение в строительстве и машиностроении. Применительно к нефтяной индустрии технологии CAD/CAM (системы автоматизированного проектирования и производства) дали возможность проектировать на мониторах компьютеров морские нефтяные платформы стоимостью в миллиарды долларов вплоть до мельчайших деталей и тестировать их на устойчивость к внешним воздействиям и эффективность еще до того, как будут сварены первые металлоконструкции.

Широкое распространение информационных и телекоммуникационных технологий вместе с резким снижением стоимости связи в 1990-е гг. создало условия для активного сотрудничества между геологами и геофизиками по всему миру. Приобретенные в одной части мира знания и опыт могут мгновенно передаваться в другую точку земного шара, где исследователи пытаются решить аналогичную проблему. Благодаря такой командной работе, как выразился генеральный директор одной компании, ученые и инженеры теперь «будут проходить кривую обучения всего один раз».

Эти и другие технологические прорывы позволили компаниям делать то, что еще недавно казалось невозможным, – находить новые залежи, разрабатывать месторождения, которые были недоступными для освоения ранее, реализовывать гораздо более сложные проекты, увеличивать нефтедобычу и даже открывать совершенно новые нефтеносные районы.

Технологии раздвинули горизонты для мировой нефтяной отрасли, привели к появлению новых источников нефти и позволили значительно нарастить объемы добычи, обеспечивая поддержку экономического роста и повышения мобильности по всему миру. Они обеспечили доступ к миллиардам баррелям нефти, которые еще десятилетие назад были недосягаемыми для промышленной добычи. Надо заметить, что этот технологический прогресс оказался весьма своевременным. Мир встал на путь быстрого экономического роста, а следовательно и интенсивного повышения спроса на нефть.

Быстро менялась и геополитическая обстановка в мире. Страны, которые раньше были закрыты для иностранных инвестиций или жестко их ограничивали, теперь открыли свои границы, привлекая не только деньги, но и опыт и технологии иностранных компаний. Казалось, незыблемая система глобальной конфронтации неожиданно рухнула.

В частности, значительные перемены происходили в странах-наследницах распавшегося Советского Союза – в России и вновь созданных независимых прикаспийских государствах, которые активно интегрировали регион в глобальные рынки. Создавалось впечатление, будто конец XX в. воссоединился с его началом. Результатом этого процесса стало расширение базы мировых поставок нефти. Как отметил в 1993 г. журнал Foreign Affairs, «нефть стала настоящим глобальным бизнесом впервые со времен баррикад большевистской революции»7. Это замечание имело особое значение для России, страны, которая была родиной большевистской революции и которая теперь соперничала с Саудовской Аравией по объемам нефтедобычи.

Часть I

Новый нефтяной порядок

Глава 1

Россия возвращается

Вечером 25 декабря 1991 г. президент СССР Михаил Горбачев выступил по национальному телевидению с заявлением, которое потрясло всех, поскольку казалось немыслимым еще год назад: «Я прекращаю свою деятельность на посту президента Союза Советских Социалистических Республик». И добавил, что Советский Союз в скором времени перестанет существовать.

«У нас всего много: земли, нефти и газа, других природных богатств, да и умом и талантами Бог не обидел, а живем мы куда хуже, чем в развитых странах, все больше отстаем от них», – продолжал он. Горбачев сказал, что он пытался реализовать реформы, однако потерял много времени. За несколько месяцев до этого радикально настроенные коммунисты попытались совершить государственный переворот, но потерпели поражение. Тем не менее попытка переворота ускорила процесс дезинтеграции. «Старая система рухнула до того, как успела заработать новая», – сказал Михаил Горбачев.

«Наверняка каких-то ошибок можно было избежать, многое сделать лучше», – с горечью добавил он. Но он не терял надежды. «Я уверен, что раньше или позже наши общие усилия дадут плоды, наши народы будут жить в процветающем и демократическом обществе». И закончил свое обращение простыми словами: «Желаю всем вам всего самого доброго»1.

После чего исчез с экрана в темноте и неопределенности ночи.

Его обращение длилось всего 12 минут. На этом все кончилось. Семьдесят лет спустя коммунизм умер в стране, где родился. Через шесть дней, 31 декабря, Союз Советских Социалистических Республик официально прекратил свое существование. Михаил Горбачев, первый и последний президент СССР, передал «ядерный чемоданчик» – устройство, хранящее коды для приведения в действие ядерного арсенала, – Борису Ельцину, первому президенту Российской Федерации. Не было ни фанфар, ни праздничного трезвона, чтобы возвестить об этом великом переходе. Лишь оглушенность от происходящего, молчание и недоверие. Советский Союз, мировая сверхдержава, исчез навсегда. Его наследниками стали 15 государств разной величины и мощи – от огромной Российской Федерации до крошечной Эстонии. Россия была первой среди равных: она стала правопреемницей СССР и унаследовала не только ядерный арсенал, но и министерства, и долги бывшего Советского Союза. Некогда закрытая страна постепенно открывалась миру. Помимо прочего это означало изменение нефтяной карты мира.

Среди десятков миллионов телезрителей, кто смотрел прощальное обращение Горбачева 25 декабря 1991 г., был Валерий Грайфер. Для Грайфера развал Советского Союза стал не чем иным как «катастрофой, настоящей катастрофой». На тот момент он был одной из центральных фигур в советской нефтегазовой отрасли, заместителем министра нефтяной промышленности СССР. Кроме того, Грайфер возглавлял «Главтюменьнефтегаз», крупнейшее производственное объединение западносибирского нефтегазового комплекса, освоение которого стало последним крупным индустриальным достижением советской власти. Под его руководством в Западной Сибири стали добывать 8 млн баррелей в день, что было сопоставимо с дневным объемом нефтедобычи Саудовской Аравии. Его предприятие было огромным: в целом у него в подчинении находились около 450 000 человек. И при этом западносибирский нефтегазовый комплекс представлял собой лишь часть еще более огромной советской нефтегазовой промышленности. «Это была одна большая нефтяная семья, объединявшая все республики Советского Союза, – позже заметил Грайфер. – Если бы кто-то сказал мне, что эта семья распадется, я бы посмеялся». Но первоначальный шок от развала СССР прошел, и через год Грайфер создал инновационную технологическую компанию, задачей которой стало содействие развитию новой нефтедобывающей промышленности независимой России. «Нам было нелегко, – сказал он. – Но я видел, что жизнь продолжается»2.

У нас не хватает хлеба

Один из главных парадоксов Советского Союза заключался в том, что, тогда как форсированная индустриализация была фактически символом коммунистической системы, экономика страны, особенно в последние десятилетия, в значительной степени зависела от обширных природных ресурсов, особенно от нефти и газа.

Экономическая система, навязанная Иосифом Сталиным Советскому Союзу, была основана на централизованном планировании, пятилетних планах и самодостаточности – это Сталин называл «социализмом в отдельно взятой стране». СССР был по большому счету изолирован от мировой экономики. Только в 1960-е гг. Советский Союз вышел на мировой рынок как крупный экспортер нефти и затем, в 1970-е гг., природного газа. Как впоследствии выразился руководитель одной крупной российской нефтяной компании, «сырая нефть и другие полезные ископаемые были фактически единственной ниточкой, связывавшей Советский Союз с миром», и позволяли «заработать твердую валюту, в которой так отчаянно нуждалось изолированное государство»3.

К концу 1960-х гг. в советской экономике стали заметны признаки упадка и неспособности поддерживать рост. Но тут на нее обрушился золотой дождь: в результате арабо-израильской войны в октябре 1973 г. и последовавшего за ней арабского нефтяного эмбарго цены на нефть выросли в четыре раза. Затем толчок ценам на нефть – и сырьевой советской экономике – дала иранская революция, в результате которой цены на нефть еще удвоились. Благодаря значительному росту доходов от нефти ослабленная советская экономика смогла продержаться еще десятилетие, позволив стране удовлетворять потребности огромного военно-промышленного комплекса и другие насущные нужды.

Первым в списке насущных нужд стоял импорт продовольствия, который вследствие общего упадка сельского хозяйства был необходим для предотвращения острой нехватки продовольствия и даже голода, а также социальной нестабильности. Временами угроза нехватки продовольствия становилась настолько реальной, что председатель совета министров СССР Алексей Косыгин мог позвонить министру нефтегазовой промышленности и сказать: «У нас не хватает хлеба. Обеспечьте мне три миллиона тонн нефти сверх плана».

Экономист Егор Гайдар, российский премьер-министр в 1992 г., так суммировал значение роста мировых цен на нефть для Советского Союза: «Поток твердой валюты от продажи нефти позволил остановить нарастание продовольственного кризиса, увеличить закупки оборудования, потребительских товаров, обеспечить финансовую базу для гонки вооружений, достижения ядерного паритета с США, а также начать осуществление таких внешнеполитических авантюр, как война в Афганистане»4.

Повышение цен на нефть позволило Советскому Союзу следовать прежним курсом, не прибегая к реформированию экономики и изменению внешней политики. Погрязшее в косности советское руководство не задумывалось всерьез о возможности падения цен на нефть и не было готово к такому развитию событий.

Дорогой Джон, помоги!

Михаил Горбачев пришел к власти в 1985 г. полный решимости модернизировать экономику и политическую систему, не опрокинув при этом лодку. «Мы знали, с чем нам предстояло работать, – у нас была самая милитаризованная, самая централизованная и самая жестко управляемая страна в мире, напичканная ядерным и другими видами оружия».

Одна из проблем, которая выводила его из себя после вступления в должность, – нехватка женских колготок – символизировала для него все то, что было неправильным в советской экономике. «Мы даже хотели создать комиссию, возглавляемую секретарем Центрального комитета… по решению проблемы женских колготок, – впоследствии рассказывал Горбачев. – Только подумайте: страна, которая покоряет космос, запускает спутники, создает такую систему обороны, не в состоянии решить проблему женских колготок. Не хватало зубной пасты, стирального порошка, других элементарных вещей. Было унизительным работать в таком правительстве».

Но Горбачев пришел к власти в неудачное время. В 1986 г., всего через год после его вступления в должность, переизбыток предложения и падение спроса на мировом рынке вызвали обвал цен на нефть. Из-за этого страна потеряла значительную долю своих валютных поступлений, которые были необходимы для оплаты импорта.

Несмотря на то, что советская нефтедобывающая отрасль продолжала наращивать добычу, этого было недостаточно для спасения тонущей экономики. В это же время Михаил Горбачев предпринимал активные усилия, чтобы ослабить железную хватку коммунистического режима^5.

Хотя падение цен на нефть стало «последним ударом», по мнению Егора Гайдара, не оно было причиной краха социалистической системы. «Крах был предопределен базовыми характеристиками советской экономико-политической системы… которые не позволяли стране адаптироваться к вызовам мирового развития конца XX в. – говорил он. – Высокие цены на нефть… были недостаточно надежным фундаментом для того, чтобы сохранить последнюю империю».

В конце 1980-х – начале 1990-х гг. слово «кризис» в правительственных и партийных документах было заменено определением «острый кризис», а затем и «катастрофа». Нехватка продовольствия нарастала. В какой-то момент в крупнейшем городе страны Ленинграде (ныне Санкт-Петербурге) почти исчезли молочные продукты для детей.

В ноябре 1991 г. Горбачев попросил одного из своих заместителей отправить британскому премьер-министру Джону Мейджору, на тот момент возглавлявшему «Большую семерку», группу ведущих промышленно развитых стран, письмо, в котором было всего три слова: «Дорогой Джон, помоги!»6.

Месяц спустя Михаил Горбачев объявил по Центральному телевидению о распаде Советского Союза.

Новая Россия: за штурвалом никого нет

1 января 1992 г. Россия стала независимым государством с огромной территорией, располагающейся в 11 часовых поясах. Плановая социалистическая экономика Советского Союза, где фактически любое решение принималось централизованным бюрократическим аппаратом, распалась, оставив после себя экономический хаос и неопределенность. В стране не было ни коммерческого законодательства, ни правовой основы для договоров, ни устоявшихся правил торговли. Бартер стал массовым явлением, им занимались все: от мелких уличных торговцев и кооперативщиков, производивших товар на дому, до фабрик и заводов, которые обменивались между собой продукцией, ставшей на тот момент единственной валютой. В этот же период начался лихорадочный дележ государственный собственности – народного достояния. Это было крайне тяжелое время для населения: пенсии и зарплаты, если они вообще выплачивались, стремительно обесценивались, люди лишались хотя и низкого, но гарантированного уровня благосостояния.

Не менее тяжелым выдалось это время и для молодых реформаторов, пришедших к власти в команде Бориса Ельцина. «В ядерной супердержаве царила анархия, – впоследствии рассказывал Егор Гайдар, ставший при Ельцине первым министром финансов. – У нас не было ни денег, ни золота, ни даже зерна, чтобы продержаться до следующего урожая, и фактически не было рычагов управления. Это походило на то, как если бы вы зашли в кабину летящего самолета и увидели, что за штурвалом никого нет». Новые руководители страны даже не сумели получить доступ к правительственным компьютерам, потому что были утеряны пароли.

В те дни требовалось срочно решить две задачи. Во-первых, необходимо было стабилизировать экономику, восстановить поток товаров и услуг, обеспечить людей продуктами питания и теплом и создать фундамент для торговли и рыночной экономики. Во-вторых, нужно было понять, что делать со всеми этими фабриками, предприятиями и ресурсами – средствами производства, принадлежащими государству. Поскольку государству принадлежало фактически все, это означало, что теперь активы бывшего Советского Союза мог «брать, кто хочет».

И их разобрали. По словам президента Ельцина, приватизация государственной собственности носила «дикий, спонтанный, а нередко и криминальный характер». Вместе со своей командой реформаторов Ельцин вознамерился вернуть ситуацию под контроль, избавиться от пережитков командно-административной экономики, и заменить ее новой системой, основанной на частной собственности. Приватизация преследовала не только экономические цели. Она была необходима, чтобы путем выведения собственности из-под контроля государства не допустить возврата к коммунистическому прошлому. Ситуация осложнялась тем, что все эти экономические потрясения происходили на фоне политической нестабильности: противостояния между правительством Ельцина и Государственной думой (российским парламентом), включая роспуск парламента и осаду Белого дома, первую чеченскую войну и президентские выборы 1996 г., на которых вплоть до окончания предвыборной кампании предрекали победу возрожденной коммунистической партии.

Советская власть оставила немало ценного: разветвленную сеть крупных промышленных предприятий (хотя и застрявших в 1960-х гг. с точки зрения технологий), гигантскую военную машину и уникальный резерв научных, исследовательских и технических кадров, хотя и оторванных от нужд рыночной экономики. Высокоперспективная нефтяная отрасль была обременена устаревшей инфраструктурой. Но под землей скрывались несметные богатства в виде нефти, газа и другого сырья, о чем Михаил Горбачев упомянул в своем прощальном обращении к народу^7.

Преобразование нефтяной отрасли

Для нового российского государства природные ресурсы – особенно нефть и природный газ – играли ничуть не меньшую роль, чем для бывшего Советского Союза. В середине 1990-х гг. выручка от экспорта нефти составляла две трети государственных доходов в твердой валюте. Естественно, что эти доходы «играли определяющую роль в российской политике и экономике в 1990-х и 2000-х гг.» Однако на тот момент в нефтяном секторе царила точно такая же анархия, как и в остальных секторах экономики. Рабочим, которым по много месяцев не выплачивалась зарплата, бастовали, останавливая нефтедобычу. Была нарушена добыча и поставка по всей стране. Нефть незаконно присваивали или крали, чтобы продать на Западе за твердую валюту. Никто не знал, кому на самом деле принадлежит нефть. Нефтедобывающие предприятия Западной Сибири и в других регионах объявляли себя самостоятельными компаниями и начинали работать «на себя». На какой-то момент в отрасли работало «почти 2000 несвязанных между собой ассоциаций, предприятий и организаций, некогда подчинявшихся советскому министерству». На фоне дезорганизации и острой нехватки инвестиций объемы добычи нефти в Российской Федерации начали снижаться сначала медленно, а потом все быстрее. Всего за пять лет они упали почти на 50 %, т. е. более чем на 5 млн баррелей в день!8

Решить эту проблему могла только приватизация. Но как это сделать? Нефтяная отрасль была структурирована в соответствии с задачами централизованной плановой экономики. Она была организована по принципу горизонтальной интеграции, где за каждый сегмент отрасли отвечали разные министерства – Министерство нефтедобывающей промышленности, Министерство нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности и Министерство внешней торговли. Поскольку для нового российского государства сырьевой сектор был столь же важен, как и для бывшего СССР, процесс приватизации здесь должен был происходить иначе, чем в других сферах.

Одним из тех, кто четко представлял, что делать, был Вагит Алекперов. Родом из Баку, он несколько лет проработал на морских нефтепромыслах Азербайджана, а в 29 лет был направлен на работу в Западную Сибирь, ставшую на тот момент новым центром советской нефтедобывающей промышленности. Там он привлек к себе внимание Валерия Грайфера, перед которым стояла задача добиться максимального повышения эффективности Западносибирского нефтегазового комплекса. Признавая способности Алекперова, Грайфер назначил его управляющим одного из самых важных, но слабоизученных регионов Западной Сибири. В 1990 г. Алекперов переехал на работу в Москву, где стал заместителем министра нефтяной промышленности СССР.

Во время поездок по западным странам Алекперов посетил ряд нефтяных компаний. Он увидел совершенно другой подход к ведению нефтяного бизнеса. «Для меня это стало открытием, – признался он. – Организация была гибкой и эффективной, компания сама решала все вопросы – разведки, добычи, проектирования и строительства, сбыта, но при этом подразделения работали не изолированно друг от друга, а все преследовали общую цель». Он вернулся в Москву, убежденный в том, что именно такой тип организации, который используется во всем остальном мире, – вертикально интегрированная компания, объединяющая все этапы нефтяного дела от разведки и добычи до переработки и сбыта, – является лучшим для современной нефтяной отрасли. До краха Советского Союза все его предложения по созданию вертикально-интегрированной государственной компании безапелляционно отклонялись. Его обвиняли в попытке «развалить нефтяной сектор». После того как Россия стала независимым государством, он вернулся к своей идее. «Если мы оставим существующую систему, – говорил он, – то придем к хаосу»9.

В ноябре 1992 г. президент Ельцин издал Указ № 1403 об особенностях приватизации в нефтяной отрасли, где дал добро такому подходу. В соответствии с новым законом были образованы три вертикально-интегрированные нефтяные компании – «Лукойл», Юкос и «Сургутнефтегаз». Каждая из них объединяла предприятия по добыче, транспортировке, переработке нефти и систему сбыта. Эти компании вошли в число крупнейших нефтяных компаний мира. Государство сохраняло за собой значительную долю собственности в течение трехлетнего переходного периода, в то время как вновь созданные компании должны были взять под свой контроль полусамостоятельные на тот момент нефтедобывающие группы и перерабатывающие предприятия, усмирить мятежные дочерние компании и установить контроль над внутренним сбытом и экспортом нефти, а также над валютными потоками от этих операций. Контрольные пакеты акций других компаний нефтяной промышленности были переданы на трехлетний срок временной государственной компании «Роснефть», пока не будет принято решение об их дальнейшей судьбе.

Подобное преобразование отрасли трудно осуществить в любых условиях, а в начале и середине 1990-х гг. в условиях слабого государства, в котором царил правовой беспредел, это было невероятно трудной задачей. Преступность существовала на всех уровнях; русская мафия – бандиты, покрытые татуировками бывшие заключенные, и мелкие преступники – «крышевала», вымогая деньги, крала сырую нефть и нефтепродукты, грабила местные склады. В это страшное время, когда банды воевали между собой за сферы влияния, слово «контракт» зачастую означало не юридический договор, а заказное убийство. В нефтяных городах соперничающие преступные группировки пытались взять под контроль целые сегменты местной экономики – от рынков до гостиниц и вокзалов. Мотивы были очевидны: нефть была богатством, и получение контроля даже над небольшой частью этого бизнеса давало возможность быстро разбогатеть, причем в таких масштабах, которые в советские времена, т. е. всего несколько лет назад, не привиделись бы и во сне^10.

Однако в конце концов государство восстановило правопорядок в стране, а молодые нефтяные компании создали собственные мощные службы безопасности, в которых часто работали ветераны КГБ, и кровавая волна насилия и преступных войн начала спадать.

«Лукойл» и «Сургутнефтегаз»

Тем временем, в соответствии с указом Ельцина, началось формирование российских нефтяных гигантов.

Среди них выделялся «Лукойл». Вооруженный четким видением эффективной вертикально-интегрированной нефтяной компании, Вагит Алекперов был решительно настроен как можно быстрее воплотить это видение в жизнь. Прежде всего нужно было объединить разрозненные нефтедобывающие организации и перерабатывающие предприятия, которые до настоящего времени были никак не связаны между собой. Он ездил по стране, пытаясь убедить руководство этих организаций войти в состав неизвестного нового холдинга под названием «Лукойл». Чтобы «Лукойл» начал функционировать, каждое предприятие должно было дать согласие на участие. «Сложнее всего было убедить их руководство в необходимости объединения, – сказал Алекперов. – В стране царил хаос, и перед каждым из нас стояла задача выжить, платить людям зарплату и сохранить предприятия от развала. Без объединения мы бы не смогли этого сделать». Алекперову удалось донести это послание до руководителей, и вскоре «Лукойл» стал реальностью.

Алекперов понимал, что новые российские компании несут тяжкое бремя, которое он называл «наследием советской эпохи», – «устаревшим было все: оборудование, системы управления персоналом и производством». Алекперов с первых же дней начал внедрять международные стандарты и пользоваться услугами международных юридических фирм, аудиторов и банков. В 1995 г. финансовый директор американской нефтяной компании ARCO наткнулся в журнале Economist на статью о «Лукойл». Прочитанное настолько его заинтриговало, что впоследствии ARCO купила долю в «Лукойле». Также с первых дней своего существования «Лукойл» был нацелен на развитие международных операций, сначала в странах бывшего Советского Союза, а затем и в других частях мира.

Если «Лукойл» был «самым международным» из новых российских нефтяных компаний, то «Сургутнефтегаз» определенно был «самым российским». Мировая пресса прозвала его гендиректора Владимира Богданова «сибирским отшельником». Он родился в крошечной сибирской деревушке, получил известность как буровой мастер в Тюмени и возглавил предприятие, на базе которого и была организована компания «Сургутнефтегаз». Переезжать в Москву Богданов отказался, поэтому штаб-квартира крупнейшей нефтяной компании по-прежнему находится в Сургуте. Как он однажды объяснил прессе, ему нравится ходить на работу пешком^11.

Юкос: сделка века

Совсем иначе обстояли дела с третьей компанией – Юкос. Это была одна из первых нефтяных компаний, которую возглавил не профессионал, вышедший из нефтяной отрасли, а новый российский олигарх, поднявшийся на волне дикой рыночной экономики первых лет.

В детстве Михаил Ходорковский в отличие от большинства советских детей не мечтал стать космонавтом или военным, он хотел стать директором завода. Позже, в годы учебы в Московском химико-технологическом институте имени Д. И. Менделеева, он занялся бизнесом. Являясь заместителем секретаря ВЛКСМ института, он попытался придать этой молодежной коммунистической организации коммерческий уклон. Затем он занялся торговлей импортными компьютерами и программным обеспечением, а в конце 1980-х гг. организовал банк «Менатеп», который в скором времени приобрел столь весомую репутацию, что ему были доверены счета правительства. Банк также предоставил финансирование вновь созданной нефтяной компании Юкос.

Ходорковский быстро понял, что нефть – еще более выгодный бизнес, чем банковское дело. Момент для вхождения в новый бизнес был удачным. В 1995 г. российское правительство отчаянно нуждалось в живых деньгах, и администрация Ельцина вместе с группой новых российских бизнесменов разработала схему «залоговых аукционов». Бизнесмены предоставляли правительству кредиты под залог пакетов акций нефтяных и других предприятий, передаваемых по заниженной цене. Когда правительство, как и ожидалось, не возвращало кредиты, пакеты акций переходили в собственность кредиторов. Таким образом, последние получали контроль над компаниями. Правительство же получало столь необходимые средства, которые давали ему возможность удержаться на плаву до президентских выборов 1996 г. Определенно это был весьма необычный способ приватизации активов, и залоговые аукционы вошли в историю как «сделки века». Ходорковский предоставил российскому правительству $309 млн, а взамен получил контроль над Юкосом^12.

Задачей номер один Ходорковский считал установление контроля над потоками нефти и денег, которые, казалось, утекали в разные стороны, и он приступил к ее выполнению. Он обратился к западным сервисным компаниям за помощью во внедрении их методов разработки. Это привело к резкому увеличению объемов добычи (что позднее обратилось против него же: когда началась открытая конфронтация с властями, Ходорковскому вменили в вину тот факт, что он отказался от признанных и проверенных временем «российских» методов разработки нефтяных месторождений). По мере того как росло его богатство и влияние, росли и его амбиции.

«Лукойл», «Сургутнефтегаз» и ЮКОС были тремя крупнейшими компаниями нефтяной отрасли (так называемыми нефтяными «мейджерами»), но далеко не единственными. Оставалась государственная компания «Роснефть», шесть «мини-мейджеров» и множество других компаний, в том числе принадлежавших или контролируемых местными властями в богатых нефтью регионах.

Одним из таких мини-мейджеров была ТНК. В 1997 г. компания была приобретена специально созданным для этой цели консорциумом, группой AAR. Ее новые собственники очень скоро оказались в числе крупнейших олигархов страны. Трое из них представляли «Альфа-банк». Михаил Фридман окончил Институт стали и сплавов. Несколько лет проработал на заводе, но уже в конце 1980-х гг., как только появилась возможность, занялся бизнесом, который впечатлял своим разнообразием: от кооператива по мойке окон до фирмы по торговле фототехникой. Хотя в стране царил хаос, и все предрекали неудачу, как позднее Фридман выразился, «у нас была внутренняя уверенность в успехе». Его партнер по бизнесу Герман Хан, тоже выпускник Института стали и сплавов, возглавлял направление оптовой торговли. На деньги, заработанные на торговле товарами широкого потребления, Фридман и Хан создали «Альфа-банк». Третьим партнером стал Петр Авен, который на тот момент уже сделал научную карьеру как математик, а в начале 1990-х гг. был министром внешнеэкономических связей Российской Федерации.

В консорциум также вошел Виктор Вексельберг, по образованию инженер железнодорожного транспорта, и Леонард Блаватник, который в 21 год эмигрировал в США, некоторое время работал программистом в Нью-Йорке, затем окончил Гарвардскую школу бизнеса и активно занялся предпринимательской деятельностью. Свою первую поездку в Советский Союз он совершил в 1988 г. Это была совсем другая страна. В 1991 г. он вернулся снова – теперь уже в Россию – с серьезным намерением инвестировать в новую независимую страну, что и привело его в консорциум совладельцев ТНК. Что же касается самой ТНК, то компания владела лицензиями на разработку половины Самотлорского месторождения нефти, которое называют жемчужиной Западной Сибири. Оно входит в десятку крупнейших месторождений мира.

Еще одной заметной нефтяной компанией была «Сибнефть». Ее покупка – классический пример приобретения контроля над компанией через залоговый аукцион. Объединившись, Борис Березовский и Роман Абрамович, который на тот момент торговал всем подряд от нефти до детских игрушек, предоставили обедневшему российскому правительству кредит в размере $100 млн под залог 51 %-ного пакета акций компании. Когда правительство не вернуло кредит, олигархи получили контроль над компанией. Березовский после размолвки с Путиным бежал из страны. Абрамович пошел другим путем. Он взял на себя дополнительные обязанности, став губернатором отстающего региона на Дальнем Востоке. В конечном итоге Абрамович продал «Сибнефть» российскому газовому гиганту «Газпрому» и переехал жить в Англию, где, по слухам, занимает второе место в списке самых богатых людей, уступая только самой королеве^13.

Таким образом, к 1998 г., всего за шесть лет с момента развала Советского Союза, российская нефтяная отрасль совершила переход от системы централизованного планирования и подчиненности целому ряду министерств к системе крупных вертикально-интегрированных компаний, организованных, по крайней мере приблизительно так же, как традиционные нефтяные компании на Западе. Все эти вновь созданные компании работали в значительной мере независимо от государства. В конечном счете в России осталось пять крупных энергетических компаний, не уступающих по запасам нефти ведущим западным фирмам.

Появление этих компаний не только стало основой для полномасштабного преобразования российской нефтяной отрасли, но и принесло значительные перемены в российские города. В советские времена немногочисленным счастливым владельцам автомобилей приходилось заправляться на редких и мрачноватых автозаправочных станциях, располагавшихся в основном по окраинам городов. Теперь же в самих городах и вдоль автострад появилось множество современных АЗС, украшенных яркими корпоративными логотипами – «Лукойл», ЮКОС, «Сургутнефтегаз», ТНК и др. Новые АЗС предлагали не только высокооктановый бензин хорошего качества, но и другие непривычные для людей услуги, такие как мини-маркеты и даже автоматические автомойки. В советские времена все это было невообразимым.

Нефтяная отрасль открывает двери

Как мир воспринял перемены в российской нефтяной отрасли? В 1992 г. руководителя одной из крупнейших в мире государственных нефтяных компаний спросили, что он думает о России и происходящих в ней изменениях. Его ответ был простым и быстрым. «Когда я думаю о России, – сказал он, – я думаю о ней, как о конкуренте».

Другие увидели в новой России возможности. В течение многих десятилетий после большевистской революции 1917 г. Советский Союз был закрыт для остального мира. Советская нефтедобывающая промышленность работала практически в изоляции, не имея доступа к передовым технологиям и оборудованию, которые широко использовались мире.

В последние годы правления Горбачева, в конце 1980-х гг., Советский Союз начал приоткрывать двери, разрешив создавать совместные предприятия с западными компаниями. Целью было получение новых технологий, позволявших повысить эффективность советской промышленности. Затем Советский Союз распался. Это открыло новые широкие перспективы для западных компаний: возможность участвовать в освоении богатейшего нефтегазового региона, по объемам запасов сопоставимого с Ближним Востоком.

Некоторые компании пришли к заключению, что, несмотря на «присущие России риски», они просто не могли позволить себе не быть в России. «Открывающиеся перед нами возможности воодушевляли, – вспоминал Арчи Данхэм, в то время генеральный директор американского нефтяного гиганта Conoco. – Они были огромными». Однако со временем западные компании на собственном горьком опыте узнали, как трудно работать в России. По словам Данхэма: «Были проблемы с верховенством закона, с налогами и даже с логистикой».

Политическая неопределенность, постоянно меняющиеся фигуры во власти, коррупция, угрозы безопасности, непрозрачные и постоянно меняющиеся правила игры, невозможность понять «кто есть кто» и «кто за кем стоит» отпугнули от России многих. «У нас были возможности по всему миру, – сказал генеральный директор Mobil Лусио Ното. – Когда вы зарываете в землю пару миллиардов долларов, обратно их уже не забрать»14.

Когда западные компании пришли в Россию и посмотрели на ситуацию вблизи – на условия работы, оборудование, нефтяные промыслы, – они увидели отрасль, которая страдала от десятилетий изоляции и испытывала недостаток в новейшем оборудовании, передовом опыте и вычислительных мощностях. Они признавали, что российские геологи находятся на переднем крае науки, но в России существовал огромный разрыв между «теорией» и «практикой». Они увидели катастрофическую ситуацию на нефтяных промыслах и острую потребность в инвестициях. Западные компании были уверены, что их встретят с распростертыми объятиями, потому что они несут технологии, капитал, передовой опыт и управленческие навыки. Однако российские нефтяники смотрели на ситуацию совершенно иначе. Они гордились достижениями советской промышленности, были уверены в своих силах и в штыки воспринимали любые заявления о несоответствии мировым стандартам. Российская нефтяная промышленность, на их взгляд, не нуждалась в указаниях со стороны относительно того, что делать. Она также не нуждалась в прямом участии иностранных компаний в процессе передачи технологий. Если русским нужны технологии, они могут купить их на мировом рынке у сервисных компаний.

Ни правительство, ни зарождающийся российский бизнес и политические партии не видели оснований для передачи контроля над сколь-нибудь существенными ресурсами западным компаниям. Они могли не соглашаться друг с другом относительно того, кому в конечном счете принадлежат эти ресурсы и кто будет контролировать генерируемые ими денежные потоки, но сходились в одном – это не должны быть иностранцы.

Западным нефтяным гигантам не разрешалось вести деятельность любого масштаба (за одним исключением) в традиционных регионах, на которые в настоящий момент приходились основные объемы добычи, т. е. на «зрелых месторождениях» Западной Сибири. Их допускали в малоосвоенные и труднодоступные регионы, где у них было конкурентное преимущество перед российскими компаниями благодаря наличию новейших технологий и опыта реализации сложных проектов.

На периферии

Совместно с «Лукойлом» американская компания Conoco начала реализацию проекта в Арктическом регионе. Conoco принесла в Россию знания и опыт, полученные ею на Аляске, где создавались новые технологии освоения месторождений, позволявшие свести к минимуму воздействие на окружающую среду. И, тем не менее, совместное предприятие «Полярное сияние» сталкивалось с бесконечным потоком новых налогов и новых правил и постановлений. Местный глава района, бывший механик по ремонту снегоходов, требовал плату за каждое разрешение. Наконец, Conoco была вынуждена заявить Москве, что она выведет из России все инвестиции, если ей не перестанут предъявлять «внедоговорные» требования^15.

Гиганты Exxon и Shell отправились на Сахалин, остров длиной 948 км, расположенный недалеко от побережья Дальнего Востока, к северу от Японии, где велась незначительная добыча на суше. Несмотря на существенные технические трудности, потенциал, особенно шельфовых месторождений, был огромен. Хотя область была практически лишена инфраструктуры, необходимой для реализации мегапроектов, она имела ряд важных преимуществ. Сахалин окружало открытое море, и добытая нефть могла напрямую поставляться на мировые рынки.

Exxon стала оператором совместного проекта, в котором также участвовала российская госкомпания «Роснефть», японские компании и индийская национальная нефтяная компания. В ExxonMobil этот проект считался самым сложным из всех, которые когда-либо реализовывались концерном – работа в отдаленном неразвитом регионе, расположенном в субарктической зоне, где постоянно встречаются айсберги, где несколько месяцев в году дуют ураганные ветры, а температуры могут падать до −40 °С и ниже. В таких жестких климатических условиях работы можно было вести только пять месяцев в году. Кроме того, в процессе реализации проекта возникли новые сложности, и инженеры пришли к заключению, что необходимо остановиться и переработать весь проект. Таким образом, с момента задумки в начале 1990-х гг. до «первой нефти» потребовалось 10 лет плюс пять лет, чтобы выйти на полную мощность. Общая стоимость проекта приблизилась к $7 млрд^16.

Проект «Сахалин-2», реализуемый Shell, также стартовал в начале 1990-х гг. и столкнулся с аналогичными проблемами. Он представлял собой самый крупный в мире комплексный нефтегазовый проект, по масштабам и сложности эквивалентный пяти мегапроектам мирового уровня. Огромных усилий потребовало строительство двух магистральных трубопроводов протяженностью 800 км для нефти и газа, пересекающих более тысячи рек и ручьев и участки вечной мерзлоты, которые летом превращаются в болото. Общая стоимость проекта от скважины до доставки нефти и газа на терминал отгрузки превышает $20 млрд.

В святая святых

Лишь одной западной компании удалось закрепиться в основном регионе российской нефтедобычи, Западной Сибири. Компания «Сиданко» была российской компанией второго эшелона, выкупленной группой олигархов в 1995 г. по классической схеме залоговых аукционов. Жемчужиной ее активов была часть Самотлорского месторождения (которое она разрабатывала совместно с ТНК), крупнейшего месторождения нефти в Западной Сибири. В 1997 г. BP купила 10 % акций «Сиданко» за $571 млн. Некоторые члены совета директоров BP считали эту сделку полным безрассудством. Но глава BP Джон Браун заявил, что это был единственный способ получить доступ в Западную Сибирь, а Россия занимала центральное место в стратегии глобального развития BP. Тем не менее он добавил: «Разумеется, это рискованная игра. Мы можем потерять все»17.

Вскоре оказалось, что оговорка Брауна была гораздо ближе к реальности, чем он мог ожидать. Стали происходить странные вещи. Под прикрытием недавно принятого российского закона о банкротстве в отношении дочерних компаний «Сиданко» начали одна за другой инициироваться процедуры банкротства в находившихся у черта на куличках сибирских судах. Было очевидно, что все эти банкротства сфабрикованы. «Кредиторы» очень ловко использовали положения нового российского закона, чтобы завладеть активами дочерних компаний. Казалось, «Сиданко» вот-вот станет «пустышкой», и BP останется с носом за свои $571 млн.

Однако через некоторое время выяснилось, что происходящее было результатом борьбы между двумя группами олигархов, которые совместно участвовали в первоначальном залоговом аукционе по приобретению контрольного пакета «Сиданко», но потом рассорились. Группа AAR полагала, что ее партнер «Интеррос» обманом заставил ее продать свою долю практически за бесценок перед сделкой с BP. И теперь AAR хотела вернуть то, что она считала по праву своим. BP стала невольным наблюдателем драки, и у нее было мало перспектив защитить свою собственность в России. Другой разговор – за пределами России. Группе AAR также принадлежала компания ТНК. На тот момент у ТНК было очень мало собственных финансовых ресурсов, и, чтобы продолжать разработку и освоение Самотлорского месторождения, ей требовались значительные инвестиции. Поэтому компания обратилась на западные кредитные рынки в поисках финансирования. Но неожиданно западные кредиторы начали один за другим закрывать столь нужные ТНК кредитные линии. Если в России перевес сил был на стороне ТНК, то за ее пределами все тузы несомненно находились у BP. Этого оказалось достаточно для того, чтобы усадить стороны за стол переговоров, в результате которых «обманутые» олигархи и их компания ТНК получили крупную долю в «Сиданко». А BP осталась единственной западной компанией, которая имела существенное присутствие в самом центре российской нефтедобычи – в Западной Сибири.

К тому моменту политическая власть в России сменилась, а вместе с ней изменилась и позиция российского правительства.

Значительная экономическая мощь

С окончанием холодной войны Владимир Путин, который был представителем КГБ в Дрездене, Восточная Германия, вернулся в свой родной город Санкт-Петербург и поступил на работу в городскую администрацию. После поражения мэра-реформатора Анатолия Собчака на выборах Путин, бывший его заместителем, остался без работы. В это же время сгорел дотла его загородный дом. Путин поступил в аспирантуру Санкт-Петербургского горного института, обучение в которой способствовало формированию его взглядов на будущее России.

В 1999 г. он опубликовал в институтском журнале статью о минерально-сырьевых ресурсах, в которой утверждал, что нефтяные и газовые ресурсы России являются основой для восстановления экономики и «вхождения России в мировое хозяйство», а также для приобретения Россией «значительной экономической мощи». Эти ресурсы, учитывая их ключевое стратегическое значение, должны находиться под надзором или под прямым контролем государства.

Когда статья еще находилась в печати, Путин перебрался в Москву и начал быстро подниматься по карьерной лестнице, включая кресло руководителя ФСБ (организации – преемницы КГБ) и кресло премьер-министра. В последний день декабря 1999 г. Борис Ельцин неожиданно объявил об уходе в отставку, и Владимир Путин, тремя годами ранее не имевший работы, стал исполняющим обязанности президента России.

В июле 2000 г., через два месяца после официального избрания на пост президента, Путин встретился в Кремле с группой богатых и влиятельных российских бизнесменов, которых в России уже называли олигархами. Он четко изложил им новые правила игры. Путин пообещал им не ставить под сомнение результаты приватизации, если они останутся вне политики – не будут продвигать своих людей на политические должности или пытаться влиять на политические решения. Двое олигархов, которые не прислушались к пожеланиям Путина, в скором времени были вынуждены покинуть страну.

ТНК-BP: 50 на 50

BP сразу после заключения сделки с ТНК начала рассматривать возможность слияния компаний. Учитывая недавнее противостояние из-за «Сиданко», обе стороны действовали осторожно. После напряженных переговоров группы согласились объединить свои нефтяные активы на территории России с 50 %-ными долями участия в новой компании ТНК-BP. BP хотела получить 51 %, но в такой возможности ей отказали. Как позже сказал Джон Браун, «нам бы никто никогда этого не позволил». Однако BP ни за что не соглашалась на миноритарный пакет в 49 %. В результате группы договорились владеть новой компанией на паритетной основе. Путин дал согласие на слияние, хотя и с небольшой оговоркой. «Решение зависит от вас, – сказал он Брауну на личной встрече. – Но схема 50 на 50 никогда не работает». Сделка получила добро. В 2003 г. на церемонии в лондонском отеле Lancaster House в присутствии Владимира Путина и британского премьер-министра Тони Блэра Фридман и Браун подписали протокол о создании новой компании. Создание ТНК-BP стало крупнейшим инвестиционным проектом с прямым участием иностранного капитала на территории России. Но при этом компания оставалась российской. Новое совместное предприятие модернизировало нефтяные промыслы и стало быстро наращивать добычу. Совокупные нефтяные запасы BP увеличились на треть, что позволило ей опередить Shell и стать второй по размеру после ExxonMobil международной нефтяной компанией. Однако, как и предрекал Путин, через несколько лет между владельцами ТНК-BP разразились яростные баталии по поводу управления компанией и того, что именно значит владение на паритетных началах. В конечном итоге после периода большой напряженности стороны пришли к компромиссу, согласившись на изменение структуры корпоративного руководства. Новая договоренность сместила баланс сил в пользу российских партнеров, но позволила BP сохранить свою позицию в компании. Через пару лет компромисс был нарушен, и конфликт вокруг управления и собственности разгорелся вновь. Однако, несмотря на это, ТНК-BP продолжала демонстрировать хорошие результаты^18.

Юкос

Когда в 2000 г. Путин пришел к власти, владелец ЮКОСа Михаил Ходорковский уже был на пути к тому, чтобы стать самым богатым человеком в России. Он считался агрессивным и безжалостным бизнесменом, но с началом нового столетия его поведение начало меняться. Казалось, он воплощал в себе сразу три поколения – акулу-грабителя эпохи первоначального накопления капитала, современного бизнесмена и филантропа. Сделав ставку на западные технологии, он превратил ЮКОС в самую передовую и эффективную нефтяную компанию. Благодаря внедрению западного стиля корпоративного управления и листингу на западных биржах, Ходорковскому удалось существенно повысить стоимость ЮКОСа, а заодно и в несколько раз приумножить свое состояние. Помимо бизнеса, он активно включился в благотворительность через созданный им фонд «Открытая Россия», нацеленный на поддержку инициатив по защите гражданских прав и прав человека

Его расходы на политику были широко известны, об их масштабах даже ходили легенды: говорили, что Ходорковский потратил колоссальную сумму на то, чтобы в мае 2003 г. депутаты Госдумы проголосовали нужным ему образом по налоговым законопроектам. Казалось, он проводит свою собственную внешнюю политику. В обход Кремля велись переговоры напрямую с Китаем о строительстве трубопровода, в то время как у Путина были совсем другие представления по этому стратегически важному вопросу. Ходорковский достиг соглашения о слиянии с «Сибнефтью», еще одним российским нефтяным гигантом, что могло превратить ЮКОС в крупнейшую нефтяную компанию в мире. Параллельно он вел переговоры с Chevron и ExxonMobil о продаже контрольного пакета акций ЮКОСа. Такая сделка лишала государство контроля над существенной частью важнейшего стратегического актива страны, нефтяных запасов, что резко противоречило ключевому принципу Путина, изложенному им в статье 1999 г.

Продвигаясь одновременно по всем вышеуказанным фронтам, Ходорковский не скрывал своей готовности тратить деньги на переход России от президентской формы демократии к парламентской демократии, как и своего намерения стать премьер-министром. Продажа части ЮКОСа дала бы ему необходимые миллиарды долларов на осуществление этой кампании.

Но затем на встрече президента с представителями крупного бизнеса состоялась знаменитая перепалка между Путиным и Ходорковским, которая была заснята на видео. Ходорковский сказал о том, что в стране расширяются масштабы коррупции. В ответ на это Путин напомнил, что сам Ходорковский приобрел контроль над сверхзапасами нефти по очень низкой цене. «Как она [компания ЮКОС] их получила, это вопрос, – сказал Путин. И добавил: – Я возвращаю вам вашу шайбу».

Несколько месяцев спустя, в июле 2003 г., был арестован один из деловых партнеров Ходорковского, затем последовали другие. Помощники Ходорковского советовали ему быть более осторожным, полагая, что он слишком самонадеян, но он игнорировал все предостережения. Во время визита в Вашингтон в сентябре 2003 г. Ходорковский сказал, что, по его оценкам, шансы на арест составляют 40 %. Складывалось впечатление, что он не верил в реальность такого исхода.

Осенью 2003 г. Ходорковский отправился в поездку по Сибири, которая очень смахивала на предвыборное турне, – были запланированы выступления, интервью и встречи с общественностью в ряде сибирских городов. Рано утром 23 октября его самолет приземлился в Новосибирске для заправки. В 5.00 сотрудники ФСБ ворвались в самолет и произвели арест. Весной 2005 г. после длительного судебного процесса Ходорковский был признан виновным в налоговом мошенничестве и отправлен в отдаленную сибирскую колонию. В 2011 г. срок наказания был увеличен в результате вынесения приговора по второму делу о хищении нефти. К тому времени это дело получило международный резонанс, и организация Amnesty International назвала Ходорковского «узником совести».

Что же касается ЮКОСа, то компания прекратила существование. ЮКОС был ликвидирован и поглощен «Роснефтью», которая стала крупнейшей российской нефтяной компанией, в значительной мере принадлежащей государству, которое в России всегда выходит победителем.

«Стратегические ресурсы» еще не раз сыграли свою роль. В проекте «Сахалин-1» партнером ExxonMobile выступила российская компания «Роснефть». В отличие от Exxon, Shell начала реализацию проекта «Сахалин-2» без участия российского партнера. Но тут на сцену вышел «Газпром», крупнейшая в мире газовая компания, которая тем не менее не была представлена на рынке сжиженного природного газа (СПГ) и не имела инфраструктуры сбыта в Азии. В 2006 г. на протяжении нескольких месяцев на проект «Сахалин-2» обрушивался поток обвинений в различных экологических нарушениях, некоторые из которых влекли за собой серьезные штрафы. В конце декабря 2006 г. Shell и ее японские партнеры приняли «Газпром» в качестве мажоритарного акционера. Проект тут же стал быстро продвигаться вперед, и в 2009 г. начались экспортные поставки СПГ в Азию и даже в далекую Испанию.

Нефть и будущее России

Ко второму десятилетию XXI в. Россия снова стала ведущим поставщиком нефти. Она восстановила объемы добычи, существовавшие в период заката Советского Союза. Однако теперь нефтяная отрасль была технологически интегрирована с остальной частью мира. Она уже не являлась удельным княжеством под началом вездесущего министерства, в ней функционировало множество компаний с разными стилями руководства, культурой и подходами. Когда все части нового механизма встали на свои места, Россия вновь превратилась в крупнейшего производителя и второго по величине экспортера нефти в мире.

Однажды, принимая во внимание тот факт, что российские объемы добычи и доходы от нефти продолжают расти, Владимира Путина спросили, является ли Россия энергетической сверхдержавой. Он ответил, что ему не нравится терминология прошлого. «Сверхдержава, – сказал он, – это слово, которое мы употребляли во времена холодной войны». А холодная война давно закончена. «Я не называю Россию энергетической сверхдержавой, но мы обладаем более значительными возможностями, чем кто-либо еще, – добавил он. – Если взять энергетический потенциал России во всех областях, таких как нефть, газ и атомная энергия, то она бесспорно является лидером»19.

Разумеется, энергетические ресурсы России – и ее рынки – дали ей важное преимущество, а с новым всплеском неопределенности на Ближнем Востоке и угроз энергетической безопасности Россия укрепила свою значимость как надежного поставщика энергоресурсов.

Нефть и газ также приводят в движение экономику страны. Как писал Путин в своей статье в 1999 г., энергоресурсы действительно являются двигателями экономического восстановления и роста и основным источником государственных доходов. Высокие цены на энергоносители увеличивают приток денег в государственную казну. Значимость этих доходов повышается и демографической ситуацией в стране, в частности необходимостью обеспечить пенсиями стареющее население.

Однако сильная зависимость от энергетического сектора не может не вызывать опасений внутри страны и порождает дебаты о необходимости «модернизации страны», под которой подразумевается диверсификация экономики. Но такая модернизация возможна лишь при условии широкомасштабного реформирования экономики, правовых институтов и институтов государственной власти, а также активного развития культуры предпринимательства. При этом некоторые считают, что высокие цены на нефть создают финансовую подушку, которая позволяет откладывать реформы. Так или иначе, в ближайшие несколько лет именно нефть и газ будут оставаться основным источником благосостояния страны и ареной для передовых технологий и экономического развития.

Высокая важность нефтегазовых ресурсов выдвигает на передний план еще один риск: сможет ли Россия удерживать добычу на нынешнем уровне или же очередное значительное сокращение неизбежно? Последнее поставило бы экономику страны под угрозу. Многие убеждены, что Россия будет не в состоянии долго поддерживать сегодняшние уровни добычи в отсутствие серьезных шагов по привлечению новых инвестиций, созданию нацеленного на поощрение инвестиций налогового режима, по интенсивному развитию технологий и выполнению такой жизненно важной задачи, как освоение нефтегазовых месторождений «следующего поколения». К ним, в частности, относятся морские и шельфовые месторождения Арктического региона у северного побережья России.

Не стоит, однако, забывать, что разработка арктических запасов сопряжена с огромными техническими сложностями – ледяной покров держится с октября по июнь, толщина льда достигает двух метров, температура опускается до –50 °С, жестокие шторма, непрекращающиеся неделями, ну и, конечно, удаленность. В результате она требует гораздо бóльших вложений, чем сахалинские проекты. Но Арктика остается одним из самых привлекательных регионов с точки зрения ресурсов. Масштаб, сложность и стоимость арктических проектов, а также потребность в передовых технологиях морской добычи заставили Россию искать международного партнера. Начало, казалось, было положено альянсом «Роснефти» и BP, однако он распался весной 2011 г. из-за конфликта между BP и ее российскими партнерами по TНK-BP.

Чуть менее трех месяцев спустя, в августе 2011 г., «Роснефть» объявила о широкомасштабной сделке с ExxonMobil, которая была официально заключена в марте 2012 г. Бывший заместитель председателя правительства, а ныне генеральный директор «Роснефти», Игорь Сечин, архитектор сделки, заявил, что проект позволил преодолеть «чрезмерную политизацию» и «исторические стереотипы, которые осложняли» американо-российские отношения. Саму сделку он охарактеризовал как «реальное большое окно возможностей». И это было действительно так.

Две компании собираются разрабатывать три потенциально огромных ресурсных блока в Карском море, которое по площади равно нефтяной провинции в Северном море и переданным для разработки участкам Мексиканского залива вместе взятым, а также вести разведку месторождений в Черном море. Еще более необычным такое партнерство делает то, что «Роснефть» получает 30 %-ную долю в ряде материковых и морских проектах ExxonMobil в США и Канаде. Это позволит «Роснефти» приобрести опыт добычи нефти из малопроницаемых пластов, который можно использовать в Западной Сибири. «Роснефть» планирует заключить в ближайшее время аналогичные сделки по сотрудничеству в Арктике с компаниями Eni и Statoil.

Арктические проекты – классические долгосрочные предприятия. Сколько нефти и газа они принесут неизвестно. Добыча начнется не раньше 2022 г. Их суммарная стоимость может вылиться в сумму, размер которой, по словам президента Путина, «страшно произнести» – несколько сотен миллиардов и даже полтриллиона долларов. Эти деньги будут вкладываться в течение десятилетий, пока же можно сказать одно – лед тронулся. Освоение российской Арктики началось^20.

И это еще не все. Хотя ТНК-BP продолжала развиваться, напряженность в отношениях ее партнеров не ослабевала. Так продолжаться не могло. Ответом был выход из альянса. В октябре 2012 г. «Роснефть» и BP объявили, что российская компания выкупает долю BP в совместном предприятии. Вслед за этим о продаже своих акций «Роснефти» объявила и группа AAR. Результатом стала крупнейшая в истории мировой нефтяной индустрии сделка – $61 млрд. Последний день ТНК-BP начался в 4:00 21 марта во Франкфурте с подписания первого из множества документов и инициирования движения гигантских средств. Завершился он поздно вечером в штаб-квартире BP на Сент-Джеймс-сквер в Лондоне. «Эта сделка превращает “Роснефть” в лидера мировой индустрии с точки зрения объемов добычи и запасов», – сказал Игорь Сечин в тот вечер. «Роснефть» стала крупнейшей торгующейся на бирже нефтяной компанией (саудовская Aramco не является публичной компанией). Сечин подчеркнул, что в технологическом плане взоры новой компании устремлены на Арктику и сланцевую нефть баженовской свиты в Западной Сибири.

По условиям сделки BP получила в собственность почти 20 % Роснефти. Несмотря на внутренние разногласия, ТНК-BP приносила очень хорошие результаты всем партнерам. Государству она выплатила $100 млрд в виде налогов. BP не собиралась уходить из России, она осталась крупнейшим иностранным инвестором в стране. Как выразился генеральный директор компании Дадли, «это долгосрочное вложение».

Новая «Роснефть» в настоящее время занимает доминирующее положение в российском нефтяном секторе, на нее приходится 40 % суммарного объема добычи. Контролирующим акционером компании по-прежнему является государство. Это практическая реализация цели, поставленной Владимиром Путиным полтора десятка лет назад, – государственный контроль над стратегически важными секторами^21.

Как бы ни складывалась для западных компаний ситуация в России, когда речь идет о нефти и газе, более широкие перспективы видятся в странах бывшего Советского Союза, а не в Российской Федерации. Гораздо более широкие. Именно поэтому внимание к ним не ослабевает с конца 1980-х и начала 1990-х гг., когда происходил распад советской системы.

Глава 2

Каспийское дерби

В конце 1980-х, когда развал Советского Союза уже маячил на горизонте, в южных регионах СССР, в Прикаспии и Центральной Азии, начали появляться представители западных нефтяных гигантов. В 1991 г. здесь появились три независимые государства – Азербайджан, Казахстан и Туркмения.

Ключевым городом каспийского региона исторически был Баку. Столетие назад он являлся крупнейшим центром коммерческой и предпринимательской деятельности с роскошными дворцами нефтяных магнатов и одним из лучших в мире оперных театров. Однако представители западных компаний, которые приехали в Баку в период распада Советского Союза, нашли лишь жалкие остатки некогда полной жизни отрасли. То, что они увидели, больше походило на музей истории нефтедобывающей промышленности.

Сотрудничество с западными нефтяными компаниями помогало этим молодым государствам положить конец исторической изоляции и интегрироваться в мировую экономику. Это вело к изменению нефтяной карты мира и появлению на глобальном рынке нового нефтяного региона, который, имея третий в мире по величине действующий промысел, вполне мог ко второму десятилетию XXI в. соперничать с такими признанными нефтеносными районами, как Северное море.

Освоение каспийских нефтегазовых ресурсов было неразрывно связано с геополитикой и национальными амбициями. Безусловно, это должно было сказаться на облике нового мира – мира после холодной войны – и на его жизнедеятельности.

В центре Каспийского региона находится Каспийское море, самый большой в мире внутриконтинентальный водоем с береговой линией протяженностью около 6500 км. Хотя Каспийское море не соединено с Мировым океаном, вода в нем соленая, а внезапные сильные штормы – обычное явление. Азербайджан расположен на юго-западном побережье и граничит на западе с Грузией и Арменией. Эти три страны образуют Южный Кавказ. На северо-западном побережье Каспийского моря, севернее Азербайджана, находится Россия и ее неспокойный Северо-Кавказский регион, включая Чечню. С восточной стороны воды Каспия омывают два государства: на северо-востоке Казахстан и на юго-востоке Туркмению. На южном побережье находится Иран с его устремлениями к доминированию в регионе и интересами, восходящими к династиям персидских шахов.

Новая большая игра

Ожесточенная борьба интересов в этом регионе получила название новой «большой игры». Считается, что термин «большая игра» ввел Артур Конолли, офицер британской секретной службы, путешественник и писатель, казненный в 1842 г. местным правителем в Бухаре, древнем священном городе Центральной Азии. Этот термин хорошо отражает сущность – всю серьезность и тщетность – геополитической борьбы в регионе. Он был популяризован Редьярдом Киплингом в известном романе «Ким» о мальчике-шпионе, работавшем на британскую разведку, который оказался в самом центре противостояния между Британией и Российской империей в конце XIX в.1

В конце XX в. начался новый раунд большой игры, в котором к двум исходным игрокам присоединилось множество других стран – США, Турция, Иран и, позже, Китай. И, разумеется, сами недавно обретшие самостоятельность страны также были в числе игроков, которые балансировали между противоборствующими силами в стремлении сохранить и укрепить свою независимость.

Еще были крупные нефтяные и газовые компании, жаждущие добавить к своим запасам углеводородов новые богатые месторождения и решительно настроенные не остаться в стороне во время дележа. Нельзя забывать и про кучу предпринимателей-авантюристов, операторов, поисковиков, посредников, которые тоже хотели получить свой кусок пирога. Все это продолжало великую традицию, установленную еще в начале XX в. известным нефтяным махинатором, впоследствии магнатом и меценатом, Галустом Гюльбенкяном, которого прозвали «Мистер Пять процентов».

Вместо громкого термина «большая игра» некоторые предпочитали более приземленное название «политика трубопроводов», которое отражало тот факт, что рычагами политического воздействия было не оружие, а маршруты прокладки трубопроводов, по которым будет осуществляться экспорт каспийской нефти и газа на мировой рынок. Другие же, наблюдая за столкновением и переплетением интересов многочисленных игроков, слушая какофонию обвинений и контробвинений, видя, как делаются огромные ставки и заключаются сделки, называли происходящее «каспийским дерби». Но, каким бы ни было название, приз был один: нефть и газ, право добывать их и поставлять на рынок.

Игроки

Советский Союз канул в Лету. Но российские интересы нет. Между Россией и новыми независимыми государствами, некогда бывшими одной страной, существовали теснейшие связи во всем – от инфраструктуры до населения. По всему Каспийскому региону были разбросаны российские военные базы, наследие СССР. Как будет относиться Россия к своим новым соседям, многие из которых были независимыми ханствами до того, как несколько столетий назад их завоевала Российская империя, но никогда не существовали как современные национальные государства?

Для русских это было вопросом восстановления влияния и положения их страны на мировой арене – возвращения потерянного статуса великой державы. Для них распад Советского Союза стал неожиданностью. Многие сожалели об этом и рассматривали разрушение страны (в отличие от коммунистического режима) как унижение, как результат происков внешних сил, в частности США. Сразу же после распада они начали называть бывшие республики СССР «странами ближнего зарубежья», зачастую открыто говоря о необходимости восстановления контроля над ними. Само название «ближнее зарубежье» отражало особый статус и особые прерогативы России – не в последнюю очередь и потому, что в этих ныне независимых государствах жило много этнических русских. Хотя теперь их разделяли официальные границы, Россию и эти новые государства тесно связывала история, образование, экономика и вооруженные силы, русский язык, идеология и культура, не говоря уже о множестве межнациональных браков. По мнению Москвы, они попадали в сферу жизненных интересов России и должны были находиться под ее опекой. Западная активность и влияние в этих странах рассматривались русскими как дальнейшая попытка ослабить Россию и помешать восстановлению ее статуса великой державы^2.

И, разумеется, нефтяной вопрос играл свою роль. После большевистской революции 1917 г. нефтяные ресурсы Каспия разрабатывались советской нефтяной промышленностью, с использованием советских технологий и на деньги Советского Союза. В советские времена началось освоение богатейшего, хотя и очень сложного нефтеносного района в Казахстане, и советские нефтяные генералы уже поговаривали о возврате Каспию статуса центра нефтедобычи.

Среди русских было распространено убеждение или, по крайней мере, подозрение в том, что США сознательно срежиссировали развал Советского Союза с целью наложить лапу на каспийскую нефть.

США и Великобритания рассматривали обретение независимости и суверенитета новыми государствами как естественное завершение эпохи холодной войны и необходимое условие для перехода к более мирному сосуществованию. Теперь эти страны получили возможность реализовать вильсонианскую мечту о самоопределении. Возвращение их в сферу эксклюзивного влияния России, по мнению США и Великобритании, было бы неблагоприятным и дестабилизирующим фактором. В то же время существующий вакуум мог заполнить Иран.

Энергетический аспект имел для Вашингтона в начале 1990-х гг. ничуть не меньшее значение, чем для других игроков. Оккупация Кувейта Саддамом Хусейном и только что завершившаяся война в Персидском заливе в очередной раз показали миру, как опасна чрезмерная зависимость от ближневосточной нефти. Если бы удалось реинтегрировать каспийский регион в глобальную энергетическую систему, как это было до Первой мировой войны, и обеспечить новый приток нефтяных ресурсов на мировой рынок, это стало бы важным шагом в направлении диверсификации нефтяных поставок и существенным вкладом в укрепление глобальной энергетической безопасности.

В то же время построение новых конструктивных отношений с Россией было одним из приоритетов правительства Клинтона, и США не хотели осложнять ситуацию соперничеством за каспийскую нефть и своим участием в новой большой игре. В своей речи, названной «Прощай, Флэшмен» (Флэшмен – вымышленный персонаж, прославленный британский вояка и прохвост, участвовавший в азиатском противостоянии Англии и России в XIX в.), заместитель госсекретаря США Строуб Тэлботт заявил об американской заинтересованности в устойчивом экономическом и политическом развитии этого региона, являющегося важнейшим перекрестком мира, и предостерег от альтернативного сценария – «возможности превращения региона в прибежище терроризма, рассадника религиозного и политического экстремизма, и арену открытых вооруженных конфликтов». «Конечно, можно заявить… что сейчас появилась возможность переиначить “большую игру” на Кавказе и в Центральной Азии… игру, которая приводится в движение нефтью, – продолжил он. – Однако наша цель состоит в том, чтобы активно препятствовать подобному атавистическому подходу». Большой игре, как выразился он, «место на книжной полке среди исторической беллетристики». Но тем не менее все понимали, что смягчение столкновения интересов и амбиций в этом ключевом стратегическом регионе – очень непростая задача^3.

Перед Турцией, которая в течение многих столетий не имела доступа на эту территорию, с распадом Советского Союза открывались двери для расширения своего влияния и торговой деятельности на Кавказе, в Каспийском регионе и дальше, за их пределами, а также для восстановления утраченных связей с тюркскими народами Центральной Азии. Исламская Республика Иран также была не прочь распространить свое политическое и религиозное влияние на север – на другие прикаспийские страны и на Центральную Азию – и попытаться привлечь на свою сторону мусульманские народы, чьи возможности исповедовать ислам сильно ограничивались в советские времена.

Особое значение для Ирана имел Азербайджан. Здесь проживало более 7,5 млн этнических азербайджанцев, которые теперь получили возможность свободно взаимодействовать с внешним миром, в то время как около 25 млн иранцев, т. е. четверть населения Ирана, также этнически были азербайджанцами. Несмотря на жесткий контроль со стороны правящего теократического режима, многие иранские азербайджанцы имели прямые родственные связи в Азербайджане. Поэтому Тегеран видел в ныне независимом соседнем государстве с его более толерантным, светским и активно развивающимся обществом серьезный источник угрозы собственному режиму.

Интересы Китая формировались более медленно, однако и для него энергетическая проблема в конечном итоге вышла на передний план, когда интенсивный рост экономики подстегнул рост потребностей страны в энергии. Центральноазиатские государства находились «по соседству», из них можно было проложить трубопроводы и обеспечить столь важную диверсификацию поставок. Постепенно влияние Китая становилось все более и более заметным, хотя он и старался действовать не столько через политику, сколько через инвестиции.

Новые независимые государства тоже едва ли были простыми пешками в этой игре. Их лидеры были полны решимости укрепить свою власть. Несмотря на существенные различия между ними, де-факто это были однопартийные государства с сосредоточенной в руках президента властью. Во внешней политике они преследовали одну и ту же цель: сохранить и укрепить свою независимость и состояться как государства. Какими бы ни были их отношения с Кремлем, они ни в коем случае не хотели снова оказаться поглощенными Россией. Однако они не могли полностью оторваться от своего могущественного соседа и боялись навлечь на себя его гнев. Они нуждались в России. Связи были слишком многогранными и тесными, а география очевидна. Кроме того, они беспокоились о судьбе представителей своих этнических групп, которые жили в Москве и других российских городах, и денежные переводы которых стали важным компонентом их ВНП.

Для некоторых из этих стран нефть и газ имели критическое значение: это была основная статья их доходов и главный двигатель восстановления и экономического роста. Нефть могла привлечь в них компании со всего света и обеспечить не только денежные потоки, но и политическое влияние и поддержку. Как сказал советник по вопросам национальной безопасности Азербайджана, «нефть – это наша стратегия, наша безопасность и наша независимость»4.

Однако для того чтобы обеспечить выживание, этим новым суверенным государствам требовались не только материальные ресурсы, такие как нефть, но и ресурсы совсем иного рода – а именно, ловкая дипломатия. Дипломатические игры в этом регионе всегда требовали превосходного умения балансировать в сложных условиях. Азербайджан, светское мусульманское государство, зажат между Ираном и Россией. Казахстан с его огромной территорией, но относительно небольшим населением, вынужден находить баланс в отношениях с влиятельной Россией и быстро растущим и набирающим политический вес Китаем.

Но между тем за всеми этими дискуссиями о нефти, геополитике и больших играх нельзя было упускать из виду более практические вопросы: в конце концов, нефтедобыча ведется не столько на мировой политической арене, сколько непосредственно на игровом поле самой нефтяной индустрии – на компьютерных мониторах инженеров и проектировщиков, в отчетах финансовых аналитиков, в цехах по сборке буровых установок и на буровых площадках и морских платформах, где ключевое значение приобретают другие факторы, такие как геология и геофизика, проектирование, затраты, инвестиции, логистика, мастерство и передовые технологии. А риски для компаний были высокими, причем не только риски политического характера, но и неизбежные риски, связанные с разработкой новых месторождений, которые могли иметь крупнейшие в мире запасы, но в то же время требовать решения сложнейших технических задач.

С точки зрения ожиданий у компаний были две альтернативы. С одной стороны, Каспийский регион называли новым Эльдорадо, еще одним Персидским заливом с несметными сокровищами в виде нефти и газа, которые только и ждут, чтобы их извлекли из-под земли. С другой стороны, его относили к рискованным нефтеносным провинциям, где сухие скважины не раз приносили разочарование нефтяникам. Поэтому важно было трезво оценивать ситуацию и уравновешивать ожидания.

Нефтяное королевство

В конце XIX и начале XX в. Российская империя, а точнее, бакинский район с его богатыми месторождениями, была крупнейшим производителем нефти в мире. На заре XX в. по объемам добычи этот район опережал даже западную Пенсильванию и был мировым центром нефтедобычи. Здесь нажили свои состояния Нобели и Ротшильды. Людвиг Нобель – брат Альфреда, изобретателя динамита и учредителя знаменитых Нобелевских премий, – был известен как «русский Рокфеллер». Именно Людвиг Нобель построил первый в мире танкер для перевозки нефти по бурным водам Каспийского моря. Компания Shell Oil была создана как предприятие для транспортировки бакинской нефти по всему миру дерзким предпринимателем, некогда торговцем сувениров из ракушек Маркусом Сэмюелем. Местные нефтяные магнаты также обладали огромным влиянием и деньгами.

Господствующее положение Баку серьезно пошатнулось с началом периода политической нестабильности, отправной точкой которого стала неудавшаяся революция 1905 г., названная Владимиром Лениным «генеральной репетицией». В последовавшие за этим годы ситуация в регионе оставалась неспокойной из-за активизировавшегося революционного движения. Особенно выделялся среди революционеров-подпольщиков некогда ученик духовной семинарии из соседней Грузии Иосиф Джугашвили, известный миру под псевдонимом Сталин. Позднее Сталин написал, что именно в Баку он стал «подмастерьем революции», работая агитатором и организатором рабочих кружков на бакинских нефтепромыслах. О том, что в этот же период он занимался вымогательством и грабежом банков, Сталин предпочитал умалчивать. Он хорошо понимал, какими несметными богатствами обладает Баку с его нефтью – богатствами, которые следовало отнять, – и называл Баку нефтяным королевством^5.

В результате большевистской революции Российская империя рухнула. Через несколько месяцев обширная область к западу от Каспийского моря, включая Баку, провозгласила себя независимым государством – Азербайджанской Демократической Республикой. Это была первая мусульманская страна, в которой право голоса было предоставлено женщинам (даже раньше чем в США). Однако Ленин заявил, что его молодое революционное государство не сможет выжить без бакинской нефти, поэтому в 1920 г. Азербайджан был оккупирован Красной Армией и присоединен к Советской России, а месторождения нефти были немедленно национализированы.

Несмотря на это, глава Royal Dutch Shell сэр Генри Детердинг, потерявший в Баку богатейшие нефтепромыслы, уверенно заявил, что «не пройдет и полгода, как большевиков вычистят, и не только с Кавказа, но и из России». Но в скором времени стало очевидно, что большевики никуда не уйдут и западным компаниям больше нет места в новой Советской России.

Когда в июне 1941 г. Гитлер вторгся в Советский Союз, одной из его главных стратегических целей был Азербайджан – чтобы приводить в движение гигантскую военную машину, Гитлеру требовались надежные поставки нефти. «Если мы не получим бакинскую нефть, война проиграна», – сказал он одному из своих генералов. Фашистская армия очень близко подошла к Баку, но была остановлена на последнем рубеже у реки Терек благодаря яростному сопротивлению советских войск и естественным преградам, которыми изобиловали высокие Кавказские горы. Неудачное наступление на Баку дорого обошлось нацистской Германии, катастрофическая нехватка топлива стопорила ее военную машину и была одной из причин окончательного поражения в этой войне^6.

В 1970-е и 1980-е гг. Каспий превратился в нефтяное захолустье. Считалось, что запасы нефти там истощились или были трудноизвлекаемыми, поэтому советская нефтедобывающая промышленность переключила свое внимание на другие регионы, особенно на Западную Сибирь. Однако в начале 1990-х гг., когда в результате краха советской системы бывшие республики СССР Азербайджан, Казахстан, и Туркмения обрели независимость и в них потекли иностранные инвестиции и передовые технологии, нефтяной потенциал региона вновь стал привлекательным.

Музей под открытым небом

Баку и Бакинский район некогда были центром российской, а затем советской нефтяной промышленности, и буквально вся история развития нефтедобычи предстала перед глазами удивленных представителей западных нефтяных компаний, когда они появились в Азербайджане.

Часть этого исторического музея находилась в море. От набережной Баку далеко в море уходил небольшой город из колченогих деревянных конструкций, соединенных друг с другом шаткими деревянными мостками. Дальше, на расстоянии 100 км от берега, где море становится мелким, располагались Нефтяные Камни – своеобразный город нефтяников – паутина деревянных и стальных платформ и эстакад около 25 км длиной и около километра шириной с общей протяженностью эстакад около 200 км, и многоэтажными жилыми и административными зданиями на искусственных островах. В свое время это считалось крупнейшим достижением советской инженерии, «легендой в открытом море». Но к началу 1990-х гг. Нефтяные Камни пришли в упадок: сооружения проржавели и обветшали, конструкции частично обрушились в море, а некоторые места были признаны настолько опасными, что были покинуты и закрыты^7.

На суше, в самом Баку и в его окрестностях, вырисовывались бесчисленные силуэты древних станков-качалок, мерно кивающих своими «ослиными головами», которые качали нефть из скважин, пробуренных еще в конце XIX и начале XX в. Совершив небольшую пешую прогулку к северу от Баку, вы попадали в огромную засушливую долину Кирмаки и переносились в еще более ранние времена. Вам приходилось переступать через трубы и взбираться на лишенные растительности холмы, изъеденные, как оспинами, сотнями колодцев, вырытых вручную еще в XVIII и XIX в. В те дни в эти опасные, вызывающие клаустрофобию, колодцы глубиной 8–15 м, стены которых были укреплены досками, опускались один или двое мужчин, наполняли ведра нефтью и поднимали их наверх при помощи примитивных лебедок.

С другой стороны Апшеронского полуострова находилось месторождение Балаханы, где в 1871 г. забил нефтяной фонтан. Хотя месторождение уже дало около 5 млрд баррелей нефти, добыча в небольших масштабах здесь продолжалась, и кругом возвышался лес буровых установок, некоторые из которых восходили к временам Нобелей и Ротшильдов. Невдалеке, на близлежащем склоне горы, где выходили на поверхность нефтяные газы, днем и ночью горел «вечный огонь».

Таким образом, прибывших в Азербайджан представителей западных нефтяных компаний ожидала переживающая глубокий упадок, отсталая отрасль, отчаянно нуждавшаяся в инвестициях, современных технологиях и пристальном внимании. Но за всем этим они увидели и другое – огромные возможности, хотя и сопряженные с множеством рисков и неопределенностью.

Все дороги ведут сюда

Азербайджан был центром каспийского дерби. Как выразился российский министр энергетики, это был «ключ» к Каспийскому морю, поэтому «все дороги вели сюда». Здесь разыгрывались все карты, и многие из них были связаны с географией. Ближайшая проблема находилась на западе, и ее источником было новое независимое государство Армения, с которым у Азербайджана разгорелся военный конфликт из-за спорного армянского анклава Нагорный Карабах. Победу в этой войне одержала Армения, 800 000 этнических азербайджанцев, в основном из Нагорного Карабаха, стали беженцами или вынужденными переселенцами и жили в палаточных городках, вагончиках из гофрированного железа и любом другом жилье, которое смогли найти для них местные власти. Наплыв беженцев, составлявших 10 % населения Азербайджана, только усугубил ситуацию в этой обедневшей стране с разрушенной инфраструктурой, стоящей на грани экономического краха.

В начале 1990-х гг. различные консорциумы иностранных нефтяных компаний вели «сложные и постоянно срывающиеся переговоры» с чередой сменяющих друг друга правительств, но так и не пришли ни к каким договоренностям. Казалось, страна навсегда погрузилась в политическую сумятицу, хаос, вызванный борьбой многочисленных кланов за власть, и постепенно скатывалась к гражданской войне^8.

Сын своего народа

В советские времена Гейдар Алиев достиг вершин власти сначала как генерал КГБ, затем как председатель КГБ Азербайджана и, наконец, как первый секретарь ЦК Коммунистической партии Азербайджана. Затем он был переведен в Москву, избран членом Политбюро и считался одним из самых влиятельных политиков в Советском Союзе. Однако из-за серьезных разногласий с Горбачевым Алиев попал в опалу и был не только исключен из Политбюро, но и выслан из Москвы. Предоставить квартиру в Баку ему отказались, поэтому ему пришлось вернуться на родину в Нахичевань. После распада СССР эта область была отделена от Азербайджана вклинившейся узкой полосой территории Армении, поэтому попасть в нее можно было только самолетом из Баку. Находясь в изгнании, Алиев осознал, что его призвание отныне не в том, чтобы быть «советским человеком», а в том, чтобы стать «сыном своего народа». И он стал ждать благоприятного момента.

В 1993 г., после обострения правительственного кризиса и возникновения угрозы гражданской войны, Алиев приехал в Баку. В разгар мятежа против действующего президента Эльчибея Алиев стал новым президентом Азербайджана. В возрасте 70 лет Алиев снова пришел к власти. С собой он принес стабильность. И умение управлять страной. «Я очень долго был в политике и видел ее изнутри, находясь у верхушки власти мировой сверхдержавы», – сказал он. Теперь Алиев защищал национальные интересы Азербайджана. Он был блестящим тактиком и выдающимся стратегом. Умело используя нефтяной потенциал страны, он превратил ее в настоящее национальное государство, заручился поддержкой ключевых держав и укрепил и режим, и свою личную власть. В то же время он хорошо понимал менталитет Москвы и знал, как вести себя с русскими и до каких пределов можно гнуть свою линию, чтобы не вызвать их гнев^9.

Контракт века

В сентябре 1994 г. Алиев собрал группу дипломатов и представителей иностранного нефтяного бизнеса в банкетном зале дворца «Гулистан» для подписания соглашения, которое было торжественно названо «контрактом века». В «контракте века» были представлены 10 нефтяных компаний из шести стран, которые теперь вошли в Азербайджанскую международную операционную компанию (в английской аббревиатуре AIOC), и Государственная нефтяная компания Азербайджана (SOCAR). Среди западных компаний доминировали BP и Amoco, однако значительная доля в контракте принадлежала и российскому «Лукойлу». Позднее к AIOC присоединилась японская корпорация Itochu, увеличив число представленных стран до семи. Принимая во внимание все сложности и высокую неопределенность, некоторые угрюмо ворчали, что этот «контракт века» следовало бы назвать «миссия невыполнима». В конце концов, как это будет работать? Как внутриматериковый Азербайджан собирается поставлять свою нефть на мировой рынок? Ведь, как сказал генеральный директор одной из западных компаний-участниц, «нефть надо где-то продавать»10.

Кроме того, даже с Алиевым у власти политическая ситуация в стране оставалась крайне нестабильной. В Баку продолжал действовать комендантский час, а вскоре после подписания «контракта века» были убиты двое ближайших помощников Алиева, включая руководителя службы безопасности, и совершена неудачная попытка военного переворота.

В рамках «контракта века» предусматривалась разработка блока месторождений Азери-Чираг-Гюнешли на шельфе Каспия в 100 км от берега. Они были открыты еще до развала Советского Союза, но из-за своей сложности фактически не были разработаны. Большая часть этих залежей нефти была недосягаемой для советской нефтедобывающей промышленности с ее уровнем технологий. Тем не менее в советские времена была начата разработка на мелководье, и если существующую платформу переоборудовать и модернизировать в соответствии с международными стандартами, можно было бы быстро начать добычу так называемой ранней нефти. Это было важно по двум причинам: во-первых, это быстро создавало поток доходов, а во-вторых, укрепляло доверие между членами консорциума AIOC.

Куда потечет ранняя нефть?

Вместе с тем ранняя нефть создавала серьезную и безотлагательную проблему. Как транспортировать ее на мировой рынок? Доставив ее на берег, какую-то часть можно было перевозить в железнодорожных цистернах, как в XIX в., но, учитывая ограниченные возможности железнодорожного транспорта, проблему это не решало.

Очевидным ответом был трубопровод. А вместе с этим очевидным ответом начинался новый виток каспийского дерби. Нефть могла пойти на север через существующую российскую систему трубопроводов – вариант, который чрезвычайно устраивал Россию. Но это давало в руки Москвы мощный рычаг влияния на экономическую и политическую судьбу Азербайджана, чему активно противились США.

Другим вариантом был западный маршрут через территорию Грузии с выходом к Черному морю, где дальнейшая транспортировка нефти осуществлялась бы танкерами через Босфорский пролив в Средиземное море – точно таким же маршрутом транспортировалась бакинская нефть в XIX в. Но это ставило Азербайджан в зависимость от Грузии, которую раздирала на части сепаратистская борьба и у которой были весьма напряженные отношения с Москвой. Кроме того, этот маршрут обошелся бы гораздо дороже, потому что трубопровод должен был пройти по сложному рельефу. Консорциум AIOC находился под сильнейшим давлением. Азербайджану требовались доходы, компаниям нужна была ясность. США и Россия пытались настоять на своем. И тем не менее надо было что-то делать. Ранняя нефть была на подходе.

Стратегия двух трубопроводов: никто не должен остаться в обиде

В невзрачном конференц-зале в деловом центре Лондона собралось несколько руководителей компаний из AIOC и небольшая группа региональных и отраслевых экспертов, чтобы наконец-то сделать выбор – «ранняя нефть пойдет на север» или «ранняя нефть пойдет на запад» – и обсудить вероятную реакцию на то и другое решение. После длительных дискуссий было сделан вывод, что «выбор любого из направлений опасен с точки зрения политического риска».

Наконец, один из участников встречи, до того момента тихо сидевший в углу, сказал: «Зачем вообще выбирать? Почему мы не можем использовать оба варианта? Чем больше трубопроводов, тем лучше. Несмотря на более высокие затраты, двойной маршрут гарантирует бóльшую надежность. Это будет отличной страховкой. Такой подход также обеспечит нам скорость и избавит от умышленных проволочек – AIOC всегда может пригрозить тем, что выберет “другой” вариант». Таким образом, в выборе сразу двух маршрутов был большой смысл^11.

Разумеется, с чего-то нужно было начать. И начать нужно было с российского маршрута. В конце концов, этот трубопровод уже существовал. К тому же так было лучше с точки зрения политики.

Гейдар Алиев считал именно так. Непогожим холодным вечером в феврале 1995 г. из своей резиденции, расположенной на возвышающихся над Баку холмах, Алиев дал инструкции главе AIOC Теренсу Адамсу и руководителю Азербайджанской государственной нефтяной компании. По словам президента, нельзя делать ничего, что настроило бы русских против. Это было слишком рискованно. Прежде чем предпринимать любые другие шаги, необходимо подписать контракт с русскими. «Геополитический императив бакинской нефтяной дипломатии был обозначен предельно ясно», – впоследствии сказал Адамс. Президент четко выразил и еще одну мысль. Конфликт с русскими в любой форме будет катастрофой для Азербайджана, а значит и для AIOC и лично для всех вовлеченных в это предприятие. Он бросил на обоих присутствующих тяжелый взгляд. С другой стороны, Алиев подчеркнул, что отношения с США также важны для его стратегии. Его требование к нефтяным компаниям было трудновыполнимым, но абсолютно четким: «Никто не должен остаться в обиде».

В феврале 1996 г. северный маршрут получил официальное одобрение^12. Следующим было заключено соглашение по западному маршруту для транспортировки ранней нефти. Грузинский маршрут служил противовесом Москве. Реализация этого плана опиралась на личные отношения между Алиевым и грузинским президентом Эдуардом Шеварднадзе, чья политическая судьба была очень похожа на судьбу Алиева: министр внутренних дел Грузии, первый секретарь ЦК Коммунистической партии Грузии, затем путь к верхушке власти в Кремле – министр иностранных дел СССР при Михаиле Горбачеве, партнер по переговорам с госсекретарем США Джеймсом Бейкером об окончании холодной войны. Теперь Шеварднадзе, вернувшийся в Грузию в качестве президента после распада Советского Союза, вел переговоры о строительстве трубопровода и о плате за транзит, которая была очень нужна обедневшей Грузии, чтобы удержаться на плаву. Но не менее важен был и геополитический капитал, который приобретала Грузия благодаря заинтересованности США, Великобритании и Турции. Он помог бы ей в противостоянии с находящимся на севере российским гигантом.

К 1999 г. заработали оба маршрута транспортировки ранней нефти. Западный маршрут в точности повторял тот путь, по которому был проложен старый деревянный трубопровод братьев Нобелей в XIX в. Северная российская ветка проходила через Чечню, где в том же году началась вторая война между российскими вооруженными силами и исламистскими боевиками. Во время войны чеченский участок нефтепровода был частично разрушен. Вся ранняя нефть была пущена по западной грузинской ветке, которая доказала свою ценность как «страховочного варианта».

Ранняя нефть начала поступать на рынок. Между тем к концу десятилетия многие технические трудности, связанные с разработкой блока шельфовых месторождений Азери-Чираг-Гюнешли, были преодолены, а это означало существенное расширение добычи с началом нового столетия. Запасы были «доказаны»: со дна Каспийского моря можно было рентабельно извлекать большие объемы нефти.

Каким путем пойдет большая нефть

Теперь, когда был открыт доступ к запасам, встал вопрос строительства основного экспортного трубопровода с гораздо большей пропускной способностью. Но на этот раз вопрос стоял жестче: трубопровод мог быть только один. Учитывая масштабы строительства и затрат, два трубопровода себя не окупили бы. Разумеется, Россия ратовала за то, чтобы нефть текла на север через российскую систему трубопроводов – это дало бы ей определенные рычаги влияния на каспийские ресурсы. Другим вариантом был маршрут через Грузию. Но в обоих случаях в конце трубы нефть перегружалась в танкеры и ее дальнейший путь пролегал через Черное море и узкий Босфорский пролив. А это была большая проблема.

Босфорский пролив, который соединяет Черное и Средиземное море и является границей между Европой и Азией, на протяжении многих веков играл важнейшую роль. Именно сюда в IV в. нашей эры римский император Константин перенес столицу Римской империи, чтобы лучше управлять обширными восточными территориями, дав ей название Константинополь. В новой истории город имел большое стратегическое значение и для Российской, и для Советской империй: их единственные незамерзающие порты находились на Черном море, и военным кораблям приходилось проходить через Босфор, чтобы попасть в Мировой океан.

Но в конце XX в. пролив и без того был перегружен танкерами, перевозящими российскую и каспийскую нефть на мировые рынки, и мог не справиться с резко возросшим транзитом. Ситуация усугублялась тем, что Босфор не был изолированным водным путем; он пересекал самое сердце Стамбула (как был официально переименован Константинополь в 1930 г.), город с населением 11 млн человек. Несколько аварий танкеров стали катастрофическими для Стамбула, и Турция боялась их повтора. И не без оснований. Этот узкий пролив длиной 31 км имеет 12 крутых поворотов. В самом узком месте его ширина не превышает 700 м, а угол поворота составляет 45°. Еще в одном месте пролив поворачивает на 80°, почти под прямым углом^13.

Был еще один маршрут, с точки зрения затрат самый дешевый из всех. Можно было договориться с Тегераном о том, чтобы отправлять каспийскую нефть на юг, на нефтеперерабатывающие заводы на севере Ирана. А взамен получать эквивалентное количество нефти с нефтяных промыслов на юге Ирана и далее экспортировать ее через Персидский залив. Таким образом, отпадала необходимость в строительстве трубопровода через Иран. С экономической точки зрения такой обмен был оптимальным решением, но оно абсолютно не устраивало США и другие западные страны и было категорически отвергнуто. Это не только укрепило бы позиции Ирана, но и позволило бы ему взять под контроль будущее Азербайджана – последнее, чего хотел бы Алиев. Наконец, это привело бы к увеличению количества нефти в Персидском заливе и большей зависимости от Ормузского пролива, сводя на нет все усилия по диверсификации поставок и укреплению энергетической безопасности, ради чего, собственно, и замышлялась игра.

Оставался, впрочем, еще один вариант – пойти на запад, в обход Армении через Грузию, затем повернуть налево у Тбилиси и направиться на юг через Турцию к турецкому порту Джейхан на Средиземном море. Основных проблем было две. Во-первых, трубопровод Баку – Тбилиси – Джейхан должен был стать самым протяженным в мире, а его прокладка через высокие пики Кавказа была сопряжена со значительными техническими трудностями. Во-вторых, это был самый дорогостоящий маршрут. Строительство требовало огромных вложений, а дальнейшая экономическая жизнеспособность оценивалась весьма сомнительно.

По мере того, как срок принятия решения приближался, баталии вокруг главного трубопровода становились все ожесточеннее. В одной частной беседе госсекретарь США Мадлен Олбрайт кратко сформулировала свое видение отношения США к этому вопросу. Однажды вечером, сидя в небольшом кабинете на 17-м этаже здания Госдепартамента, она сказала: «Мы не хотим через десяток лет биться головой об стену и спрашивать себя, какого черта мы не построили этот трубопровод?»

Момент настал

Вот уже пятый раз в Стамбуле проводилась ежегодная конференция «Легенда трех морей» (Каспийское, Черное и Средиземное море). Конференция открывалась теплым июньским вечером, когда солнце уже клонилось к закату, в парке на склоне холма, с которого открывался великолепный вид на Босфор, под тихий мелодичный концерт в исполнении «Оркестра трех морей». Музыка должна была символизировать гармонию, преодоление всех острых исторических противоречий, так как здесь собирались представители стран Центральной Азии и Кавказа, многих арабских государств, а также Израиля.

Но на следующий день от гармонии не оставалось и следа и начиналось настоящее каспийское дерби. Из года в год на заседаниях и в кулуарах конференции разгорались оживленные дискуссии и все чаще яростные споры о маршрутах трубопровода, а как-то раз между очень высокопоставленными участниками даже вспыхнула драка.

Торжественный ужин теплым летним вечером в июне 2001 г. проходил во дворце Esma Sultan, на фоне захватывающей панорамы Босфора. Речь держал Джон Браун, глава BP, которая теперь была крупнейшим акционером AIOC. Он подчеркнул, что Босфор просто не справится с увеличением потока танкеров. «Делать ставку только на этот маршрут слишком рискованно. Необходимо другое решение», – сказал он. И этим решением был новый экспортный трубопровод Баку – Тбилиси – Джейхан.

Нефтяные компании, объявил он, готовы приступить к проектированию, чтобы как можно быстрее начать строительство. Во время этих слов, как по команде, за его спиной по темным историческим водам Босфора проскользил призрачный силуэт гигантского танкера, освещенного только своими огнями. Казалось, он говорил: сколько еще таких танкеров выдержит Босфор? Трубопровод должен быть построен.

Разумеется, предстояло преодолеть множество сложностей. Прежде всего, нужно было убедить достаточное число партнеров по AIOC в том, что трубопровод коммерчески целесообразен, и заручиться их поддержкой. Далее, требовалось заключить огромное количество невероятно сложных многосторонних соглашений, детально оговаривающих вопросы строительства, функционирования и финансирования трубопровода с правительствами стран-участниц, компаниями, местными властями, строительными фирмами, банками и другими финансовыми организациями. Ключевую роль здесь сыграли США, активно содействовавшие подписанию межправительственных и многих других соглашений, переговорный процесс по которым, по словам одной из компаний-участниц, в ином случае мог бы занять годы^14.

Еще одним серьезным препятствием было противодействие неправительственных организаций по целому ряду экологических и политических вопросов. Будет ли трубопровод зарыт на метровой глубине, где он будет доступен для ремонта, или на четырехметровой глубине, где ремонт проблематичен? (В результате выиграла метровая глубина.) Куда более острые дебаты разгорелись по поводу того, что прокладка нефтепровода рядом с заповедником Боржоми, где находятся знаменитые источники грузинской минеральной воды, будет угрожать экологической безопасности региона. В итоге маршрут не изменился, но консорциум обязался выплатить компании, владеющей брендом «Боржоми», $20 млн в качестве компенсации за «потенциальное негативное влияние нефтепровода на репутацию компании». Однако «влияние на репутацию» оказалось на удивление позитивным; как впоследствии признался глава компании, эта история была лучшей рекламой их минеральной воды в мире и, главное, совершенно бесплатной^15.

Наша главная цель: нефть и суверенное государство

Трубопровод Баку – Тбилиси – Джейхан был назван «первым великим техническим проектом XXI в.». Нефтепровод должен был пересечь 1500 рек и водных преград, высокогорье и сейсмически опасные зоны с соблюдением строгих стандартов экологического и социального воздействия. Четыре года спустя трубопровод стоимостью $4 млрд был построен. Летом 2006 г. первые баррели каспийской нефти достигли турецкого нефтяного терминала Джейхан на Средиземном море, где состоялась торжественная церемония открытия. Это произошло через 12 лет после того, как был подписан «контракт века».

Как и ожидалось, одним из главных почетных гостей на церемонии был Алиев, который в своей речи подчеркнул важность этого дня для всех стран-участниц, региона и мировых энергетических рынков в целом. Однако это был не Гейдар Алиев, а его сын Ильхам, новый президент Азербайджана. Гейдар Алиев не дожил до этого дня. Бывший генерал КГБ и член Политбюро ЦК КПСС, ставший «сыном своего народа», скончался три года назад в клинике Кливленда в США. Но этот день продемонстрировал, что его стратегия работает, что нефть – и то, как он разыграл эту карту, – дала Азербайджану будущее, которое в 1994 г. казалось почти недостижимым. Нефть консолидировала Азербайджан как нацию и укрепила его позиции на мировой арене. Как выразился Ильхам Алиев перед вступлением в должность президента, «нефть нужна нам для достижения нашей главной цели – превращения в настоящее государство»16.

Азербайджан также имеет важное геополитическое значение как современное светское государство с мусульманским большинством населения, расположенное между Россией и Ираном. Сегодня шельфовый блок Азери-Чираг-Гюнешли – проект стоимостью $22 млрд – занимает третье место в мире среди продуктивных месторождений. По подводному трубопроводу нефть подается к новому береговому терминалу Сангачал стоимостью $2,2 млрд с южной стороны Баку и поступает в разветвленную сеть резервуаров для очистки и подготовки к транспортировке. Затем уже готовая к экспорту нефть закачивается в одну белоснежную трубу диаметром чуть больше 100 см. Это и есть тот самый предмет горячих распрей – знаменитый нефтепровод Баку – Тбилиси – Джейхан. Первые 15 м он идет по поверхности, а затем скрывается под землей и вновь выходит на поверхность только через 1768 км в Джейхане, миновав территории трех государств. Там нефть – более миллиона баррелей в день – поступает в многочисленные резервуары-хранилища на берегу Средиземного моря, а оттуда – в танкеры, которые доставляют ее на мировые рынки. После всех баталий новой большой игры, конфликтующих интересов и шумихи каспийского дерби, хитроумного маневрирования и дипломатии, переговоров и сговоров, все свелось к науке, технологиям и строительству – платформам и нефтяным комплексам в Каспийском море и подземной стальной трубе стоимостью $4 млрд, соединившей Баку с глобальным рынком. Этот трубопровод несет не только нефть, он несет на себе груз истории, соединяя не только Баку с Джейханом, но и начало XXI в. с началом XX в.

Через несколько лет параллельно трубопроводу Баку – Тбилиси – Джейхан была проложена вторая нитка для транспортировки газа с месторождения Шах-Дениз в Турцию. Строительство Южно-Кавказского газопровода, хотя и не менее сложное в техническом отношении, с точки зрения политики было гораздо проще. Самая трудная работа уже была сделана. Южно-Кавказский газопровод способствовал дальнейшей интеграции Каспия с глобальным энергетическим рынком.

Но Азербайджан был только частью каспийского дерби. Другой его раунд разыгрывался по ту сторону Каспийского моря.

Глава 3

По ту сторону Каспия

Летом 1985 г. со спутников-шпионов была заснята страшная картина – гигантский столб пламени в северо-восточной части Каспийского моря, шлейф дыма от которого тянулся на сотни километров. Это была нефтяная катастрофа, видимая даже из космоса. При бурении скважины – скважины № 37 – на недавно открытом месторождении Тенгиз в советской республике Казахстан произошел выброс нефти и газа в атмосферу. Фонтан загорелся, и над землей поднялся столб огня высотой около 200 м. Высокое содержание ядовитого сероводорода в смеси затрудняло тушение пожара. У Министерства нефтяной промышленности СССР не было ни оборудования, ни технологий, чтобы быстро взять ситуацию под контроль. В какой-то момент рассматривалась даже возможность заглушить скважину при помощи ядерного взрыва.

К счастью, от этого варианта отказались. «Мы вовремя вмешались», – впоследствии вспоминал Нурсултан Назарбаев, в то время председатель Совета министров Казахской ССР.

В конце концов за помощью обратились к американским и канадским специалистам. Потребовалось два месяца, чтобы потушить пожар, и больше года, чтобы полностью взять скважину под контроль. Эта страшная и дорогостоящая авария высветила технические проблемы, стоящие перед советской нефтяной промышленностью. Но горящий нефтяной фонтан показал кое-что еще: Казахстан может обладать запасами нефти мирового масштаба^1.

Казахстан и «четвертое поколение» нефти

Новое независимое государство Казахстан, бывшая советская республика, – огромная страна, по территории фактически равная Индии, но с населением всего 15,5 млн человек. Чуть больше половины жителей – этнические казахи, 30 % – русские, остальные – представители других этнических групп. Если не считать новую столицу Астану, то большинство населения живет на периферии страны, основную часть которой занимают травянистые равнины – степи. По словам Назарбаева, в советские времена «каждая советская республика занимала свое место в общесоюзном разделении труда», и Казахстан играл роль «поставщика сырья, продуктов питания и продукции военного назначения». Четверть его населения унес голод в начале 1930-х гг. Именно сюда Сталин депортировал неугодные ему народности. Здесь Никита Хрущев реализовывал свою злополучную программу «освоения целины», а Советский Союз испытывал ядерное оружие. С космодрома в казахских степях СССР запускал свои спутники-шпионы, а сегодня Россия отправляет в космос туристов за $20 млн.

У Казахстана была небольшая местная нефтедобывающая промышленность, которая появилась еще в XIX в. на волне азербайджанского нефтяного бума, превратившего семейства Нобелей и Ротшильдов в нефтяных магнатов. Если Западная Сибирь была центром «третьего поколения» советской нефти, то Казахстану с его Тенгизским месторождением в СССР отводилась ключевая роль как центра нефтедобычи «четвертого поколения».

Однако в 1980-е гг. развитие нефтедобывающей отрасли в Казахстане сдерживалось отсутствием инвестиций и технологий, без которых было невозможно освоение сложных месторождений вроде Тенгизского. Как писал бывший министр нефтяной и газовой промышленности СССР, «разведочное и нефтедобывающее оборудование давно устарело, технологии фактически были заморожены на уровне 1960-х гг.». Чтобы спасти бедствующую отрасль и получить доступ к технологиям, в последние годы советской власти Михаил Горбачев пытался привлечь зарубежных инвесторов. Этим умело воспользовался американский предприниматель с весьма сомнительной репутацией по имени Джеймс Гиффен, организовавший из группы американских компаний инвестиционный консорциум^2.

Тенгиз: идеальное месторождение

Среди участников консорциума была и американская компания Chevron, которая после внимательного изучения ситуации в Советском Союзе решила сосредоточиться на Тенгизском месторождении. Его огромный потенциал произвел впечатление на компанию. Один из специалистов Chevron назвал его «идеальным нефтяным месторождением». Согласно проведенной оценке, извлекаемые запасы нефти Тенгизского месторождения могли составлять около 10 млрд баррелей. Это делало Тенгиз одним из 10 крупнейших месторождений нефти в мире^3.

К сожалению, Тенгизское месторождение было далеко не идеальным по ряду причин. Одной из проблем был «сернистый нефтяной газ», называемый так из-за высокого содержания ядовитого сероводорода. Бесцветный газ с отвратительным запахом тухлых яиц, сероводород чрезвычайно токсичен при высоких концентрациях, поскольку приводит к потере обоняния и люди продолжают вдыхать его, пока не становится слишком поздно. Решение этой проблемы требовало немалой изобретательности и много денег. Другой проблемой были в целом плохие условия эксплуатации месторождения и необходимость огромных вложений. Наконец, дополнительные проблемы создавало и местоположение Тенгиза. Месторождение находилось на отшибе и не имело транспортной инфраструктуры.

В июне 1990 г. Советский Союз подписал с Chevron договор, предоставивший компании эксклюзивные права по ведению переговоров по Тенгизскому месторождению. Это была очень важная сделка. По словам Егора Гайдара, Москва рассматривала Тенгиз как «козырную карту Советского Союза в борьбе за будущее».

Но, по словам Нурсултана Назарбаева, на тот момент Советский Союз уже демонстрировал «явные симптомы клинической смерти. Государственный организм погрузился в кому». Когда СССР рухнул, Назарбаев стал президентом нового независимого государства Казахстан. С его коммунистическим прошлым было покончено. Он превратился в националиста, а место его идеала, которое раньше принадлежало Марксу и Ленину, занял «отец сингапурского чуда» Ли Куан Ю. Казахстан, как сказал Назарбаев, никогда больше не будет чьим-то «придатком».

Тенгизское месторождение рассматривалось как имеющее ключевое значение для будущего молодого государства, Назарбаев назвал это «фундаментальным принципом», лежащим в основе экономического преобразования страны. Но месторождение находилось в очень плохом состоянии. На многих участках электричество было доступно всего пару часов в день. Чтобы в полной мере использовать потенциал Тенгиза, в него требовалось вложить десятки миллиардов долларов^4.

Борьба за трубопровод

После трудных переговоров Казахстан и Chevron сумели прийти к соглашению о том, как будет разрабатываться это колоссальное по запасам – и требуемому объему инвестиций – месторождение. Соглашение было паритетным с точки зрения собственности, но не будущего распределения прибылей. В конечном итоге после покрытия всех затрат 80 % доходов должны были пойти государству. Chevron приняла обязательство предоставить значительную долю инвестиций, оцениваемых в $20 млрд, а Казахстан обязался внести свою долю, когда начнут поступать первые доходы от проекта. Назарбаев назвал соглашение «контрактом века». Действительно, это было грандиозное предприятие, ставившее целью десятикратное увеличение добычи. Требовались сложнейшие технические решения, чтобы извлечь нефть из глубоко расположенных пластов с аномально высоким давлением и затем очистить нефть от сероводорода.

Еще одной проблемой была география, а именно, доставка нефти на мировые рынки. Маршрут был очевиден – трубопровод протяженностью 1500 км должен был с севера огибать Каспийское море, выходить с территории Казахстана и дальше следовать в западном направлении 700 км до российского порта Новороссийск на северном побережье Черного моря. Там нефть должна была перекачиваться в танкеры и транспортироваться через Черное море и Босфорский пролив в Средиземное море. Другими словами, трубопровод должен был проходить по территории России.

Далеко не так очевиден был этот маршрут с коммерческой точки зрения, и еще менее очевиден с политической. Баталии вокруг трубопровода предстояли не менее жаркие, чем каспийское дерби за азербайджанскую трубу, и не менее сложные по столкновению амбиций и политических интересов. Кроме того, выбор маршрута, по которому потечет нефть, был частью сложной геополитической борьбы за трансформацию постсоветского пространства и отношений между Москвой, странами ближнего зарубежья и остальной частью мира. Основными игроками здесь выступали Казахстан, Россия, США и, позднее, Китай; Chevron и другие нефтяные компании; а также еще один производитель нефти в Персидском заливе, государство Оман. Кажется невероятным, но в центре этой игры, по крайней мере некоторое время, находился ловкий голландский нефтетрейдер Джон Деусс, известный любитель роскоши, владевший конюшнями с лошадьми-чемпионами, двумя реактивными самолетами, красивейшими в мире яхтами, лыжными курортами и неисчислимой недвижимостью. В Казахстане он активно отстаивал интересы Омана, с правительством которого его связывали тесные отношения.

Chevron сосредоточила свое внимание на самом месторождении, разработке и связанных с ней рисках, оставив все вопросы финансирования и реализации трубопроводного проекта казахской стороне. «Мы не планировали строительство трубопровода, – заявил глава Chevron Overseas Petroleum Ричард Матцке. – Мы считали, что трубопровод должен быть национальным активом и ожидали возражений против иностранного участия на российской территории».

Казахстан, находившийся на тот момент на этапе укрепления своей независимости, обратился к Деуссу, который, при финансовой поддержке Омана, мог выступить «главным спонсором» проекта. Может возникнуть вопрос, откуда взялся этот голландский нефтетрейдер, который собирался строить трубопровод через Россию на оманские деньги? Дело в том, что Деусс был главным советником по нефти при президенте Казахстана и помог договориться с Оманом о предоставлении кредита в первые месяцы после получения страной независимости. Теперь же его покровитель султанат Оман вкладывал деньги в проект, получивший название Каспийского трубопроводного консорциума.

Вскоре между Деуссом и Chevron разгорелся конфликт. Chevron быстро поняла, что у Деусса появляется возможность устанавливать высокие тарифы и зарабатывать на трубопроводе огромные прибыли, а также получить главное – контроль над трубопроводом. «Этого нельзя было допустить», – сказал Матцке.

Далее последовало то, что известно как «одно из самых длительных и ожесточенных противостояний эпохи».

Казахстан имел для России важнейшее значение. Эти две страны имеют общую границу 7000 км длиной, а большая русская диаспора в Казахстане гарантирует тесные связи с Россией. Русским не нравился рост влияния США в новых независимых государствах, включая Казахстан, и любые американские инициативы рассматривались ими как попытка проникнуть в их сферу жизненных интересов – ближнее зарубежье.

Если говорить более конкретно, они считали Тенгизское месторождение «своим». Они его открыли, разведали, начали разработку, вложили деньги, построили инфраструктуру. Но с крахом Советского Союза месторождение ускользнуло от них. Они были полны решимости получить максимальную компенсацию и обеспечить свое участие в разработке Тенгиза. Между Казахстаном и Россией происходили постоянные стычки. «Потребовалось шесть лет, чтобы получить согласие от российской стороны на строительство нефтепровода, – вспоминал Назарбаев. – Нефтяные лоббисты оказывали сильнейшее давление на Бориса Ельцина, чтобы он добился передачи Тенгизского месторождения в собственность России. У меня было много неприятных бесед… на эту тему».

Однажды на встрече в Москве Ельцин сказал Назарбаеву: «Отдайте мне Тенгиз».

Назарбаев посмотрел на российского президента и понял, что тот не шутит. «Хорошо, – ответил он. – Но только при условии, что Россия отдаст нам Оренбургскую область. В конце концов Оренбург когда-то был столицей Казахстана».

«У вас есть территориальные претензии к России?» – поинтересовался Ельцин.

«Разумеется, нет», – ответил ему Назарбаев.

И президенты двух независимых стран, оба некогда занимавшие верхние ступени в советской иерархии, рассмеялись. Но Назарбаев не намерен был уступать: если бы он отдал Тенгиз, Казахстан стал бы «экономическим заложником России» – и снова ее «придатком»5.

Главное, чтобы нефть выходила из страны

В отсутствии какого-либо продвижения в решении вопроса о строительстве трубопровода недовольство Казахстана росло. Ему срочно требовались доходы от нефти – экономическая ситуация в стране была тяжелой. ВВП сократился почти на 40 % по сравнению с 1990 г., а новые предприятия не могли получить международных кредитов. Противостояние между Деуссом и Chevron раздражало Назарбаева все больше. «Проблема в том, что нужно получить деньги, – сказал разгневанный Назарбаев. – Какая мне разница, кто их даст – американцы, оманцы или русские? Главное, чтобы нефть выходила из страны»6.

На самом деле, нефть уже выходила страны, хотя и с немалыми трудностями и импровизацией. Когда добыча выросла, Chevron начала ежедневно отправлять по 100 000 баррелей нефти танкерами через Каспийское море в Баку. Оттуда, задействуя все мощности азербайджанской и грузинской железной дороги, нефть доставлялась к Черному морю. Помимо этого Chevron арендовала 6000 российских железнодорожных цистерн, чтобы доставлять часть нефти в еще один черноморский порт, Одессу, который находился на Украине, что еще больше усложняло ситуацию. С точки зрения логистики это был возврат в XIX в. Но это был не выход.

Главным покровителем Джона Деусса в Омане был заместитель премьер-министра. Но неожиданно тот загадочным образом погиб в автокатастрофе посреди пустыни. После этого поддержка Деусса со стороны султаната начала быстро слабеть. Казахстан лишил Деусса эксклюзивных прав на ведение переговоров по финансированию трубопровода. Но без нефтепровода это новое независимое государство стало бы куда менее независимым. Перспектива попадания такого стратегически важного объекта, как основного экспортного трубопровода для будущей казахской нефти, под контроль скандально известного Джона Деусса определенно была проблемой. Когда стало ясно, что Деусс лишился западных кредитов и как посредник стал нулем, он исчез со сцены.

Но Москва еще не дала своего согласия на строительство трубопровода через территорию России. Используя свое положение сопредседателя совместной российско-американской комиссии, вице-президент США Альберт Гор сумел убедить российского премьера Виктора Черномырдина в том, что это в интересах России. Кроме того, стало очевидно, что участие России в этом проекте будет выгодным и для Казахстана. В конечном итоге казахстанская сторона включила ранее «обойденную» Москву в проект и продала совместному предприятию российской «Лукойл» и американской ARCO долю в тенгизском проекте.

Между тем за помощью в финансировании трубопровода Казахстан обратился к американской Mobil. «Я сказал, что мы не собираемся участвовать в строительстве трубопровода, чтобы помочь Chevron перекачивать ее тенгизскую нефть, – заявил генеральный директор Mobil Лусио Ното. – Тенгиз открывал слишком большие возможности». Поэтому Mobil заплатила миллиард долларов, частично авансом, и купила четвертую часть самого месторождения^7.

В 1996 г. было заключено новое соглашение, которое существенно реструктурировало первоначальный консорциум. Теперь в него на паритетных началах входили Россия, Казахстан и Оман и несколько нефтяных компаний. Компании выделили на строительство нового трубопровода $2,6 млрд, а Россия и Казахстан внесли свою долю в виде права прокладки трассы по своим территориям и существующей трубопроводной инфраструктуры. Разумеется, еще предстояло решить массу вопросов, в том числе выбрать и согласовать фактический маршрут трубопровода.

Матцке и Вагит Алекперов, руководитель «Лукойла», сели на самолет и отправились обрабатывать заинтересованные стороны вдоль всего предполагаемого маршрута. В каждом месте нужно было организовать банкет или торжественный прием, число которых иногда доходило до 11 в день, поэтому к вечеру путешествующие нефтяники страдали от переедания и нетвердо стояли на ногах. Каспийскому трубопроводному консорциуму пришлось повторить процедуру, чтобы на этот раз заключить официальные соглашения о прокладке трубопровода с местными властями^8.

В 2001 г. по трубопроводу потекла первая нефть. Это было веховое событие. Казахстан интегрировался в глобальный нефтяной рынок. Разумеется, в последующие годы вокруг Тенгиза еще не раз возникали споры, которые продолжаются и по сей день, но они в основном касались рабочих моментов, например насколько должна увеличиться доля правительства в доходах и прибылях. К 2012 г. объемы добычи выросли примерно до 600 000 баррелей в день, что было в 10 раз больше, чем полутора десятилетиями ранее на момент прихода Chevron. Планируется добавить еще 240 000 баррелей в день. Однако трудности, связанные с разработкой месторождений с высоким содержанием сероводорода, повысили стоимость Тенгизского проекта с ожидаемых $20 млрд почти до $30 млрд.

Тенгизское месторождение – не единственный поставщик нефти в Каспийский трубопровод. По нему транспортируется нефть еще с одного крупного казахского месторождения Карачаганак и ряда более мелких месторождений.

Кашаган

Самое крупное месторождение нефти, открытое в мире после 1968 г., также находится в Казахстане. Супергигантское морское месторождение Кашаган расположено в 80 км от берега в северо-восточной части Каспийского шельфа. В 1997 г. группа западных компаний заключила с правительством Казахстана соглашение о разведке и освоении шельфовых месторождений Северного Каспия. В июле 2000 г. нефть нашли. Впоследствии извлекаемые запасы Кашагана были оценены в 13 млрд баррелей, что сопоставимо с запасами нефтегазоносного бассейна в Арктической низменности штата Аляска.

Из-за своего огромного потенциала Кашаган является предметом постоянных споров и разногласий между иностранными партнерами – ENI, Shell, ExxonMobil, Total, ConocoPhillips и японской Inpex, – а также между всеми ними и правительством Казахстана. Но Кашаган уникален не только своими размерами, но и своей сложностью. Потребовалась совершенно новая технология добычи для этого сложного, фрагментированного месторождения, аналогов которому нет в мире. Нефть залегает на глубине 4000–5000 м под морским дном, находится под огромным давлением и насыщена тем же ядовитым сероводородом, что и нефть на Тенгизе. После множества трудностей и отсрочек, перед лицом растущих расходов, взаимных нападок и споров, компании были вынуждены начать все заново и перераспределить роли. В результате проект будет завершен почти на 10 лет позже предполагаемого срока – первая нефть ожидается в 2013 г., а затраты на первом этапе переваливают за $40 млрд. Правительство Казахстана безусловно недовольно тем, что ему придется ждать еще несколько лет, прежде чем доходы от Кашагана потекут в его казну. Но когда Кашаган начнет давать нефть, он добавит к мировым поставкам еще 1,5 млн баррелей в день^9.

Еще одна сделка

Казахстан заключил еще одну знаменательную сделку, на которую поначалу не обратили внимания. В 1997 г. Китайская национальная нефтегазовая корпорация (China National Petroleum Corporation – CNPC), государственная нефтяная компания, в то время малоизвестная в мире, купила контрольный пакет акций казахстанской нефтяной компании Актобемунайгаз и обязалась построить трубопровод в Китай. Появлению Китая в Казахстане не придали большого значения, а перспективы сотрудничества и строительства трубопровода были восприняты с большим скептицизмом. Почти полтора десятилетия спустя один эксперт по каспийской нефти заметил: «Как же мы ошибались».

Вместе с тем еще за несколько столетий до этого один русский географ сумел заглянуть в будущее. Он писал, что степные народы должны обратить свой взор на Восток в поисках рынков для своих природных ресурсов^10.

Туркменистан и трубопроводы, которых никогда не было

С распадом Советского Союза перед мировыми энергопотребителями открылись двери, по крайней мере теоретически, к еще одному крупнейшему поставщику углеводородных ресурсов – Туркменистану. Разумеется, сразу же появились планы строительства экспортных трубопроводов, которые соединили бы Туркменистан с мировым рынком. Но проект строительства оказался не просто сложным и сопряженным с массой непредвиденных обстоятельств, но еще и оброс множеством легенд: в том числе говорили, что он является частью большой стратегии. На самом деле это была не большая стратегия, а скорее большое рискованное предприятие – игра трансконтинентального масштаба.

Туркменистан находится на юго-восточном побережье Каспия, на севере от Афганистана. В советские времена это была жестко изолированная от внешнего мира республика. В ее недрах скрыты богатейшие залежи углеводородов – нефти и природного газа. Согласно последним оценкам Туркменистан занимает четвертое место в мире по запасам природного газа. В первые годы после распада Советского Союза Туркменистану удавалось зарабатывать немного денег и обменивать газ на товары, поставляя газ в российскую трубопроводную систему точно так же, как он поставлял газ в советские времена. Это был главный источник доходов нового независимого государства. Но в 1993 г. русские неожиданно отказались от импорта. Их экономика переживала глубокий спад, и они не нуждались в туркменском газе. Туркменистан сумел удержаться на плаву – едва-едва, – продавая хлопок и скромные партии добываемой нефти.

TAP и CAOP

Вся существующая система трубопроводов Туркменистана, построенная под интегрированную советскую экономику, была направлена на север, в Россию. Было очевидно, что стране требовался альтернативный экспортный маршрут. Но, учитывая географическое положение Туркмении и ее соседей, найти приемлемый маршрут было непросто. Как выразился руководитель одной западной нефтяной компании, «из Центральной Азии нет простых путей». Проект по транспортировке газа из Туркменистана через Каспийское море в Азербайджан и затем в Европу так и не реализовался.

Была одна альтернатива, которая казалась наиболее привлекательной, но для ее воплощения в жизнь наряду с обычным набором – деньги, технические возможности и дипломатия – требовалась немалая доля политической изобретательности. Предполагаемый маршрут проходил через Афганистан и Пакистан, где часть газа должна была потребляться внутри страны, а часть сжижаться и уходить на экспорт. Остальной газ должен был идти по трубопроводу дальше на юг, в Индию. Также предполагалось построить нефтепровод протяженностью 1600 км, чтобы доставлять нефть из внутриконтинентальных месторождений Центральной Азии на азиатские рынки, минуя Иран и Персидский залив. «Афганский участок трубопровода составит всего 700 км», – оптимистично заявил руководитель одной нефтяной компании на слушаниях в конгрессе. И у этого маршрута была еще одно решающее преимущество: он казался «самым дешевым с точки зрения транспортировки нефти».

Это была отличная идея, и ею заинтересовалась компания Unocal, один из небольших американских мейджеров. Эта калифорнийская компания уже занимала прочную позицию как поставщик природного газа в Юго-Восточной Азии, и также была одним из пионеров AIOC, где ей принадлежало 10 %. Когда проект Баку – Тбилиси – Джейхан был запущен, вспоминает Джон Имле, президент Unocal: «Мы задались вопросом, что будет следующим? У Туркменистана было много газа, но все его трубопроводы шли на север, а русским газ был не нужен. Мы исходили из того, что Центральной Азии требовался выход к Индийскому океану». Unocal была настолько убеждена в потенциале задуманного, что придумала ставший знаменитым лозунг «Счастье – когда много трубопроводов».

Для Unocal туркменский проект был шансом изменить правила игры, прорваться в ряды международных супертяжеловесов. Вице-президент Unocal Марти Миллер, руководитель проекта, называл его «полетом на Луну» – самым фантастическим в портфеле перспективных проектов компании. Это была идея на $8 млрд, и, кроме того, это было «два товара по цене одного» – два трубопровода для газа и нефти. Первый получил название Трансафганского газопровода (в английской аббревиатуре TAP), второй – Центральноазиатского нефтепровода (CAOP).

Трубопроводы TAP и CAOP (последний читается как «кэп») открыли бы мировым рынкам доступ к туркменским ресурсам, а Афганистану обеспечили бы доход от транзита, который мог стать весомой альтернативой доходам от выращивания опиума. Газопровод TAP обеспечил бы развивающуюся экономику Пакистана и Индии природным газом, который, как показывали расчеты, должен быть дешевле импортного СПГ. По нефтепроводу CAOP могло поступать до миллион баррелей нефти в день с юга Туркменистана и других месторождений Центральной Азии^11.

Unocal хорошо понимала, что самые быстрорастущие рынки XXI в. будут находиться именно в этом регионе. Однако, в свете существующих реалий, она исходила из того, что основными рынками сбыта туркменской нефти станут Япония и Корея. Китайский рынок на тот момент был настолько незначителен, что едва ли стоил внимания. Страна всего два года назад перестала экспортировать нефть и превратилась в ее импортера. В то же время газовый проект играл на руку некоторым высокопоставленным политикам в Индии, которые надеялись, что газопровод свяжет Индию и Пакистан общими интересами, что поможет преодолеть десятилетия конфликтов и противостояния. Они называли его «газопроводом мира».

Сказать, что проект был «сложным», значит не сказать ничего.

Нестабильность нарастает

Главной транзитной страной для обоих трубопроводов был Афганистан, но в середине 1990-х гг. это государство едва ли можно было назвать функционирующим. В течение 10 лет страну разрывала на части война между советскими войсками, вторгшимися сюда в 1979 г., и афганскими моджахедами, поддерживаемыми Пакистаном, США, Саудовской Аравией и другими. «Главной ошибкой [Советского Союза] было непонимание сложности афганского общества, состоящего из множества этнических групп, кланов и племен, его уникальных традиций и незначительности роли государства, – впоследствии сказал советский президент Михаил Горбачев. – Результатом стало нечто обратное тому, что замышлялось: еще бóльшая нестабильность, война с тысячами жертв и опасные последствия для моей собственной страны». Горбачев знал, о чем говорил. Последние части «ограниченного контингента» покинули Афганистан через Термезский мост в феврале 1989 г.12

Но после окончания войны мир ожидали другие потрясения – крах коммунистической системы и война в Персидском заливе, – Афганистан выпал из внимания мирового сообщества, и про него забыли. Это было серьезной ошибкой, последствия которой спустя десятилетие ударили по миру. Страна скатилась в хаос гражданской войны и беззакония, отданная на откуп враждующим между собой полевым командирам. В 1994 г. среди радикально настроенных исламистов («учащихся религиозных школ» или «талибов») зародилось движение Талибан, целью которого было взять ситуацию в стране под контроль и восстановить закон и порядок, как оказалось, радикальный исламский закон и порядок. Сплотив вокруг себя многочисленных сторонников, талибы начали кампанию по борьбе с коррупцией, преступностью и ненавистными полевыми командирами. Очень быстро, разъезжая на пикапах Toyota с установленными на них пулеметами, они превратились в смесь народного ополчения и сил быстрого реагирования, закаленных в войне с Советским Союзом. Талибы взяли под контроль практически весь юг страны, где в основном проживают пуштуны, и провозгласили его независимым государством Исламский Эмират Афганистан^13.

Еще одним препятствием для строительства TAP и CAOP была историческая вражда, временами выливающаяся в открытые вооруженные конфликты, между Индией и Пакистаном, двумя странами, которые должны были стать важными рынками сбыта для поступающего из Туркменистана нефти и газа. Их вооруженные силы были созданы для того, чтобы воевать друг с другом, поэтому конфликты часто казались неизбежными.

Да и сам Пакистан с его спорной политикой находился в состоянии постоянного политического кризиса. Пакистанская разведслужба ISI финансировала движение Талибан, как она полагала, для защиты стратегических интересов Пакистана. В частности, предполагалось использовать пуштунов в качестве буфера, ограждающего Пакистан от проиндийски настроенного Кабула. Последующие события показали, что это было просчетом исторического масштаба. Потому что полтора десятилетия спустя Аль-Каида и объединенные афгано-пакистанские силы талибов поставили под вопрос саму легитимность существования государства Пакистан и предприняли попытку дестабилизировать и свергнуть правящий режим и заменить его исламским халифатом.

Туркменбаши

Еще один ключевой вопрос нужно было решить в самом Туркменистане: заручиться эксклюзивным правом на реализацию проекта. А это значит, предстояло иметь дело с одной из самых одиозных и эксцентричных фигур постсоветской эпохи – Сапармуратом Ниязовым, бывшим первым секретарем ЦК Коммунистической партии Туркмении, ставшим после распада Советского Союза ее пожизненным президентом и абсолютным диктатором. Ниязов провозгласил себя «туркменбаши» – отцом всех туркмен. Выстроенный им в стране культ личности имел мало себе равных в XX в. (Однажды в беседе он объяснил, что это было частью его плана по формированию идентичности и самосознания нового туркменского национального государства.) Его портреты и позолоченные статуи были повсюду. Названия месяцев и дней недели были переименованы в честь его матери и других членов семьи, погибших при землетрясении 1948 г. Сам Ниязов воспитывался в детском доме, что впоследствии сыграло ему на руку. В советские времена он был избран руководителем республиканской коммунистической партии после того, как его предшественник был смещен с должности из-за скандала вокруг кумовства: тот продвинул на высокие посты слишком много родственников. Говорили, что в карьерном взлете Ниязову помогло как раз отсутствие родственников. Как только Туркмения стала независимой, Ниязов вычистил школьные библиотеки и заполнил их своим многотомником «Рухнама» – хаотичным собранием автобиографических заметок, нравственных наставлений и философских размышлений о туркменском народе. Он отменил клятву Гиппократа – теперь врачи присягали на верность самому Ниязову, сократил продолжительность обучения в заведениях среднего и высшего образования, запретил оперу и балет как «чуждые туркменскому менталитету» и строго порекомендовал женщинам на национальном ТВ не пользоваться косметикой.

Будучи чрезвычайно авторитарным в большинстве вопросов, в одном Ниязов проявлял удивительную либеральность – в том, что касалось природных ресурсов страны. Ниязов продал туркменский газ одновременно двум покупателям. Unocal считала, что она получила эксклюзивные права на экспорт основных газовых ресурсов. Но точно так же считала аргентинская компания Bridas, поддерживаемая Пакистаном. Как сказал один представитель Unocal, компанию беспокоило, что Ниязов не понимал, что требуется для «реализации проекта такого масштаба»14.

Победа оптимизма над здравым смыслом

Тем не менее к осени 1995 г. Unocal достигла предварительной договоренности с Туркменистаном. Ниязов приехал в Нью-Йорк на празднование 50-летней годовщины Организации Объединенных Наций, и Unocal воспользовалась этим, чтобы организовать торжественную церемонию подписания соглашения в штаб-квартире Americas Society на Парк-авеню. После церемонии состоялся обед в большом зале имени Симона Боливара. На подставке посреди зала стояла огромная карта региона, на которой были отмечены предполагаемые маршруты трубопроводов TAP и CAOP. За обедом председательствовал Джон Имле, президент Unocal. Он попытался найти точки соприкосновения с Туркменбаши, но это оказалось не так-то просто, в конце концов Имле нашел нечто абсолютное и бесспорное. «Нам обоим по 50 лет», – объявил он с широкой улыбкой.

В качестве почетного гостя на обеде присутствовал бывший госсекретарь США Генри Киссинджер, которого препроводили к карте, и он некоторое время внимательно изучал маршруты TAP и CAOP, извилистыми змейками спускающиеся из Туркменистана через Афганистан, сквозь горы в Пакистан, где одна ветка уходила к морю, а другая продолжала свой путь дальше в Индию. По окончании обеда Киссинджер обратился к присутствующим с речью. Он пожелал всем успешной реализации проекта. И добавил от себя оценку его перспектив: «Мне вспоминается, – сказал он, – знаменитое высказывание доктора Самуэля Джонсона о том, что второй брак – это победа оптимизма над здравым смыслом».

При этих словам Имле побледнел. Он не знал, что думать – шутка это или пророчество.

Никакой политики

Правительство США проявляло мало интереса к этому проекту, его больше занимали в тот момент проблема распада Советского Союза и инициативы в Азербайджане и Казахстане, а также лоббирование прокладки газопровода через Каспий. Это было отражением отсутствия интереса к афганской проблеме, что резко контрастировало с ситуацией, которая наблюдалась всего несколькими годами ранее, когда страна была полем сражения холодной войны. Но как только холодная война закончилась, США закрыли для себя этот вопрос и, казалось, забыли об Афганистане и его послевоенном восстановлении. Поскольку большая часть образованного среднего класса бежала из страны, Афганистан вновь скатился в кровопролитную войну между полевыми командирами моджахедов. Как впоследствии сказал посол США в Пакистане, в 1990-х гг. у США «по большому счету, не было никакой политики» в отношении Афганистана.

Unocal понимала, что она не может работать в вакууме. Ей нужен бы кто-то, с кем она могла вести переговоры, поскольку ключевым условием успешного строительства магистралей было «создание в стране единственного, международно признанного правительства… уполномоченного действовать от имени всех афганских сторон». Но кто мог создать такое правительство? Твердо настроенная воплотить в жизнь этот трансформационный проект, который стал бы благом для региона и самой компании, Unocal попыталась понять сущность соперничающих группировок, в том числе Талибана. Действительно ли талибы являлись «благочестивыми студентами», как они себя называли, которые принесут порядок и стабильность в погруженную в хаос и насилье страну? Или же это были воинствующие религиозные фанатики, преследующие совсем иные цели?

Как это часто бывает, когда американская нефтяная компания приходит в новую страну, она приглашает представителей этой страны приехать в США, чтобы показать свои производственные мощности, познакомить с тем, как работает компания и отрасль, и одновременно прощупать почву для конструктивного рабочего диалога, который будет необходим, когда потекут сотни миллионов, а потом и миллиарды долларов инвестиций. Но в случае Афганистана все было гораздо сложнее. Чтобы начать наводить мосты – «эти парни никогда не видели океан», как сказал Имле, – Unocal привезла делегацию Талибана в США. Была запланирована поездка в Хьюстон, чтобы показать им современную нефтегазовую промышленность, и в Вашингтон для посещения Государственного департамента. Но, по словам Unocal, добиться высокого уровня заинтересованности со стороны США на тот момент им так и не удалось. Unocal также спонсировала визит в США представителей Северного Альянса, ненавистного врага талибов. Маршрут был тем же. Как и послание Имле для обеих групп: «Мы будем иметь с вами дело только в том случае, если вы прекратите войну, сформируете правительство, представляющее все фракции, и будете признаны ООН». Unocal также подарила обеим сторонам одинаковые, весьма полезные подарки – символ развития коммуникационных технологий 1990-х гг. – факсимильные аппараты. Тем самым компания как бы говорила обеим группам: «Поддерживайте контакт»15.

Который из сценариев?

Весной 1996 г. Unocal изучила отчет, в котором было изложено несколько сценариев будущего Афганистана, вместе с оценкой вероятности их реализации. Ни один из них не внушал оптимизма. Вероятнее всего было «продолжение вооруженных междоусобиц». Наименее вероятным сценарием в этом отчете была «победа Талибана». Если это все же произойдет, говорилось в отчете, для того чтобы удержаться у власти и получить поддержку народа, Талибану потребуется обеспечить экономическое развитие, что предположительно заставит его обратиться за «иностранной помощью и инвестициями». Однако этим усилиям будет препятствовать «нарушение талибами основных прав человека в отношении женщин, шиитов и таджиков». Победа «Талибана» казалась сомнительной, не в последнюю очередь из-за раздробленности и внутренних распрей между самими талибами. Между тем их шансы на победу могли резко возрасти при наличии ряда условий, в частности в случае «существенного увеличения их поддержки извне при значительном ослаблении поддержки действующего правительства в Кабуле».

Одним из источников такой поддержки была ISI, разведслужба Пакистана, которая предложила «Талибану» «неограниченную тайную помощь». Но весной 1996 г. неожиданно появился еще один источник. Втайне от всех практически неизвестный на тот момент Усама бен Ладен, опасаясь экстрадиции суданскими властями, перебрался вместе с семьей в Афганистан и развернул там активную деятельность. Для начала он обеспечил деньгами Талибан и создал собственную террористическую организацию «Аль-Каида». Летом 1996 г. он издал свою первую фетву, где объявлял «джихад против американцев, оккупировавших землю двух святых мест», и обвинял королевскую семью Саудовской Аравии в пособничестве империалистическому альянсу иудеев и христиан. Этот документ был разослан по факсу во все лондонские газеты, хотя и с некоторыми разъяснениями.

Несколько месяцев спустя в самой большой мечети Кандагара Мулла Омар, легендарный одноглазый лидер «Талибана», в своей проповеди назвал бен Ладена «важнейшим духовным вождем ислама»16.

Конец пути

К началу осени самый маловероятный сценарий из тех, что рассматривала Unocal, стал выглядеть наиболее вероятным. 27 сентября 1996 г. талибы захватили Кабул и немедленно ввели законы шариата в их самой жесткой интерпретации. Были запрещены сигареты, зубная паста, телевидение, запуск воздушных змеев. Восемь тысяч студенток были исключены из Кабульского университета, а шариатская гвардия избивала на улице женщин, которые осмеливались появиться без сопровождения мужчин.

Однако сражение за Афганистан еще не закончилось. Талибы продолжали вести войну с Северным Альянсом, страна так и не была объединена, и по-прежнему оставалась возможность найти общий язык с некоторыми фракциями внутри «Талибана». Между тем президент Туркменистана Ниязов подогревал озабоченность Вашингтона, угрожая сделать Иран основным экспортным рынком и транспортным маршрутом для туркменского газа. К концу 1996 г. Unocal обрела уверенность в своих силах и, в попытке придать импульс и получить дипломатическую поддержку, объявила о том, что вместе с партнерами из Саудовской Аравии, Южной Кореи, Японии и Пакистана она планирует начать строительство трубопровода в конце 1998 г.

Но этот план становился все более и более проблематичным. В США проект стал подвергаться резким нападкам, в том числе со стороны движения, возглавляемого женой одного из телеведущих, которое критиковало Unocal за связь с режимом религиозных фанатиков, подвергавшим женщин жесточайшей дискриминации. В ответ Unocal приняла решение профинансировать программы профессиональной подготовки для афганских женщин. Кроме того, она наняла известного мусульманского богослова, чтобы попытаться объяснить талибам, что в действительности говорит Коран по поводу женщин, но талибы этим не заинтересовались. «Когда мы поняли, кем на самом деле были талибы и насколько радикальными были их взгляды, этот проект перестал казаться нам таким хорошим», – сказал Марти Миллер.

За несколько десятилетий до этого, в далеком 1931 г., один британский исследователь Центральной Азии писал, что «в Афганистане и европейская одежда, и публичное появление без паранджи преданы анафеме, и наблюдается сильнейшая приверженность исламу, старым традициям и пережиткам прошлого». За прошедшие 65 лет мало что изменилось. Руководители Unocal, как представители западной культуры, не до конца понимали, насколько глубоки были культурные противоречия, с которыми они столкнулись, насколько сильна была роль этих противоречий в прошлом и насколько сильна будет в будущем. Не знали они и того, сколько денег Усама бен Ладен уже потратил на Талибан, и что он замышляет в своей резиденции в афганском городе Кандагар.

7 августа 1998 г. две группы террористов-смертников организовали взрывы возле посольств США в Кении и Танзании. Их действия были хорошо скоординированы: взрывы прогремели с разницей всего в 9 минут. В Кении, которая пострадала больше, погибли 211 человек и было ранено около 4000. Было установлено, что терактами руководила «Аль-Каида». Несколько дней спустя ВВС США нанесли авиаудары по фармацевтическому заводу в Судане, где, по имевшимся сведениям, «Аль-Каида» производила химическое оружие, и по предполагаемым лагерям подготовки террористов в Афганистане.

«Нам не потребовалось и пяти минут, чтобы понять, что все кончено, – сказал президент Unocal Джон Имле. – Мы поддерживали регулярный контакт с посольством США в Пакистане, но никто никогда не говорил нам о терроризме. Но теперь нам стало понятно, что делал бен Ладен в Кандагаре». Имле вызвал главу представительства Unocal, который как раз находился в отпуске в США, и велел забыть о возвращении в Исламабад, Пакистан, не говоря уже о Кандагаре. Продолжать продвижение проекта, когда очередная фетва бен Ладена предписывала мусульманам в том числе и уничтожение американских гражданских лиц, было чистым безумием. Несколько месяцев спустя вместо начала строительства Unocal объявила о том, что она полностью выходит из проекта.

Так строительство трубопроводов TAP и CAOP было завершено, даже не начавшись. Проект, который мог бы открыть совершенно новый маршрут для сырьевых ресурсов Центральной Азии на растущие азиатские рынки, так и не был воплощен в жизнь – ни на благо региона, ни на благо самой компании. «Полет на Луну» так и не состоялся. Осуществить его не позволили «Талибан» и его союзник «Аль-Каида», вооруженные экстремистской идеологией и такой формой исламской религии, которая пыталась вернуть мир в средневековье^17.

То, что происходило в 1990-е гг., – разработка шельфовых месторождений Азербайджана, строительство трубопровода Баку – Тбилиси – Джейхан и Каспийского трубопровода – имело большое значение для мирового энергетического рынка. В настоящее время суммарная среднесуточная добыча нефти в Азербайджане и Казахстане составляет 2,6 млн баррелей, что превышает 80 % добычи в Северном море и в три раза больше, чем эти страны добывали чуть более десятилетия назад. Эти события также стали важнейшими поворотными пунктами с точки зрения их воздействия на нефтяную карту мира, с точки зрения их геополитического влияния, их роли в консолидации новых независимых государств, а также возвращения каспийских углеводородов на мировые рынки, причем в таких масштабах, о которых в период первого нефтяного бума столетием ранее никто не смел и мечтать.

Что же касается других участников событий, то спустя десятилетие Туркменистан по-прежнему ведет переговоры с западными компаниями о разработке его запасов природного газа. Пакистан борется с собственными талибскими боевиками. А силы НАТО, в основном США, все еще ведут войну в Афганистане, хотя дата их ухода уже установлена.

Глава 4

Супермейджеры

Азия была целевым рынком для TAP и CAOP – «трубопроводов, которых никогда не было». Она бурно росла и развивалась. Но в июле 1997 г. в одной из самых быстрорастущих экономик региона, Таиланде, случился финансовый кризис. Кризис мгновенно охватил весь регион, заставив усомниться в азиатском экономическом чуде, и оказал сильное влияние на глобальные финансы и мировую экономику. Он также подорвал преобразование нефтяной отрасли.

Название популярной деловой книги «Мир без границ» (The Borderless World) хорошо отражало царивший в 1990-е гг. оптимизм относительно глобализации, постепенно связывавшей экономики разных стран в единую глобальную систему. Мировая торговля росла быстрее, чем сама мировая экономика^1. Азия шла в авангарде. «Азиатские тигры» – Южная Корея, Тайвань, Гонконг и Сингапур, а вслед за ними и «новые тигры» – Малайзия, Индонезия, Таиланд, Филиппины и китайская провинция Гуандун – стремились повторить успех японской экономики.

Азиатское экономическое чудо ввело новые правила экономического развития стран третьего мира. Вместо прежней ориентации на самодостаточность и внутренний рынок и высоких торговых барьеров, которые были канонами развития в 1950-е и 1960-е гг., «тигры» активно интегрировались в мировую торговлю и экономику. В ответ они были вознаграждены замечательно быстрым ростом доходов и экономик в целом. Когда в 1965 г. Сингапур получил статус независимого государства, его экономика пребывала в плачевном состоянии. К 1989 г. его ВВП на душу населения по паритету покупательной способности валют был выше, чем в Великобритании, которая, как родина промышленной революции, имела 200-летнюю фору. Азия также стала важным звеном в цепочках поставок, начиная с сырья и компонентов и заканчивая готовой продукцией. Мир все больше обрастал такими тесными связями, которые еще десятилетие назад было трудно представить.

Стремительное развитие Азиатского региона означало повышение спроса на энергию и, в частности, на нефть. Местные рынки нефти и нефтепродуктов быстро росли, и были все основания полагать, что азиатский экономический рост будет только набирать темпы.

Джакарта: парад планет для ОПЕК

В ноябре 1997 г. министры нефтяной промышленности стран ОПЕК собрались на очередную сессию в Джакарте, Индонезия. Умы делегатов занимали многообещающие перспективы Азиатского региона. Многие из них уже думали о том, как бы переориентировать свою торговлю на Восток. Казалось, их будущее находится именно здесь. Но как будто бы специально, чтобы напомнить о том, насколько ухабистым может быть путь к быстрому росту, их поселили в недостроенном роскошном отеле с непредсказуемым графиком подачи воды.

После четырехдневных дебатов было решено повысить квоты на добычу нефти на два миллиона баррелей в день. Это должно было положить конец спорам между участниками картеля по поводу квот и перепроизводства. Повышение потолка добычи уравнивало положение игроков. Теперь все экспортеры могли официально выйти на максимальные уровни производства, чему, казалось, благоприятствовала рыночная конъюнктура. С 1996 по 1997 г. мировое потребление нефти, подстегнутое экономическим ростом в странах Азии, выросло более чем на два миллиона баррелей в день и, по прогнозам Международного энергетического агентства, должно было вырасти еще на два миллиона баррелей в 1998 г. «Цена будет держаться, – уверенно сказал министр нефтяной промышленности Кувейта после объявления решения. – Это повышение абсолютно обосновано».

Такое мнение разделяли многие. Один аналитик охарактеризовал состояние рынка, как «парад планет для ОПЕК». Но где-то там, в далеком космосе, планеты тихо продолжали свое движение^2.

Там ничего не было: азиатский финансовый кризис

Когда Джакартская конференция подходила к концу, двое делегатов были приглашены на обед главой местного представительства Международного валютного фонда, где тот недвусмысленно дал им понять, что начавшийся несколькими месяцами ранее валютный кризис был только началом гораздо более глубокого и глобального кризиса и что азиатское экономическое чудо вот-вот закончится. Гости были шокированы услышанным. Но решение об увеличении добычи, основанное на оптимистичном экономическом сценарии, уже было принято. Было слишком поздно что-то менять.

«В середине 1990-х гг. быстрорастущая Азия была чрезвычайно привлекательна для иностранного капитала» и «капиталы текли к ней рекой», в том числе и в виде кредитов иностранных банков. В результате азиатские компании и застройщики накопили слишком большой долг, причем большей частью опасный: краткосрочный и деноминированный в иностранной валюте.

Именно перегретость кредитного рынка и сектора жилой и коммерческой недвижимости в Бангкоке стала причиной краха таиландской валюты в июне 1997 г., что повлекло за собой обвал валютных и фондовых рынков в других странах Азии. К концу 1997 г. паника охватила весь регион. Одни компании объявляли о банкротстве, другие закрывались, начались массовые увольнения, уходили в отставку правительства, и быстрый экономический рост во многих странах уступил место экономической депрессии.

К тому времени кризис и паника вышли за пределы Азии. В августе 1998 г. российское правительство объявило дефолт по внутреннему долгу, отправив страну в экономический штопор. Рубль резко девальвировался, а российский фондовый рынок рухнул на шокирующие 93 %. У недавно созданных российских нефтяных компаний не было денег, чтобы расплатиться со своими рабочими и поставщиками. Зарплаты были сокращены; в некоторых компаниях руководители получали около $100 в месяц.

После ошеломляющего банкротства крупнейшего хедж-фонда Long-Term Capital Management Уолл-стрит тоже оказалась на грани краха. Но паника была предотвращена благодаря оперативному вмешательству Федеральной резервной системы. Инфекция, казалось, была готова охватить и Бразилию, угрожая перерасти в то, что министр финансов США Роберт Рубин назвал «всепоглощающим мировым кризисом». Чтобы не позволить бразильской экономике скатиться вниз, были предприняты чрезвычайные усилия и мобилизованы огромные финансовые ресурсы. Это сработало. Бразилия была спасена. К весне 1999 г. мир практически справился с инфекцией^3.

Джакартский синдром

Азиатский финансовый кризис нанес тяжелейший удар по мировой экономике. Предположения о повышение спроса на нефть, лежавшие в основе джакартской договоренности 1997 г., оказались неверными. В соответствии с этой договоренностью страны ОПЕК наращивали добычу нефти в то время как спрос на нее начал падать.

Теперь в мире было слишком много нефти. Когда в нефтехранилищах больше не осталось места, в качестве плавучих хранилищ стали использовать океанские танкеры. Но предложение все росло. А спрос оставался низким. Цена на нефть рухнула до $10 за баррель, а на некоторые сорта нефти до $6. Последний раз такой обвал цен наблюдался в 1986 г., и все были уверены в том, что рынок никогда больше не вернется к столь катастрофически низким уровням.

Из Джакартской конференции 1997 г. экспортеры вынесли один горький, но важный урок, так называемый джакартский синдром: опасно увеличивать добычу в условиях слабеющего или неопределенного спроса. Это была ошибка, которую они вознамерились больше никогда не допускать.

Шок

Обвал цен на нефть сделал кое-что еще. Он дал толчок самой масштабной реструктуризации нефтяной отрасли со времен разделения Standard Oil Trust по решению Верховного суда США в 1911 г. Если бы не обстоятельства, вызванные падением цен, мы бы вряд ли в скором времени увидели подобные результаты.

Поскольку цены на нефть резко упали, доходы нефтяных компаний спикировали вслед за ними. «Сказать, что это была бойня, значит не сказать ничего», – заявил один аналитик с Уолл-стрит. Компании урезали бюджеты и увольняли сотрудников. Одна из крупных компаний сократила традиционно роскошную рождественскую вечеринку до скромного фуршета в столовой. «Утопающие в нефти» гласил заголовок на обложке The Economist. Хотя и с некоторым преувеличением, этот заголовок отражал распространенное на тот момент убеждение, что в обозримом будущем цены на нефть останутся низкими, а нефтяную отрасль ждет безрадостная перспектива^4.

Но для некоторых это была возможность, непростая, но тем не менее возможность для обновления. В конце концов, люди все равно не смогут обойтись без нефти, и их потребности в ней будут расти, когда возобновится экономический рост, что приведет к повышению цен. Но отрасль должна была стать более эффективной, научиться лучше управлять затратами и более широко опираться на передовые знания и технологии. Путь виделся один – увеличение масштабов. А этого можно было достичь посредством слияний компаний.

Был бы он жив сегодня…

В центральной части Норвегии, в суровых Скандинавских горах, находится тихий курортный городок Сандерстолен, до которого можно добраться только по извилистой узкой дороге, едва проходимой зимой из-за снежных заносов. После открытия нефтегазовых месторождений Северного моря у побережья Норвегии этот городок стал местом встреч норвежского правительства и работающих в норвежском секторе нефтяных компаний для обсуждения важных отраслевых вопросов – утром разговоры, после обеда прогулка на лыжах.

Одним февральским утром 1998 г. два инвестиционных банкира Джозеф Перелла и Роберт Магуайр представили новое видение отрасли, которое привлекло внимание собравшихся в том году на форум руководителей. «Список крупнейших публичных компаний в нефтяной индустрии фактически не изменился с момента разделения Standard Oil Trust, – сказали они. – Если бы Джон Рокфеллер был жив сегодня, львиная доля списка была бы ему хорошо знакома. Но, например, Карнеги, Вандербильт и Морган с трудом узнали бы свои отрасли».

Банкиры говорили о большем, нежели просто «слияние компаний», – о неизбежном появлении того, что они назвали «супермейджеры». Инвестиционный банк Morgan Stanley опубликовал доклад, в котором объявлял начало «Эпохи супермейджеров». «Беспрецедентная глобализация и масштабы», вытекающие из слияний, вкупе с более высокой эффективностью и более широкими возможностями – это путь к «сверхдоходностям и высокой капитализации». Короче говоря, более крупные компании будут оцениваться рынком гораздо выше. А меньшие по размеру компании будут оцениваться рынком ниже и, отсюда, подвергаться большему риску^5.

Кто-то должен был стать первым. Но каким образом проводить эти объединения? Враждебные поглощения слишком сложны, поэтому компаниям нужно было договориться о цене. Кроме того, существовало еще одно препятствие – то, что в США называют антимонопольным законодательством, а в Европе политикой по обеспечению свободы конкуренции. У всех на памяти было самое громкое антимонопольное дело в истории – разделение Standard Oil Trust

Примерно в середине 1860-х гг. Рокфеллер, в то время владелец небольшой фирмы в Кливленде, приступил к реализации «нашего плана» – разработанного им стратегического плана по преобразованию волатильной, хаотичной и разрозненной молодой американской нефтяной индустрии в единую упорядоченную монополию под его началом. Так появилась гигантская монополия Standard Oil Trust, которая контролировала почти 90 % нефтяной промышленности США и доминировала на мировом рынке. Фактически Рокфеллер создал современную нефтяную индустрию. Он также изобрел модель «вертикально-интегрированной» нефтяной компании, в которой нефть не выходила за пределы корпоративных границ с момента ее добычи до покупки конечным потребителем.

Рокфеллер стал не только самым богатым человеком в Америке, но и одним из самых ненавистных. В самом деле, он был ярчайшим воплощением монополиста – кровожадной акулы бизнеса. В 1906 г. правительство во главе с разрушителем трестов Теодором Рузвельтом инициировало судебное расследование в отношении Standard Oil Trust, обвинив ее в сговоре с целью ограничения свободы торговли в соответствии с антимонопольным законом Шермана. В мае 1911 г. Верховный суд США подтвердил решение суда низшей инстанции и вынес решение о разделении Standard Oil Trust, в результате чего появились 34 независимые компании^6.

С тех пор любой студент юридического факультета в США, интересующийся антимонопольным правом, в обязательном порядке изучал дело Standard Oil Trust. На протяжении многих десятилетий после 1911 г. отрасль регулярно становилась ареной расследований по подозрениям и обвинениям в сговорах и ограничении свободы торговли. Если вновь начнется укрупнение компаний, не подольет ли это масла в огонь подозрений? Но времена изменились. В результате глобализации игровое поле стало гораздо шире – весь мир. Все вместе, крупные международные нефтяные компании теперь контролировали не более 15 % мировой добычи нефти – львиная доля находилась в руках национальных компаний, которые взяли контроль над отраслью в 1970-е гг. Некоторые из этих государственных компаний были опасными и сильными конкурентами с доступом к колоссальным запасам, которые намного превосходили запасы любой традиционной нефтяной компании.

Чтобы повысить эффективность и снизить затраты, некоторые компании – с одобрения антимонопольных органов – объединили на ключевых рынках свои нефтеперерабатывающие предприятия и сети АЗС. Но ни одна из них не преследовала цель радикально изменить сложившийся ландшафт с четко установленными межкорпоративными границами, прочерченными решением Верховного суда США в 1911 г.

Слияние, которого не было

Среди тех, кто был убежден в необходимости радикальных перемен, был глава BP Джон Браун. Получив степень бакалавра по физике в Кембриджском университете и затем диплом инженера-нефтяника, Браун хотел заняться академическими исследованиями. Но вместо этого пошел работать в BP, где его отец был руководителем среднего звена, и на некоторое время осел в Иране. Его мать во время войны пережила Освенцим, о чем было известно очень немногим вплоть до ее смерти в 2000 г.

Браун пришел в BP в 1966 г. стажером. Он быстро проявил себя «птицей высокого полета», как говорят британцы, и стремительно продвигался по служебной лестнице. В 1995 г. он стал генеральным директором. По словам Брауна, он был уверен в том, что «нам нужно было изменить правила игры. BP застряла на месте со своей психологией островной британской компании средней величины. Это было или-или».

На собрании совета директоров BP Браун изложил причину для слияния: BP была недостаточно большой. Если она не поглотит кого-нибудь, то рискует стать объектом поглощения сама. BP должна стать больше, чтобы выиграть на эффекте масштаба, снизить затраты и получить возможность браться за более крупные и рискованные проекты. Такое укрупнение придаст ей вес, который заставит национальных нефтяных гигантов воспринимать ее «всерьез». Браун опасался, что члены правления решат, будто всего за год пребывания в кресле генерального директора он тронулся умом. Но, к его немалому удивлению, совет директоров предварительно дал добро.

Лучшим вариантом для BP, казалось, была Mobil, вторая по величине компания, образовавшаяся после разделения Standard Oil Trust. За прошедшие десятилетия она выросла в одну из крупнейших международных интегрированных нефтяных компаний. И в одну из наиболее известных. Символ компании – красный крылатый конь – был узнаваем во всем мире.

Генеральным директором Mobil был Лусио Ното. Известный всей отрасли как просто Лу, он имел обширный опыт международной деятельности и поразительно широкий круг интересов от оперы до восстановления двигателей старых спортивных автомобилей.

Mobil столкнулась с серьезными стратегическими проблемами. Значительная часть ее прибылей поступала из одного источника – от проекта Arun по добыче и производству СПГ на острове Суматра в Индонезии. Но, как выразился Ното, «Arun катился под гору». Добыча на месторождении начала снижаться, требовались новые инвестиции, а это означало временное снижение корпоративных прибылей, пока не будут запущены новые проекты. Это могло вызвать недовольство акционеров Mobil и сделать ее уязвимой к враждебному поглощению.

Компании требовалось время. «Чтобы получить один действительно хороший актив в добывающей части комплекса, – говорил Ното, – у вас на сковородке должно жариться шесть других проектов, в которые вы должны вкладывать деньги, опыт и технологии». Более того, новые проекты Mobil находились в Нигерии, Казахстане, Катаре и в Индонезии, а это означало, что перспективы компании были связаны с различного рода геополитическими рисками.

Особую проблему представляло крупное шельфовое месторождение природного газа в Катаре, в Персидском заливе. Из-за гигантских размеров месторождение требовало огромных инвестиций. «Чем больше мы узнавали о Катаре, – сказал Ното, – тем больше понимали, что этот проект не поднять одной компании».

«Нам нужно было что-то делать, – вспоминал Ното. – Выжить бы мы смогли. Но процветать – нет».

Mobil была готова вступить в переговоры с BP. Но важно было соблюдать секретность. Любая утечка информации наносила вред обеим компаниям и могла обрушить их акции. Браун и Ното набросали план компании с двумя руководящими центрами и листингом на Нью-Йоркской и Лондонской фондовых биржах. В конце концов, после длительных переговоров и размышлений, Mobil пришла к выводу, что поглощение Mobil не принесет ее акционерам никакой премии.

Ното встретился с Брауном в отеле Carlyle в Нью-Йорке. Его послание было предельно простым: «Без премии не будет сделки».

«Я не могу пойти на это», – сказал Ното. Браун был ошеломлен. Чтобы исключить возможное непонимание, Ното протянул ему короткое, тщательно составленное письмо, начинающееся словами «Дорогой Джон», в котором он выражал глубокую признательность за дискуссию, но ясно, абсолютно ясно давал понять, что все кончено.

Они стояли друг напротив друг, и им нечего было больше сказать. «Я не знаю, что будет дальше», – наконец произнес Ното.

Браун летел домой в полном молчании. Что скажет его собственный совет директоров, убедить который ему стоило так много труда, когда услышит от него эту новость? Возможно, они решат, что он и вправду тронулся умом^7.

Прорыв: BP и AMOCO

Сразу же по возвращению в Лондон Браун позвонил Лоренсу Фуллеру, генеральному директору базирующейся в Чикаго компании Amoco. Бывшая Standard Oil of Indiana, Amoco входила в число крупнейших американских нефтяных компаний. Хотя большая часть ее активов была сосредоточена в США, она одной из первых появилась в Каспийском регионе после развала Советского Союза и теперь вместе с BP была ведущим партнером в Азербайджане.

Сначала разговор шел о состоянии дел в Азербайджане. Но это было лишь предисловием. Наконец Браун задал свой вопрос.

«Что вы думаете о будущем Amoco? – спросил он. – Мне кажется, что сейчас настал подходящий момент для объединения компаний».

Фуллер не высказал удивления. Он напомнил Брауну о том, что в начале 1990-х гг. Amoco и BP уже обсуждали возможность объединения своих операций по нефтепереработке, но BP прервала переговоры.

«Что изменилось?» – спросил он.

«Стратегически, – ответил Браун, – нам необходимо слияние».

«Да, такого я не планировал, – сказал Фуллер. – Но почему бы и в самом деле не поговорить?»

Два дня спустя они встретились в зале Concorde терминала British Airways в аэропорту имени Джона Кеннеди в Нью-Йорке. Amoco уже осуществила ряд реструктуризаций и крупных стратегических проектов, пытаясь найти пути для дальнейшего роста, но без особых успехов. Фуллер, юрист по образованию и генеральный директор Amoco на протяжении почти десятилетия, видел будущее отрасли в мрачном свете. Поскольку BP была крупнее Amoco, их доли в новой компании должны были распределиться в пропорции 60 % и 40 %. Но переговоры забуксовали на структуре – нужно было решить, будет ли это компания с двумя штаб-квартирами в Лондоне и Чикаго и поделится ли Фуллер властью с Брауном.

В начале августа 1998 г. Браун в окружении своей команды позвонил Фуллеру из своего лондонского дома на Саут-Итон-плейс. «Сделка возможна только в том случае, если это будет британская компания со штаб-квартирой в Лондоне, и мы введем еще одного директора в совет, – сказал Браун. – И не иначе». Он попросил Фуллера дать ответ в течение суток. Через несколько часов Фуллер перезвонил. Он сказал, что согласен и вылетает в Лондон.

Несколько дней спустя, 11 августа 1998 г., BP организовала пресс-конференцию в самом большом помещении, которое удалось отыскать в Лондоне на тот момент, – в здании Почетной артиллерийской роты, – чтобы вместить огромную армию журналистов. Было очевидно, что компания собирается сделать важное заявление. В Лондоне стояла летняя жара, настоящее пекло, и электросети в здании были перегружены из-за множества телекамер и высокой температуры. Когда Браун поднялся, чтобы объявить о сделке, предохранитель не выдержал нагрузки и перегорел. Помещение погрузилось в темноту. Не очень-то оптимистичное начало для того, что должно было стать крупнейшим в истории отраслевым слиянием. Но сенсационная новость уже распространялась по свету – сделка стоимостью $48 млрд, которая может стать первым шагом к радикальной трансформации мировой нефтяной индустрии. Хотя об этом и не говорилось публично, именно это и требовалось BP, которая была твердо намерена стать тяжеловесом.

Федеральная торговая комиссия США не увидела серьезных нарушений антимонопольного законодательства. Сферы деятельности обеих компаний «пересекались редко», заявил председатель комиссии, поэтому потребители продолжат «пользоваться благами конкуренции». Сделка, результатом которой стало создание компании BP-Amoco, была заключена в последний день декабря 1998 г.8

Слишком хорошо, чтобы быть правдой

В феврале 1999 г. Джон Браун должен был выступить на крупной отраслевой конференции в Хьюстоне. За два дня до конференции он позвонил организаторам и принес извинения. По его словам, срочные дела в Лондоне требовали его непосредственного присутствия. Но он отправит кого-нибудь из топ-менеджеров, чтобы тот прочитал речь вместо него.

Разумеется, это была отговорка. Подлинная причина заключалась в том, что выступление Брауна было назначено на вторник, а в среду должен был выступать Майкл Боулин, президент еще одной крупной американской нефтяной компании ARCO. Браун не мог участвовать в одной программе с Боулином, не рискуя выдать того, что они затевали.

Месяцем ранее, в январе 1999 г., Боулин позвонил Брауну из Лос-Анджелеса, где находилась штаб-квартира ARCO. Предложение Боулина было простым и четким. «Мы хотели бы, чтобы BP купила ARCO», – сказал он.

В отличие от Брауна, Боулин появился на хьюстонской конференции. Его речь, посвященная будущему природного газа, была отчасти парадоксальной: казалось, Боулин хотел сказать, что у нефти нет будущего. Руководство ARCO потеряло веру в перспективы компании. Главным активом ARCO была ее доля в месторождениях Арктической низменности на Аляске, но когда цена на нефть обвалилась до $10 за баррель, руководство засомневалось, что компания удержится на плаву.

«Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой», – впоследствии вспоминал Браун. ARCO «буквально шла в руки BP». Это была превосходная возможность для BP, особенно учитывая экономию масштаба, которую она получала благодаря сочетанию права собственности на богатейших месторождениях Арктической низменности и наличию добывающих мощностей. Арктическая низменность была самым крупным из всех открытых в Северной Америке нефтегазоносных бассейнов, но в последние годы добыча на нем снизилась с максимального уровня в два млн баррелей в день до одного миллиона, и совместная эксплуатация позволила бы экономить несколько сотен миллионов долларов в год^9.

Если бы ARCO подождала шесть недель, то обнаружила бы, что ее финансовое положение постепенно восстанавливается. В марте 1999 г. ОПЕК стала сокращать добычу, что привело к повышению цен. Но к тому моменту сделка была почти заключена. О том, что BP-Amoco (как она тогда называлась) покупает ARCO за $26,8 млрд, было официально объявлено 1 апреля 1999 г.

Не надо впадать в крайности: Exxon и Mobil

Объявление о слиянии BP и Amoco в августе предыдущего года стало историческим моментом. Табу на крупномасштабные слияния было отменено или, по крайней мере, так казалось. Возможно, теперь действительно больше рисковали те, кто отказывался от слияний.

Генеральный директор Exxon Ли Реймонд находился на поле для гольфа отеля Gleneagles в Шотландии, куда он приехал на конференцию, когда до него дошла сенсационная новость о сделке между BP и Amoco. Он точно знал, что должен был сделать: немедленно связаться с Лу Ното.

Родом из Южной Дакоты, Реймонд за три года получил степень доктора философии по специальности химическое машиностроение в Миннесотском университете и поступил на работу в Exxon. Первое время он занимался исследованиями. В середине 1970-х гг. он работал над проектом для самого генерального директора. Страны – экспортеры нефти национализировали принадлежавшие Exxon запасы, и компании требовалось новое стратегическое направление. Постепенно Реймонд начал играть более заметную роль в преобразовании компании. С середины 1970-х гг. ключевым вопросом для Exxon стали не только размеры ее запасов, что безусловно имело большое значение, но и ее финансовая эффективность. Насколько она может повысить свою финансовую эффективность по сравнению с конкурентами? Успех на этом фронте позволил бы компании обеспечить стабильно растущую доходность для пенсионных фондов и ее акционеров. «Отрасль существовала и будет существовать дальше, – впоследствии объяснил Реймонд. – Если вы сумеете стать лучшим из многих, то останетесь в игре».

Реймонд стал президентом Exxon в 1987 г., а в 1993 г. был назначен председателем совета директоров и генеральным директором. За годы его правления инвестиционная деятельность компании стала славиться высокой дисциплинированностью и ориентацией на долгосрочную перспективу. «Дисциплинированность» Exxon превратилась в эталон, на который равнялась вся отрасль. Ориентация на долгосрочную перспективу обеспечивала устойчивость инвестиций независимо от скачков цен на рынке. Другими словами, компания не увеличивала резко расходы, когда цены шли вверх, и не урезала бюджеты, когда цены вдруг начинали падать. Это отражало характер самого Реймонда. Его любимой поговоркой во времена и рыночных бумов, и спадов было «Не надо впадать в крайности». Не надо впадать в эйфорию и гиперактивность, когда цены идут вверх, но и не надо впадать в депрессию и бездействие, когда они падают.

В середине 1990-х гг. Реймонд пришел к выводу, что у финансовой эффективности есть свои пределы. Требовалось нечто более радикальное, и этим более радикальным было слияние. Главный кандидат виделся в Mobil. В конце концов, как любил говорить Лу Ното, «Бизнес состоит в том, чтобы что-то делать».

В июне 1998 г., за два месяца до объявления о слиянии BP-Amoco, Реймонд прилетел в штаб-квартиру Mobil в Фэрфаксе, Вирджиния. За завтраком с Ното их беседа плавно перетекла к возможности объединения компаний. Они пришли к выводу, что все сводится к трем ключевым вопросам, на которые необходимо получить положительный ответ. Во-первых, смогут ли они структурировать сделку приемлемым для всех образом? Во-вторых, будет ли эта сделка одобрена Федеральной торговой комиссией США и Директоратом по вопросам конкуренции Евросоюза в Брюсселе? Третий вопрос был самым трудным: «Хватит ли нам мудрости, чтобы объединить две компании в одну?» Начались тайные переговоры. Но в скором времени стало очевидно, что компании расходятся в принципиальном вопросе оценки стоимости: какая премия будет выплачена акционерам Mobil. Переговоры застопорились. На своем выступлении в совете директоров Mobil 6 августа Ното сказал, что он и Реймонд «приняли обоюдное решение прекратить обсуждение».

Пять дней спустя BP и Amoco объявили о слиянии.

Как только Реймонд услышал новость, он немедленно позвонил Ното из отеля Gleneagles. То, как BP и Amoco решили вопрос с оценкой стоимости, можно было использовать в качестве ориентира для определения соотношения цен акций Exxon и Mobil.

«Представьте, что ваш сосед только что продал свой дом, – впоследствии объяснил Реймонд. – Теперь вы знаете, сколько примерно стоят дома в вашем районе».

Компании приступили к интенсивным переговорам, которые получили кодовое название «Проект автострада». Было принято ключевое решение создать совершенно новую структуру, чтобы это была новая компания для всех.

Главное беспокойство вызывали антимонопольные органы. Одно дело – объединение BP и Amoco. И совсем другое дело – слияние Exxon и Mobil: мало того, что в результате должна была появиться компания более значительных размеров, так еще и в объединении участвовали две крупнейшие компании, образовавшиеся после разделения печально известной монополии Standard Oil Trust в 1911 г. Пресса не упустит возможность поднять шумиху, а у регуляторов возникнет гораздо больше вопросов.

Ното сильно беспокоило то, как эта история отразится на Mobil, если они попытаются провести слияние и потерпят неудачу из-за запрета Федеральной торговой комиссии. «Для Exxon все нипочем, – сказал он, – а нам будет крышка».

Но Реймонд его успокоил. «Слияние будет, – заверил он. – Несмотря ни на что».

Но больше всего обе стороны заботил третий вопрос, касающийся оценки стоимости и того, кто какую долю получит. Последовали месяцы трудных переговоров. Наконец, вечером 30 ноября генеральные директоры пришли к соглашению: Exxon получает 80 % в новой компании, Mobil – 20 %. (Это соотношение удивительным образом походило на первоначальную пропорцию при разделении Standard Oil Trust в 1911 г.) Акционеры Mobil получали примерно 20 %-ную премию на свои акции. Переговоры были напряженными, настолько напряженными, что окончательная цена акций была определена до шестого знака после запятой.

1 декабря 1998 г. BP-Amoco, Exxon и Mobil объявили о своем намерении провести слияние. Это была очень крупная сделка. «Новый нефтяной гигант, – гласил заголовок на первой странице The New York Times.

На многолюдной пресс-конференции, посвященной презентации сделки, Ното спросили, правда ли, что до этого Mobil уже вела переговоры с BP и другими компаниями. Ното посмотрел на аудиторию.

«Знаете, что говорила мне моя мать? – наконец сказал он после долгой паузы. – Чтобы я не вздумал вспоминать о бывших возлюбленных в день помолвки»10. Аудитория разразилась смехом.

Призрак Джона Рокфеллера

Но на пути к этой сделке еще оставалось серьезное препятствие в виде правительства США, а точнее Федеральной торговой комиссии, которая должна была решить, не нарушает ли сделка антимонопольного законодательства. С 1911 г. призраки Джона Рокфеллера и решений Верховного суда США угрожали любой консолидации, способной трансформировать отрасль, но за эти годы мир сильно изменился.

Внимание ФТК было сосредоточено на нефтепереработке и АЗС, а также на том, чтобы в результате объединения ни одна компания не приобрела чрезмерного влияния на рынок, а именно возможность контролировать цены, в формулировке ФТК, «даже в незначительной степени». Повышенный интерес регуляторов вызывало ценообразование в конце цепочки, т. е. стоимость топлива, выходящего с перерабатывающих предприятий, и цена бензина на АЗС^11.

Но главной идеей указанных сделок были вовсе не переработка и сбыт в США – конец цепочки (downstream в терминологии нефтяных компаний). А начало цепочки (upstream) – разведка и добыча нефти и газа в глобальном масштабе. Компании стремились добиться повышения эффективности и сокращения затрат – возможности отнести затраты на большее количество баррелей. Не менее важным было для них и увеличение масштабов – возможность браться за более крупные и сложные проекты («шесть проектов на сковороде», как сказал Лу Ното) и мобилизовать деньги, людей и технологии для их реализации. Кроме того, более крупная и диверсифицированная компания была менее уязвима к политическим потрясениям в любой стране. Такая компания могла реализовывать больше проектов. Да и сами проекты постепенно становились все более масштабными. Если в 1990-е гг. мегапроект стоил $500 млн, то в следующем десятилетии его стоимость ожидалась на уровне $5–10 млрд. Сделка BP-Amoco прошла через ФТК всего за несколько месяцев с незначительным требованием о продаже активов. Но слияние Exxon и Mobil было сделкой иного порядка. К тому же одно только упоминание вместе названий двух крупнейших наследников Standard Oil Trust, казалось, вызывало к жизни призрак Джона Рокфеллера.

ФТК начала масштабное изучение предполагаемого слияния совместно с генеральными прокурорами 21 штата и Директоратом по вопросам конкуренции Евросоюза. В рамках расследования ФТК затребовала самого масштабного раскрытия информации в истории – обеим компаниям пришлось предоставить миллионы страниц документов, раскрывающих детали их деятельности по всему миру, начиная с нефтепереработки в США и заканчивая данными о продаже смазочных материалов в Индонезии за последние 10 лет. Потребовался почти год, чтобы ФТК вынесла свое решение. Чтобы Exxon и Mobil могли провести слияние, они должны были избавиться от 2431 АЗС из принадлежавших им в общей сложности 16 000, одного нефтеперерабатывающего предприятия в Калифорнии, плюс еще нескольких второстепенных активов. Тем же, кто боялся реинкарнации Джона Рокфеллера, ФТК напомнила, что сейчас не 1911 г. и мир сильно изменился. Standard Oil Trust, объяснил председатель ФТК Роберт Питофски, «контролировала 90 % американского рынка, тогда как Exxon и Mobil после слияния будут контролировать около 12–13 %», что ниже неофициально установленного потолка. Так 30 ноября 1999 г. появилась объединенная компания ExxonMobil.

Но в то же время Питофски предупредил, что высокая степень концентрации рынка «будет воспринята антимонопольными органами как тревожный сигнал»12.

И такой «тревожный сигнал» не замедлил появиться. Им стала заявка BP на покупку ARCO. BP-Amoco очень быстро продвигала сделку с ARCO, как оказалось, слишком быстро для ФТК. После жарких внутренних дебатов комиссия тремя голосами против двух решила, что поглощение ARCO даст BP возможность манипулировать ценами на добываемую на Аляске нефть, которая продавалась на Западном побережье, и «держать высокие цены». Что понималось под «высокими ценами»? Согласно расчетам ФТК, объединенная компания могла за несколько лет повысить цену на бензин примерно на полцента за галлон.

По мнению большинства членов комиссии ФТК, BP выходила за рамки благоразумия, поэтому сделка могла быть заключена только при условии того, что BP избавится от самого ценного актива и основой причины, по которой она и стремилась заполучить ARCO, – месторождений Арктической низменности. Отрезвленная, BP поняла, что у нее нет выбора. В апреле 2000 г. она купила ARCO, но уже без этих месторождений.

Директор Бюро экономического анализа ФТК, впоследствии комментировавший сделку, высказал взвешенное суждение, которое распространялось и на другие слияния, происходившие в то время: «Справедливости ради стоит отметить, что в каждом из этих случаев компании соглашались на требования о продаже активов, которые, по мнению многих, намного превышали действительно необходимые меры для защиты конкуренции». Но политика, врожденная подозрительность в отношении нефтяной отрасли, плюс ощущение того, что слияния происходят слишком быстро, – все это играло не последнюю роль в решениях ФТК^13.

Французское воссоединение: Total и ELF

Не все зависели от решений Федеральной торговой комиссии. Во Франции, например, нужно было заручиться согласием премьер-министра.

Во Франции действовали две ведущих нефтяных компании – Total и ELF, которые некогда принадлежали государству, а затем были полностью приватизированы. Существование двух компаний, по словам генерального директора Total Тьерри Десмареста, было «исторической случайностью». После Второй мировой войны президент Франции генерал Шарль де Голль был намерен восстановить «величие» Франции. Он решил, что Total, в то время известная как CFP, была «слишком близка к американским и британским компаниям», и организовал создание второй французской компании, нового национального лидера, который и стал нынешней ELF.

«На момент слияния BP и Amoco мы уже были убеждены в необходимости роста посредством консолидации, – вспоминал Десмарест. – Когда мы услышали о соглашении BP и Amoco, то окончательно поняли, что, если хотим расти, нам нужно объединяться».

Первым шагом в конце 1998 г. стала покупка бельгийской нефтяной компании Petrofina, которая в основном занималась нефтепереработкой и сбытом на европейских рынках. К июню 1999 г. Total разработала план поглощения своей главной цели ELF. К обеду в пятницу 2 июля до старших менеджеров ELF дошли тревожные слухи, что Total готова действовать.

Но без предварительного согласия правительства ничего произойти не могло. Хотя ELF была приватизирована еще в 1986 г., правительство сохранило за собой «золотую акцию», которая давала ей право вето на любое изменение контроля над компанией. Но, даже и без «золотой акции», если бы французская компания решилась действовать, не получив зеленого света от французского правительства, в ее руководстве полетели бы головы.

Первым человеком, которого предстояло склонить на свою сторону, был Доминик Стросс-Кан, министр финансов. Экономист по образованию, Стросс-Кан быстро понял конкурентные и экономические императивы консолидации. Более того, если французские компании не объединятся сами, одна из них могла быть поглощена иностранцами, что было равносильно «политическому самоубийству» для любого правительства, которое допустило это.

Другим человеком был премьер-министр Франции Лионель Жоспен. Бывший троцкист и один из основателей современной французской Социалистической партии, он был далек от нефтяного бизнеса и проблем, с которыми сталкивалась нефтяная отрасль. Десмарест понимал, что должен лично встретиться с премьер-министром и убедить его в «важности этого слияния для Франции».

Время поджимало, так как Total уже была готова сделать предложение о поглощении. Но премьер-министр был в Москве.

В пятницу вечером Десмарест прилетел в Москву и прямиком направился в гостиницу «Националь» напротив Кремля, чтобы посреди ночи встретиться с премьер-министром и министром финансов Стросс-Каном. Десмарест начал объяснять настоятельную необходимость консолидации, учитывая ситуацию в отрасли – объединение BP и Amoco, и Exxon и Mobil, и доминирование государственных нефтяных гигантов. «Разве дело не в том, что их генеральные директора просто хотят потешить свое самолюбие?» – спросил премьер-министр. Десмарест решил, что разумнее оставить ответ Стросс-Кану. Министр финансов, как бывший преподаватель экономики, прочел премьер-министру короткую и убедительную лекцию об экономических реалиях сегодняшнего дня и динамике глобальной конкуренции, которые делали эту сделку необходимой с позиции национальных интересов Франции. Французский премьер-министр усвоил урок. И дал сделке зеленый свет.

Утром в субботу Десмарест вернулся в Париж, где его команда вносила последние поправки в предложение. В понедельник Total сделала предложение о поглощении компании ELF. Генеральный директор ELF Филипп Жаффре был шокирован. ELF сделала встречное предложение: она поглотит Total.

Разгорелась война за поддержку акционеров. Но, несмотря на резкие обвинения с обеих сторон, компании втайне обменивались планами, поскольку было ясно, что это будет слияние и в результате противостояния останется только одна французская нефтяная компания. Помня об этом, Десмарест и Жаффре между собой решили: никто из них не будет публично нападать на другого, потому что в итоге кому-то из них придется управлять объединенной компанией.

В сентябре 1999 г. сделка была заключена. TotalFina поглотила ELF, и Десмарест стал генеральным директором новой компании. Через какое-то время TotalFinaElf – теперь один из мировых супермейджеров – стала называться просто Total^14.

Нам пришлось объединиться: Chevron и Texaco

Для Chevron, бывшей Standard Oil of California и третьей по величине нефтяной компании в США, толчком к активным действиям послужило слияние Exxon и Mobil. «Во всех этих сделках меня больше всего удивило то, что Mobil продала себя Exxon, – сказал Дэвид О’Рейли, впоследствии возглавивший Chevron. – Mobil казалась мне сильной компанией с хорошим портфелем и хорошими перспективами роста».

Очевидным партнером для Chevron была Texaco, совместно с которой она уже владела предприятиями Caltex, занимавшимися нефтедобычей в Индонезии и нефтепереработкой и сбытом в Азиатском регионе, где ныне находились самые быстрорастущие рынки в мире. Эти совместные предприятия работали уже 50 лет и считались одними из самых успешных компаний такого рода.

Для Texaco слияние тоже имело смысл. Более крупные компании, супермейджеры, будут более высоко оцениваться фондовым рынком по сравнению с традиционными крупными фирмами. Весной 1999 г. Texaco обратилась к Chevron.

Компании тайно направили команды для ведения переговоров в Скоттсдейл, Аризона. Они пришли к выводу, что компании идеально подходят друг другу. Но это не будет слиянием равных. Texaco недавно попала в передрягу. Она проиграла судебный процесс против компании Pennzoil и выплатила штраф $3 млрд, а затем для отражения попытки враждебного поглощения со стороны финансиста-рейдера Карла Айкана ей пришлось заимствовать еще несколько миллиардов. В результате она была вынуждена продать дочернюю компанию в Канаде и урезать бюджет на поиск и разведку, что привело к болезненным последствиям. «Все очень просто, – сказал Уильям Викер, в то время финансовый директор Texaco. – Если вы не вкладываете деньги в поиск и разведку в нулевом году, то в седьмом и восьмом году вы не будете расти». Хотя Texaco возобновила инвестиции, отдача от них ожидалась только через несколько лет. Разумеется, она по-прежнему оставалась очень крупной компаний, но Chevron была почти в два раза крупнее, поэтому должна была стать покупателем.

Несмотря на «идеальную совместимость» двух компаний, это едва ли можно было сказать о генеральных директорах Кеннете Дерре из Chevron и Питере Бижуре из Texaco. Они худо-бедно могли договориться о цене, но не о том, кто сменит Дерра на посту генерального директора. Переговоры застопорились. Texaco, как заявил Бижур, разрабатывает стратегию, которая позволит ей вернуться на путь устойчивого роста.

Осенью 1999 г. Дерр ушел в отставку. Новый генеральный директор Дэвид О’Рейли пришел в Chevron много лет назад сразу после окончания Университетского колледжа в Дублине. Став у руля компании, свое первое совещание по вопросам стратегического развития он посвятил возврату к плану слияния. «На тот момент я точно знал, – вспоминал О’Рейли, – что нам нужно объединяться, иначе мы останемся на второстепенных ролях. Хорошие активы надо поглощать даже в тяжелые времена».

О’Рейли обратился к совету директоров за санкцией на проведение слияния. Ответ правления был предельно четким: «Да. И чем скорее, тем лучше».

За годы работы О’Рейли прославился уникальной способностью находить контакт с людьми. Теперь перед ним стояла непростая задача найти общий язык с главой Texaco Питером Бижуром. Руководство обеих компаний встретилось в Сан-Франциско в мае 2000 г., чтобы обсудить деятельность совместных предприятий Caltex в Азии. Было ясно, что структура СП была крайне неэффективна для управления столь важным – и растущим – бизнесом в самом динамично развивающемся регионе мира. Нужно было что-то менять. В конце встречи О’Рейли предложил Бижуру поговорить наедине и поднял тему слияния. Бижур признал, что в сложившихся условиях Texaco будет довольно сложно реализовать стратегию самостоятельного развития. Переговоры возобновились. Соглашение о слиянии компаний Chevron и Texaco было подписано в октябре 2000 г. Как с некоторым сожалением подвел итог Бижур, «очевидно, что с выходом на сцену супермейджеров масштаб и размер действительно стали иметь значение»15.

Остались последние: Conoco и Phillips

Решение Федеральной торговой комиссии весной 2000 г., вынудившее BP избавиться от части активов ARCO – месторождений Арктической низменности, невольно спровоцировало последнее из наиболее крупных слияний в США. С одной стороны, существовала такая компания, как Phillips Petroleum, которая базировалась в Бартлсвилле, Оклахома, и числилась в рядах «мини-мейджеров». С другой стороны, существовала компания Conoco, принадлежавшая химической компании DuPont с 1981 г. DuPont ограничивала бюджет и рост Conoco, пуская ее доходы от нефти и газа на развитие своего нового направления бизнеса – биотехнологий. Как впоследствии вспоминал Арчи Данхэм, избранный генеральным директором Conoco в 1996 г., «моей целью номер один было освобождение компании от власти DuPont». Ему удалось убедить руководство химической компании в том, что избавление от Conoco будет очень выгодным для акционеров DuPont. В День матери, 11 мая 1998 г., DuPont объявила о начале процедуры продажи компании.

Когда были проданы первые 20 % акций, стало ясно, что это было крупнейшее IPO за всю историю США до настоящего момента. Своим девизом компания избрала слова: «Думай масштабно, действуй быстро». Ее мобильность и создание «линии прямой видимости» между высшим руководством и рядовым персоналом обеспечивали ей такой уровень эффективности, который был немыслим в компании масштаба «супермейджера». В рекламных роликах на телевидении она использовала образ шустрой, проворной кошки, что по слухам очень раздражало гиганта Exxon, чьей эмблемой был тигр.

Но существовало два очевидных риска. Первый был связан с тем, что компания могла одновременно участвовать всего в трех-четырех крупных проектах, а не в 10–15, как ее конкуренты. Второй вытекал из возможности враждебного поглощения. С аналогичными рисками сталкивалась и Phillips. И эти риски были не теоретическими. В конце концов, Conoco оказалась в руках DuPont в 1981 г. по одной причине – она искала защиту от враждебных поглощений. Да и Phillips в 1980-е гг. становилась объектом рейдерских атак. Данхэм и глава Phillips Джеймс Мальва начали обсуждать возможность слияния в 2000 г. Но в октябре того же года переговоры были прерваны.

Вместо этого компании столкнулись лбами как финалисты тендерных торгов по активам на Аляске, от которых должны были избавиться BP и ARCO для завершения своего слияния. Победителем стала Phillips. А это означало, что компания вышла на стратегически новый уровень. Это приобретение удвоило ее запасы и увеличило размеры, сделав сопоставимой с Conoco. Теперь можно было снова вернуться к переговорам, но каким образом?

Во время Первой мировой войны Оклахома испытывала нехватку денег, поэтому ее здание Капитолия так и осталось стоять недостроенным, точнее без купола. Наконец, 85 лет спустя, в июне 2001 г., в Оклахоме состоялась торжественная церемония в честь возведение нового купола и завершения строительства. Phillips и Conoco были в числе спонсоров этого исторического события, и прибывшие на торжество Данхэм и Мальва столкнулись лицом к лицу в коридоре отеля Waterford.

«Нам нужно поговорить снова», – сказал Мальва.

Последовали месяцы переговоров. Наконец, в ноябре 2001 г. компании объявили о своем слиянии и создании нового супермейджера ConocoPhillips, который стал третьей по величине нефтяной компанией в США, владеющей фактически самой большой системой переработки и сбыта. Данхэм стал председателем совета директоров объединенной компании, Мальва – ее генеральным директором. Что же касается цели слияния, то Мальва объяснил ее очень просто: «Мы сделали это, чтобы иметь возможность конкурировать с другими нефтяными гигантами»16.

Одиночка: Shell

Но одна компания не участвовала во всеобщей заварухе. Это была Royal Dutch Shell, которая до начала волны слияний была самой крупной нефтяной компанией. И для такой сдержанности у нее имелись причины. Проведенный анализ показал, что в долгосрочной перспективе цена на нефть будет определяться стоимостью новой нефти, поставляемой странами-экспортерами, не входящими в ОПЕК, и по прогнозам будет составлять порядка $14 за баррель. При оценке инвестиций Shell исходила именно из этой прогнозной цены. Она также пришла к заключению, что размер имеет значение, но лишь до определенного предела. Была и еще одна, гораздо более важная причина – структура самой компании.

Когда Марк Муди-Стюарт представлялся на конференциях, он обычно говорил: «Я – председатель комитета управляющих Shell. И самый близкий эквивалент традиционного генерального директора, который вы найдете в нашей компании». И это была проблема. Shell имела уникальную структуру. Хотя она и функционировала как единая организация, но в действительности принадлежала двум разным компаниям со своими советами директоров – Royal Dutch и Shell Transport and Trading. Компания управлялась не генеральным директором, а комитетом. Это было компромиссное решение, которое позволило осуществить слияние в далеком 1907 г. и видоизменялось лишь в конце 1950-х гг. «Двойная структура» хорошо работала в течение многих десятилетий, но теперь становилась все более и более неэффективной. Она, по словам Муди-Стюарта, «чрезвычайно затрудняла» слияние на основе обмена акциями с другой большой компанией. Фактически такое слияние становилось невозможным. Когда началась волна слияний, Муди-Стюарт попытался было протолкнуть идею внутренней реструктуризации, но реакция многих директоров была «довольно бурной»17. Все осталось на местах. Когда же слияния были завершены, Shell перестала быть самой крупной нефтяной компанией.

То, что произошло между 1998 и 2002 гг., было самой глубокой и значимой реструктуризацией мировой нефтяной отрасли после 1911 г. Всем объединенным компаниям еще предстояло пройти через трудности и стресс взаимной интеграции, которая могла занять годы. Но в результате они вышли из этого процесса не только более крупными и устойчивыми, но и более эффективными, глобализованными и способными браться за более масштабные и сложные проекты.

Оглядываясь на десятилетие, прошедшее с момента этого своего рода землетрясения отраслевого масштаба, генеральный директор Chevron Дэвид О’Рейли заметил: «Многие вопросы были сняты, как и ожидалось. Но один вопрос остался, и этот вопрос – государственные нефтяные компании. Смогут ли крупные частные компании успешно конкурировать с национальными гигантами?»18

Когда один из закоулков мировой экономики – перенасыщенный кредитными деньгами рынок коммерческой недвижимости в Бангкоке – начал сотрясаться в конвульсиях, и переоцененный тайский бат рухнул под давлением спекулятивных атак, никто не ожидал, что это может перерасти в азиатский, а затем и глобальный финансовый кризис. И, разумеется, никто в руководстве крупнейших нефтяных компаний не предполагал, что крах этой малоизвестной валюты из Юго-Восточной Азии приведет к обвалу цены на нефть и масштабной реструктуризации их собственной отрасли. Но гораздо более важные события были еще впереди, поскольку последствия этого кризиса затронули многие национальные экономики и страны, включая одного из важнейших мировых поставщиков нефти.

Глава 5

Нефтегосударство

Обвал цен на нефть был благоприятен для потребителей нефти и в целом для стран-импортеров. Низкие цены были равносильны снижению налогов. Так как потребители меньше платили за бензин и отопление домов, у них в карманах оставалось больше денег, что стимулировало экономический рост. Кроме того, низкие цены на нефть были противоядием от инфляции, позволяя этим странам расти быстрее благодаря более низким процентным ставкам и меньшим инфляционным рискам.

Кризис для экспортеров

То, что было благом для потребителей нефти, оборачивалось бедствием для ее поставщиков. Для большинства стран-поставщиков экспорт нефти и газа был основным источником государственных доходов, и нефтегазовый сектор составлял 50 %, 70 % или даже 90 % их экономики. С падением цены на нефть их ВВП резко упал. А это повлекло за собой дефициты, сокращения бюджетов, социальные волнения и, в некоторых случаях, радикальные политические перемены.

Самые серьезные потрясения произошли в Венесуэле. Учитывая размеры ее запасов, Венесуэлу вполне можно назвать единственной «страной Персидского залива» в ОПЕК, которая находится не в районе Персидского залива. В 1997 г. она добывала нефти больше, чем Кувейт или Объединенные Арабские Эмираты, практически на уровне Ирана. Но это же делало Венесуэлу хрестоматийным воплощением нефтегосударства.

Термин «нефтегосударство» часто используют для описания стран, которые очень сильно отличаются друг от друга по политической системе, социальной организации, экономике, культуре, религии, населению, но имеют одно общее – все они живут за счет экспорта нефти и газа. Такое обобщение имеет смысл, потому что зависимость от нефти наделяет этих экспортеров рядом общих черт и проблем. В частности, все они вынуждены бороться с «нефтяной болезнью» – перекосами в экономике и политическими и социальными патологиями. А это требует наличия соответствующих институтов и колоссальных усилий со стороны самого государства.

Национальная сага Венесуэлы хорошо иллюстрирует эти сложности.

«Венесуэльскую экономику после 1920 г. можно было охарактеризовать одним словом: нефть», – сказал экономист Мойзес Наирн. До 1920 г. это была бедная малонаселенная сельскохозяйственная страна – сначала «какао-государство», потом «кофе-государство» и «сахарное государство», чей национальный доход в значительной степени зависел от экспорта этих продуктов питания. Местные каудильо управляли своими небольшим вотчинами как собственными государствами. Из 184 членов законодательного совета в середине 1890-х гг., по меньшей мере 112 называли себя «генералами». Страной управляли военные диктаторы, сменявшие друг друга в ходе бесчисленных военных переворотов. Например, в 1900 г. власть захватил генерал Сиприано Кастро, который объявил себя «человеком, воспитанным Богом ради воплощения в жизнь мечты Боливара» и воссоединения Венесуэлы, Колумбии и Эквадора. Но в скором времени он был свергнут другим генералом Висенте Гомесом, который управлял страной как «личной гасиендой» с 1908 г. вплоть до самой смерти в 1935 г.1

В 1922 г., однако, произошло событие, которое круто изменило судьбу Венесуэлы. Гигантская скважина Barroso в бассейне Маракайбо дала неуправляемый фонтан нефти, выбрасывавший в сутки более 100 000 баррелей черного золота. (Это месторождение было открыто все тем же самым инженером Джорджем Рейнолдсом, который в 1908 г. ввел в строй первую нефтяную скважину в Иране.) С фонтанирующей скважины Barroso для Венесуэлы начался новый золотой век. Отныне благосостояние страны росло по мере того, как из ее недр вытекала нефть.

Так что же заставило Хуана Пабло Переса Альфонсо, влиятельнейшего министра энергетики, которым он стал после восстановления в стране демократии в 1958 г., и одного из основателей ОПЕК, в конце своей карьеры с горечью назвать нефть «порождением дьявола»? Перес Альфонсо лучше других видел, как отражаются потоки нефтяных прибылей на государстве, экономике и обществе, а также на психологии и мотивации людей. Нефтяное богатство вызывало беспечность, расточительство и лень и нарушало нормальное развитие страны. По его мнению, Венесуэла превратилась в нефтегосударство, пав жертвой «ресурсного проклятия»2.

Антипод царя Мидаса

В 1980-е и 1990-е гг. на нефть приходилось более 70 % национального дохода Венесуэлы. В нефтегосударстве борьба за эти доходы и их распределение становится центральной драмой национальной экономики, порождая протекционизм, кумовство и так называемое рентоориентированное поведение. Последнее означало, что основным «бизнесом» в стране (помимо непосредственно нефтедобычи) становится погоня за «нефтяной рентой», т. е. стремление урвать какую-то часть государственных доходов. Такая система уничтожает все – предпринимательство, инновации, желание трудиться и здоровую конкурентную экономику. Экономика теряет гибкость и способность к адаптации и изменениям. Государство все больше прибирает ее к рукам, а вместе с усилением государственного регулирования растут субсидии, количество всевозможных инструкций и подзаконных правил, бюрократия, великие проекты, мелочное вмешательство и коррупция. Огромные доходы от нефти и газа всегда являются благодатной почвой для процветания коррупции и нацеленного на поиск ренты поведения.

Группа венесуэльских ученых следующим образом обрисовала проблему: «К середине XX в. глубоко укоренилась уверенность в том, что Венесуэла богата благодаря нефти, этому божьему дару, который не зависит ни от трудолюбия, ни от предпринимательского духа венесуэльского народа». И далее: «Вся политическая активность была сосредоточена на борьбе за распределение этого богатства, а не на создании устойчивых источников благосостояния, опирающихся на коммерческие инициативы и продуктивный труд большинства граждан Венесуэлы»3.

Ресурсное проклятие влечет за собой еще два крайне негативных эффекта. Один из них называют «голландской болезнью». Название связано с Голландией, которая в 1960-е гг. столкнулась с болезненными процессами в экономике после открытия газовых месторождений в Северном море. Когда Голландия стала крупным экспортером природного газа и в страну хлынула обильная экспортная выручка, остальные негазовые секторы экономики начали деградировать. Национальная валюта значительно укрепилась, в результате чего остальной экспорт стал менее выгоден и начал сокращаться. Приток дешевого импорта и растущая инфляция снижали конкурентоспособность внутренних производителей. Сокращались рабочие места, и многие фирмы просто не могли выжить. Этот комплекс проблем и получил название «голландской болезни».

Один из методов ее лечения состоит в изолировании части доходов. В конце концов, ставшие сегодня важнейшими компонентами глобальной экономики, фонды национального благосостояния были отчасти созданы именно как средство профилактики голландской болезни, чтобы поглощать неожиданные и/или чрезмерно большие потоки доходов, не позволяя им наводнять экономику и вызывать деградационные процессы.

Второй, не менее разрушительной и, судя по всему, неизлечимой болезнью нефтегосударства является ригидность финансовой политики, которая ведет к безудержному росту государственных расходов, т. е. к эффекту «антипода царя Мидаса[1]». Все дело в изменчивости государственных доходов вследствие колебаний цены на нефть. Когда цены идут вверх, правительство под давлением быстрорастущих ожиданий общества вынуждено интенсивно увеличивать расходы – больше субсидий, больше программ, больше новых проектов. Несмотря на то, что нефтяная отрасль генерирует значительные доходы, сама она является капиталоемкой. Это значит, что она создает относительно мало рабочих мест, но при этом требует огромных вложений в проекты, социальные программы и приобретение прав.

Однако когда мировые цены на нефть идут вниз, а вместе с ними падают и доходы государства, правительство не осмеливается сокращать расходы. Бюджеты уже утверждены, программы запущены, контракты заключены, соответствующие институты функционируют, рабочие места созданы, люди наняты. У правительства нет другого пути, кроме как продолжать наращивание расходов. В противном случае ему грозят опасные политические последствия и социальные взрывы. Кроме того, правительство вынуждено обеспечивать своих граждан дешевыми нефтепродуктами и газом в качестве компенсации за то, что они живут в стране – экспортере энергоносителей. (Самый дешевый бензин в мире в Венесуэле. Он продается там официально по 6 центов за галлон и неофициально по 1,5 цента за галлон.) Это приводит к расточительному и неэффективному использованию энергии, а также уменьшает ресурсы, доступные для экспорта. Если же правительство сопротивляется давлению и не идет на увеличение расходов, оно подвергает опасности само свое существование.

Разумеется, помимо сокращения расходов есть и более легкие способы смягчения эффекта «антипода царя Мидаса». Но они работают лишь в кратковременной перспективе. Один из них – напечатать больше денег, но это ведет к усилению инфляции, другой – прибегнуть к иностранным займам, что на какое-то время позволяет покрыть бюджетный дефицит. Но долги нужно обслуживать и отдавать. А рост долгового бремени вкупе с процентными платежами может привести к долговому кризису.

В нефтегосударстве никто не ратует за сокращение расходов и экономию кроме, пожалуй, горстки экономистов, которые по вполне понятным причинам не пользуются любовью народа. Напротив, в обществе господствует мнение, что нефть может решить все проблемы, что поток нефтяных денег будет только расти, что министерство финансов должно открыть все краны, и задача правительства состоит в том, чтобы как можно щедрее тратить нефтяные доходы, даже если эти доходы все больше становятся миражом.

Как подвела итог Нгози Оконджо-Ивеала, министр финансов и бывший министр иностранных дел Нигерии, «если 80 % ваших государственных доходов зависят от нефти и газа, если более 90 % вашего экспорта приходится на один товар – нефть, если ваша экономика растет только за счет нефтяного сектора и переживает взлеты и падения вместе с ценой на нефть, если ваши бюджетные расходы и ВВП подвержены резким колебаниям, значит, вы – классическое нефтегосударство. Вы страдаете от коррупции, инфляции, “голландской болезни”, как вы ее называете»4.

Впрочем, все это общие признаки нефтегосударства, в действительности у каждого из них своя специфика. Какая-нибудь небольшая страна в Персидском заливе может почти полностью зависеть от нефти, но благодаря малой численности населения давление негативных факторов будет здесь гораздо слабее. И эта страна вполне способна защитить себя от волатильности цен на нефть, грамотно используя диверсифицированный портфель фонда национального благосостояния. Большая страна, например, как Нигерия, чьи государственные доходы и ВВП в значительной степени зависят от нефти и газа, обладает гораздо меньшей гибкостью. Ей намного труднее обуздать свои расходы.

Значение имеет и то, в какой степени страна зависит от ресурсов. При численности населения 143 млн человек и развитой системе образования Россия имеет крупную и диверсифицированную индустриальную экономику. И, тем не менее, на нефть и газ приходится 70 % ее экспортной выручки, почти 50 % государственных доходов и 25 % ВВП, что говорит о чрезмерной зависимости ее экономики от конъюнктуры мирового рынка энергоносителей. Хотя Россия не является нефтегосударством, ее зависимость от нефти и газа вызывает в стране постоянные дебаты о путях диверсификации экономики и устранения сырьевой зависимости.

Нам нельзя терять время

Венесуэла олицетворяет собой саму идею нефтегосударства. Человеком, который воплотил эту идею в жизнь, был Карлос Андрес Перес. Первый срок Переса в кресле президента Венесуэлы начался на пике нефтяного бума в 1970-е гг., когда в казну государства хлынул поток доходов, намного превышавший самые смелые прогнозы. Благодаря тому, что в 1973–1974 гг. цена на нефть поднялась в четыре раза, Перес получил возможность тратить в четыре раза больше денег, чем его предшественник. И он твердо намеревался их потратить. «Мы изменим мир!» – объявил Перес кабинету министров. К счастью, в стране имелся необходимый человеческий капитал, что делало его амбиции более правдоподобными. Еще до повышения цены на нефть правительство облагало нефтяные компании огромным налогом в размере 90 % и в рамках политики «распространения благ от нефти» пускало значительную часть этих денег на финансирование сферы образования, благодаря чему в Венесуэле появился просвещенный и растущий средний класс.

Перес был архитектором того, что стало современным венесуэльским нефтегосударством, «королевством магического жидкого богатства». Стране даже дали прозвище «Саудовская Венесуэла». Перес обнародовал свое видение Le Gran Venezuela – Великой Венесуэлы, индустриальной, самодостаточной страны, которая, опираясь на собственную нефть, полным ходом движется по пути развития и догоняет ведущие мировые державы. Нефть «дала нам», выражаясь его словами, возможность «вытащить страну из экономической отсталости… Нам нельзя терять время».

В 1976 г. Перес срежиссировал поглощение нефтяной отрасли государством на волне ресурсного национализма, захлестнувшего развивающиеся страны в то десятилетие. Однако Венесуэла провела национализацию весьма осторожно и прагматично. За те годы, что в нефтяном секторе доминировали иностранные компании, в нем были сформированы значительные квалифицированные кадровые ресурсы. Даже до национализации 95 % рабочих мест в отрасли, включая высшие руководящие посты, занимали венесуэльцы. Поэтому национализация свелась всего-навсего к смене собственника без радикальной перетасовки персонала. Новая государственная компания Petróleos de Venezuela, S. A. (PDVSA) управлялась очень профессионально. Это была холдинговая компания, контролировавшая множество связанных между собой нефтедобывающих дочерних компаний^5.

Это ловушка

Когда в 1979 г. Перес уступил президентское кресло, деньги все еще текли в страну. Но в 1980-е гг. цена на нефть резко упала, а вслед за ней упали и доходы государства. Однако здание нового нефтегосударства устояло и даже продолжало расширяться. Находясь в стороне от управления страной на протяжении 1980-х гг., Перес ясно осознал беды, которые принесла его стране нефть. Во время поездок по миру он смотрел на разные модели экономического развития и реформ и размышлял над расходами и неэффективностью зазнавшегося нефтяного государства. «Скачок цен [на нефть] плох для всех, но хуже всего для развивающихся стран, у которых есть нефть, – заключил он. – Это ловушка».

К концу 1980-х гг. Венесуэла превратилась в хрестоматийный образец нефтегосударства. Страна переживала глубокий кризис. Стремительно росли инфляция и безработица, а вместе с ними и доля населения, находящегося за чертой бедности. Увеличивающийся разрыв в доходах приводил к массовой миграции населения из сельской местности в города, на холмах вокруг столицы страны Каракаса вырастали все новые районы трущоб и гетто. Между тем значительная часть текущих доходов Венесуэлы уходила на выплату процентов по иностранным займам.

Все эти проблемы усугублялись стремительным ростом населения Венесуэлы, которое за два десятилетия почти удвоилось. Чтобы при таком приросте показатели дохода на душу населения оставались хотя бы на одном уровне, требовался экономический рост, которого не было и в помине. (В то же время нельзя упускать из виду, что такое увеличение населения было следствием улучшения социального положения – развития здравоохранения и снижения детской смертности.) Чтобы предотвратить социальный взрыв, правительство ввело еще более сложную систему регулирования цен, что покончило с остатками рыночной экономики. Теперь цены почти на все товары устанавливались правительством, вплоть до мороженого, похорон и чашечки кофе в кофейнях^6.

В конце 1980-х гг. Перес был во второй раз избран президентом Венесуэлы. К моменту его возвращения в президентский дворец Мирафлорес в 1989 г. для многих уже стало очевидно, какой опасной «ловушкой» для страны оказалась нефть. Несмотря на нефтяные деньги, экономика находилась в ужасном состоянии, и ситуация только ухудшалась. Средний доход на душу населения упал до уровня 1973 г. Настроенный полностью изменить курс, Перес немедленно запустил программу реформ, которая включала ослабление государственного регулирования экономики, сокращение расходов и укрепление системы социальной защиты для бедных. После первого очень бурного года правления Переса, отмеченного массовыми беспорядками в Каракасе, в ходе подавления которых погибли сотни человек, реформы начали приносить плоды, и экономика возобновила быстрый рост.

Но разрушить прочно выстроенное здание нефтегосударства оказалось не так-то просто. Традиционные политические партии, группы интересов и все, кто участвовал в распределении нефтяных доходов или получал нефтяную ренту, объединились, чтобы помешать Пересу претворить в жизнь его планы, и вставляли ему палки в колеса на каждом шагу. Даже его собственная партия обратилась против него. Партийные активисты были возмущены тем, что Перес назначил на руководящие посты в экономических министерствах технократов, а их лишил доступа к привилегиям и рентам, к которым они привыкли.

Но это были не единственные противники Переса.

Переворот

Ночью 4 февраля 1992 г. Перес, только что вернувшийся после выступления в Швейцарии, спал в президентской резиденции, когда его разбудил телефонный звонок. Начался военный переворот. Перес бросился в Мирафлорес, но дворец уже атаковали повстанцы. Мятеж был организован группой честолюбивых молодых офицеров, которые давно вынашивали планы государственного переворота и наконец-то сочли, что момент настал. Атака на президентский дворец была скоординирована с нападениями на другие правительственные учреждения в Каракасе и других больших городах.

В ходе кровопролитной атаки на Мирафлорес погибло много солдат. Переса, наверное, тоже постигла бы эта участь – он был главной мишенью, – если бы ему не удалось выскользнуть из здания через черный ход и выехать с территории дворца, спрятавшись под плащом на заднем сиденье автомобиля без опознавательных знаков.

Если в других частях страны повстанцы достигли своих целей, то в Каракасе их ждала неудача: им не удалось захватить президентский дворец и ряд ключевых объектов – радио– и телевещательных компаний, – чтобы объявить о своей «победе». Когда группа мятежников прибыла на одну из телестанций, оказалось, что у них был старый адрес, станция переехала отсюда три года назад. Другая группа прибыла по правильному адресу на другую телестанцию, но ее директор сумел убедить повстанцев в том, что их видеозапись имела не тот формат, и для преобразования ее в телевещательный формат нужно время, которое оказалось достаточным, чтобы станцию отбили верные правительству силы. Еще до наступления утра стало понятно, что попытка государственного переворота провалилась, по крайней мере, в Каракасе.

На следующий день руководитель мятежа в Каракасе, 38-летний подполковник Уго Чавес, который уже находился под арестом, выступил по национальному телевидению, «одетый в безукоризненную военную форму» с двухминутным обращением, в котором он убеждал мятежников в других городах сложить оружие и сдаться властям. Его слова достигли цели. Но двухминутное пребывание Чавеса в эфире сделало кое-что еще: в одно мгновение ранее неизвестный никому заговорщик превратился в знаменитость, харизматичного каудильо, резко отличающегося от традиционных лавирующих и циничных политиканов, которых привыкли видеть на телеэкранах люди. «К сожалению, на этот раз нам не удалось добиться поставленной цели в столице, – спокойно произнес Чавес, обращаясь к другим мятежникам и ко всей стране. – Впереди у нас еще будут возможности. Наша страна должна встать на путь, ведущий к лучшей судьбе». Слова «на этот раз» эхом пронеслись по всей стране.

Что же касается самого Чавеса, то его путь на этот раз вел в тюремную камеру^7.

Уго Чавес

Сын школьных учителей, Уго Чавес Фриас вырос в малонаселенном районе Венесуэлы. В молодости он увлекался бейсболом и мечтал играть в ведущих американских бейсбольных лигах. Кроме того, он был подающим надежды художником и карикатуристом. Но на этом его интересы не заканчивались. В Баринасе у него было два лучших друга – братья Владимир, названный так в честь Владимира Ленина, и Федерико, названный в честь Фридриха Энгельса, соратника Карла Маркса. В подростковые годы Чавес по многу часов проводил в библиотеке их отца, местного коммуниста, рассуждая о Карле Марксе и «Освободителе» Южной Америки Симоне Боливаре, о революции и социализме. Все это повлияло на формирование его мировоззрения. Недаром в тот день, когда он пришел поступать в военное училище, в руках у него была книга «Дневник Че Гевары». Курсантом Чавес писал в дневнике о своем стремлении «однажды стать тем, кто будет нести ответственность за всю Страну, страну Великого Боливара». В училище у него появились новые герои для подражания – молодые честолюбивые офицеры из бедных семей, ставшие у руля, такие как Каддафи в Ливии и Хуан Веласко Альварадо в Перу.

После окончания военного училища Чавес быстро сплотил вокруг себя единомышленников, как и он, недовольных правящим режимом. «Насколько известно, – писали его биографы, – Уго Чавес начал вести двойную жизнь примерно в 23 года». Днем он был трудолюбивым, законопослушным и исполнительным офицером. По ночам же тайно встречался с другими молодыми офицерами, а также активистами крайне левого толка, постепенно прокладывая себе путь к власти. Однажды, в начале 1980-х гг., когда Чавес вместе с группой младших офицеров совершали пробежку трусцой, они наконец-то осмелились открыто высказать идею, которая давно была на уме у Чавеса, – идею о необходимости нового революционного движения. Тут же, под деревом, в тени которого любил сидеть Симон Боливар, они дали соответствующую клятву. С этого момента Чавес рассматривал себя как будущего лидера Венесуэлы. Вместе с сослуживцами он создал подпольную организацию Революционное боливарианское движение, которое пронизало всю армию^8.

Спустя примерно 10 лет после той знаменательной пробежки трусцой, в 1992 г., Чавес возглавил неудавшуюся попытку государственного переворота. Следующие два года после своего ареста он провел в тюрьме, где много читал, писал, дискутировал, представлял свою победу, принимал бесконечный поток посетителей, которые могли оказаться важными для его дела, и грелся в лучах обрушившейся на него славы как новый герой нации.

Позднее в том же 1992 г. была предпринята вторая попытка переворота, на этот раз группой старших офицеров. Хотя она также закончилась неудачей, сам ее факт говорил о том, насколько непопулярным стал Карлос Андрес Перес. Перес настроил против себя едва ли не все общество политикой жесткой экономии, которая пришлась не по душе нефтегосударству. Его противники приходили в бешенство от экономических реформ и децентрализации политической власти. Их месть не заставила себя ждать: в 1993 г. он был подвергнут импичменту по обвинению в коррупции. Если говорить конкретно, то его обвинили в предоставлении $17 млн новому президенту Никарагуа Виолете Чаморро, которая победила на выборах у марксистов-сандинистов, и, опасаясь за свою жизнь, попросила помощи в организации президентской службы безопасности.

Противники Переса праздновали свою победу. Но это была пиррова победа для защитников старого порядка и нефтегосударства – импичмент еще больше дискредитировал существующую политическую систему, которую в конечном итоге ожидал крах.

В вербное воскресенье 1994 г. Рафаэль Кальдера, давний соперник, а ныне преемник Переса, объявил амнистию и выпустил Чавеса и его сподвижников на свободу. Возможно, он считал, что молодые офицеры просто сбились с пути. Или же им отчасти могли двигать личные чувства. Дело в том, что отец Уго Чавеса был лидером старой партии Кальдеры в штате Баринас и хорошо принимал его, когда тот совершал предвыборные туры по стране. Любопытно, что Кальдера не добавил к амнистии, казалось бы, вполне разумного ограничения – бессрочного запрета на политическую деятельность для Чавеса и его соратников. Но тогда Кальдера даже не предполагал, что кто-либо из заговорщиков сумеет проложить себе путь через выборы в кресло президента.

Оказавшись на свободе, Чавес, которому теперь помогали два опытных политика левого толка, решил добиваться политической власти не пулями, а избирательными бюллетенями. На этот раз вместо винтовок и заговора оружием должна была стать его популярность в народе, неиссякаемая энергия, подкупающая искренность и природное обаяние. Он возглавил так называемое Политическое боливарианское движение и начал ездить по стране, яростно выступая против коррупции, неравенства и социальной маргинализации. Он совершал поездки и за границу. Так, в Аргентине он встретился с социологом, который выдвинул теорию мистического единения «масс и харизматического лидера», а также отрицал холокост^9.

Но самой важной для него была поездка на Кубу, где он установил тесные отношения с одним из своих кумиров, как и он, бейсбольным фанатом Фиделем Кастро. Кастро стал его наставником и фактически считал своим политическим сыном. Со своей стороны, Чавес рассматривал себя как наследника и продолжателя дела Кастро в Западном полушарии, но с одной принципиальной разницей – у него, в отличие от Кастро, будет мощнейшая поддержка в виде десятков миллиардов нефтедолларов.

La Apertura

Тем временем экономическая ситуация в стране продолжала ухудшаться, вылившись в глубокий банковский кризис. К середине 1990-х гг. стало ясно, что для преодоления острых проблем Венесуэле срочно нужно увеличить доходы от нефти. Так как мировые цены на нефть стояли на месте, единственным способом получения дополнительных доходов было увеличение объемов добычи нефти. Новый президент PDVSA, инженер-нефтяник по имени Луис Джусти, развернул активную кампанию по привлечению инвестиций и наращиванию объемов добычи.

Самой значительной инициативой, имевшей глобальные последствия, стала так называемая la apertura – «открытие» (точнее было бы сказать «повторное открытие»), в рамках которой международные нефтяные компании получили приглашение вернуться в Венесуэлу, чтобы принести в страну инвестиции и технологии и в партнерстве с PDVSA принять участие в дорогостоящей и сложной разработке месторождений. Это не было отходом от национализации, а скорее отражало тенденцию к большей открытости, характерную для новой эпохи глобализации. Кроме того, это был вполне прагматичный шаг по привлечению крупномасштабных инвестиций, неподъемных для самого государства.

Открытие нефтяного сектора вызвало горячую полемику. Некоторые восприняли это как отступничество и ересь. В конце концов, традиционный курс, которым следовало государство – национализация, жесткий контроль, изгнание «чужестранцев», – пользовался чрезвычайной популярностью у широких масс. Но для Джусти все это было идеологией чистой воды. А идеология не имела значения, значение имел только результат – и доходы. У государства не было средств, чтобы в полной мере удовлетворить инвестиционные потребности нефтяного сектора, к тому же на государственные деньги претендовал другой серьезный потребитель – социальные программы. Кроме того, несмотря на всю свою компетентность, PDVSA не имела необходимых технологий. «Открытие» помогло бы привлечь иностранный капитал и технологии. Во-первых, это позволило бы увеличить добычу на старых месторождениях. Во-вторых, благодаря новейшим технологиям и крупномасштабным инвестициям Венесуэла смогла бы получить доступ к миллиардам баррелей запасов тяжелой и сверхтяжелой нефти в поясе Ла Фаха вдоль реки Ориноко, которые до настоящего момента были нерентабельны для разработки. «Ориноко спала, – сказал Джусти. – Мы больше 100 лет знали, что там есть нефть, но ничего не могли сделать».

Благодаря открытию отрасли Венесуэла могла бы удвоить объемы добычи в течение шести или семи лет, и львиная доля дополнительных доходов пошла бы в карман государству через налогообложение и распределение прибыли в товариществах. Без иностранных инвестиций это было недостижимо. Как подвел итог Джусти, «у нас не хватало денег, а сделать надо было очень много»10.

Картина вырисовывается

Главным препятствием на пути к la apertura, открытию отрасли, была политика, начиная с президента страны Рафаэля Кальдеры. Перед Джусти стояла сложная задача – склонить на свою сторону президента, который, по сути, являлся оплотом националистической политики Венесуэлы. Он подготовил детальный план по претворению в жизнь la apertura, напечатанный в двух красивых брошюрах с голубыми обложками и броскими золотыми буквами. На одной из встреч с президентом Джусти увидел, что брошюры топорщатся десятками скрепок для бумаг, которыми Кальдера пометил страницы плана. Джусти охватила паника. Он знал, что Кальдера был опытным юристом, и стоит ему влезть в правовые дебри – Джусти не миновать поражения.

Как убедить президента в необходимости кардинального изменения одного из наиболее фундаментальных и популярных принципов национальной политики? Каким-то образом нужно было сделать так, чтобы президент понял суть вопроса, увидел картину в целом. У Джусти возникла идея. Почему бы и впрямь не нарисовать картину? Он знал одного блестящего геолога, который был талантливым пейзажистом, Тито Боези. В четверг Джусти позвонил Боези и попросил его нарисовать огромный холст, изображающий все этапы развития технологии нефтедобычи в стране, начиная с примитивного способа добычи в местах естественного выхода нефти на поверхность, далее через все поколения технологий и заканчивая предполагаемым радужным будущим бассейна Ориноко. Картина должна была наглядно показывать растущую сложность и дороговизну освоения нефтяного достояния Венесуэлы.

Джусти сказал Боези, что картина нужна ему срочно.

«Вы сошли с ума?» – спросил Боези.

«Она нужна мне, – повторил Джусти. – Я знаю, вы очень хороший художник, Тито. Но речь о шедевре не идет».

В следующую субботу Джусти явился в президентский дворец со свернутой в рулон картиной Боези подмышкой. Когда его вызвали в кабинет президента, он попросил разрешения кое-что показать. И под изумленными взглядами множества присутствующих, включая самого президента, Джусти раскатал на длинном столе свой холст и начал говорить.

Когда Джусти закончил, он увидел, что Кальдера был раздражен. Сначала ему показалось, что гнев направлен на него, но потом понял, что Кальдера был рассержен на свое окружение, которое, по мнению президента, не информировало его о масштабах проблемы, стоявшей перед ключевой для Венесуэлы отраслью.

Спустя несколько дней президент дал добро на «открытие» отрасли. В последующие годы, когда уже были заключены контракты и началась реализация проектов, la apertura принесла Венесуэле десятки миллиардов долларов иностранных инвестиций, позволила начать разработку богатейших залежей битуминозных песков в поясе Ориноко и «оживить» старые месторождения, где новые технологии помогли остановить падение добычи^11.

Нефтяная война

Но существовал еще один очень важный аспект нефтяной политики. Венесуэла вышла на максимальный уровень добычи, игнорируя квоту ОПЕК. Венесуэла утверждала, что эта квота была установлена 10 лет назад и не отражала изменений, связанных с ростом ее населения и соответствующих социальных потребностей. Разумеется, другие члены ОПЕК, которые тоже были бы не прочь увеличить добычу, с пеной у рта возражали. С 1992 по 1998 г. Венесуэла увеличила добычу на 40 %, что стало причиной ожесточенных баталий внутри ОПЕК. Наблюдатели начали писать о «нефтяной войне» за рыночную долю между двумя странами, по инициативе которых в свое время и была создана ОПЕК, – Венесуэлой, игнорировавшей квоты, и Саудовской Аравией, настаивавшей на их соблюдении. Кульминации конфликт достиг на конференции в Джакарте в ноябре 1997 г., где и был исчерпан с принятием решения о добыче нефти по максимуму, что, впрочем, все экспортеры уже и так делали^12.

А затем разгорелся азиатский финансовый кризис, цены на нефть обвалились, опустошив бюджеты стран-экспортеров. Венесуэла была вынуждена признать, что в новых условиях ее стратегия захвата рыночной доли работает против нее же. В марте 1998 г. представители Венесуэлы, Саудовской Аравии и не входящей в ОПЕК Мексики встретились в Эр-Рияде и разработали программу сокращения добычи для членов и не членов ОПЕК. Большинство экспортеров присоединились к программе из собственных же интересов и просто из-за паники. Но этих мер оказалось недостаточно, чтобы справиться с вызванным азиатским кризисом резким падением спроса. После непродолжительного восстановления цены на нефть рухнули до $10 за баррель и затем еще ниже.

Выборы: у него не было даже малейшего шанса

К концу 1998 г. Венесуэла погрузилась в глубокий экономический кризис – стремительно росла бедность, социальная напряженность достигла пика. «При цене менее $10 за баррель экономика Венесуэлы балансирует на краю пропасти», – писала The New York Times в декабре 1998 г. И именно в этот момент стране предстояло выбрать нового президента. Две правящие партии Acción Democrática и Copei, доминировавшие в стране, полностью себя дискредитировали. Казалось, они исчерпали себя – у них не было ни идей, ни энергии, ни убежденности. Какое-то время в президентской гонке лидировала бывшая мисс Вселенная, ныне мэр города, но потом она исчезла со сцены^13.

На фоне таких настроений популярность харизматичного и неутомимого в своих нападках на существующую политическую систему Уго Чавеса быстро росла, взлетев с нескольких процентных пунктов до вершины избирательного списка. Традиционно во время предвыборной кампании PDVSA проводила короткие информационные встречи с кандидатами в президенты. Но на этот раз спорной фигурой стал сам Джусти, активно продвигавший открытие нефтяной отрасли и к тому же, по мнению некоторых, преследовавший собственные политические цели. Когда Чавес приехал в штаб-квартиру PDVSA, он сказал Луису Джусти, что хотел бы встретиться с ним один на один, в присутствии разве что помощника. В течение полутора часов Джусти вводил Чавеса в курс ситуации в нефтяной отрасли. По окончании встречи Чавес поблагодарил его за превосходную лекцию и, уже в дверях, на выходе из кабинета, взял его за руку и тепло добавил, что хотел бы выразить свою признательность и личное расположение. Затем Чавес сошел вниз к ожидающей его прессе и сказал, что, как только он станет президентом, он уволит Джусти.

На президентских выборах в декабре 1998 г., на которые явилось всего 35 % избирателей, в условиях тяжелого экономического и социального кризиса Уго Чавес, всего четыре года назад выпущенный из тюрьмы на свободу, одержал убедительную победу, набрав 56 % голосов. В своей победной речи той же ночью Чавес назвал Луиса Джусти дьяволом, который продал душу Венесуэлы империалистам.

Через месяц на церемонии инаугурации рядом с Чавесом стоял покидающий свой пост президент Рафаэль Кальдера, который в 1994 г. выпустил подполковника-путчиста на свободу. Казалось, Кальдера был ошеломлен происходящим. «Никто не предполагал, что у г-на Чавеса был хотя бы малейший шанс стать президентом страны», – позднее сказал он. Что же касается Луиса Джусти, то он предпочел уйти в отставку сам до того, как Чавес успеет исполнить свое обещание^14.

Чавес во власти

Никто не знал, как будет править этот 42-летний подполковник. Кто он – приверженец демократии или сторонник жесткой руки? Его первые заявления нисколько не проясняли ситуацию. «Если вы попытаетесь оценить меня согласно традиционным шаблонам, то только запутаетесь, – говорил он. – Если вы хотите знать, придерживается ли Чавес левых, правых или центристских взглядов, кто он – социалист, коммунист или капиталист, то я могу вам сказать, что я – ни тот, ни другой, ни третий, но во мне есть всего понемногу». В другой раз он добавил: «Я не хочу, чтобы на меня наклеивали какой-то ярлык и отводили определенную роль, и буду сопротивляться этому до конца моих дней. Я не приемлю идею, что политика или идеология должны иметь строго очерченные рамки. Для меня правый или левый – понятия относительные. Я всесторонен и понемногу черпаю отовсюду».

Какой бы ни была его идеология, Чавес быстро сконцентрировал власть в своих руках. Формальные государственные институты, хотя, по его словам, и «изъеденные червями», сохранились, но лишились какой-либо самостоятельности. Он в спешном порядке протолкнул принятие новой конституции, упразднявшей верхнюю палату парламента, а нижнюю палату превратил в беспрекословно подчиняющийся ему орган, готовый проштемпелевать любое его решение. Число судей в Верховном суде было увеличено с 20 до 32 за счет включения так называемых revolucionistas. Чавес установил прямой контроль над Национальным избирательным советом, чтобы на будущих выборах подсчет избирательных бюллетеней гарантированно осуществлялся его личной политической машиной; устранил надзор парламента за вооруженными силами и приступил к формированию параллельной двухмиллионной армии из городских резервистов; и, наконец, окрестил Венесуэлу «боливарианской республикой».

Во время триумфального визита на Кубу Чавес объявил, что «Венесуэла держит путь к тем же берегам, где уже находится кубинский народ, – к берегам счастья, подлинной социальной справедливости и мира». Они хорошо сыгрались с Фиделем Кастро, в том числе и в бейсболе. Хотя питчером в венесуэльской команде был сам Чавес, кубинцы выиграли со счетом 5:4. Но кубинцы выиграли и кое-что еще – венесуэльские субсидии. После краха коммунистического режима идеологические связи между Россией и Кубой разорвались, и новая Россия прекратила поставки дешевой нефти. Чавес вызвался стать новым нефтяным банкиром для Кастро, пообещав снабжать его нефтью по невероятно льготной цене^15.

Со своей стороны Куба предложила Венесуэле помощь специалистов – врачей, учителей, спортивных тренеров и сотрудников службы безопасности. Для Кубы это было возвращением в Венесуэлу после того, как в «бурные» 1960-е гг. она тайно помогала венесуэльскому партизанскому движению деньгами и оружием. Кастро манили нефтяные богатства Венесуэлы, и он неоднократно пытался «захватить плацдарм». Но на этот раз Куба собиралась поддерживать действующее правительство – правительство Чавеса. Чавес перенял кубинскую систему соседского контроля. И на всякий случай, чтобы в отношении его взглядов не осталось никаких недоразумений, четко разъяснил свою позицию. «Существует революция и контрреволюция, – заявил он, – и мы собираемся уничтожить контрреволюцию». Когда священники римско-католической церкви призвали его не разжигать агрессию, он назвал их «дьяволами в церковном облачении»16.

Для Чавеса Кастро был образцом для подражания во многих отношениях. Поскольку кубинский президент славился своими речами, длившимися по пять-шесть часов, Чавес ввел свой вариант общения с народом – воскресную телепрограмму «Алло, президент», где он еженедельно в течение четырех часов, а иногда и дольше, демонстрировал свою безумную энергию, шутил, пел революционные песни, рассказывал анекдоты из своего детства и разговаривал о бейсболе. Параллельно он обличал своих противников в коррупции и позиционировал себя как вождя революционного авангарда, борющегося против США, которые Чавес называл «Североамериканской империей… самой большой угрозой на нашей планете». Он старательно облачался в мантию героя-освободителя XIX в. Симона Боливара и продвигал новую теорию «социализма XXI в.»

И еще была нефть, душа венесуэльского государства. Поскольку главным двигателем экономики была PDVSA, Чавес быстро взял ее под свой контроль. Он находился под сильным влиянием идей экономиста, немца по происхождению, Бернарда Моммера, который проповедовал преимущества жесткой националистической нефтяной политики и утверждал, что Венесуэла пала жертвой чересчур «либеральных политических принципов», от которых следовало срочно отказаться. Чавес обвинил PDVSA в том, что она стала «государством в государстве», и принялся подчинять ее государству, политизируя то, что ранее было профессионально управляемой компанией. Казначейство PDVSA стало государственным кошельком, Чавес передал финансовое управление компанией в ведение центрального правительства, что дало ему прямой контроль над ее огромными доходами. Никакой подотчетности или прозрачности не было и в помине. Он мог использовать деньги так, как считал нужным, перемещать инвестиции из нефтяной отрасли на любые другие цели по своему усмотрению, будь то расходы на социальные нужды и субсидии для привилегированных групп внутри страны или преследование политических интересов за ее пределами. Более, чем когда-либо прежде, Венесуэла соответствовала определению нефтегосударства^17.

Нефть: восстановление рынка

Чавес решительно развернул политический курс, да так, что эхо прокатилось по всему миру. Венесуэла отказалась от прежней стратегии увеличения доходов за счет наращивания добычи. Более того, она стала самым ярым сторонником сокращения добычи и соблюдения квот членами ОПЕК.

Когда цены на нефть начали восстанавливаться, Чавес поставил это в заслугу себе. «Повышение цен на нефть не было результатом войны или полнолуния, – сказал он. – Нет. Это результат продуманной стратегии, поворота на 180° политики предыдущего правительства и Petróleos de Venezuela… Теперь мир видит, насколько серьезны намерения правительства Венесуэлы»18.

Чавес сделал ОПЕК центром венесуэльской нефтяной политики, но на самом деле страна начала сокращать добычу еще до избрания Чавеса президентом, после встречи в Эр-Рияде в марте 1998 г. Кроме того, Венесуэла была всего лишь одним игроком на огромном поле. На фоне рухнувших цен и доходов от нефти все члены ОПЕК – и даже не входящие в ОПЕК страны – свято поверили в необходимость соблюдения квот и ограничений.

Разумеется, изменилась и глобальная картина. В то время как ОПЕК сокращала добычу, начала оправляться Азия. Неожиданно стал расти спрос. И цены. Нефтяной кризис – кризис для производителей – подошел к концу.

Экспортеры, которые прежде уныло наблюдали за тем, как цена на нефть опускается ниже катастрофической отметки $10 за баррель, теперь начали уверенно говорить о «целевом коридоре» $22–28 за баррель. Однако реальность превзошла все ожидания: к осени 2000 г. цена на нефть, подстегнутая восстановлением экономики в Азии и новой политикой ОПЕК, поднялась выше $30 за баррель, т. е. в три раза относительно уровня двухлетней давности. Резкое увеличение спроса, который с 1998 по 2000 г. подскочил на 2,5 млн баррелей в день, оказало решающее влияние на нефтяной рынок.

«Головокружительный рост цен на нефть», как кричала пресса, вызвал тревогу у стран-потребителей, которые очень быстро привыкли к дешевой нефти. Теперь они опасались «назревающего энергетического кризиса». Обеспокоенность была настолько велика, что рост цен на сырую нефть, тянувший за собой цены на бензин и мазут, стали центральной темой жарких предвыборных дебатов между Джорджем Бушем и Альбертом Гором на президентских выборах 2000 г. Через два дня после того, как цена на нефть взлетела до $37 за баррель, 22 сентября 2000 г., в самый разгар избирательной кампании администрация Клинтона выбросила на рынок часть нефти из стратегического нефтяного резерва, чтобы хоть немного умерить рост цен перед наступлением зимы^19.

К тому времени Уго Чавес уже утвердился как влиятельная сила на глобальной нефтяной арене и во всем западном полушарии. Вполне возможно, что, если бы не падение в 1997–1998 гг. цен на нефть, у Чавеса действительно не было бы ни малейшего шанса всего через семь лет после неудавшейся попытки государственного переворота и нескольких лет тюрьмы воплотить в жизнь ту цель, которую он сформулировал в дневнике несколько десятилетий назад еще курсантом военного училища, и взять на себя «ответственность» за всю страну. Теперь же, как и диктатор Сиприано Кастро за столетие до него, Чавес стремился распространить боливарианские идеи за пределы Венесуэлы на остальную Латинскую Америку. Но, в отличие от предшественника, его планы были более глобальными. И растущие цены на нефть давали ему необходимые средства, чтобы попытаться претворить их в жизнь.

Глава 6

Глобальный сбой

С наступлением XXI в. нефтяной вопрос потерял былую политическую окраску. К тому же казалось, что успешное разрешение кризиса в Персидском заливе в 1990–1991 гг. навсегда сняло проблему энергетической безопасности с повестки дня. Теперь все внимание было приковано к новым вещам, а точнее к «новейшим вещам». Революция в сфере информационных технологий и телекоммуникаций постепенно превращала мир в единое взаимосвязанное пространство. И в центре этого был Интернет. Кремниевая долина и Всемирная паутина – вот те места, где отныне нужно было находиться. Все это, вкупе с окончанием холодной войны и динамично развивающейся мировой торговлей, открыло двери в новую эру глобализации. «Расстояния» и границы исчезали по мере того, как финансовые потоки и цепочки поставок связывали производство и торговлю по всей планете в одну систему. Мир становился все более открытым, свободно общающимся, свободно торгующим, свободно путешествующим и, естественно, все более «безвизовым». Это был мир неуклонно повышающегося уровня жизни и новых широчайших возможностей. Это был мир, полный оптимизма.

День, который изменил все

11 сентября 2001 г. два самолета, угнанных боевиками «Аль-Каиды», врезались в башни-близнецы Всемирного торгового центра в Нью-Йорке, а еще один – в здание Пентагона. Четвертый самолет, который должен был атаковать Капитолий, рухнул на кукурузное поле в Пенсильвании, куда его направили сами пассажиры, пытавшиеся помешать террористам. Впервые после воздушного налета японцев на Перл-Харбор 7 декабря 1941 г., вынудившего США вступить во Вторую мировую войну, Америка подверглась прямому нападению и понесла гораздо большие потери, чем в то воскресное утро на Гавайях.

В прошлом уже не раз звенели тревожные звонки – сначала взрыв во Всемирном торговом центре в 1993 г.; затем теракты у посольств США в Кении и Танзании в 1998 г., где были сотни погибших; подрыв американского эсминца Cole в порту Йемена в 2000 г.; наконец, попытка взорвать бомбу в Международном аэропорту Лос-Анджелеса накануне новогоднего праздника в 2000 г., которая была предотвращена бдительным сотрудником таможенной службы на канадской границе. Кроме того, у разведки имелось множество настораживающих сведений, например о наличии в летных школах США арабских студентов, которых интересовала только техника взлета, а не посадки, но эти сведения находились в базах данных не контактировавших между собой ЦРУ и ФБР, поэтому так и не были связаны в единую картину.

То сентябрьское утро изменило характер международных отношений. Отныне главной заботой стала безопасность. Вновь выросли границы и барьеры. Мир больше не был таким же открытым, как прежде. Осенью 2001 г. США объявили начало «войны с терроризмом» и вместе с союзниками нанесли удар по Афганистану, где находилась основная база «Аль-Каиды». Они отстранили от власти «Талибан», союзника «Аль-Каиды», и всего за несколько недель одержали решительную победу. По крайней мере, так казалось на тот момент.

Глобализация вдруг стала выглядеть иначе. Да, мир неизбежно становился все более взаимосвязанным, но плотная сеть торговых и коммуникационных каналов, на которые опирался этот глобальный мир, делала его гораздо более уязвимым. Термин «национальная безопасность» перекочевал из аналитических отчетов для президента и его приближенных в название нового крупного правительственного агентства США. 11 сентября показало обратную сторону глобализации. Пользуясь ее же инструментами – свободой перемещения, дешевой сотовой связью, повсеместно доступным Интернетом, – подпольные группы с воинственными идеологиями могли разрушить этот новый глобальный и открытый мир.

Нефть была неразрывно связана с безопасностью, властью и геополитическим положением государств с начала XX в. Теракт 11 сентября вновь высветил сопряженные с нефтью риски, включая тот факт, что Ближний Восток, ключевой регион, поставляющий нефть на мировой рынок, был приютом «Аль-Каиды». Одним из поводов для недовольства «Аль-Каиды», помимо привнесения в регион чуждых современных веяний, было присутствие в Саудовской Аравии американских войск, которые остались там после войны в Персидском заливе 1991 г. как средство сдерживания Саддама Хусейна. Воинственные проповеди в некоторых ближневосточных мечетях открыто перекликались с выступлениями лидеров «Аль-Каиды», этот же регион активно снабжал «Аль-Каиду» деньгами и новобранцами. Пятнадцать из 19 террористов-смертников, совершивших теракты 11 сентября, были подданными Саудовской Аравии.

«Особые отношения» между США и Саудовской Аравией восходили к исторической встрече президента Франклина Рузвельта и Короля Ибн Сауда на Суэцком канале в феврале 1945 г. Начиная с Гарри Трумэна, все американские президенты считали, что поддержание безопасности на Ближнем Востоке и особенно в Саудовской Аравии с ее нефтью входит в число важнейших национальных интересов США. Предельно ясно эта позиция США была выражена Джимми Картером в ответ на вторжение советских войск в Афганистан накануне Рождества 1979 г., которое, по мнению некоторых, могло стать «трамплином» для дальнейшей экспансии Советского Союза, стремившегося установить контроль над Персидским заливом и «значительной частью мировых запасов нефти».

«Попытки любых внешних сил получить контроль над регионом Персидского залива, – гласила доктрина Картера, – будут рассматриваться как посягательство на жизненно важные интересы Соединенных Штатов Америки, и такое нападение будет отражено любыми необходимыми средствами, в том числе военной силой». Что касается Саудовской Аравии, то она связывала свою долгосрочную безопасность с США. Между этими странами существовало и множество других связей. В конце 1970-х гг. говорили, что среди членов кабинета министров Саудовской Аравии было больше докторов философии, закончивших американские вузы, чем в правительстве США^1.

Доктрина Картера была совершенно явно направлена в контексте холодной войны против одной «внешней силы» – Советского Союза. Но как быть с «внутренними силами» в самом регионе? После терактов 11 сентября стало очевидно, что какая-то часть населения арабского мира откровенно враждебно настроена по отношению к США и другим промышленно развитым странам. И никто не мог сказать, насколько велика эта часть. Поскольку 15 из 19 террористов-смертников были саудовскими подданными, США обвинили Саудовскую Аравию в причастности к событиям 11 сентября, что Саудовская Аравия первоначально категорически отрицала. Это усилило напряженность между двумя странами. Натянутость в отношениях сохранялась вплоть до мая 2003 г., когда связанные с «Аль-Каидой» боевики осуществили серию террористических актов в саудовской столице Эр-Рияде и затем еще несколько терактов в течение года, включая нападение на полицейское управление. Саудовская Аравия поняла, что она была мишенью номер один, а «Аль-Каида» – опасным врагом.

С точки зрения обеспечения энергоносителями главным последствием событий 11 сентября в США стал возврат к забытой было идее о том, что импорт нефти создает прямую угрозу для национальной безопасности. На тот момент на ближневосточную нефть приходилось примерно 23 % импорта США и всего 14 % от общего объема потребления. Но именно ближневосточная нефть стала символом «энергетической зависимости» и сопряженных с ней угроз. Многие американцы считали, что вся импортируемая в США нефть поставляется с Ближнего Востока. Поэтому мантра «энергетической независимости», бывшая неизменным рефреном в американской политике после нефтяного эмбарго 1973 г., вновь обрела актуальность.

Теракты 11 сентября фактически не отразились на ценах на нефть. Даже в 2004 г. ожидания были таковы, что при существующей рыночной конъюнктуре цены и дальше будут оставаться в этом «умеренном» диапазоне. Однако за следующие четыре года, с 2004 по 2008 г., цены на нефть продемонстрировали головокружительный рост, достигнув исторического максимума $147,27 за баррель, с далеко идущими последствиями для мировой экономики. Рост цен привел к глобальному перераспределению доходов и политического влияния, пошатнул уверенность людей в настоящем и вызвал тревогу по поводу будущего. Он в очередной раз подчеркнул центральную роль нефти в современном мире и одновременно дал новый стимул к развитию новых источников энергии, чтобы снять зависимость от ископаемого топлива.

Как и большинству значительных событий в делах человеческих, этому скачку цен трудно дать объяснение. Прежде всего, он был обусловлен спросом и предложением на рынке, а также существенными, хотя и большей частью непредвиденными переменами в мировой экономике. Разумеется, критическое значение имела дестабилизация обстановки в мире и очередной всплеск ресурсного национализма. Однако все большую и большую роль играли силы и инновации, связанные с финансовыми рынками. Другими словами, то, что произошло с нефтяными ценами, было свидетельством глубоких изменений как в самой нефтяной отрасли, так и во всем мире.

Теракты 11 сентября нарушили стабильность в мире, подорвали международные связи, изменили отношение к нефти. Но они не прервали поставок. Осенью 2002 г., т. е. более чем через год после событий 11 сентября, не было ни малейшего намека на то, что могут начаться проблемы с поставками. Можно было предположить все что угодно, кроме этого. «Цены на нефть падают на фоне стремительного роста глобальных поставок» гласила статья в отраслевом журнале. Но очень скоро ситуация резко изменилась^2.

Череда кризисов в трех крупных странах-экспортерах привела к перебоям с поставками, чему также способствовали силы матери-природы. По отдельности ни один из этих факторов не был достаточным для того, чтобы нарушить равновесие на нефтяном рынке. Но вместе они вызвали серьезный спад потока поставок, из-за чего в течение следующих пяти лет растущая мировая экономика недополучала значительные объемы столь необходимых ей углеводородов.

Венесуэла: «Алло, президент»

После переизбрания на пост президента Венесуэлы в 2000 г. Уго Чавес продолжил консолидировать власть в своих руках. Однако оппозиция набирала силу, в стране росло недовольство. Родители протестовали против планов правительства переписать учебники истории таким образом, чтобы очернить первые 40 лет венесуэльской демократии, как говорили, «кубанизировать» учебники. Столкнувшись с противодействием родительского сообщества, правительство временно отступило. По инициативе президента началось формирование народной милиции, так называемых «боливарианских кружков», создававшихся по образцу кубинских Комитетов защиты революции. По словам Чавеса, целью этих кружков было создание «обширной сети граждан» для защиты дела революции. Усилился контроль над СМИ – отныне предусматривалось наказание за распространение «ложных новостей» или «полуправды». Но особую тревогу вызвал пакет из 49 законов, которые значительно расширяли власть государства и были приняты без утверждения Национальной ассамблеи. Наконец, Чавес взял под правительственный контроль государственную нефтяную компанию Petróleos de Venezuela (PDVSA). Интенсивная политизация PDVSA положила конец эффективности и профессионализму, которые в свое время позволили компании завоевать высокую репутацию на международной арене.

К этому времени в стране сформировалась широкая коалиция оппозиционных сил, куда входили профсоюзы, союзы предпринимателей и даже католическая церковь. Политика захвата власти и то, как Чавес использовал эту власть, вызывали нарастающее недовольство и среди части высших военных чинов. 7 апреля 2002 г. во время воскресного телевизионного ток-шоу «Алло, президент» Чавес объявил об увольнении семерых членов совета директоров PDVSA. Он высмеял каждого из них и под громкие аплодисменты зрителей в студии объявил об отставке^3.

Четыре дня спустя, 11 апреля 2002 г., всеобщее недовольство вылилось в массовый марш протеста в Каракасе, в котором приняло участие более миллиона человек. Когда толпы протестующих приблизились к президентскому дворцу Мирафлорес, охрана открыла огонь, в результате чего было ранено и убито несколько десятков человек. Чавес выступил по телевидению с обвинениями в адрес демонстрантов, но пока он разглагольствовал, в углу телеэкрана демонстрировались кадры кровавой бойни на площади перед президентским дворцом, что только подлило масла в огонь негодования.

Позвоните Фиделю!

Поскольку ситуация накалялась, Чавес отдал приказ о введении в действие плана Ávila, который, как писала пресса, предусматривал «жесткие репрессивные меры». Воинские части взбунтовались против плана, вынуждавшего солдат направить оружие против гражданских лиц. В 3.25 12 апреля 2002 г. по национальному телевидению выступил командующий вооруженными силами. «В свете ужасающих инцидентов, произошедших вчера в столице, – сказал он, – президента попросили уйти в отставку, и он согласился». На тот момент Чавес уже находился под арестом, и его в спешном порядке перевозили с одной военной базы на другую. В какой-то момент он выпросил у солдата сотовый телефон и связался с одной из своих дочерей. «Позвоните Фиделю… – успел сказать он. – Скажите ему, что я не отрекся от власти»4.

Хотя то, что произошло дальше, называют военным переворотом, эти события не были ни подготовлены, ни запланированы заранее, и оппозиция просто поспешила заполнить внезапно образовавшийся вакуум власти. Главой временного военно-гражданского правительства был назначен известный в стране бизнесмен. Но он совершил фундаментальную ошибку: распустив парламент и верховный суд, он не объявил о проведении досрочных выборов и тем самым лишил себя мантии конституционализма и, главное, настроил против себя военных. Кроме того, до сих пор не было подписанного Чавесом заявления об отставке.

Чавеса доставили на военную базу на острове Орчила, откуда, как предполагалось, он должен был улететь из страны, возможно, в изгнание на Кубу. Однако в столице среди неожиданно пришедшей к власти оппозиции начались разногласия. Раскол произошел и среди военных, часть которых отказалась поддерживать путчистов. Наконец, рано утром 14 апреля Чавес, по слухам, подписал документ об отречении от власти. Но за несколько часов до этого один из генералов, бывший соратник Чавеса по подполью, уже отправил вертолеты с коммандос на Орчилу. Пока заявление об отставке перепечатывали, вертолеты приземлились на острове и взяли Чавеса на борт. Вместо того, чтобы улететь на Кубу, он возвратился в Каракас, в резиденцию главы государства^5.

Менее чем через трое суток после ареста Уго Чавес восстановил свою власть как президент страны и немедленно принялся сжимать хватку. В скором времени венесуэльский нефтяной монополист PDVSA, бывший двигателем экономики и основным источником правительственных доходов, перешел под полный контроль государства. В последующие месяцы политическая конфронтация продолжалась, но Чавес не проявлял интереса к примирению. Страна переживала глубокий раскол, сопротивление оппозиции нарастало.

Всеобщая забастовка

В том же 2002 г., когда обычные каналы для политической оппозиции были перекрыты и в стране фактически сложилась однопартийная правительственная система, профсоюзы и союзы предпринимателей объединили усилия и организовали всеобщую забастовку, чтобы добиться от Чавеса проведения референдума о доверии.

Прекратили работу многие предприятия. PDVSA почти полностью остановила добычу. В течение следующих нескольких недель суточные объемы добычи в стране упали с 3,1 млн баррелей до 200 000 баррелей. Венесуэле пришлось в экстренном порядке импортировать бензин. Ежедневная недопоставка почти трех миллионов баррелей нефти на мировой рынок привела к тому, что избыточное предложение сменилось дефицитом. Снижавшиеся цены на нефть опять начали резко расти и в скором времени достигли уровней, невиданных со времен кризиса в Персидском заливе в 1990 г.

Между тем в Каракасе Чавес и не думал сдаваться: время работало на него, и всеобщая забастовка постепенно сходила на нет, люди начали возвращаться к работе и через 63 дня забастовка прекратилась. К середине февраля 2003 г. PDVSA вышла на половину дозабастовочного уровня добычи. Эти события только укрепили решимость Чавеса покончить с любой политической оппозицией, стоящей на пути его победоносного марша к «социализму XXI века». После забастовки было уволено около 20 000 специалистов, почти половина всей рабочей силы, и на их место был нанят менее квалифицированный персонал. С тех пор PDVSA фактически превратилась из госкомпании в государственное учреждение – огромные доходы напрямую потекли в кошелек государства.

Кризис в нефтяной отрасли закончился. Но из-за поспешной остановки добычи на промыслах во время забастовки, приведшей к пожарам и утечкам, а также из-за некомпетентности нового персонала, появившегося в компании после чистки, Венесуэла так и не смогла восстановить дозабастовочный уровень производства, не говоря уже о реализации амбициозных планов по его увеличению. Тем не менее к середине апреля Венесуэла стала добывать и перерабатывать достаточные объемы нефти, чтобы возобновить экспорт. Но к тому моменту перебои с поставками начались на другом конце света.

Нигерия: этнический конфликт

Нигерия, восьмой по величине экспортер нефти в мире и один из основных источников нефти для США, несомненно обладает всеми признаками нефтегосударства. Нефть и природный газ обеспечивают 40 % ее ВВП.

С 2003 по 2006 г., в течение первого срока в качестве министра финансов Нигерии, Нгози Оконджо-Ивеала боролась за то, чтобы бюджет страны был основан на более низких ценовых прогнозах, за финансовую дисциплину и формирование государственных финансовых резервов. Все это делало ее чрезвычайно непопулярной в политических кругах и превращало в серьезную помеху. «На меня оказывалось сильнейшее давление, – позднее вспоминала она. – Политикам я мешала. Что касается финансовой дисциплины, тот тут со мной невозможно было договориться. Я уверена, что в день, когда я ушла в отставку, многие вздохнули с облегчением»6.

Но нефть – только часть картины. Нигерия является одной из самых влиятельных стран Африки. Это самая густонаселенная страна на континенте, где живет 170 млн человек. Каждый седьмой африканец – нигериец. Но многие из них отождествляют себя не с Нигерией, а с тем или иным племенем, религиозной или языковой группой.

В Нигерии насчитывается более 250 этнических групп, страна расколота на мусульманский Север и христианский Юг, а последний разделяется на Восточную и Западную части. Нигерия – искусственная структура, созданная британскими колониальными властями, которые не учитывали значительных религиозных, лингвистических и этнических различий. Она связана слабыми институтами и слабым чувством национального единства. Нигерия получила независимость в 1960 г., спустя четыре года после того, как здесь обнаружили нефть. С тех пор ее история наполнена ожесточенными конфликтами, связанными с распределением власти и ресурсов и сепаратистской борьбой. В 1967 г. юго-восточная область отделилась от страны и провозгласила себя суверенной республикой Биафра. После трех лет кровопролитной гражданской войны, унесшей более 3 млн человеческих жизней, победу одержал Север, и страна сохранила единство.

Нигерия видела пять конституций и семь военных переворотов. Симптомы «голландской болезни» в стране налицо. Некогда процветавший сельскохозяйственный сектор пришел в упадок, и страна вынуждена импортировать продукты питания. Эффективный и преданный своему делу государственный аппарат, наследие колониальной эпохи, деградировал. Огромные нефтяные доходы разворовывались или бездумно разбазаривались. Олицетворением подобного расточительства стал гигантский металлургический комбинат в Аджаокуте. Его строительство началось еще в 1970-х гг., однако он так не вышел на коммерческую эксплуатацию. С 1970 по 2000 г. население Нигерии увеличилось более чем в два раза, а доход на душу населения упал^7.

На протяжении всего своего существования нефтяная отрасль страны была эпицентром борьбы между регионами, этническими группами, политиками федерального и местного уровня и вооруженными группировками – бандами, повстанческими отрядами и экстремистскими религиозными организациями, которые сражались за власть, доминирующее положение, независимость и, конечно, деньги. Нигерийское правительство забирает 80 % продажной цены барреля, и за распределение этих доходов идет постоянная война между федеральным правительством, штатами и местными общинами.

Помимо нефти есть и другие источники распрей. В стране регулярно происходят жестокие столкновения между христианами и мусульманами, нередко переходящие в массовые бойни с сотнями погибших. На севере идет непримиримая борьба между сторонниками и противниками введения законов шариата. Коррупция глубоко проникла во все сферы общества^8.

В 1999 г. на первых президентских выборах после 16-летней диктатуры победу одержал бывший генерал Олусегун Обасанджо. Когда Обасанджо первый раз находился у власти, он совершил неслыханную вещь – стал первым нигерийским военным правителем, который добровольно передал власть демократически избранному гражданскому правительству. До возвращения в кресло президента Обасанджо был председателем консультативного совета в Transparency International, известной неправительственной организации, целью которой является борьба с коррупцией в развивающихся странах. Этот опыт ему весьма пригодился: страна, которую он возглавил в 1999 г., была тяжело поражена коррупцией.

Насилие в дельте

Наиболее остро последствия этой тяжелой болезни проявлялись в дельте Нигера. Дельта представляет собой большую заболоченную долину, образованную одной из крупнейших в Африке рекой Нигер в месте ее впадения в Гвинейский залив. Именно в дельте добывается бóльшая часть нигерийской нефти, и именно здесь региональные и местные политики перекачивают на свои банковские счета значительную долю нефтяных доходов. Недаром должность губернатора одного из входящих в регион дельты штатов пользуется огромной популярностью – это прямой путь к богатству.

Официально всего 13 % дохода от экспорта нефти идет на поддержание сообществ, проживающих на месторождении. Ветхая инфраструктура и поголовная нищета вкупе с высокой плотностью населения порождают враждебное отношение как к нефтяной промышленности, которая не имеет слова в вопросе распределения средств между федеральным правительством и правительствами штатов, так и к правительствам всех уровней. Кроме того, в результате безответственной разработки месторождений в 1960-е и 1970-е гг. регион находится на грани экологической катастрофы.

В дельте периодически происходят вспышки насилия. При наличии 40 этнических групп регион всегда представлял собой тлеющий очаг конфликтов. Но в первое десятилетие нового столетия эти конфликты приобрели более организованную и кровопролитную форму. Так называемый «бункеринг» – нелегальная откачка нефти из лабиринта трубопроводов, по которым нефть доставляется на баржи и далее на мировой рынок – превратился в очень прибыльный и крайне жестокий бизнес. Банды вооруженных молодых людей постоянно нападают на нефтепромыслы, чтобы добыть деньги и оказать давление на компании и местные органы власти. Между соперничающими бандами идут войны, подогреваемые наркотиками, алкоголем, демоническими инициациями и религиозными предрассудками.

В преддверии выборов 2003 г. местные политики по сложившейся традиции начали активно опекать различные вооруженные группировки, чтобы проложить себе путь к победе на волне насилия и получить средства на избирательную кампанию за счет краденой нефти. В марте 2003 г. банды атаковали ряд нефтепромыслов в дельте Нигера. Нефтяные компании эвакуировали персонал, в результате чего суточная добыча нефти в Нигерии сократилась более чем на треть – на 800 000 баррелей в день.

После выборов 2003 г. криминальные группы уже самостоятельно принялись закупать оружие и постепенно превратились во внушительную силу. Они продолжали воровать нефть – по некоторым оценкам, из трубопроводов откачивалось более 10 % общего объема добываемой в Нигерии нефти (в 2010 г. стоимость украденной нефти составила более $5 млрд), – привлекая к этому бывших работников нефтепромыслов, коррумпированных чиновников, международную сеть нефтяных контрабандистов и обосновавшихся в Гвинейском заливе пиратов. Кражи и саботаж приводили к постоянным утечкам нефти, загрязнявшим дельту Нигера. К концу 2003 г. насилие достигло такого размаха, что во внутреннем отчете одной из ведущих нефтяных компаний говорилось об «ухудшении ситуации в регионе вследствие усиления политэкономии войны» и «растущей криминализации конфликтов в дельте Нигера».

В свою очередь, средства от продажи ворованной нефти позволили лидерам группировок увеличить свои арсеналы, закупить более смертоносное оружие и, по словам одного наблюдателя, «вывести преступную деятельность группировок на новый уровень». Как сказал главарь одной из известных банд, «мы находимся очень близко к международным водам, поэтому нам легко получить оружие».

Сети скважин и трубопроводов для сбора нефти тянутся через болота, мангровые заросли и мелководье дельты, испещренной ручьями и протоками, – такой ландшафт обеспечивает хорошее укрытие и возможность быстро перемещаться на скоростных моторных лодках с пулеметами. Это густонаселенная область с очень высоким уровнем рождаемости и вопиющей бедностью. Неравенство порождает гнев и негодование, на которых и держатся вооруженные группировки.

В сентябре 2004 г. лидер одной из повстанческих бригад, называющий себя почитателем Усамы бен Ладена и защитником своего народа, заявил, что этническая группа иджо хочет отделиться и создать собственное государство, в противном случае она начнет «тотальную войну» против Нигерии. В ответ на эту угрозу «цена на нефть впервые подскочила выше $50 за баррель»9.

Президенту Обасанджо нужно было решать проблему. Он вызвал лидеров двух наиболее воинственных группировок в столицу страны Абуджу, где встретился с ними в своем кабинете и подписал мирное соглашение. Но перемирие длилось недолго. В середине 2005 г. дельту вновь захлестнула волна насилия и криминальных войн.

Парни

В январе 2006 г. с нефтяной платформы на мелководье в дельте Нигера было похищено четверо иностранных рабочих, затем вооруженные боевики на моторных лодках атаковали другой нефтепромысловый объект в дельте, где убили 22 человека, подожгли здания и серьезно повредили оборудование для управления подачей нефти.

Ответственность за эти нападения взяла на себя ранее неизвестная группа – Движение за освобождение дельты Нигера (в английской аббревиатуре MEND). MEND заявила, что она стремится получить «контроль над ресурсами, чтобы улучшить жизнь наших людей». Призвав под ружье несколько тысяч боевиков, MEND предупредила, что развяжет войну, которая «отбросит Нигерию на 15 лет назад и приведет к бесчисленным жертвам», и что намерена «полностью лишить нигерийское правительство возможности экспортировать нефть»10.

Через несколько дней после атак в январе 2006 г. в заснеженной деревушке Давос в Швейцарских Альпах на Всемирном экономическом форуме президент Нигерии Олусегун Обасанджо провел в зале для семинаров встречу, чтобы обсудить экономические перспективы страны. Двое участников встречи, венчурный капиталист из Кремниевой долины и всемирно известный предприниматель из Великобритании, настоятельно рекомендовали Обасанджо отойти от нефти и последовать примеру Бразилии, начав широкомасштабное выращивание сахарного тростника для производства этанола. Ошеломленный Обасанджо, президент одного из крупнейших мировых экспортеров нефти, с притворным энтузиазмом кивал головой и обещал серьезно обдумать эту идею.

К концу встречи, когда Обасанджо уже собирался уезжать, его спросили о недавних атаках боевиков на нефтепромысловые объекты в Нигерии.

Поводов для серьезного беспокойства нет, уверенно заявил Обасанджо. «Парни», как он их назвал, будут взяты под контроль.

Но на сей раз «Парни» не собирались сотрудничать. Нападения в январе 2006 г. стали только началом волны кровавого запугивания, похищений и убийств. Насилие в Нигерии превратилось в один из ключевых факторов на мировом нефтяном рынке. «Баланс спроса и предложения на мировом рынке нефти стал настолько неустойчивым, – предостерегал в июне 2006 г. глава Федеральной резервной системы США Алан Гринспен, – что даже малейшие потрясения, такие как саботаж или локальные конфликты, оказывают значительное влияние на цены». Заросшие манговыми лесами болота и запутанная сеть ручьев и протоков создавали идеальные условия для боевых вылазок MEND, «Бригады мучеников» и им подобных, позволяя внезапно атаковать и затем бесследно исчезать в джунглях, что они и делали безнаказанно. Вскоре после президентских выборов 2007 г. одна из банд ночью дотла сожгла семейный дом нового вице-президента Нигерии (в настоящее время ее президента) Гудлака Джонатана. Это было одновременно демонстрацией силы и предостережением^11.

Постоянные нападения на нефтепромысловые объекты, убийства и похищения сотрудников вынуждали международные нефтяные компании периодически эвакуировать персонал, останавливать производственные установки и объявлять форс-мажорное прекращение поставок. Без физической безопасности нефть течь не могла. В некоторые периоды добыча сокращалась более чем на миллион баррелей в день (40 % общего объема производства Нигерии), которые не попадали на мировой рынок. Дефицит играл ключевую роль в повышении цен. Разумеется, эта ситуация негативно отражалась на США, для которых Нигерия стала третьим по величине поставщиком нефти.

Стихийное бедствие

Где-то у западного побережья Африки, невидимый и незаметный в безоблачный день поток солнечных лучей прошел через земную атмосферу и достиг водной глади южной Атлантики. Солнечную энергию поглотила вода, которая перешла из жидкого состояния в газообразное и поднялась в небо в виде облаков. Ветры из иссушенной Сахары и силы вращения Земли толкали эти облака на запад к американскому континенту, постепенно превращая их в таящие колоссальную энергию вихри.

Никто не замечал этого до 13 августа 2005 г., когда метеоролог из Национального центра прогнозирования ураганов в Майами обратил внимание на скопление облаков над тропической частью Атлантического океана, в 1800 милях к востоку от Барбадоса. Десять дней спустя эти же облака вновь привлекли внимание Национального центра, когда они слились с другим тропическим штормом и начали медленно вращаться. Утром в четверг 25 августа ураган «Катрина», как окрестили это стихийное бедствие синоптики, обрушился на побережье недалеко от Майами, причинив серьезные разрушения. Потом он направился через Мексиканский залив, где по мере продвижения набирал силу.

К 28 августа ураган «Катрина» превратился в гигантское зловещее черное пятно, растянувшееся от полуострова Юкатан в Мексике до южных штатов США. Он получил категорию EF-4 и стал одним из самых масштабных стихийных бедствий, когда-либо зарегистрированных Национальным управлением океанографических и атмосферных исследований.

В эпицентре урагана оказался район Мексиканского залива, где находится крупнейший энергетический комплекс США. За прошедшие 60 лет здесь были построены тысячи нефте– и газодобывающих платформ как на мелководье в пределах видимости с берега, так и в открытом море. На тот момент на внешнем континентальном шельфе в Мексиканском заливе добывалось почти 30 % всей нефти и 20 % всего природного газа, производимого в США. На побережье располагалась почти треть всех мощностей страны, на которых нефть перерабатывалась в бензин, реактивное и дизельное топливо и другие нефтепродукты.

В связи с приближением урагана «Катрина» в районе Мексиканского залива было объявлено чрезвычайное положение. Рабочие бросились глушить скважины, включать автоматические системы и закреплять платформы, а потом быстро эвакуировались на вертолетах на берег, подгоняемые усиливающимся ветром.

При скорости ветра 280 км/ч ураган «Катрина» пронесся над морским нефтедобывающим комплексом и обрушился на побережье Луизианы, Миссисипи и Алабамы: он сносил здания, смывал дома, опрокидывал автомобили, валил линии электропередачи. В результате сильнейшего наводнения 1,3 млн человек пришлось покинуть свои дома и стать временными переселенцами^12.

Это была настоящая человеческая трагедия. Сильнее всего пострадал Новый Орлеан, где из-за урагана были прорваны дамбы и вода хлынула в город, бóльшая часть которого лежит ниже уровня моря. Более 20 000 человек нашли убежище на городском стадионе Superdome, свыше 1800 человек погибло.

Не успели нефтепромыслы оправиться от бедствия, как по Мексиканскому заливу прокатился новый ураган «Рита», который также зародился в Южной Атлантике и стал одним из самых мощных за всю историю наблюдений. В заливе было снова введено чрезвычайное положение. Ураган «Рита» разрушил те нефтяные платформы, которые пощадил его предшественник «Катрина», и затем ударил по береговым перерабатывающим предприятиям, в результате чего многие из них были серьезно повреждены и затоплены.

В целом на пути этих двух ураганов оказалось более 3000 добывающих платформ и 35 000 км подводных трубопроводов. Однако меры экологической безопасности оказались настолько эффективными, что ни одна морская установка не дала утечки. Из-за ураганов США лишились 29 % суточной добычи нефти, объемы переработки упали почти на 30 %. Даже несколько месяцев спустя значительная часть добывающих и перерабатывающих мощностей все еще не была восстановлена^13.

На побережье без электричества осталось около 2,7 млн человек. Даже если в подземных резервуарах на автозаправочных станциях еще оставался бензин, без электричества его невозможно было оттуда выкачать и залить в автомобили скорой помощи, полицейские и пожарные машины и машины аварийной помощи, которые требовались для проведения спасательных работ.

Цены на нефть резко подскочили не только из-за перебоя с поставками, но и из-за распространения слухов о дефиците, которые порождали панику и приводили к длинным очередям на автозаправках. Ураганы «Катрина» и «Рита» привели к самому крупному нарушению поставок нефти в истории США – максимальные потери объемов добычи составили 1,5 млн баррелей в день. Другие страны предприняли беспрецедентный шаг, направив в США часть своих резервов для преодоления острого дефицита.

В 2006 г. добыча нефти в Мексиканском заливе была восстановлена, и нефть с морских месторождений вновь стала поступать потребителям. Но мировой рынок продолжали сотрясать последствия «глобального нарушения» поставок. Помимо событий в Венесуэле и Нигерии и ураганов «Катрина» и «Рита» на состоянии мирового рынка нефти сказалось еще одно потрясение – на этот раз в самом сердце Ближнего Востока.

Глава 7

Война в Ираке

В конце 2002 г. Филипу Кэрроллу позвонили из Пентагона. Министерство обороны собиралось создать консультативную группу по нефти и вполне логично остановилось на кандидатуре Кэрролла. Бывший глава компании Shell Oil USA и машиностроительной компании Fluor, Кэрролл обладал значительным международным опытом в области логистики и инфраструктуры поставок энергоносителей, а также репутацией превосходного дипломата.

Министерство обороны интересовало, что и как надо планировать с точки зрения нефти в случае войны с Ираком. Исходная информация свидетельствовала о двух моментах: Ирак очень перспективен, но разведка нефти в стране фактически не проводилась с 1970-х гг., и его запасы были наименее разведанными среди всех крупнейших стран-экспортеров. Иракская нефтедобывающая промышленность находилась в плохом состоянии, но насколько, никто точно не знал. Кэрролл порекомендовал министерству обороны провести исследование и заранее продумать, как должна управляться отрасль в переходный послевоенный период. Несколько месяцев спустя, в начале 2003 г., Кэрроллу предложили поехать в Ирак в качестве советника при министерстве нефти после военной операции США в Ираке. Он должен был стать одним примерно из 20 старших советников, каждый из которых отвечал за определенное иракское министерство. На тот момент уже было очевидно, что США вместе с Великобританией, Австралией, Японией и рядом других стран, образовавших так называемую «коалицию доброй воли», готовы начать войну.

Почему снова война?

Ирак был нефтяным государством. Нефть являлась единственным предметом его экспорта. Эта страна всецело зависела от нефти, а мировой энергетический рынок в значительной степени зависел от поставок из этой страны. Но подоплекой надвигающейся войны была не только и не столько нефть. Здесь сыграли роль множество разных факторов, и прежде всего теракты 11 сентября 2001 г. и их последствия, угроза, создаваемая иракским оружием массового поражения, ситуация после войны в Персидском заливе 1991 г., устойчивость диктатуры безжалостного и бескомпромиссного Хусейна и аналитические выводы, которые были сделаны.

Как выразился руководитель комиссии ООН по разоружению Ирака накануне войны, Саддам испытывал «пристрастие к оружию массового поражения». На протяжении нескольких десятилетий иракский диктатор направлял значительные ресурсы на разработку химического, биологического и ядерного оружия. Западные страны и соседи Ирака считали, что, вопреки договоренностям с ООН после войны в Персидском заливе, Саддам продолжал разработку оружия массового поражения и, если бы не наложенные ограничения, уже создал бы его. В Национальной разведывательной сводке США от 1998 г. говорилось, что, хотя война в Персидском заливе существенно сократила возможности Ирака по производству оружия массового поражения, «сохранилось достаточно компонентов и данных, а также специалистов, чтобы позволить Ираку в кратчайшие сроки возобновить работы над ним… Имеются убедительные доказательства того, что Багдад скрыл остатки своих программ по созданию оружия массового поражения и делает все возможное для их сохранения».

Возможность применения такого оружия иракским режимом была центральным фактором в военном планировании и в ходе самой войны, когда, по имеющимся сведениям, некоторые подразделения возили с собой противогазы, защитные комбинезоны и индивидуальные наборы антидотов на случай химической или биологической атаки. Между тем тот факт, что после войны в Ираке, несмотря на все усилия, не было обнаружено никаких следов производства оружия массового поражения, вызвал у многих сомнения в оправданности новых военных действий. Некоторые представители разведывательного сообщества США, в частности Бюро разведки и исследований Госдепартамента и в определенной мере ЦРУ, выступали против, ссылаясь на отсутствие доказательств наличия у властей Ирака оружия массового поражения, но их аргументы игнорировались. Большинство считало, что Саддам не изменяет своему «пристрастию». Один из представителей того же разведывательного сообщества США, высокопоставленный сотрудник ЦРУ Пол Пиллар писал, что «существует широкий консенсус в отношении того, что такие программы осуществляются». Однако в отношении того, на каком этапе они находятся, каковы их масштабы и результаты, мнения расходились^1.

Франция, Германия и Россия выступали против применения военной силы на каждом шагу. Наиболее принципиальным противником военной операции в Ираке показал себя французский президент Жак Ширак, заявивший, что «сегодня ничто не оправдывает войну», так как «нет бесспорного подтверждения» того, что Ирак располагает оружием массового поражения. Разумеется, позиция Ширака опиралась на выводы французской разведки. «У нас не было доказательств того, что Ирак имел оружие массового поражения, – вспоминал этот французский политик, – как, впрочем, не было и доказательств того, что он его не имел. Возможно, санкции работали намного лучше, чем мы предполагали». Российский президент Владимир Путин сказал: «Режим Саддама Хусейна не является образцом демократии и соблюдения прав человека, но эти проблемы нельзя решать военным путем». И добавил, что война может привести к «непредвиденным последствиям, включая усиление экстремизма»2. (После начала военных действий Путин сказал Бушу в телефонном разговоре, что «вы взвалили на себя невероятно трудную задачу». Позднее Буш написал, что «по достоинству оценил» этот звонок и что «с таким пониманием с ним никто больше не говорил».)

Но Саддам совершил ряд просчетов. Во-первых, он считал, что размах антивоенных протестов в Европе так или иначе удержит коалицию от вторжения. Вторым серьезным просчетом оказалась выбранная им линия поведения. Саддам предпочитал поддерживать неопределенность относительно того, имеется ли у него пресловутое оружие массового поражения, и делал вид, что ему есть что скрывать. Очевидно, он полагал, что полная открытость ослабит позиции его режима в отношении Ирана и внутренних врагов. Как он заявил в своем окружении, «лучшая война – это обман». Уже после войны, когда следователь на допросе спросил его, зачем нужно было вводить всех в заблуждение, Саддам ответил одним словом: «Иран».

Это был еще и вопрос мировосприятия: Саддам считал, что другие воспринимают действительность так же, как и он сам. Он так и не поверил в то, что в 1991 г. войска коалиции остановились на подходах к Багдаду из-за таких сентиментальных мелочей, как «эффект CNN» – негодование телезрителей и опасения относительно возможного раскола коалиции. В конце концов, он сам никогда бы не стал руководствоваться подобными причинами. Саддам был убежден, что силы коалиции попросту испугались, что для защиты Багдада он пойдет на крайние меры – применит химическое и биологическое оружие. Это был еще один неопровержимый довод для поддержания иллюзии^3.

Со своей стороны коалиция имела достаточные основания для того, чтобы исходить из наихудших предположений: после первой войны в Персидском заливе шоком стал тот факт, что иракскому режиму нужно было всего 16–18 месяцев для создания ядерной бомбы. Оглядываясь в прошлое, можно сказать, что, если бы Саддам не поторопился с вторжением в Кувейт и сделал это не в 1990 г., а в 1993 или 1994 г., его позиция была бы гораздо сильнее – он располагал бы каким-никаким, а ядерным оружием, да и ситуация на мировом нефтяном рынке была куда жестче. Все это лишило бы его противников необходимой гибкости.

Однажды США уже недооценили возможности Саддама, и администрация Буша не собиралась повторять эту ошибку, особенно учитывая события 11 сентября, очевидное «пристрастие» Саддама к оружию массового поражения и его одержимость местью за 1991 г… Позднее Лора Буш писала о своем муже: «Что если бы он сделал ставку на сдерживание Саддама и проиграл?» Сам Буш сказал следующее: «Нельзя было полагаться на удачу, нужно было брать ситуацию в свои руки». Полагаться на удачу казалось тем более рискованным в стране, которая пребывала в состоянии постоянной тревоги и напряженности после терактов 11 сентября, когда в правительство каждый день шел поток докладов о предотвращении очередных терактов, которые лишь усиливали страх перед теми заговорами, которые могли остаться нераскрытыми. «Мы жили в условиях угрозы, намного превышавшей все публично озвучиваемые оценки», – сказала Лора Буш.

Как один высокопоставленный чиновник Госдепартамента писал до начала войны госсекретарю Колину Пауэллу, «11 сентября изменило характер дебатов по Ираку. Версия о возможности причастности Ирака к терактам усилила обеспокоенность в связи с тем, что политика сдерживания и устрашения не эффективна для предотвращения подобных атак». Одни утверждали, что иракская разведка была непосредственно связана с «Аль-Каидой» и даже играла роль наставника. Другие говорили, что такая связь сомнительна, даже маловероятна и, разумеется, не доказана. «Разведывательное сообщество никогда не подтверждало предположение о возможном альянсе между Саддамом и “Аль-Каидой”», – заявил офицер разведки Пол Пиллар. Однако в свете древней арабской мудрости, что «враг моего врага – мой друг», и общей вражды к Западу, нельзя было сбрасывать со счетов возможность такого сотрудничества в будущем^4.

Ирак занимал ключевое место в повестке дня некоторых ведущих политиков еще до их прихода в администрацию Джорджа Буша. Летом 2001 г. США уже пытались пересмотреть санкции против Ирака. Через несколько дней после 11 сентября на встрече президента Буша со старшими советниками в Кэмп-Дэвиде некоторые ратовали за то, чтобы добавить Ирак в качестве мишени для удара наряду с «Аль-Каидой» и Афганистаном. На тот момент Буш твердо отклонил это предложение. В начале октября 2001 г. представителю США в ООН, Джону Негропонте, было поручено зачитать представителю Ирака «самое жесткое послание, которое когда-либо приходилось передавать». В нем говорилось о печальных последствиях для Ирака в том случае, если он попытается использовать теракты 11 сентября в своих интересах. Но по-настоящему тучи вокруг Ирака начали сгущаться только в 2002 г., когда, как казалось на тот момент, чрезвычайно успешная и стремительная операция по свержению режима талибов в Афганистане придала союзниками уверенности в своих силах. На фоне событий 11 сентября война против Ирака должна была стать превентивной мерой, что соответствовало новой американской внешнеполитической доктрине упреждающих действий^5.

Для правящих кругов 11 сентября показало, насколько рискованно не действовать на опережение и не помешать Саддаму создать ядерное оружие. Центральную роль в принятии решений по Ираку сыграл вице-президент Дик Чейни, который был министром обороны во время кризиса в Персидском заливе. «Как один из тех, кто работал над формированием коалиции во время первой войны в Персидском заливе, – сказал он в 2002 г., – я могу вам сказать, что наша задача была бы бесконечно труднее, если бы Саддам Хусейн обладал ядерным оружием».

Основные принципы новой доктрины были изложены президентом Бушем в его речи перед выпускниками военной академии в Вест-Пойнте в июне 2002 г. «Устрашение» не действует против «тайных террористических сетей». «Сдерживание» невозможно, когда «неуравновешенные диктаторы с оружием массового поражения имеют ракеты для его доставки или могут тайно снабжать им союзников-террористов». Единственным ответом на эти угрозы являются «упреждающие акции». «Если ждать, пока угрозы материализуются, – добавил Буш, – будет поздно».

Также было распространено убеждение, что существующие политические системы и стагнация на Ближнем Востоке создавали благодатную почву для терроризма, «Аль-Каиды» и ей подобных. «Новый» Ирак мог стать первым шагом к решению проблемы. Умный и ловкий иракский оппозиционер в изгнании Ахмед Чалаби убедил некоторых высокопоставленных чиновников, что Ирак без Саддама приветствовал бы коалицию как освободителей и перешел бы к построению стабильной демократии. В результате в правящих кругах сложилось мнение, что «плюралистический и демократический Ирак» может запустить процесс трансформации на Ближнем Востоке, сродни тому, как крах коммунистического режима в СССР дал начало процессу реформ и демократизации во всем регионе^6.

Разведывательные сведения и аналитические выводы, которые противоречили такой точке зрения, были отодвинуты в сторону. После 35-летней диктатуры партии Баас за пределами Ирака мало что было известно о таких «местных реалиях», как религиозный раскол, соперничество между разными ветвями ислама, значимость племенных связей и роль Ирана. Тех, кто действительно что-либо знал об этом, или подвергал сомнению исходные предположения, или же предостерегал о том, что эти предположения слишком оптимистичны, отстранили от процесса принятия решений.

Шок, испытанный страной 11 сентября, породил у США решимость продемонстрировать свое могущество, восстановить геополитический баланс и перехватить инициативу. Также было желание завершить «дело, незаконченное в 1991 г.». После войны в Персидском заливе в 1991 г. Саддам жестоко подавил восстание шиитов на юге страны. Этой расправы возможно и не случилось бы, если бы по условиям перемирия иракским силам было запрещено использовать вертолеты и авиацию.

Некоторые критики говорили, что эта война служила интересам Израиля. Безусловно, устранение воинственного Саддама было благом для Израиля, который оказался под градом иракских ракет Scud во время первой войны в Персидском заливе. Но Саддам уже был обуздан, а его вооруженные силы были существенно ослаблены. Теперь Израиль куда больше волновала иранская ядерная программа. Как писал Ричард Хаасс, глава аппарата политического планирования Госдепартамента, «израильтяне не разделяли озабоченности администрации Буша в связи с Ираком. В действительности, их позиция была прямо противоположной. Израильтяне… опасались, что Ирак отвлечет внимание США от того, что они считали истинной угрозой, – от Ирана». Израильские эксперты и чиновники, включая министра обороны, который сам был урожденным иракцем, предупреждали правительство Буша о том, что оно существенно недооценивает проблемы, с которыми ему предстояло столкнуться после войны в Ираке. На конференции в Вашингтоне один из ведущих израильских экспертов заявил, что кто-то наконец должен сказать американскому президенту о том, что американцам придется оставаться в Ираке не менее пяти лет и что там «их ждут нелегкие времена»7.

Нефть

В решении начать войну с Ираком нефть не играла такой же роли, как другие перечисленные факторы. «Когда я ехал в Багдад, – вспоминал Джон Негропонте, впоследствии первый посол США в новом Ираке, – никаких специальных инструкций в отношении нефти у меня не было». Скорее, значение имел характер региона, который занимал центральное место в мировой системе поставок нефти, и, следовательно, поддержание баланса сил в нем было делом стратегической важности. Начиная с правления Гарри Трумэна, США видели свою задачу в том, чтобы не позволить враждебно настроенным силам получить контроль над Персидским заливом и его нефтью. Однако угроза реализации такого сценария – угроза захвата господства над регионом с его нефтяными богатствами враждебной силой в лице Ирака – была несопоставимо выше во время кризиса в Персидском заливе в 1990–1991 гг., когда Саддам захватил Кувейт и угрожал нефтяным месторождениям Саудовской Аравии. Кроме того, в 2003 г. ни американцы, ни британцы не руководствовались узко меркантильными амбициями в духе 1920-х гг., такими как получение контроля над иракской нефтью. Было не столь важно, кто владеет нефтяными скважинами, главное, чтобы на мировом рынке была нефть. Иракская нефть поступала на мировой рынок, хотя и в ограниченном объеме из-за санкций ООН. В 2001 г. США ежесуточно импортировали из Ирака порядка 800 000 баррелей. Разумеется, предполагалось, что демократический Ирак будет более надежным поставщиком нефти и, после снятия санкций, увеличит объемы поставок. В умах некоторых политиков, которые не могли простить Садовской Аравии участие ее подданных в терактах 11 сентября, перспектива превращение Ирака в более крупного экспортера, служащего противовесом Саудовской Аравии, представлялась весьма привлекательной, но это вряд ли можно было назвать четко сформулированной и обоснованной стратегической целью^8.

Хотя предлагалась масса идей по послевоенному преобразованию нефтяной отрасли, стратегически считалось, что решения о будущем иракской нефти будут приниматься новым иракским правительством. Ничто не должно было ущемлять прерогативы будущего правительства, хотя разгосударствление нефтедобывающей отрасли представлялось наиболее предпочтительным вариантом, поскольку оно облегчало внедрение новых технологий и вливание десятков миллиардов долларов, в которых так нуждалась промышленность. Но даже в этом случае освобожденный Ирак с его сильной националистической традицией скорее всего предложил бы инвесторам более жесткие условия, чем любая другая страна-экспортер.

К надвигающейся войне против Ирака крупные нефтяные компании относились со смесью скептицизма, настороженности и некоторой тревоги в связи с самой идеей войны. Многие из них были хорошо знакомы с этим регионом и опасались ответной реакции. Они сомневались в том, что на обломках баасистского режима можно быстро построить стабильное, миролюбивое демократическое государство.

«Знаете, что я скажу первому человеку, который предложит нашей компании инвестировать в Ирак миллиард долларов? – спросил генеральный директор одного из супермейджеров за месяц до начала войны. – Я скажу: “Расскажите нам об их правовой системе, расскажите о политической системе. Расскажите об их экономической, договорной и фискальной системах, и расскажите нам об арбитраже. Расскажите нам о безопасности и развитии их политической системы. Расскажите нам обо всех этих вещах, и мы дадим ответ, будем ли мы вкладывать капитал или нет”»9.

По ту сторону государственного строительства

Актуальной проблемой в 2003 г. было состояние иракской нефтедобывающей отрасли и необходимость гарантировать ее работоспособность, чтобы обеспечивать поток доходов, в которых нуждалось государство. Но это зависело от общей обстановки в стране.

Руководя планированием военной операции, министр обороны Дональд Рамсфелд преследовал свою цель – доказать, что предложенная им концепция мобильной и эффективной «армии нового образца» (термин позаимствован у Оливера Кромвеля) является моделью армии будущего. Рамсфелд собирался сломить почти единодушное противодействие руководства Пентагона, которое он считал слишком осторожным, слишком консервативным и не склонным к риску. Он намеревался ниспровергнуть доктрину «подавляющей силы», которую отстаивал Колин Пауэлл, бывший председателем Объединенного комитета начальников штабов в 1990–1991 гг. во время кризиса в Персидском заливе (а на тот момент занимавший кресло госсекретаря США). Рамсфелд хотел показать на поле боя, что небольшие, но хорошо обученные, дисциплинированные и высокотехнологичные формирования, обладающие «скоростью, быстротой реакции и точностью», более чем достаточны для быстрой победы. И действительно его армии будущего удалось неожиданно быстро свергнуть тирана Саддама Хусейна в 2003 г.

Но одно дело разгромить армию противника на поле боя, и совсем другое дело – обеспечить порядок в оккупированной стране. В плане культуры и региональных политических условий, логистики и обучения было мало что сделано для подготовки самих военнослужащих и чиновников в правительстве США к длительной оккупации. Оказалось, что для оккупации и последующей стабилизации обстановки в стране требуется гораздо больший по численности контингент, чем для быстрой победы на поле боя. Незадолго до начала военной кампании начальник штаба сухопутных войск Эрик Шинсеки сообщил сенатскому комитету, что, исходя из опыта США с оккупацией Германии после Второй мировой войны и до Боснии в 1990-х гг., для поддержания порядка в послевоенном Ираке потребуется «несколько сотен тысяч» военнослужащих, порядка 260 000 человек. Мягко говоря, его оценка вызвала резкое неприятие. Ее немедленно опровергли, а самого Шинсеки в скором времени отправили в отставку. Вдогонку уволили также министра сухопутных войск, который поддержал его точку зрения.

Кроме того, Рамсфелд был намерен доказать несостоятельность подхода, предполагающего «тесное участие в государственном строительстве», который применялся в ходе военной кампании на Балканах во времена правления Клинтона в 1990-е гг. За месяц до войны в Ираке Рамсфелд выступил с речью под названием «По ту сторону государственного строительства», где он объявлял о полной победе в Афганистане и противопоставлял ее «культуре зависимости», созданной на Балканах в 1990-е гг. Для демонстрации неправильности прежнего подхода Рамсфелд приводил пример с водителем в Косово, который перевозил сотрудников гуманитарных служб и зарабатывал больше, чем университетский профессор. «Перед нами не стоит задача помогать или участвовать в называемом строительстве государства», – заявил он. – Если США встанут по главе международной коалиции в Ираке, то нашей задачей должен быть скорейший уход из страны».

Афганистан, по его словам, является наглядным доказательством правильного подхода. На удивление быстрое свержение режима талибов в Афганистане осенью 2001 г. подтвердило предположения Рамсфелда и укрепило его уверенность. Он заявил, что, если Советский Союз «год за годом» держал в Афганистане армию численностью в «несколько сотен тысяч», то США, задействовав «несколько десятков тысяч», за «восемь, девять, 10, 12 недель сделали то, что они [Советы] не сумели сделать за 10 лет». (Некоторые, впрочем, указывали на то, что СССР тоже быстро осуществил успешное вторжение, а неудачу потерпел в последующей длительной оккупации.)

Но военная операция на Балканах в Юго-Восточной Европе, несмотря на всю свою сложность, не шла ни в какое сравнение с тем, что предстояло сделать в Ираке: вторгнуться в крупнейшее на Ближнем Востоке арабское государство, находившееся 35 лет под гнетом диктатуры, и разрушить все его государственные институты в надежде на то, что, как выразился один представитель США в Ираке, в образовавшемся вакууме мгновенно появятся ростки «джефферсонианской демократии».

Позицию Рамсфелда поддерживал командующий вооруженными силами США на Ближнем Востоке Томми Франкс, который заявил, что планирует в сжатые сроки сократить численность американского контингента в Ираке после официального завершения боевых действий. Некоторые сторонники такого подхода в администрации Буша исходили из уверенности в том, что война будет нетрудной, и за «молниеносной победой» последует быстрый вывод войск и рождение нового иракского демократического государства. На фоне таких умонастроений мало кто думал о том, что будет происходить после войны^10.

Также мало кто думал о бюджетных последствиях, потому что молниеносная война, которая считалась само собой разумеющейся, не должна требовать больших затрат. Но реальность разошлась с ожиданиями: война затянулась, и последующая оккупация обошлась американской казне более чем в триллион долларов прямых издержек.

Не простая прогулка

Разумеется, в правительстве США и в его окружении раздавались голоса, призывавшие к осторожности. Разведывательное сообщество по собственной инициативе провело анализ «принципиальных проблем, с которыми предположительно столкнется любая послевоенная власть в Ираке». Один из главных выводов заключался в том, что Ирак не является «плодородной почвой для демократии», и любое преобразование будет «долгим, трудным и турбулентным». Но, по словам аналитиков, они чувствовали, что «идут против ветра».

Одним из самых уважаемых государственных деятелей в Вашингтоне был Брент Скоукрофт. Он занимал пост советника по национальной безопасности при двух президентах – Джеральде Форде и Джордже Буше-старшем. Как глава Консультативного совета по внешней разведке при президенте США, Скоукрофт обладал значительным влиянием. «Нападение на Ирак в настоящее время серьезно подорвет либо вообще сведет на нет глобальную антитеррористическую кампанию, начатую США, – написал он в статье в The Wall Street Journal в августе 2002 г. – Если мы хотим достичь в Ираке своих стратегических целей, за военной кампанией, скорее всего, должна последовать широкомасштабная и долгосрочная военная оккупация». И добавил: «Это будет не простая прогулка».

Скоукрофт был одним из тех ключевых политиков, кто участвовал в принятии решения не вступать в Багдад и не свергать Хусейна во время войны в Персидском заливе в 1991 г. Скоукрофт руководствовался не только такими «мелочами», как «эффект CNN» и возможный раскол коалиции. Главной причиной были именно риски длительной оккупации. Перед войной 1991 г. Буш-старший поручил исследовать уроки предыдущих конфликтов. Один из главных уроков, который извлек Скоукрофт из этого исследования, выглядел так: «нельзя менять цели в середине войны только потому, что все идет хорошо». «Мы научились этому в Корее». В 1991 г. Скоукрофт был убежден, что взятие Багдада «изменит характер того, что мы делали. Мы стали бы оккупантами большой страны. Но у нас не было плана. Что мы будем делать дальше? Как мы будем из этого выпутываться?» Эти же вопросы беспокоили Скоукрофта в 2002 г.

Через месяц после выхода статьи Скоукрофта глава аппарата политического планирования Госдепартамента Ричард Хаасс написал госсекретарю Колину Пауэллу: «Как только мы пересечем Рубикон – вторгнемся в Ирак и выгоним Саддама – на нас ляжет ответственность за будущее Ирака… Без порядка и безопасности все остальное будет поставлено под угрозу».

Недостаточная численность вооруженного контингента была чревата далеко идущими последствиями для того, что будет происходить в Ираке в течение следующих нескольких лет, включая судьбу его нефтедобывающей отрасли и движение глобального нефтяного рынка. В свою очередь, от ситуации в нефтедобывающей отрасли напрямую зависело будущее Ирака.

Ирак был нефтегосударством – перед войной доходы от экспорта нефти составляли почти три четверти его ВВП, а после войны больше чем 95 % государственных доходов. Существовали чрезвычайно оптимистичные ожидания в отношении сроков восстановления добычи и экспорта и начала наращивания производства после войны. Накануне вторжения заместитель министра обороны Пол Вулфовиц заявил, что с восстановленным экспортом нефти Ирак «сможет самостоятельно финансировать свою реконструкцию». По его оценкам, Ирак в скором времени сможет добывать 6 млн баррелей в день, что вдвое превышало текущий уровень^11.

Военная операция в Ираке началась 20 марта 2003 г., через 12 лет после окончания первой войны в Персидском заливе. Силы коалиции заняли Багдад 9 апреля. В тот же день американские морпехи помогли иракцам свергнуть с постамента гигантскую статую Саддама Хусейна на центральной площади города. Это сцена напоминала о крушении коммунистических режимов в Восточной Европе и, казалось, символизировала скорое рождение нового «плюралистического и демократического Ирака». До настоящего момента все шло согласно плану.

Но что дальше? Генерал Франкс, командующий войсками США на Ближнем Востоке, считал, что у него есть ответ. Вскоре после свержения Саддама он заявил, что численность находящихся в Ираке американских солдат к сентябрю 2003 г. будет сокращена до 30 000 человек, что составляло примерно десятую часть от того количества, которое некоторые считали разумным, исходя из исторического опыта^12.

Нефтяная промышленность: плачевное состояние

Однако реальное положение дел в иракской нефтяной промышленности не оставляло надежд на реализацию опрометчивых довоенных ожиданий. На протяжении многих лет отрасль страдала от отсутствия внимания и нехватки инвестиций. С крахом режима Саддама была разрушена система коммуникаций, страна находилась в хаосе, и никто ни за что не отвечал. Большинство правительственных зданий в Багдаде было разграблено и сожжено. Единственным исключением было здание министерства нефтяной промышленности, которое охранялось 3-м Мотострелковым полком сухопутных войск США.

Несколько дней спустя после падения Багдада в дверях министерства появился компетентный иракский технократ и спросил, с кем он может поговорить по поводу возобновления работы промышленности. Это был Тамир Гадбан, бывший главный геолог и затем директор по планированию в Иракской национальной нефтяной компании. В конце концов его соединили по спутниковой связи с Филом Кэрроллом, который на тот момент еще не прибыл в Ирак. После нескольких бесед Кэрролл наконец спросил у Гадбана, не хотел ли тот стать «генеральным директором» иракской нефтедобывающей промышленности с Кэрроллом в лице «председателя правления». Они стали ядром команды, ответственной за восстановление нефтяного сектора. Но это была непростая задача.

Хотя потенциал Ирака был колоссален, серьезные разведочные работы здесь не проводились с 1970-х гг. Из 80 открытых нефтяных месторождений эксплуатировались всего 23. В 1979–1980 гг. министерство разработало план по увеличению добычи до 6 млн баррелей в день, но этот план так не был реализован сначала из-за ирано-иракской войны в 1980-е гг., затем из-за кризиса в Персидском заливе в 1990–1991 гг. Вместо запланированного роста в отрасли начался длительный спад. Теперь же сотрудники просто боялись ходить на работу из-за отсутствия безопасности. Кэрролл и Гадбан пришли к заключению, что существующая производственная мощность иракской промышленности была ниже 3 млн баррелей в день, т. е. менее половины от «разумного» целевого в 6 млн баррелей. Они поставили ряд более правдоподобных целей, чтобы в конечном итоге выйти на уровень добычи в 3 млн баррелей к концу 2004 г.13

Трудности, которые предстояло преодолеть, были огромны. Нефтяная инфраструктура была практически не тронута во время войны. И тем не менее промышленность, по словам Кэрролла, находилась в «плачевном состоянии». Из-за неправильной разработки на протяжении многих лет нефтяные пласты были повреждены. Сказывались и последствия санкций. Оборудование было ржавым, зачастую в неисправном состоянии, машины и системы давно устарели. Диспетчерская на нефтеперерабатывающем заводе Daura близ Багдада, как выразился Кэрролл, «будто была перенесена сюда прямо из 1950-х». Оборудование действительно было поставлено одной американской компанией еще в середине 1950-х гг., когда Ираком правил король. Экологические нормы не соблюдались, загрязнение окружающей среды было обычным делом. Фактически промышленность работала только благодаря талантам иракских инженеров, которые были гениями импровизации. Но теперь, в результате послевоенного разграбления и разрушения инфраструктуры страны, ее состояние стало еще хуже. Не было даже телефонной связи с нефтепромыслами и перерабатывающими предприятиями. Не было нормальных приборов для измерения нефтяного потока.

С точки зрения Кэрролла, существовало три ключевых приоритета, без которых невозможно было восстановить иракскую нефтяную промышленность и экономику в целом, – «безопасность, безопасность и еще раз безопасность». Но как раз безопасности в стране и не было. Крах организованного государства и недостаточная численность союзнического контингента привели к тому, что войска коалиции плохо контролировали значительные территории страны и не справлялись с поддержанием порядка^14. Ситуация еще больше усугубилась после принятия двух необдуманных решений Временной коалиционной администрацией, органом власти, созданным для управления оккупированным Ираком.

Дебаасификация и роспуск армии

Первым необдуманным решением стало «Распоряжение № 1 о дебаасификации иракского общества». Саддамовская партия Баас насчитывала примерно 2 млн членов. Часть из них были слепыми последователями Саддама и помощниками в его зверствах, другие вступили в партию, исходя из убеждений. Но многие вступили в Баас поневоле, потому что в стране, где на протяжении десятилетий правили баасисты, это было необходимым для сохранения работы и продвижения по служебной лестнице в доминировавших бюрократических государственных структурах или обеспечения своим детям возможности получить образование. Само название распоряжения указывало на то, что было взято за образец – программа денацификации Германии после Второй мировой войны. Но та программа была разработана совсем для других условий. Послевоенный Ирак не был похож ни на послевоенную Германию, ни уж тем более на послевоенную Японию, а Временная коалиционная администрация во главе с Полом Бремером III не была военной администрацией, такой как администрация генерала Люциуса Клея в американской оккупационной зоне в Германии или генерала Дугласа Макартура в послевоенной Японии.

Первоначально дебаасификация была нацелена на очистку только правящей верхушки от приверженцев Саддама, что, разумеется, требовало немедленных мер. Но на деле «чистка рядов» зашла слишком далеко, затронув такие государственные институты и сферы экономики, где поддержка режима носила не столько идеологический, сколько прагматический характер. Ирак, по словам одного иракского генерала, был «страной государственных служащих». Были уволены и оставлены без источника дохода тысячи школьных учителей. Из министерств было выгнано большинство компетентных специалистов, что лишило работоспособности центральное правительство и привело к еще большей дезорганизации. Чистка выкосила ряды специалистов и в нефтяной отрасли. По большому счету, это подготовило почву для радикализации иракцев – особенно суннитов, многие из которых были лишены средств к существованию, социальных пособий, доступа к медицинскому обслуживанию и т. д., – и создало условия для появления в Ираке самого экстремистского крыла «Аль-Каиды». Почти повсеместное распространение влияния этой террористической организации нанесло еще один удар по нефтяной отрасли.

Президент Польши, одной из стран-участниц «коалиции доброй воли», Александр Квасьневский попытался указать министру обороны США Рамсфелду на неправильное понимание ситуации в Ираке и ошибочность применения там германской послевоенной модели. Квасьневский посоветовал США обратить внимание на более свежие модели, реализованные в Восточной Европе, где реформистские крылья бывших коммунистических партий были успешно интегрированы в новые политические системы – подход, который принес и единство, и стабильность. Но, в отличие от направленных Квасьневским войсковых подразделений, которые коалиция приняла с распростертыми объятиями, его аргументы были проигнорированы^15.

Оккупация Соединенными Штатами Ирака воспринималась в свете весьма разнообразной мешанины идей, аналогий и уроков, начиная с видения «Нового Ближнего Востока» до запечатлевшихся в памяти кадров кинохроники, где радостные французы осыпают цветами американских солдат, освобождающих их от нацистского ига. Подходили эти идеи для Ирака образца 2003 г. или нет, но именно они определяли поведение на местах после окончания боевых действий. Важным реалиям культуры, истории и религии уделялось гораздо меньше внимания.

Проблему недостаточной численности сил коалиции усугубило Распоряжение № 2 Временной коалиционной администрации о роспуске иракской армии и полиции. Более 400 000 военнослужащих, включая офицерский корпус, который при Саддаме состоял в основном из суннитов, были отправлены по домам и оставлены без работы, довольствия и зарплат, социального положения, но с оружием в руках и растущей враждебностью по отношению к американским и британским оккупационным силам. Это был верный путь к катастрофе. Казалось, это решение было принято наобум, где-то между Вашингтоном и Багдадом, без какого-либо анализа и оценки возможных последствий. Оно полностью противоречило тому, что было решено 10 неделями ранее – а именно, использовать иракскую армию для помощи в поддержании порядка в стране. Критикуя политику Бремера, один из высших офицеров американской армии был настолько раздражен, что позволил себе ненормативную лексику. Вместо того чтобы ответить по существу, Бремер заявил, что не потерпит таких слов в своем присутствии, и приказал офицеру выйти.

Роспуск армии породил всплеск массовых волнений и в дальнейшем привел к тяжелым последствиям. Был намечен план по созданию новых вооруженных сил Ирака, но амбиции удивляли скромностью – первоначальная численность 7000 человек с последующим доведением до 40 000. Кроме того, была расформирована специальная нефтяная полиция, которая раньше занималась обеспечением безопасности в нефтяном секторе. Это увеличило риски для работников нефтяной промышленности и сделало ее еще более уязвимой к грабежам и саботажу^16.

Необузданные грабежи

Начиная с революции 1958 г. каждое падение власти в Ираке сопровождалось повальными грабежами. После войны в Персидском заливе в 1991 г. по стране также прокатилась волна массовых грабежей. Однако этот риск, по-видимому, был в значительной степени проигнорирован при планировании послевоенной ситуации. В 2003 г. грабежи и вандализм начались немедленно после вторжения и приняли огромные масштабы. Вместо организованной иракской армии, которая могла бы помочь в борьбе с грабежами, в стране появилась масса недовольных и лишенных средств к существованию бывших военных. Когда стали поступать первые тревожные сообщения, министр обороны Рамсфелд отмел опасения известной фразой: «Бывает и такое…» Но грабежи свидетельствовали об отсутствии элементарной безопасности в стране и подрывали всю экономику. Две из трех станций очистки сточных вод в Багдаде были настолько разграблены, что их пришлось полностью восстанавливать. Даже из полицейских участков были украдены провода, телефоны, осветительные приборы и дверные ручки. Главной приманкой для мародеров была, конечно же, нефтяная промышленность. Например, на крупнейшем месторождении Rumaila были украдены все водяные насосы, без которых невозможно вести добычу. Директор нефтеперерабатывающего завода Daura раздал своим сотрудникам оружие и только благодаря этому остановил армию мародеров у ворот предприятия.

Пожалуй, наиболее разрушительные последствия имело разграбление электроэнергетической системы, от которой зависела вся экономика. Вандалы срезали провода, валили опоры линий электропередачи и отвозили награбленное в Иран или Кувейт, где продавали как металлолом. Мародеры проникли даже в помещение пункта автоматизированного управления подстанции, откуда осуществлялось управление электросетями Багдада. Без электричества остановились многие нефтепромыслы и три оставшихся нефтеперерабатывающих завода. Не работали системы ирригации, от которых зависело сельское хозяйство^17.

Несмотря на массовые грабежи, в первые несколько месяцев казалось, что оккупация приносит результаты. А иракские нефтяники были настолько изобретательны, что даже в этих невыносимых условиях они сумели восстановить добычу и превысить план. К концу лета в некоторых комментариях начали появляться триумфальные нотки в сочетании с растущей уверенностью в том, что Ирак действительно может стать предвестником «нового» Ближнего Востока.

Мятеж и гражданская война

Далее, однако, события пошли не по плану. Поначалу Рамсфелд заявил, что появившиеся в Ираке повстанцы «обречены на провал». Но в скором времени командующий американскими силами в Ираке уже говорил о «классической партизанской войне», и один из представителей Великобритании предостерег о «новой угрозе» – «диверсиях, нацеленных на инфраструктуру». Безработица достигала 60 %. Но, несмотря на очевидные риски, она не была в числе основных экономических приоритетов. Американские власти сосредоточились на быстром преобразовании Ирака с его преимущественно государственной экономикой в страну со свободным рынком. Тем временем, как предупредил один американский генерал, «освободители» постепенно начали превращаться в глазах иракцев в нечто совсем иное, а именно – в «оккупантов».

Осенью 2003 г. начался новый, более трудный период. Кто-то впоследствии будет называть его мятежом, кто-то – гражданской войной. По ходу дела тут переплеталось все – и гражданская война между шиитами и суннитами, и мятеж, поднятый баасистами и другими суннитскими активистами, к которому постепенно присоединялось все больше безработных молодых людей (за $100 и даже за $50 они соглашались воевать против американцев)18.

К весне 2004 г. это переросло в войну против оккупантов. Вооруженные группировки ожесточенно воевали друг с другом. Страну наводнили иностранные джихадисты. Убийства и ответные убийства из мести стали повседневной реальностью. Бомбы на обочинах дорог уносили все больше человеческих жизней. Рядом с ресторанами и офисами взрывались начиненные взрывчаткой автомобили. Оккупационные власти удалились в безопасную и хорошо охраняемую Зеленую зону. В мае 2004 г. Джереми Гринсток, представитель Великобритании в Багдаде, с сожалением заметил, что Бремеру, как главе американских оккупационных властей, на рабочем столе стоило бы поставить табличку с напоминанием: «Безопасность и рабочие места, глупый»19.

Нефтяная промышленность к тому времени уже несла потери. Бывшие баасисты сделали саботаж в отрасли одним из ключевых пунктов. Мятежники подрывали трубопроводы, из-за постоянных диверсий была остановлена экспортная магистраль, идущая в Турцию и к Средиземному морю. Радужные ожидания в отношении быстрого увеличения поставок иракской нефти рухнули.

Осенью 2003 г. истек срок полномочий Филипа Кэрролла на посту главного советника при Министерстве нефтяной промышленности Ирака, и он вернулся в США. На его место был назначен Роберт Макки, бывший глава по разведке и добыче в ConocoPhillips.

«Как только я приехал туда, я сразу увидел, что нам попросту не хватает людей, чтобы делать хотя бы самое необходимое, – сказал Макки. – Было разрушено все. Не было полиции, порядка, судов, инфраструктуры, не было даже воды и электричества. Каждый день был битвой в прямом и переносном смысле. Вы приезжали утром на работу, и первое, о чем узнавали – это, где что взорвано или разграблено. Сначала нужно было решить, как это исправить, и только потом браться за более важные стратегические вопросы».

Не упрощали ситуацию и порядки в американском правительстве. «Из-за всех этих бюрократических процедур по проведению торгов и заключению контрактов дела продвигались с черепашьей скоростью, – вспоминал Макки. – Это было самым обескураживающим из всего, с чем мне пришлось столкнуться»20.

Крушение надежд на Ирак

В 2004 г. объемы добычи из-за царившего в стране насилия, экономического хаоса и перебоев с электричеством были более чем на 20 % ниже довоенного уровня. Экспортные поставки постоянно прерывались. Один раз двоим террористам-смертникам удалось подобраться на надувной моторной лодке почти к ключевому экспортному нефтяному терминалу, находящемуся в море, но лодка взорвалась на подходе. Катастрофы не случилось. После этого военно-морское патрулирование было значительно усилено.

Активизация повстанцев начала сказываться на мировом рынке нефти^21. Сокращение объемов и временные остановки экспорта стали обычным делом. На протяжении нескольких лет после вторжения добыча нефти в Ираке составляла в лучшем случае две трети от возможной. Только в 2009 г. Ирак сумел выйти в годовом исчислении на довоенный уровень 2001 г., что, однако, было значительно ниже потенциала, которого можно было достичь при необходимых инвестициях. Перед войной надежды возлагались на то, что увеличение поставок иракской нефти будет способствовать стабилизации мирового нефтяного рынка. Но на деле все оказалось совершенно иначе, и осажденная нефтяная индустрия Ирака внесла свою лепту в глобальное нарушение поставок нефти.

Осенью 2003 г. Фил Кэрролл, который завершил свою миссию в Ираке и возвращался домой в Хьюстон, остановился в Вашингтоне, чтобы нанести визит в Пентагон. Его принял министр обороны Дональд Рамсфелд. У министра было к Кэрроллу два вопроса: «Вам там понравилось?» и «Что нового вы там узнали?» На этом его интерес заканчивался. Кэрролл вернулся домой.

Глава 8

Шок спроса

В спокойные полуденные часы под безмятежным солнцем Оклахомы на горизонте не было ни облачка «волатильности». Взору открывались лишь резервуары с нефтью, сотни резервуаров, усеивавших окрестные холмы, новые и 70-летние, серебристо-белые и ржаво-оранжевые, в каждом из которых было более полумиллиона баррелей нефти.

Здесь физически находился мировой центр ценообразования на нефть. Это был терминал Кушинг, штат Оклахома, ключевой пункт сбора легкой малосернистой нефти, известной как западнотехасская средняя нефть, или, в английской аббревиатуре, – WTI. Именно эта нефть ежедневно упоминается в новостях: «Цена закрытия на нефть марки WTI составила…»

Кушинг объявил себя «нефтепроводным перекрестком мира», как гласит надпись на главном въезде в город. Через этот тихий городок проходит целая сеть трубопроводов, по которым со скоростью 6 км/ч нефть из Техаса, Оклахомы, Нью-Мексико, Луизианы, с побережья Мексиканского залива, из Северной Дакоты и Канады течет в резервуары Кушинга. Оттуда сырая нефть поступает на нефтеперерабатывающие заводы, где из нее производят бензин, реактивное и дизельное топливо, мазут, т. е. продукты, незаменимые в жизни людей. Но не это придает Кушингу такую значимость. В конце концов есть и другие места, через которые проходит еще больше нефти. Уникальность роли Кушинга в новой глобальной нефтяной отрасли объясняется тем, что нефть марки WTI является общепризнанным эталоном, относительно которого устанавливается цена на другие марки.

Вскоре после своего открытия в 1912 г. месторождение Кушинга было признано «Первым среди нефтяных месторождений». Одно время здесь добывалось почти 20 % всей американской нефти. Кушинг превратился в классический образец бурно растущего нефтяного города начала XX в., где, как писал в то время один журналист, «каждый настоящий мужчина болел нефтяной лихорадкой»1.

После того как добыча нефти упала, Кушинг превратился в большой трубопроводный узел. В 1983 г. началась торговля нефтяными фьючерсами, и возникла потребность в пункте физической поставки. Кушинг с его разветвленной сетью трубопроводов и резервуарами, а также удобным местоположением в центре страны стал очевидным выбором. Каждый день через Кушинг проходит 1,1 млн баррелей нефти. Нефть в Кушинге является физическим товаром, «реальным воплощением» бумажных и электронных баррелей, торгуемых по всему миру.

Есть два других сорта нефти, которые также используются в качестве ценовых ориентиров. Один из них – североморская нефтяная смесь Brent. Однако цены на значительную часть сырой нефти устанавливаются относительно эталонной марки WTI, которая хранится в тех самых резервуарах в тихом оклахомском городке Кушинг, давным-давно пережившим нефтяную лихорадку, а ныне превратившемся в один из центров мировой экономики. Но умиротворенность Кушинга резко контрастировала с растущей суматохой и обеспокоенностью, которые были вызваны всплеском цен на мировом рынке нефти. И для такой суматохи и обеспокоенности были причины.

Цены растут

Взлет цен на нефть, начавшийся в 2004 г., вызвал жаркие споры о том, что было причиной столь резкого скачка – соотношение спроса и предложения, ожидания или финансовые рынки. Правильным ответом было «все вместе». Спрос и предложение – и без того большая сила, но она теперь повышалась финансовыми рынками. Это порождало новую динамику цен на нефть.

XXI в. принес в нефтяную отрасль глубокое принципиальное изменение – «глобализацию спроса», что отражало реорганизацию мировой экономики в целом. В течение многих десятилетий основными потребителями нефти в мире были промышленно развитые страны, прежде всего страны Северной Америки и Западной Европы, а также Япония. Именно там ездило больше всего автомобилей, находилось больше всего асфальтированных дорог и производилась львиная доля мирового ВВП. Но доминирование развитых стран начало слабеть по мере подъема развивающихся экономик и растущего воздействия глобализации.

Даже при том что общемировое потребление нефти с 1980 по 2000 г. выросло на 25 %, в начале нового столетия индустриальные страны по-прежнему потребляли почти две трети всего объема. Но в 2004 г. нефтяной рынок испытал шок – шок спроса. Значительный рост потребления на фоне глобального нарушения поставок резко поднял уровень цен. Это также был шок от осознания новой глобальной реальности. С 2000 по 2010 г. мировой спрос на нефть вырос на 12 %. Но теперь потребление развитых и развивающихся стран было равным.

В далеком 1973 г. казалось, что любые потрясения на мировом рынке нефти, приводящие к взлету цен, всегда связаны с «шоком предложения», другими словами, с нарушением поставок. Действительно, это было так – возьмите арабское нефтяное эмбарго в период октябрьской войны 1973 г. или сокращение поставок во время иранской революции 1978–1979 гг. или кризиса в Персидском заливе 1990–1991 гг. Последний значительный шок был вызван быстрым ростом потребления в Европе и Японии в конце 1960-х – начале 1970-х гг., что нарушило глобальный баланс спроса и предложения и подготовило почву для нефтяного эмбарго 1973 г. Но это было очень давно.

Причиной нового шока спроса стали максимальные за последние 30 лет темпы глобального экономического роста и возрастание роли развивающихся стран, которые стали главными двигателями мировой экономики. Все это застало мир врасплох.

В начале 2004 г. консенсус соответствовал ценовому коридору $22 – $28 за баррель, обозначенному ОПЕК. Рыночные прогнозы были основаны на стандартном увеличении потребления. В феврале 2004 г. министры стран – членов ОПЕК встретились в Алжире. «Все имевшиеся у нас отчеты, – впоследствии сказал один министр, – указывали на то, что мы вступаем в стадию перенасыщения рынка». Опасаясь обвала цен, ОПЕК объявила о планах существенного сокращения добычи.

«Цена может упасть, причем нижнего предела у этого падения нет, – предостерег министр нефти Саудовской Аравии Али аль-Наими после встречи. – Нам следует быть осторожными». И добавил, ссылаясь на встречу в Джакарте и последующий азиатский финансовый кризис: «Нельзя забывать 1998 год».

Как и следовало ожидать, после объявления о сокращении добычи цены на нефть подросли. Но затем, вопреки ожиданиям, они не остановились, а продолжили рост. Без каких-либо очевидных причин. Вскоре после Алжира Наими поехал в Китай.

То, что он увидел в этой стране, заставило его радикально изменить точку зрения: ОПЕК нужно было не сокращать, а наращивать добычу. «Мы видели эту тенденцию в Китае с начала 1990-х годов, – сказал один из представителей Саудовской Аравии. – Однако ее кумулятивный эффект оказался намного больше, чем кто-либо из нас мог представить. На тот момент Китай уже испытывал дефицит энергоресурсов. Это было структурным изменением нефтяного рынка»2. Китай переживал период бурного экономического роста. Уголь, главный источник энергии в стране, был не в состоянии удовлетворить растущие запросы китайской экспортной машины. Помимо нехватки самого угля, в стране начался транспортный коллапс из-за перегруженности железнодорожной системы. Нефть была единственной доступной альтернативой что для электростанций, что для дизель-генераторов на фабриках. Предприятия накапливали запасы нефти. В среднем спрос на нефть на китайском рынке рос на 5–6 % в год. Но в 2004 г. он влетел на ошеломляющие 16 %, обогнав по темпам роста саму экономику. Мировой рынок не был к этому готов. В августе новостные заголовки кричали о стремительном повышении цен и «невероятно сильном рынке сырой нефти».

Мировая экономика вступила в новую эру интенсивного роста. С 2004 по 2008 г. китайская экономика росла в среднем на 11,6 % в год. В этот же период Индия двигалась по «магистрали роста» со средней скоростью более 8 % в год. Набирающая обороты глобальная экономика тянула за собой спрос на нефть. Если с 1999 по 2002 г. спрос на нефть увеличился на 1,4 млн баррелей в день, то в интервале между 2003 и 2006 гг. он вырос уже на 4,9 млн баррелей, т. е. почти в четыре раза больше.

Это и был настоящий шок спроса.

Рынок с недостаточным предложением

Все составляющие бума были налицо. Страны-экспортеры не торопились увеличивать добычу, травмированные воспоминаниями о катастрофическом обвале цен в 1998 г. Но спрос устойчиво рос, а события в Венесуэле, Нигерии и Ираке сокращали предложение. В результате сформировался нефтяной рынок с самым высоким дефицитом предложения в истории.

Обычно глобальная нефтяная отрасль имеет в резерве законсервированные мощности на несколько миллионов баррелей. Например, с 1996 по 2003 г. мировые резервные мощности в среднем составляли около 4 млн баррелей в день. Резервные мощности выполняют функцию подушки безопасности, амортизатора, который компенсирует неожиданные скачки спроса и нарушения поставок. В 2005 г. резкое повышение спроса и нарушение глобальных поставок сократили мировые резервные мощности до 1 млн баррелей в день. Другими словами, рынок фактически лишился амортизирующей подушки. С точки зрения абсолютной величины резервных мощностей нефтяной рынок стал значительно более дефицитным, чем накануне нефтяного кризиса 1973 г. В относительном выражении он выглядел еще дефицитнее, поскольку в 2005 г. мировой рынок нефти был на 50 % больше рынка 1973 г.

В таких условиях произошло неизбежное. Чтобы восстановился баланс спроса и предложения, цена начала расти, а это стимулировало наращивание добычи и инвестиций и служило сигналом необходимости умерить рост спроса. К весне 2005 г. намеченный ОПЕК ценовой коридор $22–28 за баррель канул в Лету. Теперь многие считали, что «справедливая цена» на нефть находится в интервале между $40 и $50. Но это было только начало.

Другие факторы усилили тенденцию к росту цены. После ценового обвала 1998 г. нефтяная промышленность сократила производственные мощности и продолжала их сокращать в ожидании низких цен в районе $20. Она сконцентрировалась на жестком контроле расходов. Как выразился финансовый директор одного из супермейджеров, «мы соблюдаем осторожность». Отрасль продолжала опасаться очередного обвала цены, который мог похоронить новые проекты. Инвесторы давили на руководство компаний, требуя соблюдения дисциплины капиталовложений и сдерживания расходов. Если же компании не подчинялись требованиям инвесторов, они наказывались снижением курса акций^3.

Где взять инженеров-нефтяников?

«Дисциплина капиталовложений» на практике означала осторожность. Отрасль жила под двумя лозунгами: «снижение затрат» и «сокращение мощностей». А это означало сокращение количества людей, буровых установок и всего остального. В конце 1990-х и начале 2000-х гг. из отрасли ушло много квалифицированных специалистов, а в вузах резко уменьшился поток студентов, желающих обучаться нефтепромысловому делу и другим связанным с нефтью профессиям. Если нет рабочих мест, то какой смысл учиться?

Но в 2004–2005 гг. ситуация неожиданно изменилась. На фоне устойчиво растущего спроса больше не была страха перед повторением 1998 г. и тем, что огромный избыток предложения может обрушить цены. Теперь ситуация была прямо противоположной – нефти не хватало. Нефтяная промышленность в срочном порядке принялась переходить на повышенную передачу, чтобы как можно быстрее увеличить поставки. Между компаниями усилилась конкуренция за нефтяные участки и доступ к ресурсам. Как и следовало ожидать, плата за вход – доступ к новым сырьевым источникам – увеличилась. Государства стали предъявлять более жесткие финансовые требования к компаниям, поскольку в условиях возросшей конкуренции у них появилась возможность диктовать условия. Конкуренция за возможности в сфере разведки и добычи стала еще интенсивней с выходом на международную арену новых игроков – государственных нефтяных компаний из развивающихся стран, которые не скупились на расходы ради получения доступа.

Нефтяная промышленность не справлялась с растущими запросами рынка. Несколько лет спада не прошли даром. Не хватало инженеров-нефтяников и геологов, не хватало буровых установок и трубопроводов, не хватало транспорта для осуществления поставок, не хватало всего. В результате стоимость всего возросла. Нехватка людей и задержки с поставкой оборудования означали, что новые проекты занимали больше времени, чем планировалось, а бюджеты превышались.

Вдобавок ко всему быстрыми темпами поднималась цена на материалы – такие как сталь, используемая для производства платформ, никель и медь – на фоне растущих аппетитов Китая, сокращавших предложение по всему миру. На товарных рынках начался беспрецедентный бычий период.

Экономическое воздействие указанных факторов было ошеломляющим. Суммарные затраты на ведение бизнеса более чем удвоились менее чем за полдесятилетия. Другими словами, бюджет на разработку месторождения нефти в 2008 г. был вдвое больше, чем бюджет на разработку такого же месторождения в 2004 г. Растущие затраты неизбежно вели к повышению цены на нефть^4.

Финансиализация

Валютный фактор также играл свою роль, особенно взаимосвязь между ценой на нефть и долларом США. В период, когда доллар снижался, цены на нефть росли (цена на нефть устанавливается в долларах). Какое-то время доллар был слабым и падал относительно других валют. Традиционно во времена политической нестабильности и неопределенности инвесторы «бегут в доллар», чтобы защитить свои активы. Но в условиях обесценивающегося доллара они бежали в сырьевые товары, главным образом в нефть и золото. Нефть служила инструментом хеджирования от слабеющего доллара и инфляционных рисков. В результате когда «цена» доллара понижалась против других валют, особенно евро, цена нефти шла вверх^5.

В целом финансовые рынки и нарастающий приток денег инвесторов оказывали все большее влияние на цену нефти. Многие заговорили о разгуле спекуляции. Но спекуляция была только частью картины, поскольку нефть перестала быть исключительно физическим товаром, а все больше превращалась в финансовый инструмент, финансовый актив. Некоторые называли этот процесс «финансиализацией» нефти. Но каким бы ни было его наименование, этот процесс углублялся с течением времени^6.

В 1970-е гг. реально не существовало мирового рынка, где свободно продавалась бы и покупалась нефть. Львиная доля мировой торговли нефтью осуществлялась внутри вертикально-интегрированных нефтяных компаний между разными операционными подразделениями в процессе движения нефти от скважин к танкерам, затем к нефтеперерабатывающим предприятиям и, наконец, к АЗС. На протяжении этого длинного пути нефть фактически не выходила за пределы компании. Собственно говоря, именно это и имелось в виду, когда говорили «интеграция». Такой порядок вещей считался нормальным, единственно правильным с точки зрения управления нефтяным бизнесом.

Но политика и национализация изменили все. В 1970-е гг. в нефтедобывающих странах была осуществлена национализация концессий, предоставленных частным компаниям, которые рассматривались как пережитки колониальной эпохи. Отныне находящаяся в недрах земли нефть не принадлежала компаниям. Интеграционные связи были нарушены. Хотя значительное количество нефти продавалось по долгосрочным контрактам, постепенно нефть превращалась в ходовой товар, который активно торговался на растущем и разнообразном мировом нефтяном рынке. Сделки осуществлялись через трейдинговые отделы, создаваемые в традиционных компаниях, или через недавно появившихся независимых трейдеров товарного рынка.

Дополнительный импульс развитию торговли нефтью придавало изменение политики США. С начала 1970-х гг. цена на нефть в США контролировалась и устанавливалась федеральным правительством. Регулирование цен было введено во время правления Никсона как мера по борьбе с инфляцией. Правительство преуспело в формировании нового федерального бюрократического аппарата, обеспечило юристов работой в сфере нормотворчества и судебных разбирательств и создало источник постоянных политических разногласий. Но с точки зрения поставленной цели, ограничения инфляции, регулирование цен оказалось малоэффективным, а кроме того, ничего не давало для обеспечения энергетической безопасности. К 1981 г. от контроля цен отказались.

Переход от контроля над ценами к рыночному ценообразованию был характерен не только для США. В Великобритании правительство перешло с фиксированной цены при расчете ставок нефтяных налогов на спот-цену. В качестве ориентира была взята североморская смесь Brent^7.

От яиц к нефти: бумажный баррель

Теперь нефть была всего лишь «еще одним сырьевым товаром». Хотя ОПЕК по-прежнему пыталась управлять ценами, у нее появился новый конкурент – мировой рынок. Или, точнее говоря, новая торговая площадка, помогавшая покупателям и продавцам управлять ценовым риском. Это была Нью-Йоркская товарная биржа NYMEX. Сама биржа существовала давно. Свою историю она ведет с 1872 г., когда несколько десятков торговцев, которым требовалось место для организованной торговли молочными продуктами, основали Нью-Йоркскую биржу масла и сыра. Вскоре стали проводиться торги по яйцам, и биржа была переименована в Нью-Йоркскую биржу сыра, масла и яиц. В 1920-е гг. на бирже начали торговаться фьючерсы на яйца, но эта инновация по большому счету прошла незамеченной.

В 1940-е гг. на площадке, которая теперь называлась Нью-Йоркской товарной биржей, торговали широким ассортиментом товаров, от репчатого лука до яблок и фанеры. Основной статьей торговли был знаменитый картофель из штата Мэн. Но в какой-то момент картофель потерял свои позиции: в конце 1970-х гг. вокруг контрактов разгорелась серия скандалов, и, что было совсем непростительным, картофель не соответствовал базовым требованиям санитарной комиссии Нью-Йорка. Казалось, биржа пойдет ко дну. Но как раз в это время NYMEX стала торговать фьючерсами на мазут и бензин. И это было только началом.

30 марта 1983 г. ознаменовалось историческим событием, так как в этот день биржа начала торговать фьючерсами на легкую малосернистую сырую нефть, эталоном для которой стала та самая западнотехасская средняя, WTI, которая хранится в резервуарах Кушинга, штат Оклахома. Теперь цена на нефть устанавливалась в процессе взаимодействия между биржевыми трейдерами на NYMEX и другими трейдерами, хеджерами и спекулянтами со всего мира. Так началась эпоха «бумажного барреля». Развитие технологий в последующие годы привело к тому, что цена на нефть определяется и изменяется даже не ежедневно или ежечасно, а ежесекундно.

Хеджеры против спекулянтов

Сегодняшние фьючерсные рынки берут начало от рынков фьючерсов на сельскохозяйственную продукцию, которые возникли в XIX в. на Среднем Западе США. Благодаря фьючерсным контрактам фермер, сажая весной пшеницу, мог зафиксировать цену, по которой он продаст ее осенью. Разумеется, если цена на пшеницу к осени поднималась, фермер терял дополнительную прибыль. Однако он избегал убытков в том случае, если небывалый урожай обрушивал цену.

Теперь рынок нефтяных фьючерсов на NYMEX давал производителям и потребителям нефти то, что называют «инструментом управления рисками». Авиакомпания могла купить фьючерсные контракты на нефть, чтобы защититься от возможного роста цен на физический товар. При этом за право купить 100 контрактов – эквивалент 100 000 баррелей – со сроком исполнения через год или два года по текущей цене она отдавала определенную долю стоимости барреля. Цена на нефть и реактивное топливо через год могла вырасти на 50 %. Но цена фьючерсных контрактов вырастала соответственно, и прибыль от закрытия позиций на фьючерсном рынке компенсировала авиакомпании ту разницу, которую она переплачивала за топливо на наличном рынке, за вычетом стоимости покупки фьючерсов. Другими словами, покупкой фьючерсных контрактов авиакомпания защищала себя от роста цен, хотя такое хеджирование безусловно стоило денег. Впрочем, это была небольшая плата, которую она готова была заплатить.

Чтобы авиакомпания, независимый поставщик нефти, который хотел застраховаться от падения цены, или оптовый продавец мазута, беспокоящийся об уровне цен зимой, могли воспользоваться фьючерсами, им нужен был контрагент. Кто же играл на другой стороне? Этим игроком был спекулянт, которого интересовала не поставка физического товара, а прибыль в сделке, получаемая, как сформулировала NYMEX, благодаря «успешному предвидению движения цен». Когда вы покупали фьючерсный контракт для защиты от роста цены, спекулянт его продавал. Когда вы продавали контракт для защиты от падения цены, спекулянт его покупал. Спекулянт входил в сделки и выходил из них в поисках прибыли, компенсируя одну позицию открытием другой. Без спекулянтов такое хеджирование было бы невозможно^8.

Слово «спекулянт» часто путают с понятием «манипулятор». Но в данном случае «спекуляция» используется как технический термин с четко определенным значением. Под «спекулянтом» понимается «некоммерческий игрок» – маркетмейкер, крупный инвестор или трейдер, торгующий на основе технического анализа. Спекулянт играет на рынке важнейшую роль. Без спекулянтов не было бы ни ликвидности, ни фьючерсного рынка, ни контрагентов по сделкам, ни возможности для потенциального хеджера – вышеупомянутой авиакомпании, поставщика нефти, сеющего пшеницу фермера или международной компании, беспокоящейся о волатильности валютного курса, – приобрести своего рода страховку в виде фьючерсного контракта от непостоянства цены и фортуны.

С середины 1980-х гг. объемы торговли фьючерсами и опционами на нефть существенно выросли. В 2004 г. объем торгов по нефтяным фьючерсам на NYMEX был в 30 раз больше, чем в 1984 г. Аналогичный рост наблюдался на другой крупной фьючерсной площадке – лондонской бирже ICE, которая первоначально носила название Международной нефтяной биржи, где торговалась североморская смесь Brent. Лондонский контракт на нефть марки Brent и нью-йоркский контракт на «легкую малосернистую нефть» стали мировыми стандартами, относительно которых оценивались все остальные марки нефти.

После спада на фондовом рынке в 2000 г. инвесторы принялись искать альтернативные возможности для инвестиций. Было замечено, что цены на сырьевые товары двигались не так, как цены на другие инвестиционные инструменты, другими словами, сырьевые товары не коррелировали с акциями и облигациями. В соответствии с теорией, если цена акций падала, а вместе с ней и стоимость портфелей пенсионных фондов, то товарные цены могли не падать, а наоборот расти. Это значит, что сырьевые товары могли защитить портфели от падения фондовых рынков и помочь пенсионным фондам обеспечить требуемую доходность, от которой зависели пенсионеры. В последующие годы включение сырьевых товаров в портфели стало ведущей инвестиционной стратегией пенсионных фондов.

Инвесторы стремились приобретать «страховку» и от других видов рисков. Например, один крупный европейский государственный пенсионный фонд покупал фьючерсы, чтобы защитить свой портфель на случай, как выразился его главный управляющий, «конфликта на Ближнем Востоке», другими словами, войны с Ираном. Если бы это произошло, стоимость портфеля акций фонда могла существенно упасть, в то время как цена на нефть, скорее всего, взлетела бы. Этот пенсионный фонд действовал как благоразумный инвестор, хеджируя стоимость своего портфеля и распределяя активы с целью защиты интересов пенсионеров. Но с точки зрения фьючерсного рынка он был спекулянтом^9.

БРИК: новые инвестиционные возможности

Вложение денег в финансовые инструменты на основе нефти также рассматривалось как использование самой значительной экономической тенденции последних десятилетий: глобализации и экономического роста Китая, Индии и других развивающихся стран.

В ноябре 2001 г. главный экономист банка Goldman Sachs Джим О’Нил опубликовал статью, в которой впервые предложил концепцию «БРИК – Бразилия, Россия, Индия и Китай». Эти четыре крупнейших развивающихся государства, по его словам, по темпам экономического роста в скором времени должны были обогнать ведущие промышленно развитые страны. Он сделал ошеломляющий прогноз, что в ближайшие десятилетия совокупный ВВП четырех участников блока превзойдет совокупный ВВП США и пяти других наиболее экономически развитых стран мира.

О’Нил пришел к идее блока БРИК после событий 11 сентября. «Я понимал, если процесс глобализации будет продолжаться, Америка перестанет играть в нем ведущую роль», – сказал он. Нужно было исходить из того, что источник всеобщего подъема – это международная торговля. По словам О’Нила, на него снизошло «озарение»: во время поездок в Китай он обратил внимание на неуклонное повышение качества обслуживания, приближающихся к мировому уровню. «Справедливо или нет, но я связал это с участием Китая в глобальном развитии». Нечто новое происходило в мировой экономике.

Первоначально многие сочли концепцию БРИК сомнительной. Они качали головами и спрашивали, что может быть общего у таких разных стран. «Они думали, что это всего лишь некая маркетинговая уловка», – сказал О’Нил. Но к 2004 г. концепция БРИК предложила новый – и доказавший свою состоятельность – взгляд на мировую экономику и международный рост. Конкурирующие банки, которые раньше высмеивали идею, теперь открывали собственные фонды БРИК. Штамп «утверждено» был поставлен тогда, когда лидеры вышеупомянутой четверки стали собираться на собственные саммиты БРИК.

«Аббревиатура БРИК, – писала газета Financial Times, – стала фактически общепринятым термином, сквозь призму которого целое поколение инвесторов, финансистов и политиков смотрит на развивающиеся рынки». Инвесторы начали покупать акции, связанные со странами БРИК. Они также покупали финансовые инструменты, связанные с нефтью, поскольку стремительный экономический рост этих стран, особенно «К» – Китая, повышал спрос на сырьевые товары и, соответственно, цены. Таким образом, для инвесторов – управляющих хеджевыми и пенсионными фондами или индивидуальных инвесторов – розыгрыш товарной карты был связан не только с самой нефтью, но и с быстрорастущими экономиками, которые потребляли все больше нефти^10.

Торговые площадки

Теперь на нефтяном рынке было гораздо больше игроков, которые вкладывали деньги в бумажные баррели, не планируя и не нуждаясь в поставке физического товара. Это были пенсионные и хеджевые фонды и фонды национального благосостояния. Это были индексные товарные фонды и биржевые фонды, состоятельные частные лица, трейдеры и инвесторы всех мастей с разными горизонтами инвестирования.

Нефть перестала быть только физическим сырьевым товаром, из которого производилось топливо для автомобилей и самолетов. Она превратилась в нечто новое и гораздо более абстрактное. Теперь бумажные баррели в виде фьючерсов и других деривативов стали полноценным финансовым инструментом, финансовым активом. И благоразумные инвесторы могли диверсифицировать свои портфели акций, облигаций и недвижимости за счет вложений в этот новый класс активов.

Экономический рост вкупе с финансиализацией начал двигать цену на нефть вверх. Это сопровождалось увеличением волатильности, ценовых колебаний, которые привлекали трейдеров. Последние были ловкими игроками, которые выискивали подходящие моменты для входа и выхода из сделок и использовали в своих интересах малейшие отклонения и ошибки в определении цены на рынках.

Финансиализации нефти способствовало и развитие технологий – появление электронных торговых платформ, которые напрямую связывали продавцов и покупателей. Теперь сделка совершалась мгновенно одним нажатием кнопки. Даже «кнопка» и та была метафорой, потому что торговля часто осуществлялась специальными программами – роботами, которые выставляли заявки за доли секунды и не нуждались ни во сне, ни даже во вмешательстве человека после задания нужных параметров. Бумажные баррели превратились в баррели электронные^11.

Внебиржевой рынок

Фьючерсные контракты на товарных биржах были только частью нового мира трейдинга. Были еще внебиржевые рынки, которые не подчинялись регулированию и требованиям о раскрытии информации как фьючерсные рынки. Скептики называли их «темными рынками» из-за отсутствия надзора и прозрачности, а также сомнительных методов работы. По сути дела, они представляли собой рынки производных финансовых инструментов – финансовых активов, цена которых формировалась на основе одного или нескольких базовых активов. Кумулятивный риск и системный эффект таких производных инструментов могли быть значительными вследствие большого кредитного плеча, сложности и отсутствия прозрачности.

Внебиржевые рынки были местом для индивидуальных, нестандартизированных сделок, где участники могли купить широкий набор производных инструментов на нефть, специально разработанных для удовлетворения конкретной потребности рынка или инвестиционной стратегии. Интенсивный рост внебиржевых рынков начался примерно в 2003–2004 гг. Эти рынки имели ряд преимуществ перед биржами. Иногда хеджерам было выгоднее пойти на внебиржевой рынок, где затраты оказывались более низкими и предсказуемыми и где они могли заключить сделки, которые соответствовали их конкретным нуждам, условиям и срокам. Например, кому-то требовалось хеджировать реактивное топливо в порту Нью-Йорка, а нефть WTI в Кушинге представлялась не самым близким ценовым ориентиром. На внебиржевых рынках можно было заключать более крупные сделки, не привлекая внимания и не провоцируя преждевременное повышение или понижение цены в зависимости от характера хеджирования.

В целом на нефтяной рынок притекало все больше денег через разного рода фонды и финансовые инструменты. Это влекло за собой повышенную активность и порождало ажиотаж среди инвесторов, от которого чего предостерегал профессор Роберт Шиллер, исследователь финансовых пузырей и автор термина «иррациональный оптимизм». Трейдеры видели на рынке импульс, другими словами – растущие цены, и начинали вкладывать деньги, что способствовало дальнейшему росту цен и усилению импульса и привлекало еще больше денег. В результате цены поднимались все выше и выше.

Система представлений

Но в основе этого импульса лежала четко сформулированная система представлений, которая объясняла растущие цены или же оправдывала их. В своих исследованиях финансовых пузырей и иррационального рыночного поведения Шиллер выделяет одну ключевую особенность мышления – так называемый миф о «новой эре», представление о начале чего-то нового и совершенно иного, оправдывающего быстрый рост цен на конкретном рынке. На самом деле миф о «новой эре» является неотъемлемой чертой всех пузырей – на фондовых рынках, рынках недвижимости и многих других рынках, начиная с тюльпаномании в Голландии в начале 1600-х гг. и пузыря Южных морей в начале 1700-х гг. «Формируются взгляды и придумываются истории, которые оправдывают дальнейший рост пузыря, – говорит Шиллер. – При этом происходящее не рассматривается как пузырь»12.

В случае нефтяного рынка такая объяснительная модель, набор представлений относительно «новой эры», проповедовалась финансовым сообществом едва ли не с религиозной приверженностью. Представления больше смахивали на положения катехизиса:

Отныне нефть будет всегда в дефиците (десятилетием ранее говорилось совершенно обратное).

В мире кончается нефть.

Китай будет потреблять всю нефть, до которой только сумеет добраться, и еще сверх того.

Саудовская Аравия вводит мир в заблуждение относительно своих запасов нефти, и саудовские поставки, весомый стабилизатор мировых рынков, в скором времени начнут снижаться.

Мир достиг или скоро достигнет «нефтяного пика» – максимального уровня добычи, после чего начнется неизбежное падение добычи, в то время как будет требоваться все большее количество нефти.

Последний пункт – о «нефтяном пике» – был ключевым положением, связывающим все остальное. По мере роста цен эта точка зрения приобретала все больше сторонников, особенно на финансовых рынках, и, в результате обратной связи, укрепляла бычьи настроения среди инвесторов и способствовала дальнейшему повышению цен.

На фоне перечисленных причин возникало логичное, абсолютно логичное предположение, что цены будут повышаться и дальше. В конце концов, прогнозы самых известных экспертов предсказывали именно это. Данные, противоречащие этой модели, например анализ одиннадцати сотен нефтяных месторождений, который не выявил «пика» в глобальном масштабе, игнорировались и отбрасывались^13.

А имеет ли значение цена?

Этот вопрос расколол нефтяной мир на два лагеря. Одни считали, что цены не имеют значения, другие были убеждены, что имеют. Первые исходили из предположения, что цены продолжат рост по всем вышеупомянутым причинам, но его влияние на потребителей и производителей – и на мировую экономику в целом – будет незначительным.

Вторые утверждали, что влияние будет ощущаться, хотя, возможно, и не сразу. В конце концов, растущие цены сделают то, что делали всегда – приведут к увеличению поставок, привлекут дополнительные инвестиции, подтолкнут развитие альтернативной энергетики и одновременно подавят спрос. Они также опасались более серьезных последствий, таких как замедление экономического роста или даже рецессия, что в свою очередь также ведет к падению спроса.

Однако последняя точка зрения, казалось, опровергалась реальностью. В первый торговый день 2007 г. WTI закрылась на отметке $61,05 за баррель. Год спустя, в первый день торгов 2 января 2008 г. нефть на короткое время подскочила выше $100 за баррель и откатилась. Но уже через месяц она уверенно преодолела этот уровень. И продолжила рост. Нефтяная лихорадка, поразившая Кушинг в далеком 1912 г., вновь вернулась в 2008 г. на этот раз в виде глобальной эпидемии, охватившей всю планету^14.

В конце 2007 г. – начале 2008 г. силы, толкавшие вверх цену на нефть, окончательно оторвались от фундаментальных показателей и породили феномен, известный как «гиперрост цен на активы». Или, говоря простым языком, рыночный пузырь.

Взрывной рост

Теперь даже самые крупные и искушенные институциональные инвесторы активно вкладывали в сырьевые товары. В феврале 2008 г. пенсионный фонд штата Калифорния CalPERS, крупнейший пенсионный фонд в США, объявил, что отныне он рассматривает сырьевые товары как самостоятельный класс инвестиционных активов и планирует увеличить свои вложения в «товары» в 16 раз. «Мы ожидаем взрывного роста значимости энергетического и сырьевого секторов», – предварительно объяснил директор по инвестициям CalPERS.

Но град прогнозов продолжался. Один аналитик с Уолл-стрит предсказывал, что в ближайшие два года следует ожидать суперпика цены на нефть на уровне $200.

Этот прогноз поверг в ужас авиакомпании, которые уже пострадали от резкого подорожания реактивного топлива. «Это было, как в страшном сне, – сказал финансовый директор Northwest Airlines. – Мы твердили, что цена скоро начнет падать, но она продолжали расти. Рынок использовал малейшую возможность, чтобы поднять цену еще выше»15.

Свою лепту во всеобщую лихорадку внес и один из наиболее именитых нефтяных аналитиков с Уолл-стрит, опубликовав отчет, в котором объявлял о «структурной переоценке» нефти, отражающей долгосрочные ожидания относительно нехватки нефти и «устойчивого повышения спроса со стороны БРИК». Это означало формирование «рынка с бычьей структурой» на вершине «суперцикла», который будет двигать цены на нефть на «самые высокие в истории уровни». Рост продолжался. К концу мая был установлен рекорд – $130 за баррель. Продажи автомобилей в США резко упали^16.

Нефтяной дотком

Некоторые голоса, выбивавшиеся из спетого хора Уолл-стрит, предупреждали о том, что цены на нефть слишком сильно оторвались от реальности. Ветеран нефтяной аналитики Эдвард Морс в своем докладе «Нефтяной дотком» сказал следующее: «Как и во времена доткомов, когда акции “новой экономики” приобрели популярность, все больше аналитиков Уолл-стрит начинают значительно повышать свои прогнозы… Эти прогнозы являются одной из причин притока новых инвесторов, что толкает цены вверх до невыносимого уровня». И далее: «Налицо все классические составляющие пузыря на товарном рынке. Финансовые инвесторы демонстрируют стадное поведение и смотрят на прошлые результаты… Но после достижения некого пика рынок обычно резко падает. Именно так всегда происходит разворот цикла». Больше этого, однако, анализ сказать не может. «Правильно определить момент такого разворота очень трудно», – добавил он.

Морсу не удалось поколебать всеобщую уверенность. Некоторые из его клиентов не просто не соглашались, а громко обвиняли его в неправоте. Цена продолжала крутой подъем, деньги еще больше наводнили рынок на ожиданиях дальнейшего роста. «Пожалуй, главным результатом сегодняшнего уровня цен на нефть являются страхи перед “нефтяным пиком”, – писало одно отраслевое издание. – Мысль об этом заставляет инвесторов покупать»17.

Этому нужно положить конец

Улучшения ситуации не предвиделось. Высокие цены на бензин в сочетании с приближающимся Днем поминовения и открытием сезона летних поездок заразили всю страну тяжелейшей формой агрессии на дорогах. «Наступил идеальный момент, – писала The New York Times, – для конгресса продемонстрировать свою солидарность с разгневанными американскими автомобилистами». Один конгрессмен во время слушаний прямо обвинил руководителей нефтяных компаний в том, что «они грабят американский народ, и этому нужно положить конец». Другой заявил, что нефтяная промышленность должна быть срочно национализирована.

На слушаниях с другой стороны Капитолийского холма сенатор спросил у присутствующих топ-менеджеров нефтяных компаний: «Кого-нибудь из вас беспокоит происходящее?» Один руководитель попытался ответить: «Мы инвестируем всю нашу прибыль. Мы инвестируем в будущие поставки для всего мира, и я горжусь этим».

«Вы, – немедленно вмешался другой сенатор, – бессовестно завышаете цены на бензин»18.

Но на другом конце планеты высокие цены на нефть воспринимались как благо. Каждый год в июне в Санкт-Петербурге в период белых ночей, когда в полночь светло, как днем, российское правительство проводит собственный вариант Давоса – Петербургский международный экономический форум. Форум проходит в огромном модернистском конгресс-центре в выставочном комплексе «Ленэкспо», который вдается в Финский залив. В июне 2008 г. Россия была на подъеме благодаря высоким ценам на нефть и природный газ, что проявлялось в оживленной атмосфере форума.

Во время перерыва между заседаниями главу одной очень крупной трейдинговой компании спросили, в чем, по его мнению, причины наблюдаемого роста цен. Его объяснение было предельно простым. Как и любые другие рынки, ответил он, рынок нефти пытается предвосхитить будущее. В данном случае рынок загодя, в 2008 г., установил цены, которые ассоциируются с резким увеличения спроса на нефть со стороны Китая в 2014 г. Это казалось совершенно очевидным.

Несколько дней спустя глава одной из крупнейших в мире государственных энергетических компаний заявил, что «в обозримом будущем» нефть будет стоить $250 за баррель. Если это произойдет, ответил представитель туриндустрии, авиаперевозки прекратятся, и этот сектор придется национализировать. Иначе в воздухе не останется самолетов.

15 июня цена на нефть достигла $139,89. Авиакомпании были приперты к стене. В прежние годы затраты на топливо составляли примерно 20 % общих операционных издержек, теперь же они возросли до 45 %, что было даже больше, чем затраты на рабочую силу. Банкротство казалось неизбежным и единственным выходом^19.

Джидда против Bonga

В воскресенье 22 июня в Джидде, Саудовская Аравия, по инициативе короля Абдуллы была поспешно созвана конференция с участием 36 стран. Саудовцы были серьезно обеспокоены влиянием высоких цен на спрос на нефть и на мировую экономику, от состояния которой в значительной степени зависело их собственное благополучие.

На открытии король Абдулла и британский премьер-министр Гордон Браун вошли в зал вместе под звуки военного оркестра. Но на этом гармония закончилась. Страны-потребители обвиняли производителей в намеренном создании дефицита. Производители возлагали ответственность за цены на «спекулянтов» и говорили, что никакой нехватки сырой нефти нет. Саудовская Аравия заявила, что она увеличит поставки, если сумеет найти покупателей. Но на это потребуется какое-то время. На следующее утро торги в Сингапуре открылись выше уровня закрытия в Нью-Йорке в предыдущую пятницу.

Через несколько часов после встречи в Джидде трагическое событие напомнило рынку о рисках поставок энергоносителей и усилило и без того серьезное беспокойство. На тот момент Нигерия уже сократила на треть свои поставки из-за царящего в стране насилия и атак боевиков. Но при этом предполагалось, что новые морские объекты нефтедобычи стоимостью во много миллиардов долларов находятся в безопасности, защищенные от нападений расстоянием от берега. Однако это чувство защищенности оказалось необоснованным.

Боевики из Движения за освобождение дельты Нигера (MEND), передвигавшиеся на хорошо вооруженных скоростных катерах, без труда преодолели водную преграду и напали на нефтяную платформу на крупнейшем шельфовом месторождении Bonga, расположенном более чем в 100 км от берега. Им удалось подняться на платформу, однако их атака была отбита, но они все же сумели захватить пункт управления и взорвать его. Это был тревожный звонок, и очень пугающий. В послании, разосланном журналистам по электронной почте, представитель MEND заявил, что «объект для сегодняшней атаки был выбран намеренно, чтобы развеять иллюзии по поводу недосягаемости морских нефтепромыслов». Bonga взяло верх над Джиддой, и цены на нефть продолжили рост^20.

Между тем физический рынок развернулся. Хотя и едва заметно, мировой спрос на нефть начал снижаться, а поставки нарастать. Постепенно увеличивались резервные мощности – разрыв между глобальным потенциалом добычи и глобальным спросом. Но, казалось, все это не имело никакого значения. Цены на нефть по-прежнему шли вверх. «Я не спускал глаз с котировок на Bloomberg, – вспоминал финансовый директор Northwest Airlines. – Это было невероятно».

В начале июля цены преодолели отметку в $140. Прогнозы постоянно повышались, усиливая уже упомянутое ощущение, и нарастающий гул предсказаний эхом разносился по всему миру^21.

Переломный момент

По правде говоря, шестерни уже вращались в обратном направлении. Разворот был близок. Как оказалось, цены все же имели значение. Они имели значение с точки зрения экономики и, учитывая рост беспокойства и негодования общественности, с политической точки зрения тоже.

Самым красноречивым признаком того, что переломный момент наступил, являются решения потребителей энергии, будь то крупные промышленные компании, нашедшие новые способы снижения энергопотребления, авиакомпании, сократившие число самолетов в воздухе или индивидуальные потребители, изменившие свое поведение.

А поведение потребителей менялось. Люди стали меньше ездить на автомобилях и покупать меньше бензина. Потребители в США также голосовали ногами. Они стали реже посещать автосалоны, а при покупке автомобилей сторонились больших внедорожников. Теперь они хотели экономичных автомобилей, если вообще чего-то хотели. Детройт, который раньше специализировался на популярных внедорожниках, попытался переключиться на выпуск автомобилей, которые соответствовали новым требованиям и новым предпочтениям потребителей, но на это требовались миллиарды долларов и не один год. Любовь к внедорожникам внезапно пропала^22.

Между тем нефтедобывающие компании резко увеличили расходы на разработку новых источников поставок, хотя им пришлось столкнуться со значительным ростом стоимости проектов. Рынок перестал страдать от недостатка предложения. Мировые поставки нефти росли, а спрос снижался. Высокие цены на нефть также создали политические и коммерческие стимулы для развития возобновляемых и альтернативных источников энергии.

Автомобильный парк: перемены

Потрясения на нефтяном рынке оказали глубокое влияние на публичную политику и политику в сфере энергетики, но сильнее всего сказались на американском автопроме.

США имеют самый большой в мире парк автомобилей – примерно 250 млн легковых машин при их общей численности 1 млрд. Несмотря на бурный рост развивающихся рынков, каждый девятый баррель нефти, ежедневно потребляемый в мире, сжигается как моторное топливо на американских дорогах. Во время первого нефтяного кризиса в 1975 г. в США были введены стандарты топливной экономичности, предусматривавшие удвоение пробега с 22 км на галлон до 44 км в течение 10 лет. Эти стандарты действовали на протяжении более трех десятилетий, с незначительными корректировками^23.

Но обстоятельства изменились. В своем послании о положении в стране 2006 г. президент США Джордж Буш осудил то, что он назвал «болезненной зависимостью нации от нефти».

В следующем году Буш использовал послание о положении в стране 2007 г., чтобы объявить об ужесточении стандартов топливной эффективности для автомобилей. Через неделю Буш встретился с крупными бизнесменами и военными. Президент ясно объяснил геополитическую подоплеку проводимой им энергетической политики. Я хочу, как он выразился, изгнать иранского президента Махмуда Ахмадинежада и венесуэльского президента Уго Чавеса «из Овального кабинета».

На одном из слушаний в Сенате член совета отставной адмирал Деннис Блэр, бывший командующий Тихоокеанский флотом (и впоследствии директор Национальной разведки США в администрации Обамы), попытался убедить сенаторов в том, что чрезмерная зависимость от нефти в сфере транспорта «противоречит интересам национальной безопасности США», и самый действенный способ снизить эту зависимость – «ужесточить нормы топливной эффективности»24.

Стандарты топливной эффективности автомобилей перестали быть вопросом политиков радикального или консервативного толка. Они стали делом национальной безопасности и благополучия экономики в целом. Новые стандарты были одобрены обеими палатами конгресса. В декабре 2007 г. Буш подписал закон, устанавливающий более высокие нормы топливной эффективности – впервые за последние 32 года.

Разумеется, чтобы новые стандарты принесли ощутимые результаты, требовались годы. Автомобилестроителям предстояло переоснастить производство, да и парк автомобилей обновляется за год в среднем не более чем на 8 %. Но когда влияние этих мер наконец начнет ощущаться, оно будет значительным.

Великая рецессия

Между тем процессы, которые происходили в экономике, также понижали спрос на нефть. Великая рецессия согласно нынешним оценкам началась в декабре 2007 г., задолго до того, как о ней заговорили публично. В ее основе лежал кредитный кризис: слишком много долгов, слишком большой кредитный рычаг, слишком много деривативов, слишком много дешевых денег, слишком много оптимизма, что в совокупности привело к раздуванию пузырей на рынке недвижимости и других активов в США и других частях мира.

Другим важнейшим фактором, спровоцировавшим рецессию, был скачок цен на нефть. С июня 2007 г. по июнь 2008 г. цены на нефть удвоились – прирост составил $66, что в абсолютном выражении было самым большим повышением цен с начала 1970-х гг. По словам профессора экономики Джеймса Гамильтона, специализирующегося на изучении взаимосвязи между энергетикой и экономикой, периодические всплески нефтяных цен являются одной из главных причин рецессий в США. Нефтяной шок вкупе со спадом на рынке жилья повергли американскую экономику в глубокий кризис. Резкое повышение розничных цен на бензин снизило покупательную способность потребителей с низким доходом, многие из которых стали не в состоянии погашать низкокачественные ипотечные кредиты и другие долги. Деньги, которые они могли бы потратить в другом месте, теперь уходили на бензин, чтобы добраться до места работы. Последствием этого, как замечает Гамильтон, стало «снижение уверенности потребителей и падение уровня потребительских расходов».

Когда цены на бензин выросли, резко упали продажи автомобилей. «Автомобильная промышленность переживала тяжелейшие времена, – заметил Рик Вагонер, экс-глава General Motors. – GM практиковала всестороннее сценарное планирование, но ни один сценарий не предполагал, что цены на нефть могут взлетать так высоко и так быстро. Люди перестали ходить в автосалоны, потому что космические цены на бензин съедали их доходы. Темпы и масштабы падения продаж были беспрецедентными. Спрос умирал». И добавил: «Всех интересовало одно: до какого уровня могут вырасти цены на нефть и, когда произойдет разворот, до какого уровня они могут упасть. Наши прогнозы говорили о том, что будущее будет трудным или же очень и очень трудным»25.

В других развитых странах воздействие нефтяного шока было не столь ощутимым, поскольку значительную часть цены на бензин там составляли налоги. Многие европейские правительства используют бензозаправки как филиалы своих казначейств. Например, если в США средняя полная налоговая нагрузка на бензин составляла 40 центов на галлон, то в Германии этот показатель достигал $4,60. Поэтому в Германии рост розничных цен в результате удвоения цены на сырую нефть был не таким заметным, как в США.

Многие развивающиеся страны субсидировали розничные цены на горючее, а страны-экспортеры делали это особенно щедро. Повышение цен означало бы социальные волнения, забастовки и даже мятежи. Поэтому правительства вынуждены были компенсировать из своего кармана растущий разрыв между мировой ценой на нефть и ценами, которые платили граждане. Так, правительству Индии такие субсидии в 2009 г. обошлись примерно в $21 млрд^26.

Фонды национального благосостояния

Когда все эти факторы сложились, высокие цены привели к значительному перераспределению доходов в пользу стран-производителей. Суммарные доходы членов ОПЕК от экспорта нефти выросли с $243 млрд в 2004 г. до $693 млрд в 2007 г. В середине 2008 г. казалось, что в этом году они могут заработать $1,3 трлн.

Что они делали с этими деньгами? В определенной мере ответ дает аббревиатура ФНБ, которая обозначала «фонды национального благосостояния». По сути, это были правительственные банковские счета и инвестиционные счета для части выручки от экспорта нефти и газа, которую держали отдельно от государственного бюджета. В одних странах они создавались как стабилизационные фонды, предназначенные на «черный день». В других странах они служили для предотвращения инфляции и «голландской болезни», которые могли стать результатом сырьевого бума. Эти фонды переводили выручку от продажи нефти и газа в портфели акций, облигаций, недвижимости и прямых инвестиций.

Но когда цены на нефть достигли рекордных высот, эти фонды превратились в гигантские пулы капитала, раздувавшиеся от десятков миллиардов долларов непредвиденных сверхдоходов и обладавшие колоссальной финансовой мощью, что могло иметь далекоидущие последствия для мировой экономики. Перед самими фондами стояла проблема разумного и своевременного вложения этих дополнительных доходов. Обратной стороной медали было то, что такое перераспределение глобальных доходов вело к значительному сокращению покупательной способности стран-импортеров и способствовало экономическому спаду.

Пик

Лихорадка, однако, продолжалась. 11 июля 2008 г. цена на нефть достигла исторического максимума $147,27 за баррель, что в несколько раз превышало тот коридор $22–28, который считался «справедливой ценой» на нефть всего четыре года назад. Заголовки в СМИ предсказывали еще большие экономические потрясения. Но вдруг случилось непредвиденное. «Вскоре после 10.00, во время выступления г-на Бернанке перед конгрессом, – сообщала The New York Times 16 июня, – цена на нефть, которая ранее торговалась на исторических максимумах, неожиданно пошла вниз. Инвесторы не могли поверить своим глазам». Быки успокаивали, что это был «всего лишь незначительный откат»27.

Лихорадка закончилась. Под давлением рекордных цен спрос на нефть начал снижаться. Но теперь он падал еще по одной причине – мировая экономика демонстрировала явные признаки замедления. США уже скатились в рецессию. В китайской провинции Гуандун, новой мастерской мира, из-за заметного сокращения потока заказов снизился экспорт, начались массовые увольнения рабочих. В глобальной торговле начался спад. Глобальную финансовую систему тоже сотрясали спазмы надвигающегося катаклизма. Инвесторы кинулись сбрасывать «рискованные» активы, такие как акции, нефть и другие сырьевые товары.

В сентябре 2008 г. произошло решающее событие. Достопочтенный банк Lehman Brothers, четвертый по величине инвестиционный банк в США со 158-летней историей, объявил о банкротстве. Никто не пришел ему на помощь. Вслед за ним была готова пойти ко дну и крупнейшая страховая компания страны AIG, но была спасена в последний момент Федеральной резервной системой.

Холодный ветер неизвестно откуда

После краха Lehman Brothers мировая финансовая система впала в ступор. Прекратилось финансирование и текущей деятельности крупных компаний, и торговли. Призрак Великой депрессии 1930-х гг., воспринимавшейся как нечто далекое и давно забытое, казалось, восстал из небытия.

Кризис перерастал в глобальную панику, подобную которой мир не видел уже много десятилетий. Происходящее стало для здоровых экономик, в том числе и стран БРИК, по выражению председателя Федеральной резервной системы Бена Бернанке, «порывом холодного ветра неизвестно откуда».

В разгар экономического спада, впоследствии названного Великой рецессией, спрос на нефть продолжал снижаться, в то время как поставки нарастали. Но даже в ту неделю, когда произошел крах Lehman Brothers, на обложке ведущего делового издания красовался прогноз «$500 за баррель». Тогда цена на нефть уже шла вниз, причем весьма стремительно. Еще до конца года нефтехранилища в Кушинге, Оклахома, были заполнены под «горлышко», и цена на WTI рухнула до невероятных $32 за баррель.

Хотя цены потом восстановились, с лихорадкой было покончено.

Осмотрительность некоторых с лихвой окупилась, когда цены пошли вниз. Пожалуй, самый наглядный пример того, насколько важным может быть заблаговременное хеджирование экспорта для производителя нефти, продемонстрировала Мексика. Ее правительство очень уязвимо к колебаниям цены на нефть, поскольку около 35 % его доходов поступает от государственной нефтяной компании Pemex. Внезапное падение цен может привести к бюджетному и социальному кризису. На протяжении многих лет Мексика хеджировала часть своего экспорта нефти. Но в 2008 г. она напрягла силы и захеджировала весь экспорт, зафиксировав цену на приемлемом уровне. Это было недешево – такая страховка обошлась стране в $1,5 млрд. Но, когда цена резко упала, Мексика заработала на хедже $8 млрд прибыли. Таким образом, она сохранила для своего бюджета $8 млрд, которые иначе потеряла бы. Такое можно было провернуть только на внебиржевом рынке. Попытайся Мексика сделать это непосредственно на фьючерсном рынке, масштаб операций привлек бы внимание других участников рынка еще до того, как был захеджирован весь необходимый объем.

Со стороны Мексики эта сделка была не только проявлением благоразумия, но и немалой смелости. После громкого успеха этой операции министр финансов Мексики удостоился уникальной чести – его окрестили «самым успешным в мире, но самым низкооплачиваемым менеджером нефтяной отрасли»28.

В какой мере то, что произошло на нефтяном рынке, можно объяснить фундаментальными факторами, ситуацией на физическом рынке, а в какой финансиализацией и тенденциями на финансовых рынках? По правде говоря, здесь сложно провести четкую границу. Цена формировалась в равной степени под влиянием физического и финансового рынков^29.

Первоначальное повышение цен на нефть не было пузырем. Цены шли вверх под действием фундаментальных сил спроса и предложения; шока спроса, вызванного неожиданно высокими темпами роста глобальной экономики и глубокими изменениями, двигателями которых выступали Китай и Индия; а также геополитическими факторами и глобальным нарушением поставок. Но затем стал надуваться ценовой пузырь, который в конечном итоге лопнул^30.

Глава 9

Подъем Китая

Это была одна из тех холодных пекинских ночей, когда дует пронизывающий ветер и темный воздух наполнен чуть сладковатым запахом гари. На дворе был конец 1990-х гг., и потоки автомобилей только начали заполнять новую восьмиполосную автостраду, оттесняя на обочину привычные велосипеды. Запах гари исходил главным образом не от автомобилей, а от сотен тысяч допотопных угольных печей, которые по-прежнему широко использовались городскими жителями для приготовления пищи и обогрева домов.

Обед в China Club, который некогда был домом богатого торговца, а ныне любимым рестораном Дэн Сяопина, давшего старт реформированию китайской экономики в конце 1970-х гг., затянулся. Хотя дух угля витал в воздухе в буквальном смысле, главным пунктом повестки дня была нефть. По окончании обеда генеральный директор одной государственной нефтяной компании вышел во внутренний дворик ресторана вместе с другими гостями. Пальто у всех присутствующих были застегнуты наглухо, чтобы защититься от пронизывающего ветра. Но генеральный директор не ощущал холода: перед ним и его командой была поставлена задача, которая показалась бы невероятной 30 лет назад, когда он начал свою карьеру геологом в западном Китае. Им предстояло взять под управление значительную часть нефтегазовой промышленности Китая, созданной под нужды командно-административной плановой экономики Мао Цзэдуна, и превратить ее в конкурентоспособную компанию, удовлетворяющую требованиям листинга на Нью-Йоркской фондовой бирже.

Причины столь резкого отхода от прошлого были ясны – ожидаемые потребности Китая в нефти и необходимость их удовлетворения, хотя в тот знаменательный вечер вряд ли кто мог представить, насколько быстро эти потребности реализуются. Пока группа гостей стояла во внутреннем дворике ресторана, генеральному директору задали логичный вопрос: зачем связываться с преобразованием в публичную компанию? Ведь в этом случае руководство компании будет отчитываться не только перед властями в Пекине, но и перед целой армией аналитиков и инвестиционных менеджеров в Нью-Йорке, Лондоне, Сингапуре и Гонконге, которые будут дотошно изучать и оценивать стратегии, расходы и прибыльность, а также эффективность самого руководства.

Было очевидно, что генеральный директор не очень рад подобной «перспективе». Но он ответил: «У нас нет выбора. Если мы хотим преобразований, то должны ориентироваться на мировую экономику».

Это было время, когда Китай постепенно превращался из незначительного игрока на глобальном нефтяном рынке в нечто большее, хотя насколько большее, пока не мог сказать никто. Очевидным было одно – Китай быстро интегрируется в мировую экономику и начинает играть в ней новую, гораздо более значимую роль.

В последующие годы этот процесс трансформировал представления о мировой экономике и глобальном балансе сил. К чему ведут подобные перемены, к формированию более взаимосвязанного и единого мирового пространства? Или же, как говорили некоторые, к обострению конкуренции, соперничества за нефть и росту риска столкновений между странами за доступ к ресурсам и морским путям, по которым транспортируются эти ресурсы?

Китайский риск

Ни один из этих вопросов не тревожил умы собравшихся в тот зимний вечер, в канун нового века – нового и с точки зрения энергетики. По правде говоря, на тот момент перспективы выхода на IPO трех государственных компаний выглядели, в лучшем случае, спорными и даже сомнительными.

Первой публичное размещение акций провела самая крупная из компаний, PetroChina, новая дочерняя компания Китайской национальной нефтегазовой корпорации (CNPC). IPO прошло успешно, но подготовка к нему оказалась куда сложнее, чем представлялось вначале. Необходимо было внедрить систему финансовой отчетности, соответствующую правилам Комиссии по ценным бумагам и биржам США, для чего требовалось систематизировать массивы сырых, противоречивых и плохо организованных данных огромной китайской государственной организации, которая никогда не уделяла внимания подобным вещам и уж конечно не имела причин оглядываться на американское правительственное агентство, регулирующее деятельность Нью-Йоркской фондовой биржи. Руководство понимало, что ему предстояло привить организации совершенно новую систему ценностей и норм. Добавьте к этому неурядицы с некоторыми из зарубежных проектов компании, и картина станет в высшей степени неопределенной. Проспект эмиссии, где детально раскрывались все риски, насчитывал 384 страницы^1.

Международные инвесторы в США и Великобритании, и даже те, что находились по соседству с Китаем, в Сингапуре и Гонконге, были настроены скептически. Их беспокоил китайский риск – неопределенность, связанная с политической стабильностью и экономическим ростом страны. Кроме того, это была нефтяная компания, а в период расцвета «новой экономики» и бума доткомов нефтяной бизнес выглядел олицетворением старой экономики – застойным, неинтересным и погрязшим в вечном спаде из-за избыточных мощностей и низких цен.

В начале 2000 г. настроения глобальных инвесторов казались прохладными. Масштабы IPO пришлось существенно уменьшить. Наконец, в апреле 2000 г. акции были размещены, хотя и по самому нижнему порогу диапазона, и PetroChina стартовала как публичная компания, частично принадлежавшая международным инвесторам, но с контрольным пакетом у CNPC.

На следующий год были проведены IPO двух других компаний, также выведенных из-под крыла некогда единых министерств – Sinopec (Китайская нефтяная и химическая корпорация) и CNOOC (Китайская национальная компания по эксплуатации морских нефтяных ресурсов). Прием со стороны инвесторов был таким же прохладным. Но несколько лет спустя скептицизм инвесторов рассеялся, и не без оснований. За десятилетие, прошедшее после IPO, PetroChina увеличила рыночную капитализацию в 100 раз. По рыночной стоимости она обогнала и Royal Dutch Shell, компанию со 100-летней историей, и Walmart, и вышла на третье место в мире по стоимости.

Такое увеличение стоимости отражало растущую значимость Китайской Народной Республики (КНР) на мировом энергетическом рынке и подъем самого Китая. Благодаря начатому в 1979 г. процессу реформирования более 600 млн китайцев сумели преодолеть порог бедности, а 300 млн граждан пополнили слой со средним доходом. За этот период экономика Китая выросла более чем в 15 раз. В 2010 г. она опередила Японию и стала второй по величине экономикой в мире^2.

«Застройка» Китая

Значительный рост экономики изменил положение Китая на нефтяном рынке. Два десятилетия назад Китай не только полностью обеспечивал себя нефтью, но и экспортировал ее. Сегодня он импортирует примерно половину потребляемого объема, и доля импорта растет вместе с увеличением спроса. Китай является вторым по величине потребителем нефти в мире, уступая только США. В 2013 г. он стал крупнейшим импортером нефти. С 2000 по 2010 г. потребление нефти в Китае более чем удвоилось. И это неудивительно, когда экономика страны с населением 1,3 млрд человек стабильно растет на 9, 10, а то и 11 % в год.

По мере роста китайской экономики спрос на нефть будет только увеличиваться. По оценкам, примерно к 2020 г. Китай может обогнать США и стать крупнейшим потребителем нефти в мире. Это почти неизбежный результат так называемой «великой застройки Китая» – урбанизации невиданных темпов и масштабов, массированных инвестиций в новую инфраструктуру, широкомасштабного строительства зданий, электростанций, дорог, высокоскоростных железнодорожных магистралей, что сильно меняет китайскую экономику и китайское общество.

В течение следующих двух-трех десятилетий «великая застройка» будет оставаться одним из определяющих факторов не только для самого Китая, но и для всей мировой экономики. Безусловно, этот процесс является одной из главных причин продолжительного бума на глобальных товарных рынках. Городское население Китая увеличивается стремительными темпами. В 1978 г. всего 18 % населения жило в городах. Сегодня уровень урбанизации составляет почти 50 %. В стране насчитывается больше 170 городов с населением более миллиона человек и несколько мегаполисов с населением свыше 10 млн. Ежегодно 20 млн китайцев мигрируют из сельской местности в города в поисках работы, жилья и более высокого уровня жизни. Когда Джордж Буш поинтересовался у президента КНР Ху Цзиньтао, какая проблема не дает ему спать по ночам, тот ответил, что его постоянная головная боль – «создание 25 млн новых рабочих мест в год». Это ключевое условие дальнейшего развития и социальной стабильности^3.

В результате подъема экономики страна превратилась в гигантскую стройплощадку – возводится жилье, фабрики и заводы, административные здания и объекты общественной инфраструктуры, что не только увеличивает спрос на энергию, но и создает фактически неограниченный спрос на другие материалы, такие как цемент, сталь, медный провод. При таких темпах роста следует ожидать бумов на рынке недвижимости, надувания пузырей и их схлопывания. И только когда этот процесс завершится, и Китай будет урбанизирован, т. е. в 2030–2040 гг., темпы роста спроса начнут замедляться.

Этот рост, новое строительство, новые здания и квартиры и новые бытовые приборы в этих квартирах, а также транспортные перевозки – все требует энергии. Добавьте к этому колоссальные потребности в энергии, которые делают Китай ведущим мировым производителем и экспортером. В результате растет спрос на уголь, нефть, природный газ, атомную энергию, возобновляемую энергию. На сегодня основой энергетики Китая остается уголь. Но с точки зрения отношений с мировыми рынками и мировой экономикой доминирующим фактором является нефть.

Рост и тревога

Быстрый рост спроса на нефть в Китае вызывает серьезную обеспокоенность как самого Китая, так и остального мира. Китайские нефтяные компании и правительство рассматривают обеспечение достаточных поставок нефти как национальный императив. С точки зрения Пекина энергетическая безопасность означает гарантию того, что нехватка энергии не ограничит экономический рост, который необходим для уменьшения бедности и сглаживания социальной и политической напряженности, способной быстро нарастать в столь динамично меняющемся обществе. Наряду с этим пришло ясное осознание того, что рост спроса на энергию должен уравновешиваться защитой окружающей среды.

В других странах существуют опасения по поводу того, что в поисках нефти китайские компании захватят будущие поставки по всему миру, лишив остальных доступа к ним. Некоторых также беспокоит то, что неизбежный рост спроса со стороны Китая и других быстрорастущих развивающихся рынков станет непосильным для глобальных поставок нефти и приведет к дефициту.

Эти тревоги обострились в 2004 г. под влиянием глобального шока спроса, когда мировое потребление нефти за один год увеличилось настолько, насколько раньше увеличивалось за два с половиной года. Одной из главных причин такого скачка спроса, как уже говорилось, был взрывообразный рост потребления в Китае.

Шок спроса заставил пересмотреть представления в соответствии с новыми фундаментальными реалиями. До сих пор многие рассматривали Китай главным образом как производителя дешевых товаров, обеспечивающего продукцией магазины экономкласса по всему миру. Китай с его низкой себестоимостью выступал главным «тормозом» мировой инфляции, позволяя центробанкам допускать более высокие темпы экономического роста, чем те, что считались бы безопасными в иной ситуации.

Но теперь Китай превратился в крупнейшего мирового потребителя, обладающего значительным влиянием на баланс спроса и предложения и, соответственно, на цены – на нефть, а также на многие другие виды сырья и товаров потребления. До 2004 г. автомобилисты в США и Европе едва ли могли вообразить, что когда-нибудь цена на бензин, которую они платят на местных автозаправках, будет зависеть от проблем с поставками угля и нехваткой электричества в Китае, который вынужден переключиться на нефть. И, разумеется, руководство General Motors, «самой американской» автомобильной компании, вряд ли могло представить, что через несколько лет в Китае будет продаваться больше их новых автомобилей, чем в США. Но таковы были новые реалии глобальной экономики. И это касалось всей мировой торговли. Отныне Китай был ведущим экспортным рынком не только для таких традиционных экспортеров сырья, как Бразилия и Чили, но и для промышленно развитых стран вроде Германии.

Что касается быстрорастущих аппетитов Китая на рынке нефти, то просматривается лишь один аналог – массированное увеличение спроса на нефть и ее импорта в Европе и Японии в 1950-е и 1960-е гг. в результате так называемого экономического чуда. Тогда всплеск спроса на нефть изменил баланс сил на мировой энергетической арене и повлиял на глобальную политику в целом.

Между тем подобное нарушение баланса на мировом нефтяном рынке связано с риском превращения коммерческого соперничества в соперничество между странами в плоскости «угроз» и «национальной безопасности», разрушающее конструктивные деловые отношения, важные для мировой экономики. И, как всегда, в международных отношениях существует риск того, что из-за просчетов и недопонимания эти «угрозы безопасности» могут перерасти в нечто более серьезное – конфронтацию и конфликты.

Это показывает, насколько важно сегодня не допустить перерастания коммерческой конкуренции в борьбу за нефть и соперничество на межгосударственном уровне. В конце концов, перемены неизбежны: китайская экономика продолжит расти быстрыми темпами и изменять существующий баланс сил. Кроме того, мировые рынки нефти и газа существуют не в вакууме. Они являются частью гораздо более обширной и плотной сети экономических связей и взаимодействий, включающей колоссальные торговые, финансовые и инвестиционные потоки и даже потоки людей. Эти связи создают свои источники напряженности, особенно вокруг торговли и валютного обмена. Но в целом взаимные выгоды и общие интересы существенно перевешивают причины для конфликтов.

Несмотря на сохраняющуюся напряженность в отношениях Китая с другими странами, сегодняшняя степень интеграции и сотрудничества была немыслима в эпоху конфронтации, когда Мао Цзэдун объявил Восток «красным» и отгородил Китай «бамбуковым занавесом» от остального мира.

Беден нефтью

Поздним воскресным вечером на верхнем этаже роскошного пекинского отеля China World стоял человек и смотрел вниз на бесконечные потоки фар, скользящие в разных направлениях с восьмиполосной Чан’ань авеню, главной магистрали Пекина, на расположенную на эстакаде скоростную Третью кольцевую дорогу, всегда загруженную на полную. Это был новый Китай. И удовлетворение этих потоков спроса было одной из его забот, когда речь шла о нефти.

Едва ли почтенный главный экономист CNPC Чжоу Цинцзу мог вообразить себе такую панораму, которую он наблюдал сейчас с 20-го этажа отеля, в далеком 1952 г., когда пришел на работу геологом в нефтедобывающую отрасль. Тогда вся добыча Китая составляла меньше 3500 баррелей в день. Его первым заданием была командировка на запад Китая, где в то время разворачивались геологоразведочные работы. Цинцзу был одним из немногих геологов, которые решили связать свою судьбу с этой малоперспективной, как казалось на тот момент, отраслью. Несколько десятилетий назад, после Первой мировой войны, профессор Стэнфордского университета сделал заявление, которое было воспринято многими как окончательный вердикт: «Китай никогда не будет добывать много нефти». И скудные результаты последующих лет, казалось, подтверждали этот вывод.

После Второй мировой войны уже никто не сомневался в том, что нефть важна для современной экономики, а также для военного и политического могущества. Но Китай фактически не имел собственной нефти и был вынужден ее импортировать для удовлетворения своих потребностей. После победы коммунистической революции во главе с Мао Цзэдуном в 1949 г. США оказывали давление на другие страны, чтобы ограничить экспорт нефти в Китай, а когда началась корейская война, и вовсе его прекратить, что сдерживало действия китайской армии. «Самообеспечение» стало настоятельной необходимостью, и в пятилетних планах Мао развитие нефтедобывающей промышленности вошло в число главных приоритетов. Несмотря на неутешительные результаты поисково-разведочных работ, китайское руководство отказывалось признать, что Китай «беден нефтью».

У Китайской Народной Республики было к кому обратиться за помощью в поисках нефти – ее связывали тесные отношения с собратом по коммунизму Советским Союзом, который сам был крупным производителем нефти. «Мы только начинали, – вспоминал Чжоу. – Нашими главными учителями были русские. Мы называли русских “нашими старшими братьями”». Советский Союз направил в Китай экспертов, оборудование, технологии и финансовую помощь, в то время как целое поколение молодых китайцев отправилось в другом направлении, в Москву, чтобы учиться нефтяному делу^4.

С помощью русских в отдаленной западной части Китая был открыт ряд нефтяных месторождений, но в целом результаты, как убедился Чжоу на практике, были ничтожными. Пессимизм бы настолько силен, что некоторые китайские специалисты видели выход в производстве синтетического жидкого топлива из каменного угля, как это делали немцы во время Второй мировой войны.

Дацин: «великое празднество»

Но неожиданно в покрытой лугами Маньчжурии на северо-востоке страны было обнаружено крупное месторождение нефти. Его назвали Дацин, что означает «великое празднество».

Разработка месторождения, сама по себе сопряженная со значительными трудностями, еще больше осложнилась, когда «братские отношения» с Советским Союзом были разорваны и две страны стали ярыми соперниками в борьбе за лидерство в коммунистическом мире. Москва отозвала своих людей и оборудование и потребовала выплаты долгов. В ответ Мао обрушил на Советы потоки брани, назвав русских «отступниками и предателями… рабами и приспешниками империализма, фальшивыми друзьями и двурушниками».

Теперь китайцам предстояло осваивать Дацин самостоятельно. Без современных технологий. Без крупных поселений вблизи месторождения. Буквально в чистом поле. В Дацин подобно войскам на передовую в срочном порядке начали перебрасываться тысячи и тысячи рабочих-нефтяников. Несмотря на стоявшие холода, они спали в палатках, шалашах, землянках и даже под открытым небом, использовали для освещения и обогрева свечи и костры и прочесывали окрестности в поисках дикорастущей зелени и овощей. Административные службы размещались на крытых скотных дворах. Люди работали героически. В довершение всего Советский Союз сократил поставки нефти в Китай. «Если импорт прекратится, наши самолеты останутся на земле, – заметил один высокопоставленный чиновник. – Это же касается военной техники. – И добавил: – Мы больше никогда не должны зависеть от импорта». С тех пор самообеспечение и решимость, олицетворяемая «духом Дацина», стали руководящими принципами развития нефтяной промышленности Китая^5.

«Железный» Ван

Олицетворением «духа Дацина» стал рабочий-бурильщик по имени Ван Цзиньси. Благодаря своему трудовому героизму он получил почетное звание «образцового рабочего страны», и слава о «железном человеке из Дацина» разнеслась по всему Китаю. Согласно легенде, когда Ван приехал в Пекин, он увидел автобусы с большим агрегатом на крыше, в которых сжигался уголь для производства газа, служившего горючим для двигателей. Вана возмутили столь явные признаки отсталости великой страны, вынужденной страдать от нехватки нефти. «Мне захотелось треснуть кулаком по земле, – сказал он, – да так, чтобы из нее хлынули фонтаны нефти и смыли нашу отсталость в воды Тихого океана».

Бригада Вана принялась бурить бешеными темпами. Сам Ван не мог оставаться в стороне. Рассказывают, что после производственной травмы он сбежал из больницы, вернулся на буровую и руководил работой на костылях. Его самым известным подвигом стало предотвращение выброса нефти, который мог разрушить буровую вышку. Ван приказал залить скважину цементом, но бетономешалки на площадке не оказалось, поэтому он прыгнул в чан и начал мешать цемент ногами. Выброс был предотвращен, но Ван еще сильнее травмировал ноги. После успешного начала добычи в Дацине премьер-министр Чжоу Эньлай приветствовал «железного» Вана и его товарищей-рабочих в Пекине как национальных героев. Сам Мао заявил, что вся китайская промышленность должна «учиться на примере Дацина».

За Дацином одно за другим последовали другие месторождения, которые осваивались ускоренными темпами под руководством легендарного министра нефтяной промышленности, впоследствии вице-премьера, Кана Шиэня. Теперь Китай сам обеспечивал себя нефтью, что, как писала китайская «Народная ежедневная газета», «разбило в прах миф о скудости нефтяных ресурсов Китая». В другой публикации говорилось, что «так называемая теория о том, что Китай беден нефтью, играет на руку агрессивной грабительской политике империалистических государств во главе с США». Но США были не единственным врагом Поднебесной. Победа нефтяной кампании была торжественно провозглашена успешным залпом по «советской клике ревизионистов-ренегатов»6.

Хунвейбины

В середине 1960-х гг. Мао начал опасаться оттеснения от власти в результате провала экономической доктрины «Большого скачка», из-за которой страну охватил голод, унесший около 30 млн жизней. В 1966 г. Мао контратаковал и объявил войну самой коммунистической партии, заявив, что партийная власть была захвачена ренегатами «с буржуазным менталитетом». Для осуществления задуманной им «культурной революции» Мао мобилизовал молодых фанатиков в отряды хунвейбинов, которые принялись рьяно очищать общественные институты, предприятия, правительственные учреждения, университеты и саму коммунистическую партию от следов буржуазности. Известных людей подвергали унижениям, выставляли напоказ с ослиными головами, избивали, отправляли на тяжелые физические работы или убивали. Университеты закрывались, а бывших студентов отправляли на фабрики и в деревни трудиться вместе с массами. В стране властвовал террор^7.

Но из-за важности нефтедобывающей промышленности для национальной безопасности она была взята под личную защиту премьер-министром Чжоу Эньлаем, который задействовал армию, чтобы оградить промышленность от царивших в стране беспорядков и обеспечить ее стабильную работу. Иногда происходящее доходило до полного абсурда. «Днем я руководил производством, как обычно, – вспоминал Чжоу Цинцзу, главный экономист CNPC. – А по ночам сидел перед студентами и рабочими, говорил, что я был неправ, приносил извинения и излагал свои ошибки. Я очень внимательно выслушивал их критику и делал заметки. Днем я был начальником. Ночью я был никем»8.

В конечном счете культурная революция зашла слишком далеко даже с точки зрения Мао – страна оказалась на грани хаоса и беспорядков, – и он использовал армию, чтобы устранить хунвейбинов.

Экспортировать столько нефти, сколько мы сможем

В июле 1971 г. во время визита в Пакистан Генри Киссинджер, специальный советник по национальной безопасности президента Никсона, внезапно почувствовал недомогание во время обеда, данного в его честь. Хозяин приема, президент Пакистана, тут же предложил Киссинджеру перебраться в его загородную резиденцию на холмах, где более прохладный климат позволит американскому гостю избежать городского пекла и ускорит его выздоровление. Совершенно определенно, это была дипломатическая болезнь. Предлагаемая поездка на холмы была уловкой, скрывающей настоящую цель Киссинджера. Спустя несколько часов Генри Киссинджер – теперь под кодовым именем «Главный пассажир», – в целях конспирации одетый в шляпу и темные очки, прибыл в аэропорт, чтобы сесть на самолет до своего истинного пункта назначения. Надо сказать, что подобная маскировка казалась немного излишней, поскольку на часах было 4:009.

Только через неделю эта новость превратилась в сенсацию. Из Пакистана Киссинджер тайно через Гималаи перелетел в Пекин, проделав брешь в «бамбуковом занавесе», отделявшем Китай от внешнего мира после победы коммунистической революции в 1949 г. Полгода спустя проделанной Киссинджером брешью воспользовался президент Ричард Никсон. В ходе своего исторического визита в Пекин Никсон ужинал вместе с Мао, чокался с Чжоу Эньлаем и заново сервировал стол международных отношений.

Для обеих сторон это была реальная политика. США, которые искали выход из тупика вьетнамской войны, хотели создать противовес Советскому Союзу. Китай видел возможность укрепить свою стратегическую позицию в противостоянии с Советским Союзом и уменьшить риск «войны на два фронта» – с США и Советским Союзом. Последняя угроза была совсем не теоретической – между русскими и китайскими вооруженными силами уже случались столкновения на границе.

У китайцев имелись и другие причины. Самая разрушительная фаза культурной революции закончилась. Вице-премьер Дэн Сяопин и другие пытались вернуть страну к работе. Они понимали, что доктрина «самообеспечения» нежизнеспособна. Китай нуждался в доступе к международным технологиям и оборудованию, чтобы модернизировать экономику и возобновить экономический рост. Но у него на пути стояло серьезное препятствие: чем платить за импорт?

«Рост будет обеспечиваться экспортом нефти» – таков был ответ Дэна. «Чтобы импортировать, мы должны экспортировать, – сказал он в 1975 г. – Первое, что мне приходит на ум, – это нефть». Страна должна «экспортировать столько нефти, сколько сможет. Взамен мы получим много полезных вещей».

На тот момент Дэн был главным проводником новой стратегии открытости Китая по отношению к внешнему миру. Убежденный коммунист еще со студенческих времен во Франции, где он учился после Первой мировой войны, Дэн занимал ряд высоких постов после прихода коммунистов к власти. Но во время культурной революции он стал одной из главных мишеней леворадикальных соперников. Его семья сильно пострадала – хунвейбины вытолкнули его сына из окна четвертого этажа, в результате чего тот стал инвалидом. Сам Дэн работал эти годы простым рабочим на тракторном заводе и некоторое время жил в полном уединении. Он часами мерил шагами двор, спрашивая себя, в чем ошибки Мао и как восстановить экономику Китая. В конце концов, Дэн всегда был прагматиком. (Даже активное участие в подпольном коммунистическом движении во Франции после Первой мировой войны не мешало ему открыть китайский ресторан.) Травмы, нанесенные культурной революцией стране и лично ему, только усилили его прагматизм и реализм. Фундаментальные лозунги Дэна были исключительно практическими: «Мы будем пересекать реку осторожно, нащупывая камни» и, самый знаменитый из всех, «Неважно, черная кошка или белая, если она ловит мышей – это хорошая кошка»10.

После смерти Мао и короткой борьбы с радикальной «бандой четырех» Дэн Сяопин стал фактическим лидером Китая. У него появилась возможность начать великое преобразование, которое должно было привести к интеграции Китая с глобальной экономикой. Историческое решение о начале политики «реформ и открытости» было провозглашено на третьем пленуме ЦК Коммунистической партии 11-го созыва в 1978 г.

Нефтяной промышленности отводилось центральное место в новой политике. К тому времени Китай, который больше не был «беден нефтью», добывал нефть сверх собственных нужд и мог начать ее экспорт. Тем более что ближайший рынок находился по соседству, в Японии, которая хотела бы уменьшить свою зависимость от Ближнего Востока и получить экспортные рынки в Китае для собственных производителей. Покупка китайской нефти помогла бы достижению обеих целей.

Когда дверь во внешний мир приоткрылась, китайские нефтяники были потрясены масштабом технологического разрыва, отделявшего их от мировой промышленности. Но теперь благодаря выручке от экспорта нефти они могли покупать за границей современные буровые установки, сейсмическую аппаратуру и другое оборудование, что существенно расширяло их технические возможности.

Хотя смерть Мао и приход к власти Дэн Сяопина открыли Китай миру, эти события не положили конец социальным потрясениям и нестабильности в стране. Инфляция, коррупция и неравенство подогревали недовольство противников реформ. В 1989 г. на площади Тяньаньмэнь произошли кровавые столкновения с протестующими студентами. Из-за этих событий у партийного руководства ослабла решимость продолжать рыночные реформы. Чтобы дать толчок забуксовавшему процессу реформ, в январе 1992 г. Дэн Сяопин осуществил свою последнюю большую кампанию – знаменитое «южное турне». Целью поездки была демонстрация беспрецедентных экономических успехов особой экономической зоны Шеньжень, которая постепенно превращалась в центр экспортного производства. На более фундаментальном уровне стояла задача снять клеймо позора со стремления зарабатывать деньги. Послание товарища Дэна было простым: «Единственное, что имеет значение, – это развитие экономики». Во время этой поездки Дэн Сяопин также сделал ошеломляющее признание – оказывается, он не читал библию коммунизма, «Капитал» Карла Маркса. «У меня никогда не было времени, – сказал он. – Я был слишком занят»11.

Конец самообеспечения

После «южного турне» Дэна Китай продолжил курс на реформы и начал активную интеграцию в мировое хозяйство. 1 января 1995 г. была создана Всемирная торговая организация, целью которой является снятие торговых барьеров и содействие международной торговле и инвестициям. Мировая торговля росла намного быстрее, чем мировая экономика. Американские и европейские компании создавали глобальные цепочки поставок, по которым детали и компоненты из одних частей света поступали в сборочные цеха других частей света, откуда готовая продукция отправлялась потребителям по всему миру. Хотя Китай официально присоединился к ВТО только в 2001 г., к тому моменту он уже стал ключевым звеном в новой системе глобальных цепочек поставок.

Большие и малые фабрики заполонили прибрежные районы, и надпись Made in China отныне можно было увидеть на самых разных товарах по всему миру. Если два столетия назад «мастерской мира» была Великобритания, то теперь ее место занял Китай. Со временем эти новые торговые и инвестиционные связи скажутся на мировой энергетике куда сильнее, чем кто-либо мог предположить. Как любая мастерская нуждается в энергии, чтобы работать, так и эта новая мастерская мира нуждалась в колоссальных объемах ископаемого топлива.

Китай, однако, пересек важный с точки зрения энергетики водораздел еще за несколько лет до вступления в ВТО. К 1993 г. национальная нефтяная промышленность перестала успевать за потребностями быстрорастущей экономики. В результате Китаю пришлось отказаться от экспорта нефти и превратиться в импортера. Хотя для остального мира эта перемена прошла незамеченной, Китай пережил шок. «Правительство смотрело на происходящее как на катастрофу, – заметил один китайский специалист по нефтяной промышленности. – Это было воспринято крайне отрицательно. Как отрасль, мы чувствовали себя посрамленными. Это была потеря лица. Мы не могли обеспечить собственную экономику. Однако ученые и эксперты сказали: “Невозможно быть самодостаточными во всем. Что-то вы экспортируете, а что-то должны импортировать”»12.

Это подчеркнуло необходимость дальнейшей модернизации структуры нефтяной промышленности – перехода от громоздких министерств, контролирующих все отрасли нефтегазовой и нефтехимической промышленности, и жесткой системы централизованного планирования, к современной системе, в основе которой находятся независимые компании и рыночная экономика. Фундамент для такого перехода был заложен еще в 1980-е гг. Тогда из-под крыла министерств были выделены три государственные компании: Китайская национальная нефтегазовая корпорация (CNPC), Китайская нефтяная и химическая корпорация (Sinopec) и Китайская национальная компания по эксплуатации морских нефтяных ресурсов (CNOOC). Следующим шагом в конце 1990-х гг. стала кардинальная реструктуризация этих национальных корпораций, чтобы сделать их более современными, технологически продвинутыми и более независимыми. «Они должны были сами зарабатывать себе на жизнь», – сказал Чжоу Цинцзу. В скором времени все три компании осуществили IPO на международных рынках и перешли в частичную собственность акционеров со всего мира. Ставшая публичной дочерняя компания CNPC получила новое название – PetroChina, а Sinopec и CNOOC использовали для своих публичных дочерних компаний существующие названия. Их корпоративная культура претерпела глубокие изменения. «Теперь нам требовалась конкурентоспособность, – сказал Чжоу. – А ведь мы сроду ни с кем не конкурировали»13.

Стратегия выхода в мир: идти на двух ногах

Сегодня Китай активно расширяет свое присутствие в мировой индустрии нефти и природного газа. Это происходит под флагом стратегии выхода в мир. Как политический курс данная стратегия была сформулирована в 2000 г., однако ее корни восходят к реформам Дэн Сяопина.

Первые шаги Китая за границей были небольшими, сначала в Канаде, затем в Таиланде, Папуа – Новой Гвинее и Индонезии. В середине 1990-х гг. CNPC приобрела фактически заброшенное месторождение нефти в Перу. Благодаря применению методов повышения нефтеотдачи, которые позволяли ей выжимать нефть из сложных старых месторождений в Китае, она увеличила добычу с 600 до 7000 баррелей в день. Но эти проекты были незначительными и не привлекали к себе внимания. Прежде чем браться за крупные международные проекты, нужно было приобрести опыт и уверенность в силах, а на это требовалось время. «Мы знали, что нефтяная промышленность с самого своего зарождения в середине XIX в. носила международный характер, – сказал Чжоу Цзипин, президент CNPC. – Следовательно, если мы хотели стать международной нефтяной компанией в подлинном смысле этого слова, нам нужно было выходить в мир». К началу нового столетия в руководстве КНР был достигнут политический консенсус относительно идеи международной экспансии, а китайские нефтяники приобрели уверенность в своих силах, необходимую для ее осуществления^14.

В целом стратегия выхода в мир подразумевала интернационализацию китайских компаний – превращение их в конкурентоспособные международные компании, имеющие доступ к сырью, столь необходимому для быстрорастущей экономики, и к экспортным рынкам для сбыта продукции. Для энергетических компаний это означало, что частично приватизированные государственные нефтяные компании должны владеть, разрабатывать, контролировать или вкладывать капитал в зарубежные источники нефти и природного газа. Для нефтедобывающей промышленности эта стратегия была дополнена лозунгом «Идти на двух ногах», т. е. развивать национальную промышленность и одновременно осуществлять международную экспансию.

Сегодня результаты стратегии выхода в мир видны по всему земному шару. Китайские нефтяные компании активно работают на африканском континенте и в Латинской Америке (как, впрочем, и китайские компании из других секторов). Они приобрели значительные нефтяные активы в соседнем Казахстане и после многочисленных попыток сумели добиться некоторого присутствия в России. В Туркменистане они разрабатывают месторождения природного газа. Поскольку китайские нефтяники вышли на международную арену с опозданием, они обладают не только хорошими техническими навыками, но и финансовыми ресурсами вкупе с готовностью платить премию за вход в игру. Кроме того, они стараются быть предпочтительными партнерами, предлагающими значительные «дополнительные выгоды», особенно на африканском континенте. Другими словами, они приносят с собой финансируемые государством программы развития, помогая строить железные дороги, порты и автомобильные дороги, что редко практикуется традиционными западными компаниями. Все это порождает жаркие споры. Критики обвиняют Китай в колонизации Африки и в том, что китайские компании предпочитают использовать китайских рабочих, а не местную рабочую силу. Китайцы отвечают, что они помогают создавать рынки для африканского сырьевого экспорта, что гораздо лучше жить на доходы от экспорта, чем на иностранную помощь, и что они стимулируют устойчивый экономический рост. (Надо сказать, что некоторые из этих программ развития потерпели неудачу.) Китайские банки в сотрудничестве с китайскими нефтяными компаниями предоставили ряду стран многомиллиардные кредиты, которые будут погашаться поставками нефти или газа на протяжении многих лет (одна такая сделка рассчитана на 15 лет)15.

Стратегия энергетической безопасности также включает очевидные шаги – строительство трубопроводов в целях диверсификации, уменьшение зависимости от морских путей и укрепление отношений со странами-поставщиками. В рекордные сроки были построены новые трубопроводные системы, по которым нефть и газ из Туркменистана и Казахстана стали поступать в Китай. По российскому трубопроводу Восточная Сибирь – Тихий океан стоимостью $22 млрд, по которому нефть перекачивается на тихоокеанское побережье (главным образом для поставки в Японию и Корею), нефть идет и в Китай в обмен на кредит размером $25 млрд, предоставленный Китаем. В сентябре 2010 г. президент КНР Ху Цзиньтао и российский президент Дмитрий Медведев вместе нажали символическую кнопку, пустив нефть по новой ветке трубопровода через границу. Было также объявлено о планируемой крупной сделке по природному газу. На церемонии Ху Цзиньтао провозгласил «новый старт» китайско-российским отношениям. Но если в прошлом эти отношения были основаны на идеях Маркса и Ленина, то теперь в их основе лежали нефть и, возможно, газ^16.

Горящая спичка в комнате с бензином

Но наибольшие разногласия стратегия «выхода в мир» вызывала не в Африке, а в США. В 2005 г. между Chevron и CNOOC разгорелась борьба за приобретение крупной американской независимой компании Unocal, которой принадлежали значительные добывающие активы в Таиланде и Индонезии, а также в Мексиканском заливе. Соперничество между двумя компаниями было очень жестким, с яростными спорами о финансовых условиях, роли китайских финансовых институтов, а также времени подачи предложений. Для многих в Пекине такая глобальная битва за поглощение была не только непривычной, но и обескураживающей. Предложенная CNOOC цена была больше, чем стоимость самой дорогой и большой плотины в мире «Три ущелья», которая строилась несколько десятилетий. Длившаяся несколько месяцев борьба закончилась победой Chevron, которая предложила за Unocal меньше, а именно $17,3 млрд.

Дело в том, что поглощение вызвало ожесточенные политические дебаты в Вашингтоне, несоизмеримые с масштабами самого вопроса. Тем не менее когда весть о соперничестве за Unocal дошла до Вашингтона, по словам одного из американских участников, «она оказалась горящей спичкой в комнате, облитой бензином». Новость спровоцировала взрыв антикитайских настроений на Капитолийском холме, где Китай давно был больной темой из-за вопросов, связанных с торговлей, валютой и рабочими местами. Жаркая полемика отражала ту настороженность, с которой, по крайней мере, некоторые круги относились к методам и мотивам Китая. «Мир был потрясен тем, что китайская компания способна претендовать на такие поглощения, – сказал Фу Ченюй, в то время глава CNOOC. – Запад замечал, что в Китае происходят перемены, например строительство современных автострад. Но он не обращал внимания ни на сам Китай, ни на то, как он изменился».

Мир продолжал идти вперед. Когда Китай организовал саммит руководителей африканских государств для обсуждения экономического сотрудничества, на него приехали 48 президентов. «Китай должен покупать у Африки, а Африка должна покупать у Китая, – заявил президент Ганы. – Я имею в виду взаимовыгодное сотрудничество». В 2010 г., пять лет спустя после ожесточенного сражения за Unocal, Chevron и CNOOC объявили о том, что они объединяют свои усилия для совместной разработки нефтяных месторождений, но не в Мексиканском заливе, а в прибрежных водах Китая. Примерно в это же время CNOOC стала вкладывать средства в добычу сланцевого газа и трудноизвлекаемой нефти в США. Эти сделки не получили широкого освещения^17. В 2012 г. было объявлено о покупке Nexen, крупной канадской нефтегазовой компании, за $15,1 млрд. На тот момент это была крупнейшая китайская энергетическая сделка.

Международные национальные нефтяные компании

Спустя десятилетие после сомнительно успешных IPO китайские компании превратились во влиятельных игроков на мировом нефтяном рынке.

Между тем мотивы, которые движут этими компаниями на международной арене, вызывают жаркие споры за пределами Китая. Одну группу целей для них, безусловно, определяют правительство (держатель контрольного пакета акций) и партия, которые осуществляют надзор за их деятельностью. Компании обязаны содействовать достижению национальных целей в области энергетики, экономического развития и внешней политики. Генеральные директора крупнейших компаний также имеют чин вице-министров в правительстве – а многие занимают высокие посты в коммунистической партии.

В то же время китайские компании преследуют коммерческие и конкурентные цели, как и любые другие международные нефтяные компании, и эти цели все в большей степени определяются их коммерческой сущностью. Им приходится учитывать интересы международных инвесторов, которые сравнивают их с другими международными компаниями. Вдобавок они подпадают под международное регулирование и международные стандарты корпоративного управления. И, наконец, они управляют крупным и сложным бизнесом, который постепенно приобретает глобальный размах.

Вот как сказал об этом президент CNPC Чжоу Цзипин: «Как национальная нефтяная компания мы несем ответственность за обеспечение внутреннего рынка нефтью и газом. Как публичная компания, котирующаяся на биржах в Нью-Йорке, Гонконге и Шанхае, мы несем ответственность перед нашими акционерами и должны стремиться к максимизации акционерной стоимости. И, разумеется, мы несем ответственность перед 1,6 млн сотрудников нашей компании».

Короче говоря, китайские нефтяные компании представляют собой гибриды, нечто среднее между привычными международными нефтяными компаниями, и принадлежащими государству национальными нефтяными компаниями. Они стали ярким примером новой категории игроков на этом рынке – международных национальных нефтяных компаний. «За то время, которое прошло после IPO, психология и подходы людей претерпели глубокие изменения, – сказал глава одной из таких компаний. – Раньше мы думали только о том, сколько добываем. Теперь для нас стала важна ценность того, что мы делаем».

Если сегодня зайти в штаб-квартиру такой компании в Пекине, вы увидите не призывные лозунги, а олицетворение международного духа бизнеса – мерцающие мониторы с ценами акций в Нью-Йорке, Гонконге и Шанхае. Но в холле штаб-квартиры CNPC массивная статуя Железного Вана напоминает посетителям о том, как создавалась китайская нефтяная промышленность.

Так каков же баланс сил в этих международных национальных нефтяных компаниях? Иногда китайские компании представляют как «инструменты» государства. Но в последнем исследовании Международного энергетического агентства сделано другое заключение, согласно которому «главным двигателем являются коммерческие стимулы» и что компании работают «с высокой степенью независимости» от государства. Как говорилось в его отчете, хотя «контрольный пакет принадлежит государству», компании «не управляются государством». И по мере их интернационализации они начинают все больше работать так же, как другие международные компании.

Для всех заинтересованных сторон развитие китайских компаний было эволюцией. Фу Ченюй, в настоящее время председатель правления Sinopec, так подвел итог этим изменениям: «Переход из разряда государственных предприятий в ряды ведущих международных корпораций представляет собой гигантскую трансформацию, которая показалась бы немыслимой, когда я пришел в нефтяную промышленность и начал работать на месторождениях Дацина. В те дни главным источником валютной выручки для Китая было не производство товаров, а продажа нефти Японии! Сегодня мир вокруг нас изменился. Но и мы изменились тоже»18.

Масштабы

Безусловно, китайские компании будут становиться все более крупными и значимыми игроками, разумеется, они будут конкурировать, но им придется делить сцену с американскими, европейскими, ближневосточными, российскими, азиатскими и латиноамериканскими компаниями – и зачастую в качестве партнеров.

При всех разговорах о том, что Китай активно «перехватывает» мировые поставки, вся его зарубежная добыча не превышает объема добычи одного супермейджера. Сложно представить, что когда-нибудь Китай будет в состоянии подмять под себя все мировые поставки. Кроме того, лишь небольшая доля добываемой за рубежом нефти поставляется в Китай – бóльшая часть продается на мировых рынках по существующим на них ценам. Конечный пункт поставки определяется самой выгодной ценой, на местном и международном уровне, с учетом стоимости транспортировки. И это тем более верно для нефти, добываемой в рамках совместных предприятий, на которые приходится львиная доля зарубежной добычи Китая.

Есть и еще одно критическое соображение. Китайские инвестиции и усилия по увеличению поставок нефти на рынок способствуют стабильности на глобальном рынке. Не будь этих дополнительных баррелей, растущий спрос со стороны Китая (и других стран) увеличил бы давление и привел бы к еще более высоким ценам. Инвестиции означают наращивание поставок и способствуют укреплению энергетической безопасности. Например, китайские нефтяные компании вкладывают в расширение добывающих мощностей Ирака больше капитала и ресурсов, и берут на себя больше риска, чем компании из других стран.

Было бы странно, если бы страна в положении Китая – быстрорастущий спрос, быстрорастущий импорт, развитая национальная нефтяная промышленность, огромные долларовые активы – не отважилась выйти во внешний мир в поисках новых источников ресурсов. Более того, не делай он этого, Китай бы резко критиковали во всем мире за нежелание инвестировать.

Кроме того, китайские компании делают ставку не только на стратегию «выхода в мир». Примерно 75 % всей добываемой ими нефти извлекается на территории Китая. В целом по объему внутренней добычи Китай занимает пятое место в мире, опережая таких крупных производителей, как Канада, Мексика, Венесуэла, Кувейт и Нигерия. В стране применяются новые технологии и подходы к поиску и разработке внутренних нефтяных ресурсов, а также уделяется значительное внимание освоению богатейших (по последним оценкам), но неразработанных запасов нетрадиционного природного газа.

Это новые реалии глобальной экономики – Китай как растущий потребитель нефти, Китай как все более значимый участник глобальной нефтяной промышленности. Что же касается самого Китая, то для него остро встает проблема энергетической безопасности, связанная с растущей зависимостью от внешних поставок, отчасти непривычная для страны, для которой «самообеспечение» на протяжении многих лет было национальным императивом.

Глава 10

Китай на полосе обгона

В конце 1990-х гг. китайскому правительству были представлены предложения по обеспечению энергетической безопасности, но их отложили в долгий ящик. «Нам сказали, что у Китая нет проблем с энергетической безопасностью, – сказал старший советник, – и в определенной мере это соответствовало действительности. Рынок был очень благоприятным».

Но ситуация резко изменилась, когда потребление нефти подскочило, объем импорта вырос, а цены пошли вверх. Страна, для которой некогда самообеспечение нефтью было делом принципа, теперь все больше зависела от мирового рынка, что было немыслимо еще совсем недавно. Эта зависимость сделала проблему энергетической безопасности одной из главных забот Пекина. Как выразился один из высокопоставленных чиновников, «энергетическая безопасность Китая – это гарантированные поставки нефти».

События 2003 г., а именно война в Ираке, усилили обеспокоенность по поводу энергетической безопасности. Пекину трудно было поверить в то, что целью вторжения США в Ирак в марте 2003 г. было продвижение демократии на Ближнем Востоке. Цель должна быть более определенной, более неотложной и критически важной. А что может быть важнее, чем нефть? А раз проблема нефти тревожила США настолько сильно, что они решились на вторжение, то, с точки зрения многих китайцев, вопрос энергетической безопасности стоял намного острее, чем могло показаться^1.

Отчасти это новое ощущение небезопасности ассоциировалось с морскими путями – этими магистралями мировой торговли, приобретавшими все большую значимость для китайского импорта нефти и торговли в целом. Половина ВВП страны зависела от морских путей. В ноябре 2003 г., семь месяцев спустя после вторжения США в Ирак, президент КНР Ху Цзиньтао на съезде коммунистической партии, по сообщениям, заявил, что страна должна решить так называемую «малаккскую дилемму». Имелась в виду зависимость Китая от Малаккского пролива, узкого водного пути, соединяющего Индийский океан и Южно-Китайское море, через который идет более 75 % нефтяного импорта Китая. «Обосновавшиеся там под разными предлогами определенные силы пытаются контролировать судоходство в проливе», – сказал Ху Цзиньтао. Под «определенными силами», безусловно, имелись в виду США^2.

Внимание к рискам обострилось в 2004 г. в связи с неожиданным скачком китайского и глобального спроса на нефть и резким ростом цен. Еще в конце 2002 г. стало очевидно, что Китай столкнулся с энергетической проблемой. Но первоначально эта проблема была связана с углем и электричеством, а не с нефтью. Около 70 % всей энергии в Китае и примерно 80 % электроэнергии производилось с использованием угля. В результате быстрого роста спроса, за которым поставки угля не поспевали, в большинстве провинций начались регулярные перебои и масштабные отключения электричества. Страну охватило ощущение кризиса. Фабрики работали по полдня, а то и вовсе закрывались из-за нехватки электроэнергии. В некоторых частях страны нехватка электричества была настолько острой, что не работали светофоры, а дети делали домашние задания при свечах. Отелям в Пекине было приказано поддерживать в номерах температуру не выше 26 °С, а персоналу пользоваться лестницами, а не лифтами^3.

Существовала лишь единственная возможность быстро удовлетворить резко возросший спрос на энергию – замена угля на нефть. В результате спрос на нефть в Китае в 2004 г. вырос не на ожидаемые 7–8 %, а на 16 %, что привело к резкому увеличению объемов нефтяного импорта. Китайские нефтяные компании принялись в спешном порядке наращивать добычу внутри страны и пытаться получить доступ к источникам поставок за пределами Китая.

Именно в это время в Пекине, как и во всем мире, возникла тема нефтяного пика и исчерпаемости ресурсов. Страх перед неизбежным и необратимым дефицитом энергоносителей, охвативший в этот период весь мир, усиливал ощущение надвигающегося энергетического кризиса и толкал к новому витку борьбы за нефть.

Борьба за нефть?

Но в чем должна состоять «новая стратегия энергетической безопасности»? Этот вопрос стал неотъемлемой частью непрекращающихся дебатов о возможности нефтяного противостояния США и Китая. Некоторых стратегов в Пекине беспокоит зависимость Китая от мирового рынка нефти, по их словам, ненадежного, подверженного манипуляциям и находящегося под чрезмерным влиянием США. Утверждают даже, что США намерены перекрыть морские поставки нефти – перерезать «нефтяную артерию» Китая – в случае обострения конфронтации между двумя странами, независимым островным государством Тайвань и материковым Китаем. США предъявляются претензии в связи с присутствием их военного флота в регионе и поддержкой Тайваня, несмотря на процесс стабильного укрепления экономических связей между Тайванем и Китайской Народной Республикой. Некоторые из китайских военачальников, по словам одного адмирала, обвиняют США в стремлении к мировой «гегемонии».

Прямо противоположные опасения высказываются некоторыми стратегами в США. Они утверждают, что Китай, движимый ненасытным аппетитом к сырьевым ресурсам и имперскими интересами, осуществляет продуманную стратегию, цель которой – распространить свое господство на Азию и завладеть значительной частью мировых поставок нефти. По их словам, Китай реализует эту стратегию расчетливо и целенаправленно, подкрепляя ее растущей военной мощью. В качестве доказательства они указывают на рост военных расходов Китая, интенсивное строительство военно-морского флота, погоню за авиационными и военно-морскими технологиями и потенциал создания полноценного океанского флота, который позволит Китаю распространить военное влияние далеко за пределы соседних государств. Иначе для чего, спрашивают они, Китай создал сеть стратегических портов, баз и гидроакустических постов в Индийском океане? Эти скептики ссылаются на то, что Китай успешно разрабатывает новые ракеты для уничтожения морских целей, т. е. американских авианосцев, а значит и для подрыва безопасности морских путей, обеспечиваемой ими, – безопасности, от которой Китай выигрывает точно так же, как любая другая страна.

Такие настроения вполне могли вызвать к жизни призрак гонки военно-морских вооружений, подобной той, что развернулась около века назад между Англией и Германией и стала одной из причин нарастания напряженности и в конечном итоге – Первой мировой войны. Несмотря на обширные и расширяющиеся экономические связи в годы, предшествовавшие августу 1914 г., отношения между Великобританией и Германией накалялись из-за соперничества и подозрений, вызванных гонкой вооружений, стремления взять под контроль морские пути и доступ к ресурсам, конкуренции за место под солнцем и нарастающей националистической лихорадки. Отзвуки той далекой англо-германской гонки военно-морских вооружений слышны и в сегодняшних спорах.

Разногласия по Южно-Китайскому морю уже привели к напряженности между США и Китаем, а также между Китаем и его соседями по региону. Это море площадью 3,5 млн км^2 омывает восточное побережье Китая, Вьетнама (где его называют Восточным морем) и Малайзии, спускается на юг к Сингапуру и Малаккскому проливу и затем тянется на восток вдоль берегов Индонезии, Брунея, Филиппин и Тайваня. Через его воды осуществляется большая часть торговли между Восточной Азией и Ближним Востоком, Африкой и Европой – и большая часть поставок энергоносителей в Китай, Японию и Южную Корею. «Это действительно жизненная артерия нашей торговли, нашего транспорта, для всех нас – Китая, Японии, Кореи, Юго-Восточной Азии и западных стран», – сказал генеральный секретарь АСЕАН, ассоциации 10 стран Юго-Восточной Азии^4.

В 2002 г. Китай и АСЕАН подписали соглашение, которое, как казалось, урегулировало территориальные претензии. Но спустя какое-то время высшие военные чины КНР заговорили о «бесспорной принадлежности» Южно-Китайского моря Китаю, контроль над которым возводился ими в ранг hexin liyi, «жизненно важных интересов». Представители внешнеполитических кругов КНР впоследствии назвали подобные заявления «опрометчивыми» и «сделанными без официальной санкции». Если бы Китаю удалось отстоять этот «жизненно важный интерес», он бы контролировал критически важные торговые морские пути, а также получил бы возможность запретить свободный проход военного флота США. Неудивительно, что страны АСЕАН, как и США, отвергают любые претензии Китая. Но для того чтобы подчеркнуть, что такие претензии существуют, китайская подводная лодка погрузилась на дно самой глубокой впадины Южно-Китайского моря, где установила флаг КНР^5.

Энергоресурсы приобретают все больший вес в этих спорах. В регионе Южно-Китайского моря добываются значительные количества нефти и газа, особенно в Индонезии, Брунее и Малайзии. По оценкам, неразведанные запасы нефти в самом Южно-Китайском море более чем достаточны для распрей. Главный предмет спора – архипелаг Спратли, в шельфовой зоне которого предположительно находятся большие запасы нефти и газа, и претензии на который предъявляются несколькими странами, включая Китай и Вьетнам. Между тем в Восточно-Китайском море в последнее время также резко усилились трения между Китаем и Японией по поводу принадлежности нескольких крошечных островов и прав на разработку морских месторождений.

Именно такие источники напряженности нагнивают, подобно язвам, прорываются, распаляют националистические страсти и приводят к гораздо более серьезным и разрушительным последствиям. Вот почему сегодня так важно найти новые парадигмы, отвечающие интересам всех участников.

Ответственные заинтересованные стороны

Хотя вышеуказанные источники напряженности по прежнему существуют, обеспокоенность Китая по поводу энергетической безопасности, похоже, начинает ослабевать. Ответ «Малаккской дилемме» был предложен самим Ху Цзиньтао, который представил на встрече «Большой восьмерки» в 2006 г. свое понимание глобальной энергетической безопасности. По его словам, страны-импортеры нефти, такие как США и Китай, зависят друг от друга. Энергетическая нестабильность для Китая означает энергетическую нестабильность также и для США, и наоборот. Таким образом, сотрудничество является одним из главных решений проблем энергетической безопасности.

Такая перемена отчасти объясняется растущим осознанием того, что Китай может получить необходимую ему энергию на тех же самых глобальных рынках, на которые он экспортирует свои товары. Проще говоря, Китай может купить энергию, которая ему нужна. Если несколько лет назад это было не так очевидно, то теперь опыт показал, что данная практика абсолютно надежна. Речь идет не только о нефти, но и о природном газе. «Не существует никакого другого решения, кроме рыночного, – сказал один из пекинских стратегов в области энергетики. – Какая разница между экспортом товаров в Америку и импортом энергоносителей из других частей мира? Китай является полноправным участником мировых рынков».

Кроме того, Китай располагает огромными запасами угля. Если приплюсовать сюда национальное производство нефти и гидроэлектроэнергии, то Китай может сам обеспечивать более 80 % своих потребностей в энергии. Признаком возросшей уверенности является изменение характера дискуссии о производстве синтетического жидкого топлива из угля. Если некоторое время назад, когда цены на нефть шли вверх, а прогнозы пессимистично предсказывали неминуемый дефицит, это было одним из приоритетных направлений, то теперь налаживание такого производства рассматривается больше как страховка на случай перебоев с поставками, нежели полноценная альтернатива^6.

Усилия по ослаблению напряженности заметны и в более широких отношениях. Это стало следствием признания новой реальности – веса, который приобрел сегодняшний Китай в глобальной экономике и мировом сообществе. «Растущая мощь» и «мирный рост» – вот те слова, которые используются китайским руководством для описания новой роли и положения страны на мировой арене. Некоторые китайские стратеги подчеркивают необходимость управления и ослабления трений, которые неизбежно возникают между новыми и старыми игроками. Со своей стороны США выдвинули концепцию «ответственного заинтересованного лица», которая впервые была предложена Робертом Зелликом, бывшим президентом Всемирного банка. Идея состоит в том, что Китай может играть в различных сферах международной жизни более важную конструктивную роль, соизмеримую с его новым положением. Китайцы истолковали концепцию «ответственного заинтересованного лица» как коллективную «международную ответственность» за международную систему, выгодами которой они пользуются и которую помогают формировать.

Новая ориентация американо-китайских отношений воплотилась в ряде договоренностей, целью которых является урегулирование вопросов, разрядка напряженности и обеспечение фундаментальных стратегических гарантий.

Все это происходило на фоне изменения общей позиции. Финансовый кризис 2008–2009 гг. Пекин воспринял под знаком made in America, что подрывало уважение к американской экономической модели как к эталону и укрепляло веру в его собственную экономическую систему. Более того, рано начатое широкомасштабное стимулирование производства в Китае вывело его в первые ряды по темпам роста в восстанавливающейся глобальной экономике. Главным форумом для координации действий во время кризиса, были уже не «Большая семерка» и «Большая восьмерка» ведущих промышленных стран. Им стала «Большая двадцатка» с участием развивающихся стран. Это обеспечило Китаю центральное место.

Напряженность вокруг Южно-Китайского моря и его энергетического потенциала возродилась в результате конфликта претензий на эти воды и игры мускулами. Изменение политики администрации Обамы – «поворот» или «смещение баланса» в сторону Азии – было нацелено на отход от фокусирования на Ближнем Востоке и на придание Азии большего веса в глобальной экономике. В Пекине, однако, некоторые восприняли его как попытку «замедлить или остановить подъем Китая». Так или иначе, энергетическое соперничество в Южно-Китайском море могло усилить «стратегическое недоверие сторон»7.

Именно в ответ на эти риски Си Цзиньпин, ныне президент Китая, призвал во время визита в Вашингтон к более глубокому «стратегическому доверию» между двумя странами, к более активному обмену информацией между военными и к более ясному пониманию взаимных «стратегических намерений»8.

Разумеется, все вышеперечисленное не гарантирует, что отныне заинтересованные стороны избавлены от угроз, связанных с обострением соперничества за энергию и трений по поводу доступа к ресурсам и безопасности. Но это означает, что существует основа, на которой могут решаться проблемы и не допускаться эскалация. Один из высокопоставленных китайских политиков так сформулировал эволюцию мышления: «Правительство КНР по-прежнему рассматривает энергетическую безопасность как один из важнейших, ключевых приоритетов. Но изменилось понимание ситуации. Теперь мы признаем, что у нас есть множество вариантов и альтернатив, чтобы решить вопросы энергетической безопасности»9.

Это тем более важно, что потребление нефти в Китае в ближайшие годы будет только расти на фоне быстрого вступления страны в автомобильную эру.

На полосе обгона

Сегодня Китай входит в эпоху массовой автомобилизации и делает это невероятными темпами и с невиданным доселе размахом. В США на нефть как источник энергии приходится около 40 %. В Китае, несмотря на быстрый рост спроса, эта доля составляет всего 20 %, причем бóльшая часть нефти используется в промышленности и как дизельное топливо для грузовых машин и сельхозтехники. Но ситуация быстро меняется. По мере того как автомобильная промышленность Китая набирает обороты, ее влияние начинает ощущаться не только в стране, но и по всему миру.

В 1924 г. Генри Форд получил неожиданное письмо. «Я читал… о вашей выдающейся деятельности в Америке, – писал президент Китая Сунь Ятсен. – И я считаю, что вы можете вести подобную же деятельность в Китае в гораздо более широких и значительных масштабах». И далее: «В Китае у вас есть возможность облечь ваши идеи и идеалы в долговечную форму новой индустриальной системы». Это приглашение было тем более любезным, что сам Сунь благоволил к автомобилям Buick, которые производились главным конкурентом Форда концерном General Motors. В конце 1920-х гг. компания Ford Motor поставляла свои автомобили в Китай и открыла там филиал по продажам и обслуживанию. Но мечте Сунь Ятсена не суждено было сбыться.

В «новой индустриальной системе», которую начал внедрять после 1949 г. блистательный Мао, автомобилям фактически не было места. Даже в 1983 г. Китай производил меньше 10 000 легковых машин в год. Но к тому времени Мао уже ушел, и создание автомобильной промышленности рассматривалось как важная составляющая процесса реформ, запущенного Дэн Сяопином. Современное общество немыслимо без автомобильной промышленности, это один из «столпов» экономического развития, критически важный для технического прогресса и создания новых рабочих мест для перемещающегося из сел в города населения.

Но как это сделать? Отставание Китая от США и Японии в технологиях и промышленном потенциале было настолько значительным, что начинать с нуля не было никакого смысла.

Решить эту проблему могли совместные предприятия. Первые успешные совместные предприятия были созданы компанией Volkswagen, которая в середине 1980-х гг. объединила свои усилия с Shanghai Automotive Industry Corporation (SAIC) и компанией First Auto Works (FAW Group). Несмотря на это, к 1990 г. Китай производил всего 42 000 автомобилей в год, и дороги по-прежнему были заполнены велосипедистами. Между тем совместные предприятия начали открывать и такие международные гиганты, как General Motors, Toyota и Hyundai, за ними последовали Nissan и Honda.

Вступление Китая в ВТО в 2001 г. подстегнуло рост автомобильной промышленности – в стране как грибы после дождя начали появляться местные автопроизводители, такие как Chery, Geely, Great Wall, Lifan, Chang’an, BYD и Brilliance. Когда продажи в Китае резко пошли вверх, другие международные автопроизводители осознали, что они не могут оставаться в стороне от самого динамичного автомобильного рынка в мире, и срочно принялись создавать свои совместные предприятия.

Руководители компаний уже видели точку на горизонте, в которой Китай обгонит США и станет крупнейшим автомобильным рынком в мире. Это неизбежно, говорили они. Это всего лишь вопрос времени. В 2004 г. General Motors считала, что это произойдет в 2025 г. Некоторые шли еще дальше и утверждали, что такое вполне может произойти уже в 2020 г. Возможно, даже в 2018 г. Но, добавляли они, для этого придется серьезно поднапрячься.

На деле все произошло намного раньше – в 2009 г., в разгар Великой рецессии. В этом году Китай не только догнал США, но и уверенно обошел. Поскольку автомобильная промышленность рассматривалась руководством КНР как один из «столпов роста», на нее были нацелены широкомасштабные программы экономического стимулирования, предусматривавшие снижение налогов на новые автомобили, предоставление субсидий и снижение цен на некоторые автомобили. В 2008 г. продажи автомобилей в Китае выросли на 46 %, тогда как в США упали до самого низкого уровня с 1982 г. Если смотреть в перспективе, изменение относительных позиций этих двух рынков ошеломляло. В 2000 г. в США было продано 17,3 млн новых автомобилей по сравнению с 1,9 млн в Китае. В 2010 г. продажи в США упали до 11,5 млн, в то время как в Китае достигли 17 млн. К 2020 г. продажи автомобилей в Китае, по оценкам, могут увеличиться до 30 млн и продолжить рост. Если дома американским автопроизводителям приходится бороться за выживание, то в Китае они едва поспевают за стремительно растущим рынком. Сегодня General Motors продает в Поднебесной больше автомобилей, чем на национальном рынке^10.

Выход в мир – теперь на колесах

Некоторые китайские компании уже производят дешевые автомобили для развивающихся стран, и их продажи становятся все значительнее. Китайские производители, как и их индийские собратья, нацеливаются также на новый, потенциально очень большой рынок – автомобили в ценовом диапазоне от $2500 до $7500, целевыми потребителями которых могут стать сотни миллионов человек, постепенно поднимающихся по лестнице доходов.

Между тем Детройт, Токио, Штутгарт и другие центры автомобильной промышленности с тревогой задают себе вопрос, сумеют ли – и когда – китайские компании (поддерживаемые местными поставщиками компонентов) достичь такого уровня развития, при котором они смогут конкурировать с GM, Ford, Toyota и Daimler непосредственно в США и Европе. Одной цены, скорее всего, будет недостаточно. Ключевыми критериями являются качество, безопасность и топливная эффективность. Кроме того, им придется создать собственные дилерские сети.

Одна из китайских компаний уже частично решила эту проблему – это Geely, которая начала свою деятельность в 1986 г. с производства комплектующих для холодильников, а первый автомобиль выпустила только в 1998 г. За 10 лет она превратилась в крупнейшего национального автопроизводителя. В 2010 г. Geely выкупила у переживавшей серьезные финансовые трудности Ford шведский автоконцерн Volvo, что дало Geely доступ к глобальной дилерской и сервисной сети. Пока неясно, появятся ли в итоге автомобили Geely в американских и европейских автосалонах. Но, производя Volvo в Китае, Geely будет иметь надежный бренд премиум-класса, который позволяет бросить вызов BMW и Mercedes на их территории.

Интенсивное развитие автомобильной промышленности создает много рабочих мест и стимулирует внутреннее потребление – два шага, к которым торговые партнеры Китая призывали на протяжении многих лет. В то же время китайское руководство беспокоит перспектива дополнительного увеличения импорта нефти, а также ухудшения качества жизни. Крупные китайские города уже испытывают проблемы с транспортными потоками, для которых они не были предназначены, и пробки на улицах вместе с растущим загрязнением воздуха являются платой за экономические успехи. По некоторым прогнозам, если в Пекине количество транспорта продолжит расти сегодняшними темпами по 2000 автомобилей в день, средняя скорость передвижения в городе может упасть до 15 км в час^11.

Цена успеха

Абстрактные показатели ВВП и потребления энергии показывают впечатляющую картину. Мир никогда не видел, чтобы так много людей так быстро перешли из мира нищеты в мир интенсивного экономического роста и расширяющихся возможностей. Голод и плохое питание, извечные бичи Поднебесной, быстро отступают. Но за это приходится расплачиваться экологией. Остро стоит проблема с водой как в целом из-за дефицита пресной воды, так и из-за загрязнения неочищенными сточными водами. Но главное бремя быстрорастущего потребления энергии несет воздух. Жители Китая ощущают это своими легкими.

Главным источником загрязнения воздуха является уголь, который сжигается в домах для приготовления пищи и отопления, на фабриках в производственных целях или используется для выработки электроэнергии. Спрос на электроэнергию растет примерно на 10 % в год. Быстро увеличивающийся парк автомобилей усугубляет проблему смога в крупных городах. Регуляторы принимают меры, чтобы новые автомобили соответствовали европейским стандартам по уровню выбросов, но результаты неоднозначны.

Между тем в последние годы Китай снизил эффективность энергопотребления, изменив длительную тенденцию. С 1980 по 2000 г. экономика Китая выросла в четыре раза, тогда как потребление энергии всего лишь удвоилось. Такой уровень энергоэффективности был важным достижением. Однако в новом столетии это соотношение вдруг изменилось. Потребление энергии стало расти быстрее, чем экономика. С 2001 г. огромный приток инвестиций стимулировал интенсивное развитие промышленности, особенно тяжелой индустрии. Но большинство фабрик и заводов – как старых, так и новых – не были нацелены на рациональное использование энергии. Когда Китай превратился в мастерскую мира, его энергоемкие отрасли тяжелой промышленности начали работать в ускоренном режиме, обеспечивая продукцией мировые рынки. Например, Китай стал крупнейшим производителем и экспортером стали (на его долю приходится почти половина мирового производства). Таким образом, можно сказать, что китайская промышленность частично забрала энергоемкое производство из США и Европы и часть их энергопотребления. Или, другими словами, США и Европа передали часть своего энергопотребления на сторону. Под давлением резкого повышения спроса на энергию Пекин был вынужден включить энергоэффективность в число ключевых государственных приоритетов^12.

Как и в других странах, изменение климата и проблема выбросов становятся все более важными факторами в определении энергетической политики Китая. При этом борьба с климатическими изменениями используется как механизм для решения более конкретных и, с точки зрения Китая, более насущных проблем экологической деградации, загрязнения атмосферы, возрастающего энергопотребления и энергетической безопасности. Снизить выбросы углекислого газа – это значит уменьшить загрязнение атмосферы и сдержать энергопотребление, что, в свою очередь, позволит затормозить рост зависимости от импорта энергии.

Скачок напряжения

Во втором десятилетии XXI в. одной из главных задач, стоящих перед Китаем, стало обеспечение электроэнергией быстрорастущей экономики и защита самой экономики от экологических последствий интенсивного экономического роста. В течение многих лет Китай увеличивал генерирующие мощности в объеме, эквивалентном всем установленным мощностям Франции или Великобритании. В среднем это равносильно введению в эксплуатацию новой современной угольной электростанции каждые одну-две недели. Сегодня темпы несколько замедлились, но ежегодный прирост мощностей по-прежнему остается значительным.

Трудно осмыслить масштабы и темпы этого роста. Всего лет 10 назад генерирующие мощности Китая немногим превышали треть мощностей США. Сегодня Китай обошел США. С 2005 по 2010 г. Китай удвоил общую установленную мощность. Это равносильно строительству за пять лет новой системы энергоснабжения, равной той, что существовала в 2005 г.! Хотя доля мощностей, приходящихся на гидроэлектроэнергию и возобновляемые источники, растет, в 2011 г. 54 % прироста оставалась за углем (что меньше чем 77 % в 2005 г.). Но это также означает интенсивный ввод в строй новых высокоэффективных угольных электростанций на основе технологий сверхкритического и ультрасверхкритического давления, с лучшим контролем загрязнений, которые вытесняют старые электростанции.

Уголь продолжает оставаться главной опорой электроэнергетической промышленности. В результате возросшего спроса на уголь Китай больше не в состоянии обеспечивать свои потребности в этом энергоресурсе. Некогда крупный экспортер угля, сегодня Китай является вторым по величине импортером в мире.

Страна понимает всю важность дальнейшей диверсификации источников энергии. Планируется, что значительная доля энергии, получаемой из альтернативных источников, будет поставляться крупными гидроэлектростанциями. ГЭС «Три ущелья», которая начала вырабатывать электроэнергию в 2003 г., имеет установленную генерирующую мощность, эквивалентную примерно 20 АЭС. При этом Китай имеет самое большое в мире число атомных электростанций, находящихся на стадии строительства или проектирования.

Крупнейшая в мире государственная электросетевая корпорация State Grid Corp. тратит порядка $50 млрд в год на строительство самой высокотехнологичной, по некоторым оценкам, системы электросетей в мире. Это еще один способ повышения энергоэффективности. По словам генерального директора Sate Grid Лю Чжэня, Китай нуждается в «мощных и интеллектуальных сетях», чтобы передавать электроэнергию за тысячи миль с запада и севера через всю страну на восточное побережье и в центр страны, где сосредоточен спрос. Это также позволит уменьшить перевозки угля и снизить нагрузку на железнодорожный и автомобильный транспорт. Большая ставка делается на огромный ветроэнергетический потенциал в малонаселенной северо-западной части страны. Это не только экологически чистая энергия, но и доступный местный источник возобновляемой энергии, который в перспективе может играть важную роль в удовлетворении энергетических потребностей Китая. Но чтобы это произошло, необходимо значительное развитие дальних линий электропередачи^13.

В 12-м по счету пятилетнем плане, принятом в 2011 г., важнейшее значение придается развитию так называемой новой энергетики – интенсивному продвижению альтернатив углю и нефти, т. е. возобновляемых источников энергии (включая гидроэлектроэнергию), атомной энергии, природного газа, электромобилей и энергоэффективности.

Энергия и внешняя политика

Когда дело доходит до нефти, возникают риски столкновения интересов Китая и других стран, особенно стран Юго-Восточной Азии и Японии. Серьезность этих рисков зависит от того, как вовлеченные страны определяют и корректируют свою морскую политику.

Что касается отношений с США, то здесь риски появляются не столько в результате конкуренции на рынке, сколько из-за привнесения в сферу нефте– и газодобычи геополитических устремлений, внешней политики и проблем соблюдения прав человека.

На настоящий момент есть только одна страна, где высока опасность переплетения энергетических интересов с внешней политикой. Это Иран с его ядерной программой и погоней за ядерным оружием. В результате Иран является самой сложной, спорной и трудноразрешимой проблемой. Западные и японские нефте– и газодобывающие компании уже ушли из Ирана из-за тупиковой ситуации вокруг ядерной программы и ужесточающихся санкций ООН. Образовавшийся вакуум открывает Китаю возможность расширения присутствия в стране, являющейся одним из крупнейших ближневосточных производителей нефти и газа. Китайские компании уже договорились, по крайней мере на бумаге, об инвестициях в нефтегазовую промышленность Ирана на десятки миллиардов долларов, которые должны открыть доступ к огромным нефтяным и газовым ресурсам, однако китайцы не торопятся. В то же время Китай серьезно заинтересован в стабильности в Персидском заливе, откуда поступает значительная доля импортируемой им нефти. Китайские компании также играют ведущую роль в Ираке.

На фоне нарастания напряженности вокруг ядерной программы Ирана экономические связи Китая с Ираном и его готовность или нежелание ограничить связи с Ираном могут стать критическим фактором в отношениях Китая с США и странами Европы. Как отметило Международное энергетическое агентство, «что произойдет с крупнейшими инвестициями, обязательства по которым приняли на себя китайские компании, пока не ясно»14.

Пересечение интересов

С момента того разговора холодным ветреным вечером во внутреннем дворике ресторана China Club в Пекине в конце 1990-х гг., когда решался вопрос, нужно ли Китаю ориентироваться на мировую нефтяную промышленность, утекло много времени. Тогда Китай был незначительным игроком. Сегодня он самый динамично развивающийся участник глобального нефтяного рынка. В то же время стремительный рост энергопотребления и нефтяного импорта в Китае служит источником неопределенности как для самого Китая, так и для других крупных импортеров, создавая почву для конфликтов.

И все же у Китая и других потребителей нефти, особенно США, есть общие интересы. Эти две страны связаны между собой – и гораздо теснее, чем принято считать, – глобальными торговыми и финансовыми сетями, питающими экономический рост. Их связывают общие интересы как двух крупнейших потребителей нефти в мире. В значительной мере свои потребности в нефти и та и другая страна удовлетворяет за счет импорта. Причем в случае Китая эта доля, скорее всего, будет расти. На эти две страны приходится 35 % общего мирового потребления нефти. Они в равной мере заинтересованы в стабильности рынков, открытости для торговли и инвестиций и укреплении энергетической безопасности. Однако Китаю еще предстоит научиться доверять надежности глобального рынка и институтов, обеспечивающих его безопасность. В свою очередь, бóльшая прозрачность в сфере использования энергии и запасов Китая позволит повысить уверенность и ясность для других импортеров. Обе страны заинтересованы в увеличении эффективности использования энергии, стимулировании инноваций в сфере возобновляемой и альтернативной энергетики, а также традиционной энергетики, и в сокращении выбросов углекислого газа для уменьшения опасности климатических изменений. Совершенно очевидно, что у них общие цели и в отношении экологически чистой энергии. Владея крупнейшими и вторыми по величине запасами угля в мире, за счет которого они удовлетворяют существенную часть своих потребностей в электроэнергии, обе страны ищут пути к коммерчески рентабельному «чистому углю».

В целом существует огромное пространство для сотрудничества. Такое сотрудничество должно улучшить экономическое и энергетическое положение обеих стран. А это, в свою очередь, должно способствовать укреплению благополучия как этих стран, так и глобального сообщества.

Часть II

Безопасность поставок

Глава 11

Кончается ли в мире нефть

В начале XXI в. миром овладел страх перед исчерпанием запасов нефти, который усилил тревоги по поводу будущей глобальной стабильности в целом. Этот страх имеет вполне конкретное название: пик нефти. Согласно теории пика нефти мировое производство нефти приближается к максимуму, после чего начнется неуклонное падение добычи. Последствия этого, как предупреждают эксперты, будут разрушительными. «Беспрецедентный кризис уже на горизонте, – пишет один из сторонников теории нефтяного пика. – С его наступлением нефтяную промышленность, правительства и национальные экономики ожидает хаос». Другой предрекает такие последствия, как «войны, голод, экономический спад и, возможно, даже исчезновение человека разумного с лица земли». Между тем дата наступления нефтяного пика постоянно отодвигается. Вначале предполагалось, что он наступит ко Дню благодарения в 2005 г. Затем «непреодолимый разрыв между спросом и предложением» стали ожидать «после 2007 г.» Затем его назначили на 2011 г. Теперь же некоторые говорят, что «существует значительный риск наступления пика до 2020 г.»1

В рамках теории пика нефти существует представление о «конце технологий/конце возможностей», согласно которому никакие инновационные прорывы в добыче нефти больше невозможны, а все значительные запасы нефти на планете уже открыты.

Пик нефти является, пожалуй, самым известным графическим представлением будущего поставок нефти. Но есть и другой, более спокойный вариант визуализации: плато. У мира есть еще несколько десятилетий наращивания добычи, прежде чем она достигнет плато, скорее всего в середине столетия, и начнет постепенное снижение.

Риски

Безусловно, в грядущие годы не будет недостатка в рисках. Развитие ресурсной базы для удовлетворения потребностей растущего мира – колоссальная и дорогостоящая задача. По оценкам Международного энергетического агентства в ближайшую четверть века в разработку новых запасов углеводородов придется вложить более $10 трлн. Проекты станут крупнее и сложнее с точки зрения геологических и технологических трудностей^2.

Но многие ключевые риски будут, что называется, «надземными». Их длинный перечень включает экономические, политические и военные риски. Какую политику будут проводить правительства, какие условия они поставят, как будут претворять в жизнь свои решения и каково будет качество и своевременность принятия решений? Предоставят ли страны компаниям доступ к ресурсам и смогут ли компании получить необходимые для работы лицензии? Что будет с затратами на нефтяных месторождениях? Каким будет баланс сил между государственными национальными нефтяными компаниями и традиционными международными нефтяными компаниями, а также между странами-экспортерами и странами-импортерами? Насколько стабильна страна и насколько велики в ней угрозы, связанные с гражданской войной, коррупцией и преступностью? Каковы взаимоотношения между центральной властью и регионами? Насколько велики угрозы войны и беспорядков в разных частях мира? Насколько чувствительна система поставок к терроризму?

Все эти вопросы имеют критическое значение с точки зрения нефтедобычи. От ответов на них – не только по отдельности, но и в комплексе – во многом зависят будущие уровни производства нефти. Но они не имеют отношения к подземным физическим запасам, а касаются того, что происходит над землей.

Кроме того, принятие решений на основе теории пика нефти может создавать свои собственные риски. Спикер иранского парламента Али Лариджани заявил, что Ирану необходима ядерная программа, потому что «ископаемое топливо заканчивается. Мы знаем дату исчерпания наших запасов». Странно слышать подобное заявление от страны, которая располагает вторыми по величине запасами природного газа в мире и одними из крупнейших в мире запасов нефти^3.

Теория пика нефти не нова. Нефть в мире «кончалась» не один, а уже пять раз. И сейчас, как и в предыдущих случаях, достижение пика объявляется в свете существующих технологических ограничений и без учета экономических факторов.

Нефть заканчивается снова и снова

Современная нефтедобывающая промышленность родилась в 1859 г., когда «Полковник» Эдвин Дрейк нашел нефть неподалеку от крошечной деревушки лесорубов Тайтусвиль в северо-западной Пенсильвании. Вскоре холмы и равнины в окрестностях Тайтусвиля превратились в знаменитый «Нефтяной район». В конце XIX в. появились и другие крупные центры нефтедобычи – в Российской Империи в районе Баку, на Каспийском море и на Кавказе, в голландской Ост-Индии и в австро-венгерской Галиции. Но Пенсильвания была Саудовской Аравией тех дней, обеспечивая нефтью не только Северную Америку, но и Европу с Азией. В первые 40 лет нефть использовалась главным образом для освещения, заменяя китовый жир и другие горючие жидкости, использовавшиеся в масляных лампах. Нефтяной бизнес быстро приобрел глобальный размах. Джон Рокфеллер стал самым богатым человеком в мире не благодаря транспортировке нефти, а благодаря тому, что продавал людям свет (керосин).

Однако текущая из недр земли нефть была таинственной субстанцией. Скважины то выбрасывали в небо чудовищные фонтаны, то иссякали по неведомым причинам. Появился страх, что нефть закончится. В 1885 г. геологическая служба штата Пенсильвания предупреждала, что «удивительное появление нефти» всего лишь «временное и преходящее явление, и те, кто сейчас молоды, увидят, как придет его естественный конец». В том же году Джон Арчболд, партнер Рокфеллера в Standard Oil, услышал от специалиста компании, что падение американского производства нефти практически неизбежно. Встревоженный этим известием, он срочно продал со скидкой свои акции Standard Oil. Приблизительно тогда же Арчболду рассказали о выходах нефти в Оклахоме. «Ну что ж, – ответил он, – я выпью каждый галлон, добытый западнее Миссисипи!» Но вскоре после этого были открыты новые месторождения нефти сначала в Огайо и Канзасе, а затем гигантские месторождения в Оклахоме и Техасе^4.

Эти новые источники нефти появились вовремя, поскольку новый потребитель – автомобиль – быстро шел на смену традиционному рынку осветительного керосина, который, впрочем, и так был обречен с наступлением эпохи электричества. Появление легкового автомобиля превратило нефть из источника света в источник мобильности.

В 1914 г. европейские страны развязали войну, полагая, что это будет короткий вооруженный конфликт. Однако, вопреки ожиданиям, Первая мировая война превратилась в затяжную, кровопролитную окопную войну. И стала первой большой механизированной войной. Все достижения техники конца XIX – начала XX в. – автомобили, грузовики и самолеты – были поставлены на военную службу так быстро и с таким размахом, которого вряд ли кто ожидал. Одно из главных механических новшеств появилось на поле боя в 1916 г. Ему дали было кодовое название «цистерна», но быстро заменили его на более короткое «танк». Поскольку США активно поставляли нефть в Европу, чтобы обеспечить мобильность собственных и союзнических войск, саму страну охватил бензиновый голод. Фактически в 1918 г. цены на бензин, с учетом инфляции, были самыми высокими за всю историю США. Чтобы немного облегчить ситуацию, в стране были введены «воскресенья без бензина», когда людям рекомендовалось воздерживаться от использования автомобилей. Сам президент Вильсон с сожалением заметил: «Полагаю, что и мне отныне придется ходить в церковь пешком».

К тому времени, когда война закончилась, никто не сомневался в стратегическом значении нефти. Лорд Керзон, будущий министр иностранных дел Великобритании, так подвел итог: «Дело союзников приплыло к победе на гребне нефтяной волны». Именно тогда миром во второй раз овладел страх перед исчерпанием запасов нефти отчасти под влиянием стремительного роста числа потребителей – двигателей внутреннего сгорания. Между 1914 и 1920 гг. число зарегистрированных в США автомобилей увеличилось в пять раз. Директор Горнорудной администрации в 1919 г. предсказывал, что «в течение ближайших двух – пяти лет нефтепромыслы страны достигнут максимальной добычи, после чего мы столкнемся с быстрым ее падением». «Похоже, что ни дома, ни за рубежом нет способа, с помощью которого мы могли бы обеспечить себя необходимыми ресурсами», – посетовал президент Вильсон^5.

Поиск новых источников поставок становился стратегической задачей. Именно нефтяной интерес был одной из причин, заставившей британцев в спешном порядке объединить три самые восточные, богатые нефтью провинции оккупированной ими бывшей Османской империи – одна из которых была населена курдами, другая арабами-суннитами, и третья шиитами – в единое государство Ирак.

«Хронический» дефицит нефти продлился недолго. Были открыты новые нефтеносные районы и разработаны новые технологии, среди которых особого упоминания заслуживает сейсморазведка. Исследователи подрывают специальные заряды и, регистрируя возникающие волны, могут получить представление о структуре земных недр и идентифицировать геологические образования, способные содержать нефть и газ. Благодаря применению сейсморазведки в США и других странах были найдены крупные месторождения. К концу 1920-х гг. вместо хронического дефицита рынок стал купаться в нефти. С открытием Восточно-Техасского месторождения в 1931 г. избыток превратился в перенасыщение: на какое-то время цена на нефть упала до 10 центов за баррель.

Когда началась Вторая мировая война, излишки предложения на американском рынке превратились в чрезвычайно ценный стратегический резерв. Из 7 млрд баррелей, потребленных армией союзников, 6 млрд поступили из США. В этой мировой схватке нефть не раз играла ключевую роль. Страх Японии лишиться доступа к нефти, что, по словам начальника Генерального штаба ВМФ, превратило бы ее боевые корабли в «пугала», был одним из критических факторов в решении Японии вступить в войну. Гитлер принял роковое решение о вторжении в Советский Союз не только потому, что ненавидел славян и коммунистов, но и чтобы захватить нефтяные ресурсы Кавказа. Немецким подводным лодкам дважды почти удавалось перекрыть поставки нефти из Северной Америки в Европу. Союзники, в свою очередь, стремились лишить нефти Германию и Японию. Нехватка горючего затормозила победоносное шествие генерала Эрвина Роммеля по Северной Африке («Нехватка горючего такова, – писал он жене, – что хочется плакать») и марш-бросок войск генерала Джорджа Паттона после высадки на побережье Франции в День «Д»6.

Вторая мировая война, как и Первая, привела к осознанию стратегической важности нефти и породила третью волну страха перед скорым исчерпанием ее запасов. Страхи усугублялись тем фактом, что вскоре после окончания войны США пересекли критический рубеж. Страна перестала удовлетворять свои растущие потребности в нефти и превратилась в нетто-импортера. Впрочем, в течение нескольких лет квоты на нефтяной импорт ограничивали его долю в общем потреблении до 10 %.

Но угроза дефицита вновь отступила, когда открытие богатейших месторождений нефти на Ближнем Востоке и развитие технологий привели к переизбытку предложения и снижению цен. Одностороннее снижение в 1959 и 1960 гг. объявленной цены на нефть крупнейшими нефтяными компаниями заставило пять ведущих стран-экспортеров собраться в 1960 г. в Багдаде и основать Организацию стран – экспортеров нефти (ту самую знаменитую ОПЕК) для защиты своих доходов. Но нефть все равно оставалась дешевой и доступной, имеющейся в избытке, и служила топливом для послевоенного экономического чуда во Франции, Германии, Италии и Японии.

Однако к началу 1970-х гг. резкий скачок потребления нефти, вызванный бумом в мировой экономике, привел к недостатку имеющихся добывающих мощностей. Этот же период ознаменовался всплеском националистических настроений среди стран-экспортеров и обострением напряженности на Ближнем Востоке. Угроза нехватки ресурсов вновь стала носиться в воздухе, чему немало способствовали пессимистичные прогнозы в инициированном Римским клубом исследовании «Пределы роста», предсказывавшие «трудности для человечества». В исследовании отмечалось, что сохранение текущих тенденций ведет не только к быстрому истощению природных запасов, но и ставит на порог гибели современную индустриальную цивилизацию^7.

В октябре 1973 г. арабские страны внезапно напали на Израиль, начав четвертую по счету арабо-израильскую войну. В ответ на поставки американского оружия осажденному Израилю они объявили эмбарго на экспорт нефти. На рынке началась гиперпаника, и за несколько месяцев цена на нефть подскочила в четыре раза. Между 1978 и 1981 гг. цена еще удвоилась, когда иранская революция положила конец прозападному режиму шаха и привела к перебоям с поставками нефти. Все это воспринималось как подтверждение прогноза Римского клуба о надвигающемся дефиците. Известный ученый, бывший председатель Комиссии по атомной энергии, предостерегал: «Мы живем на закате нефтяной эры». Это был четвертый раз, когда мир заговорил об истощении запасов нефти^8.

Страх перед хроническим дефицитом подстегнул лихорадочный поиск новых источников поставок и ускоренное освоение новых ресурсов. Были открыты и введены в эксплуатацию богатые нефтеносные провинции в Арктической низменности на Аляске и в Северном море. Одновременно правительства промышленно развитых стран стали ужесточать требования к топливной эффективности автомобилей и поощрять переход электроэнергетических компаний с нефти на более широкое использование угля и атомной энергии.

Результат был значительным и на удивление быстрым. Всего за пять лет рынок, казалось бы, навсегда обреченный на дефицит предложения, оказался перенасыщенным нефтью. В 1986 г. цена на нефть рухнула до $10 за баррель. Цены восстановились лишь в конце 1980-х, достигли максимума во время кризиса в Персидском заливе в 1990 г. и, казалось, стабилизировались. Но в конце 1990-х гг. азиатский финансовый кризис спровоцировал очередной обвал цен.

В пятый раз

В начале XXI в. цены на нефть снова пошли вверх. И миром вновь – уже в пятый раз – начал овладевать страх, что нефтяные ресурсы скоро иссякнут. Теперь это был «пик». Стремительный рост потребления нефти в Китае и других развивающихся странах и ожидаемые масштабы будущего спроса по понятным причинам усиливали беспокойство. Тревоги, связанные с пиком нефти, переплетались с растущим беспокойством относительно изменения климата, и угроза надвигающегося дефицита дала мощный импульс к отходу от углеводородов как основного источника энергии.

Теория пика нефти в ее нынешней формулировке довольно проста. Она утверждает, что мировое производство нефти в настоящее время достигло или скоро достигнет максимально возможного уровня (пика), что примерно половина нефтяных богатств уже исчерпана и что падение добычи неизбежно. «Это абсолютно простая теория, и ее поймет любой пьющий пиво человек, – сказал один из ее сторонников. – Сначала стакан полон, а в конце он оказывается пустым. И чем быстрее вы пьете, тем быстрее закончится пиво». (Разумеется, для этого нужно знать, насколько велик этот стакан.) Теория нефтяного пика обязана своим рождением, обоснованием и даже своей популярностью американскому геофизику Кингу Хабберту, который, хотя и давно сошел со сцены, продолжает вызывать жаркие споры. Его имя неразрывно связано с этой точкой зрения на будущее нефти и увековечено в названии «пик Хабберта»9.

Кинг Хабберт

Мэрион Кинг Хабберт был одним из выдающихся геофизиков своего времени и одной из самых противоречивых фигур. Хабберт родился в Техасе и получил университетское образование, включая степень доктора философии, в Чикагском университете, где он в числе первых объединил геологию с физикой и математикой. В 1930-е гг., преподавая в Колумбийском университете в Нью-Йорке, он стал активистом движения Технократия. Технократы возлагали ответственность за Великую депрессию на политиков и экономистов, называли демократию фикцией и продвигали идею, что ученые и инженеры должны взять бразды правления в свои руки и привнести рационализм в экономику. Руководителя организации называли Великим Инженером. Члены организации носили униформу и отдавали Великому Инженеру честь, когда тот входил в помещение. Хабберт в течение 15 лет был директором по образованию в Технократии и даже написал инструкцию, в соответствии с которой функционировала организация. «Я постоянно возвращался в мыслях к Великой депрессии, – впоследствии сказал он. – У нас была рабочая сила и было сырье. И тем не менее мы парализовали страну». Технократы пропагандировали идею общества с нулевым экономическим ростом и отмену системы установления цен, которую предполагалось заменить мудрыми системами управления. Хабберт предложил модель социальной структуры, в основе которой должна находиться не денежная система, а расчет потребностей в энергии, т. е. термодинамика. Он считал, что коммерчески ориентированная финансовая система, неверно интерпретируемая «иероглифическим письмом» экономистов, была путем к краху.

Несмотря на свой вздорный и воинственный характер, Хабберт был требовательным и талантливым преподавателем. «Да, он был высокомерным, самовлюбленным догматиком, нетерпимым к идеям, которые в его понимании являлись неверными, – вспоминал один из его студентов. – Но прежде всего я видел в нем великого ученого, который стремился решать проблемы на основе простых физических и математических принципов».

У Хабберта были непростые отношения с коллегами по Колумбийскому университету. Когда университетская администрация отказала ему в месте штатного преподавателя, он упаковал чемоданы и отправился работать геологом в Shell Oil^10.

Способность работать в команде не входила в число его достоинств. Коллеги считали его неуживчивым, чересчур уверенным в собственном мнении и пренебрежительно относящимся к иным точкам зрения. Он плохо скрывал свое презрение к тем, кто осмеливался с ним не согласиться.

«Гениальный ученый, но с глубоко укоренившимися комплексами», как выразился один из его коллег, Хабберт был настолько властной личностью, что в Shell молодые геологи никогда не задерживались под его началом больше года. Однажды к нему направили первую женщину-геолога, окончившую Университет Райса, Марту Лу Бруссар. «Перенаселение» было одним из коньков Хабберта. Во время собеседования он поинтересовался у Бруссар, собирается ли она иметь детей. Затем, чтобы разубедить ее в этой идее, он потребовал подойти к доске и рассчитать, к какому году население мира вырастет настолько, что на каждого человека будет приходиться по 1 кв. м.

Из Shell Хабберт перешел в Службу геологии, геодезии и картографии США, где постоянно воевал с некоторыми из коллег. «Он был самым трудным человеком из всех, с кем мне доводилось работать», – пожаловался Питер Роуз, его босс в этой организации.

Однако Хабберт был признанным авторитетом в своей области, в развитие которой он внес важнейший вклад, включая новаторскую работу «Механика гидроразрыва пласта», опубликованную в 1957 г. По словам Хабберта, его целью был перевод геологии из «стадии естествознания» в «стадию физической науки», имеющей прочный фундамент в виде физики, химии и особенно строгой математики. Через четыре десятилетия после того как Хабберту было отказано в должности преподавателя, Колумбийский университет фактически принес ему извинения, присудив премию Ветлесена, одну из самых престижных наград в области геологии^11.

На пике

В конце 1940-х гг. Хабберта заинтересовало высказывание одного геолога о том, что нефтяных ресурсов на Земле осталось на 500 лет. Такого не может быть, подумал он. И решил провести собственный анализ. В 1956 г. на конференции в Сан-Антонио он представил теорию, которая навсегда соединилась с его именем. Хабберт заявил, что добыча нефти в США, вероятно, достигнет пика между 1965 и 1970 г. Эта теория получила название пика Хабберта.

Его прогноз вызвал яростные споры. «Я не был уверен, что меня не повесят на ближайшем столбе», – сказал он несколько лет спустя. Но когда в 1970 г. американское производство действительно достигло пика, за чем последовало эмбарго 1973 г. и нефтяной кризис, Хабберт был более чем реабилитирован. Он стал пророком и прославился^12.

Выход американского производства нефти на максимальный уровень свидетельствовал о важной геополитической перемене. США больше не могли выплыть в одиночку. В течение всех 1960-х гг., несмотря на импорт, внутреннее производство удовлетворяло 90 % спроса. Но теперь этому пришел конец. Чтобы удовлетворить растущие потребности, США пришлось стать крупнейшим импортером, сильно зависящим от мирового рынка нефти. В то же время быстрое увеличение американского импорта было одним из ключевых факторов, который привел к образованию дефицитного рынка и подготовил почву для кризиса 1973 г.

Хабберт был очень пессимистичен в отношении перспектив будущих поставок. Буквально повторяя предостережение геологической службы штата Пенсильвания 1885 г., он предупреждал, что эра нефти – лишь мгновение в истории человечества. В 1978 г. он предсказал, что поколение, рожденное в 1965 г., увидит исчерпание мировых запасов нефти еще до конца своей жизни. Человечество, по его словам, стояло на пороге «эпохи нулевого роста»13.

Почему поставки продолжают расти

Хабберт использовал статистический подход для построения кривой падения добычи, характерной для некоторых – но не для всех – месторождений, и затем представил США как одно гигантское нефтяное месторождение. Последователи Хабберта применили этот подход к глобальным поставкам. Оригинальный прогноз Хабберта для американского производства был смелым и, по крайней мере, в первом приближении точным. Сегодня сторонники его теории настаивают на том, что добыча нефти в США «продолжает следовать кривым Хабберта с незначительными отклонениями». Все сводится к тому, что понимать под словом «незначительный». Хабберт правильно предсказал дату, но его прогнозы по объемам добычи не сбылись. Он существенно недооценил количество нефти, которое будет найдено и добыто в США.

В 2012 г. в США добывалось нефти почти в пять раз больше, чем предсказывал Хабберт, – 5,8 млн баррелей в день, тогда как в 1971 г. Хабберт называл 1,5 млн баррелей в день. С 2008 г. добыча нефти в США выросла фактически на 40%14.

Критики указывают на то, что Хабберт упустил в своем анализе два ключевых момента – развитие технологий и цену. «Гениальность и новаторство Хабберта состояли в том, что он разработал свой прогноз с использованием математических методов, – вспоминал Питер Роуз. – Но в нем не было места ни техническому прогрессу, ни экономическим факторам, ни освоению новых ресурсов. Это был очень статичный взгляд на мир». Хабберт также исходил из того, что максимальные объемы извлекаемых запасов нефти точно известны, а в действительности их оценки постоянно меняются.

Хотя Хабберт может показаться упрямым бунтарем, и даже революционером, на самом деле он был человеком своего времени. Его основные прогнозы сделаны в 1950-е гг., в период относительно низких и стабильных цен на нефть и технологического застоя. Он утверждал, что в полной мере учел влияние инноваций в своем анализе, даже тех, которые можно ожидать в будущем. И тем не менее развитие технологий как таковое отсутствовало в его прогнозах. В середине 1960-х гг. началась новая эра технологического прогресса и возможностей^15.

Хабберт настаивал на том, что цена также не имеет значения. Экономика, рыночные силы спроса и предложения, по мнению Хабберта, никак не влияют на размеры конечных физических запасов нефти, которые можно извлечь из недр. В этом же духе сегодня сторонники теории пика пренебрежительно называют тех, кто подвергает сомнению неизбежность спада, «экономистами», даже если те в действительности являются геологами. И все же непонятно, почему цена – со всеми сигналами, которые она подает людям относительно распределения ресурсов, предпочтительных вариантов и развития новых технологий, – важна в столь многих сферах, но только не для нефти. Активность повышается, когда цены идут вверх, и снижается, когда цены падают. Более высокие цены стимулируют инновации и заставляют людей находить новые способы увеличения поставок. Привычный слуху термин «доказанные запасы» – не только физическое понятие, характеризующее фиксированное количество нефти в недрах земли, но и экономическое понятие – сколько нефти может быть рентабельно извлечено при существующем уровне цен. Такие запасы начинают учитываться только тогда, когда сделаны инвестиции. Наконец, это также техническое понятие, потому что развитие технологий открывает доступ к ресурсам, которые раньше считались неизвлекаемыми по техническим или экономическим причинам.

История нефтегазовой промышленности, как и история любой другой отрасли, – это история технического прогресса. Новые технологии разрабатываются для поиска новых месторождений и увеличения добычи на существующих. Например, на типичном нефтяном месторождении с использованием традиционных методов извлекается всего 35–40 % нефти. Чтобы повысить коэффициент извлечения нефти, разрабатывается и применяется множество передовых технологий. Внедряется концепция цифрового (интеллектуального) месторождения будущего. На всех участках месторождения, в том числе в скважинах, размещаются датчики, что значительно улучшает точность и полноту данных и коммуникацию между производственной площадкой и технологическими центрами компании, и позволяет операторам использовать более значительные вычислительные мощности для обработки данных. В мировом масштабе внедрение технологий «цифрового месторождения» позволило бы извлечь огромное дополнительное количество нефти, по некоторым оценкам, около 125 млрд баррелей, что эквивалентно всем запасам Ирака^16.

Новейшим достижением является добыча «трудноизвлекаемой нефти» из плотных пород, подобно добыче сланцевого газа. Эта технология применяется пока только в Северной Америке, и она находится на начальной стадии развития. Однако не исключено, что ее более широкое использование в мире, включая Западную Сибирь, позволит очень значительно увеличить глобальные поставки.

Супергигант

В 2000-е гг. неизбежное падение добычи в Саудовской Аравии стало центральным догматом теории пика нефти. Внимание было сосредоточено на супергиганте Ghawar, крупнейшем по запасам нефти месторождении в мире. Первая скважина там была пробурена в 1948 г., через 10 лет после того, как в Саудовской Аравии была впервые обнаружена нефть. Потребовались десятилетия, чтобы оценить масштабы этого поистине экстраординарного месторождения, которое на самом деле представляет собой группу из пяти месторождений, осваиваемых постепенно на протяжении вот уже нескольких десятилетий из-за их колоссальных размеров. Разработка последнего сегмента была начата только в 2006 г.17

Утверждение, что Саудовская Аравия снижает общий объем добычи, представляется несколько странным на фоне увеличившихся в последние годы саудовских мощностей. Более 60 лет спустя Ghawar, по словам президента госкомпании Saudi Aramco Халида аль-Фалиха, все еще находится «в цветущем среднем возрасте». Потребности в инвестициях растут. Но при уровне добычи более 5 млн баррелей в день месторождение продолжает оставаться высокопродуктивным. Внедрение новых технологий позволяет получать доступ к ранее недоступным ресурсам и открывает новые горизонты^18.

Открытие месторождений или прирост запасов

В качестве доказательства достижения пика последователи Хабберта ссылаются на то, что темпы открытия новых месторождений сегодня снижаются. Но здесь игнорируется один критически важный момент. Бóльшая часть глобальных поставок сегодня обеспечивается не за счет открытия новых месторождений, а за счет разведанных запасов и их прироста. Когда месторождение только открыто, о нем мало что известно, и первоначальные оценки обычно бывают ограниченными и очень сдержанными. По мере разработки появляются более точные сведения о запасах и потенциале добычи. Чем больше пробуривается скважин, тем точнее знания, и очень часто оценки доказанных запасов пересматриваются в сторону повышения.

Разница между объемами запасов при открытии новых месторождений и их приростом в результате переоценки существенна. Согласно одному из исследований Службы геологии, геодезии и картографии США 86 % запасов нефти в США – результат не первоначальной оценки на момент открытия месторождения, а переоценки в ходе дальнейшей разработки. Как говорит бывший глава Royal Dutch Shell Марк Муди-Стюарт, вспоминая о тех днях, когда он работал геологом-разведчиком в полевых условиях: «Мы обычно шутили, что инженеры-нефтяники, которые разрабатывают и осваивают месторождения, находят гораздо больше нефти, чем мы, геологоразведчики, которые их открывают».

Многочисленные примеры месторождений и бассейнов указывают на еще одну проблему теории Хабберта и ее применимости ко всему миру. В 1956 г. Хабберт вывел кривую в форме колокола, где сторона падения добычи является зеркальным отражением стороны роста. На самом деле первоначально график был настолько крутым, что его называли «прыщом Хабберта». На некоторых месторождениях темпы добычи действительно падают так же быстро, как в свое время росли. Но на большинстве нет. Сначала идет быстрое увеличение добычи, за этим следует выход на максимальный уровень и плато и, наконец, постепенный, а не резкий, спад. Как заметил один исследователь, занимающийся вопросами обеспеченности ресурсами: «Нет имманентных причин для того, чтобы график зависимости объемов добычи любого вида ископаемого топлива от времени имел вид симметричной колоколообразной кривой»19.

Плато не так впечатляет. Но, исходя из современных знаний, это более адекватное изображение будущего поставок нефти, чем пик. И, судя по всему, у мира впереди еще много лет, прежде чем он взойдет на это плато.

Сколько осталось нефти

В конце 2011 г., после года добычи, мировые доказанные запасы нефти составляли 1,653 трлн баррелей, что на 2 % больше, чем в начале того же года. Другими словами, открытие новых месторождений и прирост запасов в результате переоценки полностью компенсировали тот объем нефти, который был добыт в 2011 г., – тенденция, которая наблюдается вот уже много лет подряд. Возмещение запасов является одной из основных задач мировой нефтяной промышленности. Это сложная задача, требующая огромных инвестиций и дальнего временного горизонта. Так, работы на месторождении, где запасы в 2012 г. были сочтены доказанными, могли начаться более десятилетия назад. Возмещение запасов усложняется и естественными темпами истощения месторождений, которые в целом по миру составляют около 3 % в год.

Каковы перспективы? Один из ответов основан на анализе, проведенном с использованием базы данных по 70 000 нефтяных месторождений и 4,7 млн скважин, включая действующие месторождения и 350 новых проектов. Вывод однозначен: нефть в мире не заканчивается. Напротив. Оценки общемировых запасов нефти продолжают расти.

С момента зарождения нефтяной промышленности в XIX в. в мире было добыто около 1 трлн баррелей нефти. По текущим оценкам, нефтяные ресурсы на планете составляют не менее 5 трлн баррелей, из которых 1,64 трлн достаточно разработаны и доступны с технической и экономической точки зрения, чтобы рассматриваться как доказанные запасы, плюс прогнозные запасы. Совокупный объем добычи жидких углеводородов вырос с менее 10 млн баррелей в день в 1946 г. примерно до 90 млн баррелей в 2012 г. Исходя из текущих и перспективных планов, объем добычи жидких углеводородов должен вырасти с 92 млн баррелей в день в 2010 г. примерно до 114 млн баррелей к 2030 г., т. е. почти на 25%20.

Однако тут есть много но, начиная с многочисленных политических и других надземных рисков, которые были перечислены выше. Кроме того, выход на такой уровень добычи к 2030 г. потребует интенсивного развития действующих месторождений и реализации новых проектов, что в свою очередь потребует доступа к ресурсам. В отсутствии такого доступа будущее поставок представляется более проблематичным.

Достижение этого уровня добычи также потребует освоения труднодоступных ресурсов и включения в дефиницию нефти так называемых нетрадиционных видов нефти. Мир не стоит на месте. Со временем эти нетрадиционные виды нефти во всем своем разнообразии могут стать одним из столпов будущих мировых поставок. И они помогают объяснить, почему плато все продолжает отступать за горизонт.

Глава 12

Нетрадиционные углеводороды

Х. Уильямс был спиритуалистом и ловким дельцом. В 1880-е гг. он приобрел ранчо к югу от Санта-Барбары в штате Калифорния, где стал проводить спиритические сеансы. Свое ранчо он назвал Саммерлендом, что означало «Страна вечного лета». Уильямс также занялся недвижимостью. Он разослал любителям спиритизма письма, в которых обещал, что Саммерленд станет «путеводной звездой для мира» и что здесь они смогут «работать над улучшением духовного и материального состояния человечества». Чтобы потенциальным участникам было проще собираться на спиритические сеансы и устраивать летние лагеря, он продавал им небольшие участки по $25, где они могли построить собственные коттеджи. Но вскоре эти участки стали лихорадочно перепродаваться по $7500. Под ними была обнаружена нефть.

Уильямс активно занялся нефтяным бизнесом. Самые продуктивные скважины находились у самого пляжа. Почему бы не попробовать добывать нефть прямо в океане? Уильямс построил несколько эстакад и начал бурить морское дно.

К сожалению, морские скважины оказались не такими удачными, и уже через 10 лет запасы нефти иссякли. Эстакады были брошены за ненадобностью, и через много лет их остовы смыло свирепым штормом. Саммерленд так и не воплотил в жизнь великую мечту Уильямса. Но Уильямс сделал нечто большее. Он стал пионером морского бурения^1.

Сегодня примерно 27 % всей нефти в мире – 25 млн баррелей в день – добывается в море на мелководье и на больших глубинах. Общемировой объем глубоководной добычи в 2011 г. составлял 5,3 млн баррелей в день – больше, чем производство любой страны, кроме Саудовской Аравии, России и США. К 2020 г. глубоководная добыча может достичь 25 млн баррелей в день.

Глубоководная добыча – один из важных так называемых нетрадиционных источников поставок углеводородного сырья. Такие нетрадиционные источники очень разнообразны. Но у них есть нечто общее: для их разработки необходимы новые технологии. Нетрадиционные источники углеводородов обеспечивают весомую часть сегодняшних поставок углеводородов и будут играть еще бóльшую роль в будущем.

Жидкости в природном газе

Крупнейший источник нетрадиционной нефти давно используется в энергетической промышленности, хотя и не так широко известен. Это жидкости, сопутствующие природному газу. Газовые конденсаты выделяются из природного газа в тот момент, когда он выходит из скважины. Жидкости из природного газа отделяются во время очистки газа перед закачкой в трубопровод. Они сходны с высококачественной легкой нефтью.

Их производство увеличивается быстрыми темпами в связи с общим увеличением добычи природного газа в мире и созданием новых мощностей на Ближнем Востоке. В 2010 г. производство газоконденсатных жидкостей составляло почти 10 млн баррелей в день. К 2030 г. оно может превысить 16 млн баррелей в день, т. е. примерно 15 % от общемировой добычи нефти, или жидких углеводородов^2.

В открытом море

В первые десятилетия XX в., вслед за Х. Уильямсом и другими первопроходцами, добыча нефти все больше велась за пределами побережий, хотя на тот момент экспансия ограничивалась платформами на озерах в Техасе и Луизиане и озере Маракайбо в Венесуэле, где имеются большие запасы нефти.

Бурение и добыча в море с отдельно стоящих платформ, подверженных постоянному воздействию волн и приливов, – совсем другое дело. После Второй мировой войны независимая добывающая компания Kerr-McGee решила выйти в море. По ее мнению, это был верный способ найти «действительно первоклассные» нефтеносные участки, главным образом потому, что более крупные компании считали добычу в открытом море, вне видимости берега, невозможной.

Солнечным воскресным утром в октябре 1947 г., ведя буровые работы в 17 км от берега с собранной на скорую руку небольшой флотилии оставшихся после Второй мировой войны судов и барж, рабочие Kerr-McGee наткнулись на нефть. «Впечатляющее открытие в Мексиканском заливе», гласил заголовок авторитетного отраслевого журнала Oil & Gas Journal. По его мнению, оно было «революционным»3. К концу 1960-х гг. добыча на мелководье постепенно превратилась в важный источник нефти и газа.

В январе 1969 г. при проведении буровых работ в проливе Санта-Барбара, неподалеку от Саммерленда, был потерян контроль над скважиной, в результате чего произошел неконтролируемый выброс нефти. Сама скважина была забетонирована. Но нефть начала просачиваться через неотмеченную на карте трещину в породе. Огромное нефтяное пятно нанесло урон всему побережью, что привело к введению моратория на бурение новых скважин вдоль всего побережья Калифорнии и ужесточению регулирования морской добычи. Покрытые липкой нефтяной жижей пляжи и умирающие на них птицы стали одним из символов нового экологического сознания американской нации. Катастрофа в Санта-Барбаре также ознаменовала начало непримиримого противостояния между активистами экологического движения и нефтегазовыми компаниями в вопросе морской добычи.

Северное море и рождение «неОПЕК»

И тем не менее через девять месяцев после разлива нефти в Санта-Барбаре, в конце 1969 г. началась новая эпоха морской нефтедобычи в условиях куда более суровых, чем у калифорнийского побережья, – в штормовом Северном море между Норвегией и Великобританией. На тот момент нефтяные компании уже пробурили 32 дорогостоящие скважины в норвежском секторе Северного моря. Но все они оказались сухими. После очередной безрезультатной скважины Phillips Petroleum уже готова была отказаться от этой затеи и вернуться домой в Бартлсвилл, Оклахома. Но напоследок она решила попытать счастья еще раз, тем более что за использование буровой установки уже было заплачено. В конце октября 1969 г. она открыла нефтегазовое месторождение Ekofisk. Как оказалось впоследствии, одно из крупнейших на шельфе.

Морская нефтегазодобыча развивалась интенсивными темпами, подстегиваемая нефтяным эмбарго 1973 г., четырехкратным ростом цены на нефть и стремлением западных стран найти новые, безопасные источники нефти. Были построены гигантские платформы, настоящие промышленные мини-города, некоторые из которых находились за сотни миль от берега в открытом море. Эти конструкции должны были выдерживать ветра скоростью около 200 км в час и чудовищные по своей разрушительной силе «волны-убийцы». Североморский нефтегазоносный бассейн осваивался чрезвычайно быстро. В 1985 г. в норвежском и британском секторах вместе взятых добывалось более 3,5 млн баррелей в день, что превратило Северное море в один из оплотов так называемого «неОПЕК».

На новые рубежи

Но добыча в Северном море велась на относительном мелководье. В США «прибрежная» добыча, казалось, ушла в море так далеко, насколько это было возможно – на глубины до 200 м, подойдя к самой границе континентального шельфа. Дальше морское дно резко уходит вниз, на глубины в тысячи метров, что было за пределами досягаемости для существующих технологий. Не видя дальнейших перспектив развития добычи в Мексиканском заливе, нефтяники стали называть его «мертвым морем».

Однако некоторые компании искали способы выхода за пределы мелководья – не только в Мексиканском заливе, но и в других местах, особенно в бассейне Кампос у северо-восточного побережья Бразилии. Перед Бразильской государственной нефтяной компанией Petrobras стояла задача снизить неприемлемо высокую зависимость страны от импорта нефти. В 1992 г. после многих лет упорного труда Petrobras успешно преодолела глубоководный барьер и установила стационарную платформу на месторождении Marlim на глубине 780 м.

Тем временем Shell Oil использовала новые сейсмические технологии для поиска месторождений нефти на более глубоководных участках Мексиканского залива. В 1994 г. была введена в эксплуатацию первая глубоководная платформа Auger, которая имела над морем 26 этажей и уходила под воду на глубину 870 м. На это потребовалось девять лет – с момента заключения контракта на аренду участка – и $1,2 млрд, и даже в самой Shell расценивалось как большая авантюра. Но месторождение оказалось намного богаче, чем ожидалось, и в конечном итоге комплекс стал давать более 100 000 баррелей нефти в день. Платформа Auger вышла в глубоководную зону Мексиканского залива и превратила его в перспективный центр нефтегазодобычи и технологического прогресса. Между компаниями развернулась острая конкуренция за контракты на аренду участков, которые продавались федеральным правительством. Благодаря премиям и роялти они стали важным источником дохода для федерального бюджета^4.

Рост сектора глубоководной добычи в мировых масштабах был впечатляющим – с 1,5 млн баррелей в день в 2000 г. до 5 млн баррелей в 2009 г. К тому времени по всему миру на глубоководных участках было пробурено 14 000 поисково-разведочных и эксплуатационных скважин. Отныне глубоководную добычу стали называть передовым краем мировой нефтяной промышленности. Наиболее перспективные районы расположены в углах так называемого «золотого треугольника» – в водах Бразилии, Западной Африки и Мексиканского залива. На самом деле в 2009 г. Мексиканский залив был самой быстрорастущей нефтеносной провинцией в мире^5.

Deepwater Horizon

Утром 20 апреля 2010 г. с побережья Луизианы взлетел вертолет и направился в сторону от берега над ровной, будто зеркало, морской гладью. Его пунктом назначения была буровая платформа Deepwater Horizon, находившаяся в 80 км от побережья Луизианы. Полупогружная установка пятого поколения для сверхглубоководного бурения, Deepwater Horizon была чудом передовых инженерных технологий. На борту вертолета в то безмятежное утро находилось два топ-менеджера компании Transocean, которой принадлежала буровая установка, и представители компании BP, арендовавшей платформу все девять лет ее эксплуатации. Они летели, чтобы поблагодарить персонал Deepwater Horizon за безупречное соблюдение техники безопасности.

Платформа работала на скважине Macondo вот уже 80 дней. Устье скважины находилось на глубине 1500 м, а сама скважина углубилась в морское дно приблизительно на 4 км, где была открыта очередная крупная нефтяная залежь. Работы были почти завершены. Все, что оставалось сделать, – установить на скважину гигантскую цементировочную пробку, после чего буровую установку планировалось переместить на другой участок. Через несколько дней на место должна была прибыть стационарная эксплуатационная платформа, снять заглушку с Macondo и начать добычу. В процессе бурения бригада постоянно сталкивалась с серьезными проблемами: самой опасной из них были так называемые газопроявления – сильный приток газа в скважину из газовых пластов. Иногда Macondo даже называли «скважиной в ад». Но теперь все трудности, казалось, были позади.

Буровой бригаде на Deepwater Horizon предстоял завершающий этап работ, требующий особого внимания и технически сложный, но в то же время хорошо знакомый с точки зрения необходимых операций. Предыдущим вечером, 19 апреля, было решено обойтись без акустической цементометрии – процедуры, которая представила бы данные о том, насколько надежно «схвачена» цементом скважина. Она была сочтена ненужной. Все остальное шло по плану.

Однако на глубине многих тысяч метров под морским дном по нарастающей шел опасный, скрытый процесс. Нефть и еще более опасный газ медленно просачивались сквозь цемент, который должен был обеспечивать герметичность скважины.

В 21:41 20 апреля капитан стоящего рядом судна снабжения Damon Bankston увидел, как из верхушки буровой вышки с невероятной силой вырвался гейзер. Он спешно позвонил на Deepwater Horizon. Дежурный на капитанском мостике сказал ему, что у них «проблема» на скважине, и приказал как можно скорее отойти от платформы. После этого связь оборвалась.

У нас проблема

На самой буровой платформе один из рабочих в панике позвонил начальству. «У нас проблема. На скважине выброс». Люди пытались взять ситуацию под контроль, но безуспешно. Этому мешала всеобщая растерянность, плохая коммуникация, отсутствие четкой информации и неумение персонала действовать в такой чрезвычайной ситуации.

Но оставалась еще одна линия защиты – 450-тонный пятиуровневый противовыбросовый превентор, находящийся на дне моря у устья скважины. Оборудованный мощными клешнеподобными устройствами, называемыми срезающими плашками, он должен был перерубить бурильную колонну и заглушить скважину, предотвратив выброс поднимающейся по трубе нефти или газа. Это было отказоустойчивое устройство, которое должно срабатывать при отказе всех остальных систем, последняя линия обороны. Превентор был активизирован. Но случилось невообразимое. Клешни не смогли полностью перерезать трубу.

В 21:47 раздался ужасающий шипящий звук. Из скважины под высоким давлением вырывается газ. Было достаточно искры, чтобы произошла катастрофа. В 21:49 платформу сотряс первый взрыв, затем второй, и еще и еще. На платформе вышли из строя двигатели, отключилось электричество. Она раскачивалась и бешено вибрировала. В конце концов вся буровая была охвачена огнем.

Незадолго до полуночи прибыла береговая охрана и начала поисково-спасательные работы. 22 апреля, два дня спустя после аварии, буровая платформа Deepwater Horizon, выпотрошенная и деформированная, ушла под воду. На следующий день поиск выживших был прекращен. Из 126 человек, находившихся на платформе, 11 погибли^6.

Как остановить нефть?

На момент аварии на Deepwater Horizon в нефтегазовой отрасли не существовало иных проверенных способов остановки утечки нефти из глубоководных скважин помимо надлежащего срабатывания противовыбросового превентора. Если это не удавалось, оставался единственный выход – пробурить наклонную разгрузочную скважину, чтобы снизить давление нефти и зацементировать аварийную скважину. Но на это требовалось не меньше трех месяцев. Размышляя об этом сегодня, все признают, что никто всерьез не думал о возможности катастрофы такого масштаба. «Все наши корпоративные исследования говорили о том, – сказал тогдашний глава BP Тони Хейворд, – что такая авария просто не могла произойти»7.

За последние десятилетия произошло несколько серьезных аварий и крупных выбросов. Но воды США не видели крупных аварий со времен разлива в Санта-Барбаре в 1969 г. С 1971 по 2009 г., по данным Министерства внутренних дел США, общее количество нефти, попавшее в федеральные воды в результате выбросов, составляло всего 1800 баррелей, т. е. в среднем 45 баррелей в год^8.

Но теперь случилось невероятное, и утечку нужно было срочно останавливать. Начался напряженный процесс инженерной и технологической импровизации, объединивший всех – BP, ее подрядчиков, другие компании, сторонних специалистов и даже чиновников и ученых, которые вначале мало что знали о нефти, но быстро стали экспертами.

Было перепробовано множество подходов в попытках закупорить скважину. Но все безрезультатно. Наконец, в середине июля, через 88 дней после аварии, BP установила защитный купол. Macondo была замурована, и нефть перестала вытекать в Мексиканский залив. Два месяца спустя, 19 сентября, аварийной скважины на глубине почти 5,5 км достигла разгрузочная скважина, через которую закачали глинистый раствор и цемент. Правительство США официально признало скважину Macondo «окончательно заглушенной»9.

Борьба с разливом

Как оказалось, ни правительство, ни нефтедобывающая промышленность не были готовы не только к самой аварии, но и к ее экологическим последствиям. Как бороться с выбросом нефти такого масштаба, приходилось решать на ходу. Целая флотилия из 6700 судов всех видов была задействована для ограничения распространения нефтяного пятна и сбора нефти, на суше многочисленная армия добровольцев занималась очисткой пляжей. В целом в кампании по очистке участвовало 45 000 человек.

Говорили, что на восстановление экологии Мексиканского залива уйдут десятилетия, а некоторые его части могут вообще никогда не оправиться от последствий аварии. Но в августе 2010 г. Национальная академия наук пришла к заключению, что три четверти разлитой нефти уже испарилось, было собрано, сожжено или растворилось в воде естественным образом. Становилось ясно, что последствия разлива на Макондо не такие катастрофические, как казалось вначале^10.

Само море подсказало решение. Естественный выход нефти из трещин на дне залива, а это, по оценкам, миллион баррелей в год, в сочетании с теплыми водами создавал благоприятную среду для бактерий hydrocarbonolostic, которые питаются нефтью. Для них разлив нефти из Macondo был манной небесной, и они принялись за работу. В результате, нефть разложилась и исчезла намного быстрее, чем ожидалось^11. В следующие несколько месяцев исследования подтвердили, что микробы разложили большую часть нефти и газа, попавших в море из скважины. Как выразился один ученый: «Бактерии сработали быстрее, чем мы ожидали»12.

Правительство и компании

Администрация Обамы ввела мораторий на любое бурение в Мексиканском заливе, который через некоторое время сняли. Администрация реорганизовала аппарат регулирования шельфовой добычи. Прежнее агентство было разделено на три, одно из которых отвечало за лицензирование, другое – за безопасность и защиту окружающей среды, а третье – за сбор лицензионных платежей. Администрация также хотела избежать любого намека на «потворство» нефтегазовому сектору. Теперь чиновники, отвечающие за контроль безопасности, обязаны были привозить с собой обеды, когда они летели за несколько сотен миль инспектировать платформы, и им запрещалось принимать что-либо от местных сотрудников, даже бутылку холодной воды в жаркий день^13.

Методам ликвидации аварий с отказом всех систем безопасности пришлось учиться в условиях колоссального давления в предельно сжатые сроки – за несколько месяцев вместо нескольких лет. Впоследствии ряд ведущих мировых нефтяных компаний учредили некоммерческую организацию Marine Well Containment Corporation с первоначальным капиталом $1 млрд, которая должна иметь опыт и оборудование, позволяющее в случае крупной аварии быстро заглушить скважину и ликвидировать последствия разлива. Другие компании сформировали аналогичный консорциум Helix Well Containment Group, целью которого также является оперативная помощь в ликвидации аварий.

Что же касается аварии в Мексиканском заливе, то расследование пришло к заключению (как это часто бывает после крупных катастроф), что к ней привела не одна причина, а целый ряд ошибок, упущений и совпадений в человеческих оценках, технических решениях, эксплуатации, вылившихся в катастрофу. Не будь одного из этих звеньев, и катастрофа могла бы не случиться^14.

Таково было заключение правительственной комиссии, назначенной президентом Обамой. «Неконтролируемый выброс произошел вследствие того, что наложение и взаимодействие отдельных факторов риска, упущений и прямых ошибок сокрушило все средства обеспечения безопасности, предназначенные для предотвращения таких событий», – отметила она в итоговом отчете. И добавила: «Подобный выброс из скважины при глубоководном бурении не был статистической неизбежностью»15.

Богатая полезными ископаемыми глубоководная часть Мексиканского залива скорее всего и дальше будет оставаться одним из важнейших источников энергоносителей для США. Морская нефтедобыча имеет большое значение не только для энергетики, но и для экономики страны. В 2010 г. этот сектор обеспечивал 400 000 рабочих мест только в четырех штатах Мексиканского залива – Техасе, Луизиане, Миссисипи и Алабаме. Кроме того, морская нефтегазовая индустрия может принести в государственный бюджет около трети триллиона долларов в виде налогов и роялти за следующий десятилетний период^16.

Подсолевые месторождения: следующий рубеж

К тому времени Бразилия уже обошла США, став крупнейшим в мире производителем нефти на глубоководных месторождениях. «Нам нужно было найти нефть во что бы то ни стало, – сказал Хосе Серхио Габриэлли, бывший президент Petrobras. – Поскольку на берегу мы ее не нашли, пришлось искать в море». Сегодня Бразилия на пути к тому, чтобы стать крупнейшим поставщиком нефти в мире, оставив позади даже Венесуэлу, которая почти столетие была ведущим производителем нефти в Южной Америке. Это стало возможным благодаря техническому прогрессу, открывшему новые горизонты.

Нефтегазоносный бассейн Сантос протянулся на 800 км вдоль южного побережья Бразилии. Под морским дном находится пласт соли толщиной более 1,5 км. Разумеется, добыча нефти в подсолевых месторождениях ведется давно, в том числе и в Мексиканском заливе, но не под такими толстыми пластами. Нефтяники давно предполагали, что под соляным пластом в бассейне Сантос могут скрываться богатые запасы нефти, но сейсморазведка – картирование подземных структур – была фактически невозможна, поскольку соль настолько рассеивала сейсмические сигналы, что они не поддавались обычной интерпретации. «Нам помогла чистая математика, – сказал Габриэлли. – Мы разработали алгоритмы, которые позволили устранить искажения и заглянуть в толщу солевых слоев».

Первым было открыто месторождение Parati. Petrobras вместе со своими партнерами компаниями BG и Galp также бурила скважину на месторождении Tupi, которая стала самым сложным проектом, когда-либо предпринятым бразильцами. Ее стоимость составила $250 млн. На глубине 1800 м скважина углублялась в морское дно на 4,5 км. Чтобы справиться с особенностями соляного пласта, который постоянно перемещается, как слой ила, потребовались новые сложнейшие технологии.

Когда директор по разведке и добыче в Petrobras Гильерме Эстрелла докладывал правлению о результатах бурения, он начал издалека – с того, что происходило 160 млн лет назад, когда в результате расхождения двух континентов, Африки и Южной Америки, сформировался соляной пласт над залежами нефти, которые уже существовали и превратились в подсолевые.

«Когда мы слушали его, – вспоминал Габриэлли, – мы думали, что Эстрелла – не только великий геолог, но и великий мечтатель. Но когда он назвал нам цифры, мы вздрогнули».

Эта скважина наткнулась на супергигантское месторождение – по оценкам, от 5 млрд до 8 млрд баррелей извлекаемых запасов – самое крупное месторождение в мире, открытое после Кашагана в Казахстане в 2000 г. Становило ясно, что подсолевые месторождения в бассейне Сантос могут стать новым источником нефти, глубоководным Кувейтом. Дилма Руссефф, действующий президент Бразилии, назвала подсолевые месторождения «пропуском в будущее». Однако добавила: «Они станут пропуском… только в том случае, если мы добьемся сбалансированного сочетания технических достижений, социального прогресса и заботы об охране окружающей среды»17.

Если освоение месторождений будет продвигаться более-менее так, как запланировано, и не возникнет непредвиденных трудностей и разочарований, уже через полтора десятилетия совокупная добыча в Бразилии может подняться почти до 6 млн баррелей в день, что почти в два раза больше сегодняшнего уровня добычи Венесуэлы. Разумеется, потребуются колоссальные инвестиции – по оценкам, $0,5 трлн или более – но это выдвинет Бразилию в ряды ведущих мировых производителей нефти и сделает одним из ключевых источников глобальных поставок нефти на десятилетия вперед.

Из второстепенных источников в основные: канадские нефтяные пески

В апреле 2003 г., через несколько недель после начала войны в Ираке, в сенате США были проведены слушания по вопросам международной энергетической безопасности. Председатель подкомитета по международным отношениям был поражен услышанным. «Произошло нечто крайне важное, чему, как ни странно, никто не придал значения, – заявил один из выступавших. – Впервые с середины 1980-х гг. мировые запасы нефти существенно выросли». Но источником этой новости стал не Ближний Восток. Если раньше считалось, что второе место в мире по запасам нефти занимает Ирак, то теперь он отошел назад. Канада скорректировала данные о своих доказанных запасах нефти, увеличив их с 5 до 180 млрд баррелей, что поставило ее на второе место в мире после Саудовской Аравии^18.

Первоначально заявление Канады было встречено с недоверием. Но в последующие годы оценки подтвердились. Мало того, этот специфический нетрадиционный источник нефти – канадские нефтеносные пески – оказался очень удачно расположен со стратегической точки зрения, буквально у порога США.

В течение многих лет разработка нефтяных песков, которые иногда называют битуминозными песками, казалась в лучшем случае экономически нецелесообразной, поэтому эти ресурсы как таковые сбрасывались со счетов. Но за последние несколько лет нефтяные пески превратились в быстрорастущий источник новых поставок в Северной Америке. Растущие объемы добычи поставили Канаду на пятое место среди крупнейших производителей нефти в мире. Значение этого огромно. Если бы «нефтяные пески» были независимой страной, эта страна стала бы самым крупным поставщиком сырой нефти в США^19.

Нефтеносные пески расположены главным образом на севере канадской провинции Альберта, включая бассейн реки Атабаска. Пески представляют собой смесь песка, глины и полужидкого битума. Этот асфальтоподобный битум, форма сверхтяжелой нефти, имеет вязкую или твердую консистенцию и не течет, как обычная нефть. Именно поэтому его коммерческая добыча так трудна. В теплую погоду небольшое количество битума просачивается на поверхность земли в виде густой, смолистой жидкости. Столетия назад местные индейские племена использовали ее для смоления своих каноэ.

В первые десятилетия XX в. некоторые ученые, заинтригованные этими просачиваниями, вместе с дельцами, манимыми мечтами о богатстве, начали совершать походы в бассейн реки Атабаска в северной части провинции Альберта и в отдаленное поселение Форт-Макмюррей, которое в то время представляло собой дюжину строений и сообщалось с внешним миром четыре раза в год при доставке почты, да и то если позволяла погода. Экспедиции обнаружили признаки того, что простирающиеся вокруг Форт-Макмюррея на сотни миль болотистые низины богаты залежами нефтеносного песка, но как извлекать из них нефть, было совершенно непонятно. В 1925 г. химик из Университета Альберты наконец-то придумал, как отделить битум от песка и глины и сделать его текучим, но только в лабораторных условиях. В течение десятилетий исследователи пытались сделать извлечение жидкой нефти из песков экономически приемлемой.

Некоторые, однако, отказывались признать поражение перед нефтяными песками, например Ховард Пью, президент Sun Oil, который, по словам его коллеги, «буквально влюбился в тамошние ресурсы». В 1967 г. Sun Oil запустила первый масштабный проект по освоению нефтеносных песков. «В наш атомный век ни одна страна не может чувствовать себя в безопасности, если она не обеспечена нефтью, – говорил Пью. – Нефть из района Атабаски может сыграть важную роль». В рамках так называемого проекта «Великие канадские нефтяные пески» неглубоко залегающие пески извлекались и перерабатывались уже на поверхности, где битум превращался в жидкую нефть. Но результаты этого проекта никак нельзя было назвать «великими». Предприятие сталкивалось с одной технической проблемой за другой^20.

Наряду со значительными техническими трудностями обескураживали и условия эксплуатации. Зимой температура в этом регионе падает до –40 °С, в результате чего болота настолько промерзают, что по ним может проехать грузовик. Весной они вновь превращаются в топи, в которых тот же грузовик может целиком уйти под воду.

Экономическая среда тоже была неблагоприятной. В 1970-е гг. Канада проводила чрезвычайно националистическую энергетическую политику с высокими налогами. Возможно, это и отражало дух времени, однако ставило на грань выживания рискованное долгосрочное предприятие, требовавшее вложения миллиардов долларов. Освоение нефтяных песков было заморожено, поскольку компании стали сворачивать операции и уходить в другие места.

Мегаресурсы

Только в конце 1990-х гг. нефтяные пески начали показывать себя, чему способствовала радикальная налоговая реформа, ослабление государственного вмешательства и значительный технический прогресс. Процесс добычи был модернизирован, стал более масштабным и более гибким. Стационарные ленточные транспортеры были заменены огромными грузовиками с самыми большими шинами в мире. Различными методами из песка выделялся битум, из которого в конечном счете можно было получить бензин, дизельное и реактивное топливо и другие традиционные нефтепродукты.

Прорывом стало внедрение нового способа разработки нефтяных песков in situ (что на латыни значит «на месте») без поднятия породы на поверхность, т. е. перенесение ключевого звена производственной цепи под землю. Это было значительным шагом вперед по ряду причин, в том числе и потому, что 80 % нефтяных песков залегают слишком глубоко для добычи открытым методом.

При использовании этого способа перегретый пар, получаемый при сжигании природного газа, подается под землю для разжижения битума. В результате образуется достаточно текучая жидкость – смесь битума и горячей воды, – которая поднимается через скважину на поверхность. Наиболее известен метод парового гравитационного дренирования – технология SAGD (Steam-Assisted Gravity Drainage), которая была названа «наиболее значимым усовершенствованием в области разработки нефтяных песков» за последние полвека^21.

В общей сложности с 1997 г. в нефтяные пески провинции Альберта было вложено более $120 млрд. Теперь их называют «мегаресурсами». Производство нефти из нефтяных песков увеличилось с 600 000 баррелей в день в 2000 г. до 1,8 млн баррелей в 2012 г., т. е. утроилось. К 2020 г. оно может вырасти до 3 млн баррелей в день, что превышает текущие уровни суточной добычи в Венесуэле или в Кувейте. Если добавить к этому традиционные углеводороды, то к 2020 г. суточные объемы производства в Канаде суммарно могут достичь 4 млн баррелей.

Между тем проблемы в разработке нефтяных песков остаются. Проекты предполагают масштабное промышленное строительство в довольно отдаленных районах. Они являются одними из самых затратных, особенно когда конкуренция поднимает стоимость рабочей силы и оборудования. Но нефтеносные пески привлекательны в ином плане. Нет опасности, что разведывательные работы окажутся безрезультатными. Такие месторождения не иссякают так быстро, как традиционные, и функционируют на протяжении очень долгого времени.

Одна из экологических проблем связана с воздействием разработки недр на местную природу, которое, надо признать, бросается в глаза. Но это воздействие ограничено. На сегодняшний день территория, где осуществляется разработка, в совокупности не превышает 600 км^2 в провинции Альберта, сопоставимой по площади со штатом Техас. Когда участок выработан, операторы обязаны рекультивировать его. Жидкие отходы, похожие на сметанообразную грязь, сливаются в пруды-отстойники. Общая площадь прудов составляет примерно 170 км^2. Обустройство таких прудов, как и остальное производство, регулируется правительством провинции Альберта. В последнее время регулирующие органы стали требовать внедрения новых процессов, предназначенных еще больше ограничить экологическое влияние отстойников^22.

Другая экологическая проблема носит не локальный, а глобальный характер и вызывает наибольшие споры. Это выбросы парниковых газов, особенно диоксида углерода (CO_2), связанные с производственным процессом. Их объем при получении барреля нефти из битуминозных песков больше, чем при производстве обычной нефти, поскольку для разжижения битума под землей требуется большое количество тепла.

Выбросы углекислого газа сделали нефтеносные пески первоочередной целью для экологических групп. Противники разработки нефтеносных песков превратили трубопровод, известный как Keystone XL, в общенациональную проблему. При длине около 2500 км этот трубопровод стоимостью $7 млрд увеличивает суммарную протяженность нефтепроводов в США менее чем на 1 %. Однако он должен стать главным каналом для перекачки жидких продуктов переработки нефтеносных песков – 800 000 баррелей в день, что эквивалентно примерно трети иранского экспорта нефти.

В попытке не допустить строительства трубопровода его противники фактически нацелились на ограничение разработки нефтеносных песков. Более того, в кампании против нефтеносных песков они видят более широкую цель. Как выразился руководитель одной крупной экологической организации, «нам нужно с чего-то начать, чтобы покончить с привязанностью к нефти»23.

Но насколько больше выбросы углекислого газа по сравнению с традиционной нефтью? Лучший способ оценки вредного воздействия – анализ «от скважины до колес», т. е. определение суммарных выбросов СО_2 для всей цепочки от добычи до выхлопной трубы автомобиля. Исследования показали, что баррель нефти из нефтяных песков увеличивает выбросы СО_2 в атмосферу примерно на 12–15 % по сравнению с баррелем обычной нефти, потребляемым в США. Причина столь незначительной разницы в том, что львиная доля CO_2 образуется в двигателях внутреннего сгорания и попадает в атмосферу из выхлопной трубы^24. Это примерно столько же, сколько дает тяжелая нефть, главный конкурент нефтеносных песков.

Технологии производства нефти из нефтяных песков продолжают развиваться, и все более сложные подходы применяются для снижения экологического воздействия и выбросов CO_2 в процессе производства. Сами масштабы залежей и их надежность стимулируют стремительное развитие этого сектора. Объемы запасов колоссальны, поскольку 175 млрд баррелей извлекаемых запасов нефти – это всего лишь 10 % от 1,8 трлн баррелей, которые находятся в нефтеносных песках Канады. Разработка остальных 90 % требует дальнейшего развития технологий.

Надземные риски

Единственное место в мире, которое по объемам запасов нетрадиционной нефти может составить конкуренцию нефтяным пескам Канады, – пояс Ориноко в центральной Венесуэле. Нефть здесь находится в форме битумов, перемешанных с песком и глиной. Потенциал этих месторождений огромен, хотя для их освоения требуются новые технологии и значительные инвестиции. Между тем ожидания в отношении поставок с месторождений Ориноко пришлось существенно снизить в последние годы, но не из-за ограниченности самих запасов, а из-за происходящего на земле.

Пояс Ориноко был уникальным призом. Занимая площадь 140 000 км^2 и простираясь на 600 км, он содержит, по оценкам, 210 млрд баррелей технически извлекаемых запасов. Это намного больше, чем в настоящее время экономически рентабельно для разработки. А его потенциал впечатляет еще больше – 610 млрд баррелей нефти.

Битуминозные пески Ориноко очень сложны для разработки. Как и нефть, содержащаяся в песках Канады, сверхтяжелая нефть пояса Ориноко настолько плотная и вязкая, что сделать ее текучей непросто. Ее добыча началась еще в 1970-е гг., но сильно ограничивалась высокой себестоимостью и существующими технологиями.

Чтобы наладить добычу битума в промышленных масштабах и его переработку в жидкую нефть, требовались передовые технологии, огромные инвестиции и стабильный инвестиционный климат. В 1990-е гг. Венесуэла пригласила международные компании.

Некоторые из них остались в стране, но на зависимых ролях. Пришли новые операторы, в том числе вьетнамские и российские компании. Правительство Венесуэлы поставило цель утроить объемы нефтедобычи в бассейне Ориноко до 2 млн баррелей в день к 2013 г. Между тем некоторые сомневаются, что удастся сохранить даже текущие уровни производства, учитывая финансовые и технические проблемы. В конце концов, объемы добычи в остальных частях страны уже упали вследствие нехватки инвестиций и квалифицированных управленцев^25.

В автоклаве матери-природы

Несмотря на разнообразие нетрадиционных углеводородов, у них есть и нечто общее – все они требуют поиска способа добычи запасов, о которых давно знали, но не могли использовать в коммерческих масштабах.

Горючие сланцы пока еще ждут такого прорыва. Они отличаются высокой концентрацией незрелого предшественника нефти керогена. Кероген – органическое вещество, которое по каким-либо причинам не варилось миллионы лет в автоклаве матери-природы и поэтому не успело превратиться в то, что мы называем нефтью. По оценкам, запасы горючих сланцев в мире огромны: 8 трлн баррелей, из которых 6 трлн находятся в США и в основном сконцентрированы в Скалистых горах. Во время Первой мировой войны, когда в стране почти не было бензина, журнал National Geographic писал, что «автомобилистов не может не радовать весть о том… что горючие сланцы способны удовлетворить потребности в бензине наших детей и детей наших детей, на много поколений вперед. Угроза исчезновения безлошадных повозок окончательно предотвращена». Но первоначальные надежды на топливо из сланцев пришлось похоронить из-за крайне высокой себестоимости, отсутствия эффективной технологии и изобилия обычной нефти.

В конце 1970-х гг., еще не оправившись от шока нефтяного эмбарго, в самый разгар паники, вызванной иранской революцией, Вашингтон начал энергичную кампанию по созданию новой промышленности, которая согласно плану должна была производить 5 млн баррелей синтетического топлива в день. Горючие сланцы были приоритетным направлением. Нефтяные компании объявили о начале крупных проектов. Но через пару лет все проекты были резко свернуты. Кампания по освоению горючих сланцев потеряла всякий смысл в условиях избытка нефти на мировом рынке, падающих цен, и стремительно растущих затрат на разработку горючих сланцев, коммерческая добыча которых к тому моменту даже не началась^26.

Между тем сегодня некоторые упорные компании, как крупные, так и не очень, вернулись к работе над горючими сланцами. Они пытаются найти новые экономически рентабельные способы ускорить протекание естественных процессов и научиться превращать кероген в коммерческое топливо не за несколько миллионов лет, как это делает природа, а гораздо быстрее.

Есть и другие виды нетрадиционной нефти, масштабы производства и значение которых могут существенно возрасти в ближайшие годы, особенно это относится к топливу, производимому из угля и природного газа. Технологии производства синтетического топлива из угля активно развиваются в Южной Африке, из природного газа – в Катаре. Те и другие требуют значительных технических разработок. Но высокие издержки сдерживают оба процесса от дальнейшего расширения, по крайней мере на данный момент.

Нефть из малопроницаемых пластов

Последним технологическим прорывом является доступ к новому крупному источнику нефти, о котором всего несколько лет назад никто всерьез не задумывался. Этот новый вид энергоресурсов называют «сланцевой нефтью» и часто путают с «горючими (нефтяными) сланцами», о которых мы говорили в предыдущем разделе. Однако сланцевая нефть содержится не только в горючих сланцах, но и в других породах, и иногда ее называют нефтью из малопроницаемых пластов. Людям давно известно, что сланцы и другие породы включают нефть. Но извлечь ее оттуда не было возможности, по крайней мере так, чтобы добыча оправдывалась экономически.

Ключ к решению проблемы был найден на задворках нефтяной промышленности, в гигантской нефтяной формации Bakken, находящейся под бассейном Уиллистон в штатах Северная и Южная Дакота и Монтана, а также в провинциях Саскачеван и Манитоба в Канаде. Bakken относился к тому разряду месторождений, где мелкие операторы бурят скважины, из которых добывают по нескольку баррелей нефти в день. К концу 1990-х гг. большинство специалистов разочаровались в Bakken, отзываясь о нем как о «экономически непривлекательном»27.

Но затем внимание нефтяников привлекла инновационная технология добычи сланцевого газа – так называемая технология горизонтального бурения и гидравлического разрыва. «Когда добыча сланцевого газа вдруг резко выросла, мы спросили себя: “Почему бы не применить этот метод к нефти?”» – вспоминает Джон Хесс, генеральный директор Hess Energy, одного из ведущих игроков на Bakken. Новые технологии сработали. Компании кинулись столбить участки, и Bakken охватил нефтяной бум. Рост был взрывообразным: производство сланцевой нефти на Bakken подскочило с 2850 баррелей в день в 2005 г. до более чем 600 000 в 2012 г. Через несколько лет, по прогнозам, оно может составить 800 000 баррелей в день^28.

Данный метод добычи начал распространяться. Вслед за Bakken другие похожие формации – месторождение Eagle Ford в Техасе, Bone Springs в Нью-Мексико и Three Forks в Северной Дакоте – стали горячими районами добычи сланцевой нефти. Более того, новые технологии начали применяться на старых месторождениях вроде Пермского нефтегазоносного бассейна в Техасе. Именно добычей сланцевой нефти, новейшего вида нетрадиционных углеводородов, объясняется 40 %-ный прирост объема добываемой в США нефти с 2008 по 2012 г. Прирост в 2 млн баррелей в день эквивалентен совокупному производству нефти в Нигерии, одной из основных стран ОПЕК.

Хотя разработка месторождений сланцевой нефти только началась, по предварительным оценкам, только в США ее извлекаемые запасы могут составлять 20 млрд баррелей. Это равносильно получению полутора аляскинских месторождений, но без дорогостоящего бурения в арктической зоне и строительства протяженного нового трубопровода. При таком уровне запасов США потенциально могут увеличить внутреннее производство нефти на 5 млн баррелей в день к 2020 г., что еще лет пять назад казалось немыслимым. Запасы сланцевой нефти в других частях мира пока что не подвергались исследованиям и оценке, но цифры, скорее всего, будут впечатляющими.

Эти виды нетрадиционных источников углеводородов объединяет то, что они не дают жидкую нефть на суше, которая была основным продуктом нефтяной промышленности с тех пор, как «Полковник» Дрейк пробурил первую скважину в Тайтусвилле в 1859 г. И все они расширяют традиционное определение нефти, помогая удовлетворять растущий глобальный спрос. К 2030 г. нетрадиционные жидкие углеводороды могут составить треть всех добываемых жидких углеводородов в мире. Но к тому моменту большинство из них, скорее всего, перейдет из разряда нетрадиционных углеводородов в разряд традиционных^29.

Глава 13

Энергетическая безопасность

Проблема энергетической безопасности на первый взгляд может показаться абстрактной – безусловно важной, но тем не менее довольно расплывчатой и трудно поддающейся определению. Но последствия нарушения поставок энергоносителей – и очевидные риски – говорят о ее реальности и актуальности для современной жизни. Без нефти мир лишится мобильности, а без вырабатываемого из нее электричества не будет эпохи Интернета.

Сегодняшний уровень зависимости от энергетических систем, их растущая сложность и влияние подчеркивают необходимость четкого понимания всех рисков и требований энергетической безопасности в XXI в. Сегодня торговля энергией все больше выходит за пределы национальных границ. Следовательно, энергетическая безопасность касается не только противодействия широкому спектру угроз, но и отношений между странами, их взаимодействия друг с другом и влияния энергетического вопроса на их национальную безопасность в целом.

Энергетическая взаимозависимость является реалией международной жизни на протяжении многих столетий^1. Но поворотный момент, когда энергетическая безопасность стала решающим фактором в международных отношениях, наступил чуть больше столетия назад в результате споров вокруг военно-морского флота перед началом Первой мировой войны. В 1907 г. самый высокопоставленный британский адмирал заявил, что заменить уголь жидким топливом «невозможно», поскольку «нефть не встречается в мире в достаточном количестве». Однако четыре года спустя, в 1911 г., Уинстон Черчилль, в то время первый лорд Адмиралтейства, принял историческое решение о том, что Британия должна «положить нефть в основу своего господства на море – для чего следует перевести военные корабли Королевского военно-морского флота с угля на жидкое топливо». Новое топливо позволило бы сделать британские военные корабли более быстрыми и маневренными по сравнению с германскими судами и принесло бы Великобритании критическое преимущество в англо-германской гонке морских вооружений. Как выразился сам Черчилль, переход на жидкое топливо означал «больше огневой мощи и больше скорости при меньших размерах и меньшей стоимости»2.

Но переход на жидкое топливо создавал новую серьезную проблему: проблему обеспечения поставок. У Великобритании не было своей нефти. Переход на жидкое топливо означал, что вместо надежных поставок уэльского угля Королевский флот попадал в зависимость от уязвимых поставок нефти морем из находящейся за 10 000 км Персии, как тогда называли Иран.

Критики утверждали, что это в высшей степени опасный и безрассудный шаг – ставить Королевский флот в зависимость от такой ненадежной и нестабильной страны, как Персия, которую один из высокопоставленных политиков назвал «отсталым, плохо управляемым поместьем, готовым развалиться в любой момент». Короче говоря, Персия мало подходила на роль надежного поставщика важнейшего стратегического ресурса для ведущей мировой державы.

Ответ Черчилля стал эталоном подхода к вопросу энергетической безопасности на все времена: диверсификация поставок. «Мы не должны зависеть ни от какого качества, ни от какого процесса, ни от какой страны, ни от какого маршрута и ни от какого месторождения, – сказал он парламенту в 1913 г. – Безопасность и уверенность в поставках нефти обеспечивается лишь разнообразием, и только разнообразием». Справедливость этой заповеди подтверждается снова и снова^3.

Возвращение проблемы энергетической безопасности

С начала XXI в. периодически возникающий дефицит предложения и всплески волатильности цен на нефть вызвали новую волну обеспокоенности по поводу энергетической безопасности. Новые факторы усиливали тревогу: нестабильность в ряде стран – экспортеров нефти, угрозы терроризма, возрождение ресурсного национализма, страх перед схваткой за поставки, стоимость импортируемой энергии и геополитическое соперничество. Политическая нестабильность, охватившая большую часть Северной Африки и часть Ближнего Востока в 2011 г. и 2012 г., привела к нарушению поставок и повышению цен на нефть на волне опасений. В основе всего этого лежит фундаментальная потребность стран – и всего мира – в надежной энергии, которая питает экономический рост.

Проблемы энергетической безопасности больше не ограничиваются одной нефтью. Еще недавно природный газ был в основном топливом национального или регионального масштаба. Но строительство транснациональных магистральных трубопроводов и развитие индустрии сжиженного природного газа (СПГ) превратили природный газ в глобальный бизнес. Масштабные отключения электричества в Северной Америке, подобные тем, что происходили на северо-востоке США в 2003 г., а также в Европе и России, усилили беспокойство в связи с надежностью электроснабжения. Серьезность проблемы подчеркнуло отключение электроэнергии в Индии в 2012 г., когда без света остались 670 млн человек, десятая часть населения мира.

Ураганы «Катрина» и «Рита», один за другим обрушившиеся на Мексиканский залив и его энергетический комплекс, вызвали нечто, с чем мир еще не сталкивался, по крайней мере в нынешние времена: комплексный энергетический крах. Казалось, все было связано между собой и все рухнуло одновременно: добывающие мощности и подводные трубопроводы в Мексиканском заливе; приемные терминалы, заводы по переработке нефти и природного газа, магистральные трубопроводы и системы электроснабжения на суше. Ураганы показали, насколько важна система электроснабжения, от которой зависит нормальное функционирование всего остального – перерабатывающих предприятий, коммуникационных систем, трубопроводов, обеспечивающих снабжение остальной части страны, и даже автозаправочных станций, на которых без электричества не работали колонки. В 2011 г. в Японии мощное землетрясение и цунами опустошили значительную часть страны и привели к аварии на атомной станции. Они разрушили систему электроснабжения региона, что парализовало коммуникацию и транспорт, привело к остановке предприятий и нарушению глобальных цепочек поставок, не позволило эффективно реагировать на чрезвычайную ситуацию. В 2012 г. супершторм «Сэнди» парализовал целый регион США – город Нью-Йорк, штаты Нью-Джерси и Коннектикут. Нижний Манхэттен погрузился во тьму наряду с другими районами, из-за отсутствия электроснабжения пришлось эвакуировать больницы, автомобилям скорой помощи катастрофически не хватало горючего, а службы оперативного реагирования ничего не могли сделать из-за отсутствия связи.

В Китае, Индии и других развивающихся странах хроническая нехватка электроэнергии наглядно демонстрирует все издержки ненадежности. Интернет и зависимость от сложных информационно-технологических систем породили новый набор уязвимостей в инфраструктуре энерго– и электроснабжения по всему миру, которыми могут воспользоваться те, кто хочет разрушить эти системы.

Составляющие энергобезопасности

Традиционное определение энергетической безопасности довольно простое: доступность энергоносителей в достаточных объемах по приемлемым ценам. Однако у энергетической безопасности есть несколько ключевых составляющих. Во-первых, это физическая безопасность – защищенность активов, инфраструктуры, цепочек поставок и торговых путей, а также обеспечение быстрой замены и переключения в случае необходимости. Во-вторых, это доступ к энергоресурсам. Под ним понимается возможность разрабатывать и приобретать энергоресурсы – физически, на договорной основе и коммерчески. В-третьих, это система, которая складывается из национальной политики государств и деятельности международных институтов, призванных обеспечивать скоординированные ответные меры в случае нарушения поставок и чрезвычайных ситуаций, а также поддерживать стабильность потока поставок. И, наконец, четвертая и принципиально важная составляющая, наиболее долгосрочная по своей природе – это инвестиции. Энергетическая безопасность требует такого политического и делового климата, который стимулирует инвестиции и развитие, чтобы гарантировать доступность поставок и необходимой инфраструктуры в будущем.

Страны-импортеры подходят к вопросу энергетической безопасности с точки зрения безопасности поставок. Страны-экспортеры рассматривают его с противоположной стороны. Они говорят о «безопасности спроса» на свой нефтяной и газовый экспорт, от которого зависит их экономический рост, значительная доля государственных доходов и, как следствие, социальная стабильность. Они хотят быть уверенными в спросе и ценах на свою продукцию, чтобы планировать бюджеты и будущие инвестиции.

Пределы «энергетической независимости»

В США проблема обеспечения энергетической безопасности часто рассматривается в свете энергетической независимости. С тех пор как эта доктрина была впервые провозглашена Ричардом Никсоном в его речи о начале грандиозного проекта «Независимость» в ноябре 1973 г., она стала мантрой американских политиков. Всего за три недели до этого произошло, казалось бы, невероятное, но вполне предсказуемое событие. Арабские страны – экспортеры нефти, владевшие «нефтяным оружием», наложили эмбарго на поставки нефти в западные страны в ответ на то, что США помогли Израилю быстро оправиться после внезапной атаки в октябре 1973 г. В результате цена на нефть подскочила почти в четыре раза. В своей речи Никсон сознательно предложил сформулировать цель для своего проекта «Независимость» в духе программы «Аполлон», инициированной его бывшим соперником Джоном Кеннеди в 1961 г., – «высадка человека на Луне и благополучное возвращение на Землю еще в этом десятилетии». Но Никсон стремился превзойти Кеннеди, торжественно пообещав, что США «достигнут полной независимости от какого-либо иностранного источника энергии в удовлетворении своих энергетических потребностей» не через десять, а уже через семь лет.

Столь смелое обещание удивило даже его собственных советников, которые считали, что добиться независимости в энергетике в такие сроки нереально. «Я три раза вычеркивал упоминания о “независимости” из черновика президентской речи, но каждый раз они оказывались на прежнем месте, – вспоминал один из спичрайтеров Никсона. – В конце концов меня вызвали и объяснили, что на этом настаивает сам старик».

Термин не только остался в речи президента, но и с тех пор прочно вошел в политический лексикон. Каждый президент США после Никсона считал необходимым обозначить достижение энергетической независимости как одну из приоритетных целей. Эта идея обладает большой привлекательностью для американской общественности и апеллирует к ностальгии по тем старым добрым временам, когда цены на нефть были низкими и США действительно могли выплыть в одиночку. В конце концов когда-то они были экспортером нефти номер один в мире^4.

Как показало дальнейшее развитие событий, отправить человека на Луну гораздо проще, чем добиться энергетической или хотя бы нефтяной независимости. (С точки зрения совокупного потребления энергии, включая природный газ, уголь, атомную энергию и возобновляемую энергию, США были самодостаточными на 80 % в 2011 г.) За четыре без малого десятилетия, прошедшие с момента объявления стратегии Никсона, доля импорта в объеме потребляемой США нефти увеличилась с 30 % до пиковых 60%5.

И все же достижение «меньшей зависимости» реально. Добыча нефти в США выросла на 40 % с 2008 по 2013 г., а потребление значительно снизилось. В результате чистый импорт нефти упал до 42 % в 2013 г. по сравнению с 60 % в 2005 г. В перспективе наращивание добычи нефти в США и Канаде – в сочетании с повышением топливной эффективности автомобильного парка – должно приблизить Северную Америку к энергетической самодостаточности. А с учетом роста морской добычи в Бразилии импорт нефти из Восточного полушария в Западное должен снизиться очень заметно. Нефть Восточного полушария все больше будет идти на восток, в Азию.

Стратегическое значение

Нефтяное эмбарго 1973 г. и последовавшее за ним сокращение поставок стали неожиданностью, вызвали панику, хаос, дефицит и экономические потрясения во всем мире. Компании, трейдеры и страны вступили в безумную схватку за нефть. Министры садились в самолеты и лично рыскали по миру в поисках источников обеспечения нефтью. Шок усугублялся глобальной тенденцией, предвестником которой, казалось, он стал – смещением глобального политического и экономического баланса от стран-импортеров и высокомерного «севера» в сторону стран-экспортеров и «юга», который тогда презрительно называли третьим миром.

Эмбарго породило дополнительную напряженность и антагонизм и в отношениях между самими западными правительствами, в условиях растущего давления они не скупились на взаимные обвинения и старались переиграть друг друга в борьбе за поставки. Некоторые пытались установить особые отношения со странами-экспортерами, чтобы заручиться привилегированным доступом к ресурсам. На самом деле происходящее рассматривалось многими как самый тяжелый и опасный кризис, с которым столкнулся западный альянс после Второй мировой войны.

Вся желчность и антагонизм того времени выплеснулись на поспешно созванной в 1974 г. в Вашингтоне энергетической конференции, когда министр иностранных дел Франции, раздраженный сотрудничеством других европейских стран с США, приветствовал своих коллег-министров фразой «Bonjour les traitres» – «Здравствуйте, предатели»6.

Формирование международного режима

Несмотря на царившую враждебность, в результате вашингтонской конференции появилось Международное энергетическое соглашение 1974 г. В нем в общих чертах обрисовывалась новая система коллективной энергетической безопасности, нацеленная на предотвращение нарушения поставок, урегулирование кризисов и прекращение ожесточенной конкуренции за поставки, которая могла привести к расколу альянса. Она должна была координировать действия развитых стран в случае нарушения поставок и поощрять параллелизм и сотрудничество в области энергетической политики. В то же время она задумывалась как средство сдерживания попыток экспортеров использовать «нефтяное оружие» в будущем. Эта система, которая в последующие годы совершенствовалась, модернизировалась и расширялась, и сегодня остается фундаментом энергетической безопасности и уверенности во времена нестабильности и угроз. Задача системы – обеспечивать страны-участницы бесперебойным снабжением энергией, чтобы гарантировать нормальное функционирование мировой экономики и, следовательно, предотвращать глубокие рецессии и худшие сценарии.

Соглашением предусматривалось учреждение Международного энергетического агентства (МЭА) как основного механизма реализации обозначенных целей. Кроме того, объединяя страны – потребители нефти в единый фронт, МЭА должно было служить противовесом ОПЕК. ОПЕК была создана в 1960 г. в ответ на резкое снижение ведущими нефтяными компаниями цен на нефть, которая является основным источников доходов для этих стран. В первое десятилетие деятельность ОПЕК была малозаметна. Организация даже не сумела получить дипломатического признания в Швейцарии и была вынуждена перенести свою штаб-квартиру из Женевы в Вену. Но в начале 1970-х гг. в условиях дефицитного нефтяного рынка и всплеска ресурсного национализма ведущие страны – экспортеры нефти захватили контроль над мировым рынком. В 1970-е гг. ОПЕК настолько доминировала на нефтяном рынке, что некоторые заговорили об «империи ОПЕК». МЭА должно было стать силой, позволяющей странам-потребителям противостоять этой новой империи.

Штаб-квартира МЭА располагается на левом берегу в Париже с видом на Эйфелеву башню. Членами МЭА являются 28 промышленно развитых стран. Агентство занимается мониторингом и анализом энергетических рынков, политики, технологий и исследований и, таким образом, служит своего рода «коллективным разумом в области энергетики» для национальных правительств.

Стратегические запасы

Одна из основных обязанностей МЭА состоит в координировании перераспределения имеющихся запасов нефти между участниками при прекращении поставок. В соответствии с международным соглашением каждая страна – член МЭА обязана иметь стратегические запасы нефти в собственности государства, как стратегический нефтяной резерв в США, или частных компаний, но под контролем государства. Решение об использовании резервов принимается совместно и, в случае серьезного нарушения поставок, может дополняться мерами по сокращению потребления нефти. Разумеется, решения о применении или не применении конкретных мер находятся в компетенции национальных правительств.

В настоящее время совокупные стратегические запасы стран – членов МЭА составляют примерно 1,5 млрд баррелей нефти, из которых около 700 млн баррелей находятся в стратегическом нефтяном резерве США. В случае прекращения иранских поставок на рынок эти 1,5 млрд баррелей позволят компенсировать возникший дефицит почти два года.

Стратегический нефтяной резерв США вкупе с резервными запасами МЭА может рассматриваться как гигантский страховой полис. Эти запасы служат противоядием от паники, источником уверенности и важным средством сдерживания тех действий, которые иначе могли бы привести к нарушению поставок^7.

С момента создания системы 30 лет назад участники МЭА всего три раза распечатывали стратегические запасы в силу чрезвычайной необходимости. Первый раз резервы были открыты во время кризиса в Персидском заливе 1990–1991 гг. В январе 1991 г., как раз накануне военной операции, МЭА скоординировало использование стратегических запасов по всему миру. Второй раз агентство задействовало резервы летом 2005 г., чтобы справиться с нарушением поставок, вызванным причиной иного рода – ураганами «Катрина» и «Рита». Вряд ли основатели МЭА могли предполагать, что когда-нибудь система перераспределения запасов в чрезвычайных ситуациях будет использована для помощи самим США. В третий раз резервы были распечатаны в 2011 г. в связи с сокращением поставок из Ливии, где шла гражданская война, и опасениями, что дальнейший рост цен может подорвать восстановление мировой экономики.

Диалог

МЭА не стоит на месте, и сегодня одна из его миссий заключается в налаживании диалога со странами-потребителями, не входящими в эту организацию, а также со странами-производителями, членами и не членами ОПЕК. Это отражает глубокую перемену в отношениях между импортерами и экспортерами нефти, заключающуюся в отходе от конфронтации 1970-х гг. и начале глобального диалога между потребителями и производителями энергии^8. Если Международное энергетическое соглашение заложило фундамент для развития системы глобальной энергетической безопасности, то начало диалога стало новым этапом ее развития.

Первым шагом к налаживанию диалога между производителями и потребителями стал семинар в отеле Kleber в Париже в первые два июльских дня в 1991 г. Несколькими месяцами ранее закончилась война в Персидском заливе. Но если в свое время Октябрьская война породила конфронтацию, то теперь война в Персидском заливе 1991 г. перезагрузила систему и открыла дверь для диалога. Согласовав свои действия с потребителями, страны ОПЕК увеличили добычу, чтобы компенсировать потерю поставок из Ирака и Кувейта. (Кроме того, не надо забывать, что некоторые из них во главе с Саудовской Аравией являлись членами антииракской коалиции, одной из главных целей которой была защита саудовских нефтяных месторождений от Ирака.) Какой бы ни была подоплека, это продемонстрировало заинтересованность всех сторон в обеспечении энергетической безопасности и стабильности на нефтяных рынках. После встречи министр нефтяной промышленности Франции сообщил, что семинар позволил делегатам «преодолеть определенные табу. Эпоха конфронтации, мы надеемся, подошла к концу, ей на смену должны прийти диалог и коммуникация». Но не все были готовы ломать табу. Желая сохранить некоторую дистанцию, американская делегация настояла на том, чтобы сидеть не за общим столом переговоров, а за отдельным «детским столиком» чуть поодаль.

Таково было начало ныне набирающего обороты глобального энергетического диалога, затрагивающего широкий спектр тем от энергетической безопасности и волатильности цен на нефть до старения рабочей силы, улавливания и связывания СО_2, и – в числе наиболее важного – улучшения прозрачности и качества энергетических данных. Сегодня страны-экспортеры хорошо понимают свою заинтересованность в росте и процветании глобальной экономики, которая в конечном итоге создает рынок для их нефти и куда инвестируют свои несметные богатства их фонды национального благосостояния. В 2009 г. промышленно развитые страны «Большой восьмерки» призвали «производителей и потребителей повысить прозрачность и углубить диалог»9.

Механизмом для диалога стал Международный энергетический форум. Одна из его миссий состоит в координации Совместной инициативы в области информации о нефти. Цель этой инициативы – обеспечить более полные и прозрачные данные о предложении и спросе и состоянии запасов, необходимые для лучшего функционирования мировых рынков. На страны, участвующие в форуме, приходится около 90 % глобального производства и потребления нефти и природного газа. В нем участвуют члены МЭА и ОПЕК.

Диалог между производителями и потребителями энергии задает конструктивный формат коммуникации, он отвечает интересам всех сторон, которые зависят друг от друга в этой жизненно важной сфере. Но, разумеется, у этого диалога есть свои пределы. Каким бы плодотворным он ни был во времена стабильности, подлинной проверкой всегда является работоспособность в трудные времена. Во время скачка цен на нефть в 2008 г. он обеспечил механизм для восстановления стабильности на рынке. Без него рост цен мог быть еще значительнее и ударить еще сильнее по мировой экономике. В 2012 г. в условиях высоких цен на нефть и санкций, ограничивающих экспорт нефти из Ирана, некоторые производители пришли к согласию с потребителями относительно рисков, которые высокие цены создают для глобальной экономики. Страны-экспортеры, прежде всего Саудовская Аравия, существенно увеличили добычу нефти и сбили цены. Это наглядно показало, что любой диалог на самом деле зависит от отношений не между блоками, а между конкретными странами, а также от того, какие интересы они преследуют и как далеко готовы зайти в преследовании своих интересов.

Работоспособная система

Опыт, накопленный за десятилетия после создания МЭА, позволил выделить общие принципы, которые должны лежать в основе системы реагирования на чрезвычайные ситуации и определять все аспекты энергетической безопасности.

Ключевой принцип был провозглашен Уинстоном Черчиллем 100 лет назад – диверсификация поставок. Наличие у страны множества источников нефти и множества разных источников энергии позволяет минимизировать последствия перебоев с поставками. Это отвечает не только интересам потребителей, но и интересам производителей, для которых важна долгосрочная стабильность на рынке.

Энергетическая система должна обладать устойчивостью, которая создает маржу безопасности, позволяет амортизировать удары и обеспечивает гибкость и восстановление после сбоев. Устойчивость системы подразумевает наличие достаточных резервных мощностей у стран-экспортеров и, конечно, адекватных стратегических запасов у стран-потребителей наподобие стратегического нефтяного резерва США. Необходимы также хранилища соответствующей емкости вдоль всей цепочки поставок и резервный запас оборудования и критически важных компонентов для систем производства и распределения электроэнергии, таких как трансформаторы для подстанций. Ураганы «Катрина» и «Рита» и землетрясение и цунами в Японии показали необходимость разработки планов восстановления энергосистем в случае масштабных катастроф, опустошающих целые регионы.

В целом необходимо признать реальную потребность в интеграции. Существует один общий рынок нефти. Этот рынок – сложная международная система, в которой ежедневно перемещается и потребляется около 90 млн баррелей нефти. Перебои с поставками в одной точке земного шара отражаются на всем рынке. На таком рынке безопасность означает прежде всего стабильность. Изоляция от глобального рынка – не выход, она может обойтись очень дорого.

Практика неизменно показывает всю важность высококачественной информации и данных для нормального функционирования рынков и будущих инвестиций. Доступ к надежной и своевременной информации становится особенно актуальным в периоды кризисов, когда реальные нарушения поставок в сочетании со слухами, репортажами в СМИ и откровенными страхами порождают панику среди потребителей. Обвинения, нападки, негодование, нагнетание обстановки в новостях, попытки притянуть за уши похожие сценарии из прошлого и лихорадочный поиск тайных сговоров – все это может затмевать реальное положение дел на рынке и превращать трудную ситуацию в нечто гораздо худшее. В такие периоды правительство и частный сектор должны сотрудничать особенно тесно, чтобы предотвратить нарастание паники и слухов при помощи всестороннего своевременного информирования.

Рынки – большие, гибкие и хорошо функционирующие энергетические рынки – способствуют укреплению безопасности, амортизируя разного рода шоки и позволяя покупателям и потребителям реагировать намного быстрее и с большей изобретательностью, чем это возможно в регулируемых системах. Зачастую рынки более эффективно и рационально и гораздо быстрее решают проблему нарушения поставок, чем централизованное руководство.

Когда возникают проблемы и призывы «не сидеть сложа руки» звучат все громче, правительствам следует быть предельно осторожными, принимая решение уступить кратковременному политическому давлению и прибегнуть к микрорегулированию рынков. Какими бы благими ни были намерения, вмешательство и регулирование могут иметь обратный эффект, замедляя или даже препятствуя перераспределению поставок, которое минимизировало бы последствия сбоев и ускорило восстановление. Другими словами, политика могла мешать рынкам работать.

В 2005 г. серьезное нарушение поставок, вызванное ураганами «Катрина» и «Рита», казалось бы, должно было неизбежно создать дефицит и на слухах о повышении цен и о том, что на автозаправках заканчивается бензин, привести к очередям на АЗС. Но этого не произошло. В отличие от 1970-х гг. было сделано все, чтобы помочь рынкам быстро перераспределить поставки и уменьшить влияние кризиса.

Вместо введения новых ограничений были ослаблены два существующих и критически важных. Правительство не поддалось призывам установить контроль над ценами. Благодаря этим мерам рынки вернулись к равновесию, а цены к прежним уровням намного быстрее, чем кто-либо мог ожидать.

Определение энергетической безопасности требует дальнейшего расширения в свете развития ИТ-инфраструктуры, трансформации самой мировой экономики и необходимости защиты всей цепочки поставок.

Кибератаки: новый преступный мир

Морские пути – не единственное уязвимое место глобальной системы поставок. Сегодня угрозы энергетической безопасности имеют географию иного рода – киберпространство. Директор американской национальной разведки назвал киберпреступность одной из главных угроз безопасности США. «Информационная инфраструктура, – говорилось в ежегодном докладе разведывательного сообщества, – находится под серьезной угрозой». И далее: «Мы не можем быть уверены в том, что наша опирающаяся на киберпространство инфраструктура останется доступной и надежной во времена кризиса». Более того, по словам одного из авторов доклада, «ситуация будет только ухудшаться». Даже те организации, которые должны иметь самую высокую степень защищенности, такие как финансовые институты и ИТ-компании, могут пострадать от кибератак. После того как компания Sony подверглась серьезной кибератаке, ее генеральный директор с горечью заявил: «Это не дивный новый мир, это новый преступный мир».

Что могут представлять собой уязвимости новой эпохи стало ясно в 11:08 15 августа 2012 г. в Саудовской Аравии. Работники Saudi Aramco, крупнейшей в мире нефтяной компании, спокойно готовились к выходным. Однако в этот момент после неудачных попыток на протяжении месяца вирус Shamoon все же проник в корпоративные компьютеры. Он стер все, что находилось на жестких дисках более чем 30 000 компьютеров. Вся информация была потеряна. Аналогичная атака была осуществлена против газодобывающей отрасли Катара.

Один из представителей компании сказал, что вирус оставил после себя «выжженную землю». Последствия, однако, могли быть еще плачевнее. Атака не повлияла на производственные компьютерные системы Saudi Aramco, поскольку они были изолированными, а кроме того, как объяснил министр нефти Саудовской Аравии, «существуют защитные устройства, которые не позволяют нарушить их работу». Хотя атаки были запущены с четырех континентов группой, которая называет себя «Разящим мечом ислама», считается, что за организаторами атаки стоит одна страна – Иран^10.

Два месяца спустя тогдашний министр обороны США Леон Панетта назвал эту атаку тревожным сигналом. Он заявил, что США стоят «перед новым 9/11» и что «кибернетический Перл-Харбор» в критической инфраструктуре в сочетании с «физической атакой» может «парализовать страну». Больше всего его беспокоила уязвимость «транспортных систем, систем электроснабжения, систем подачи энергии»11. По очевидным причинам система электроснабжения считается наиболее важной. В своем послании о положении в стране в 2013 г. президент Барак Обама поставил систему электроснабжения на первое место в списке объектов инфраструктуры, которым угрожают кибератаки^12.

Потенциальными инициаторами кибератак могут быть обычные хакеры, которые просто ищут развлечений, но, несмотря на кажущуюся невинность своих намерений, способны нанести серьезный ущерб. Или недовольные сотрудники. Это могут быть киберпреступники, которые хотят украсть деньги или интеллектуальную собственность, получить коммерческое преимущество или создать ситуации, позволяющие извлечь выгоду. Это могут быть иностранные державы, которые занимаются шпионажем, готовятся к кибервойне или уже ведут ее. Или это могут быть террористы, анархисты и другие заинтересованные лица, которые хотят нанести удар по своим заклятым врагам. Для них электроэнергетическая система – очевидная мишень, так как ее сбой может парализовать значительную часть страны и нанести весомый ущерб.

В распоряжении кибервзломщиков богатый арсенал инструментов. Они могут мобилизовать целые сети компьютеров для проведения массированных «бот-атак», чтобы добиться отказа атакуемой компьютерной системы. Они могут похищать данные, конфиденциальную информацию и интеллектуальную собственность. Или заражать системы вредоносными программами, которые приводят к нарушению их нормальной работы. Или даже пытаться удаленно захватить контроль над системами.

Одна из точек входа – системы диспетчерского контроля и сбора данных, которые используются для мониторинга, контроля и управления во многих производственных процессах и все больше объединяются в информационные сети. Злоумышленники могут получить к ним доступ при помощи настольных ПК. Множество новых точек для входа создается популярными ныне беспроводными устройствами и даже так называемыми «умными счетчиками», которые являются частью интеллектуальных сетей и обеспечивают двухстороннюю связь между домами и распределительными сетями^13.

В американской национальной лаборатории был проведен тест, который показал, что может случиться, когда хакер проникает в электроэнергетическую систему. Компьютерная система была использована для получения контроля над дизельным генератором и задания неправильного режима работы – на глазах у исследователей генератор начал вибрировать, стучать и сотрясаться, пока наконец не взорвался, выбросив облако дыма. Вирус Stuxnet, заразивший в 2010 г. иранские центрифуги по обогащению урана, заставлял их вращаться на критической частоте, пока они не разваливались.

Под риском находится не только электроэнергетическая система. Очевидно, что другие системы, включая производство энергии, трубопроводы и водоснабжение, имеют похожие уязвимости, как, впрочем, и все остальные ключевые системы в экономике.

Страны предпринимают шаги, чтобы противостоять этим киберугрозам. Министерство обороны США создало специальную структуру – так называемое Киберкомадование. Министерство также разрабатывает новую доктрину, в соответствии с которой серьезная атака на критические объекты инфраструктуры, включая энергетическую, может рассматриваться как «военная акция», оправдывающая нанесение удара возмездия с использованием традиционных военных средств. Советом Европы принята конвенция о кибербезопасности, призванная координировать политику на уровне отдельных государств. Но такая политика должна подкрепляться усилиями со стороны частных компаний, значительными инвестициями и пристальным вниманием. Необходимо внедрить новую архитектуру в системы, которые были разработаны без учета потребности в такой безопасности. И все эти усилия должны координироваться с другими странами. В конце концов, чтобы нанести удар по какому-нибудь серверу из любой точки земного шара, требуется всего одна 135-тысячная доля миллисекунды.

Может ли активная защита предотвратить кибератаку, способную вызвать серьезное нарушение в системе электроэнергоснабжения или любой другой энергетической системе, со всеми вытекающими опасными последствиями? Можно ли предвидеть и надлежащим образом предотвратить все риски? Или мы будем ждать «кибернетического Перл-Харбора», после которого федеральная комиссия проанализирует произошедшее и вынесет вердикт, что было сделано неправильно, что вообще не было сделано и что можно было сделать. На встрече, где собралось 120 экспертов по кибербезопасности, был задан вопрос: сколько времени осталось до того момента, как страна подвергнется разрушительной кибератаке? Ответ вряд ли можно назвать утешительным: около трех лет^14.

Вовлечение Китая и Индии

Одной из главных причин создания МЭА в 1970-е гг. была необходимость предотвратить ожесточенную схватку за баррели, которая взвинчивала цены и угрожала расколоть западный альянс. Это сработало, позволив создать систему для долгосрочного и конструктивного сотрудничества. Теперь такой же подход требуется в отношении Китая и Индии во избежание перерастания коммерческой конкуренции в соперничество и для предотвращения схваток за нефть в будущем, которые могут накалять отношения между странами вплоть до их разрыва перед лицом кризиса или непосредственной угрозы. Энергопотребление в обеих странах быстро растет – в 2009 г. Китай вышел на первое место в мире по масштабам потребления энергии и в 2013 г. стал крупнейшим импортером нефти в мире. Ни Китай, ни Индия не являются членами МЭА и вряд ли станут ими в обозримом будущем, учитывая правила членства и их собственные интересы.

Но они могут тесно сотрудничать и без присоединения. Чтобы подключиться к обеспечению энергетической безопасности, эти страны должны прийти к выводу, что глобальные рынки служат их интересам и защищают их, что система не направлена против них и что они не окажутся в ущемленном положении по сравнению с другими странами, если вдруг возникнут проблемы. Более того, они должны осознать, что участие, как формальное, так и неформальное, в международной системе энергетической безопасности гораздо лучше защищает их интересы в чрезвычайных ситуациях, чем они могут сделать это в одиночку. Китай, Индия и Россия уже подписали меморандумы о взаимопонимании с МЭА. Учитывая растущий масштаб и важность этих игроков, их участие является принципиально важным для эффективного функционирования системы.

Узкие места и цепочки поставок

Энергетическая безопасность должна рассматриваться не только с точки зрения поставок энергоносителей, но и с точки зрения защиты всей цепочки, по которой энергоносители перемещаются от производителя к конечному потребителю. Это невероятно трудная задача, поскольку инфраструктура и цепочки поставок формировались в течение многих десятилетий без акцента на безопасности, которая так важна сегодня. Система огромна – электростанции, перерабатывающие предприятия, морские платформы, терминалы, порты, трубопроводы, высоковольтные линии, линии распределительной сети, газохранилища, подстанции и т. д. Уязвимости в такой обширной инфраструктуре принимают разные формы от прямых вооруженный нападений до казалось бы незначительных событий, способных вызвать масштабные отключения электричества.

Поскольку торговля энергией приобретает все более глобальный характер и пересекает все больше границ, увеличивая торговые потоки на суше и на воде, особенно остро встает проблема обеспечения безопасности цепочек поставок. Эта проблема может быть решена только совместными усилиями производителей и потребителей. Традиционные узкие места на морских путях наиболее уязвимы в системе транспортировки нефти и СПГ с точки зрения аварий, террористических атак и военных конфликтов.

Самым известным узким местом является Ормузский пролив, соединяющий Персидский залив (где добывается более четверти мировой нефти) с Индийским океаном. Другое критическое место – Малаккский пролив – узкий коридор длиной 805 км, зажатый между Малайским полуостровом и островом Суматра, который сужается воронкой со стороны Индийского океана, огибает Сингапур и затем выходит на просторы Южно-Китайского моря. В самом узком месте его ширина составляет всего 2,5 км. По этому водному пути ежедневно проходит примерно 14 млн баррелей нефти, две трети мировых поставок сжиженного газа и половина объема мировой торговли. Примерно 80 % импортируемой Японией и Южной Кореей нефти и 40 % китайского нефтяного импорта идет через Малаккский пролив. Все это делает его чрезвычайно привлекательным местом для пиратов и террористов, и даже были сообщения о том, что террористы планируют захватить нефтяной танкер и перекрыть пролив.

Еще одно ключевое бутылочное горло – Босфорский пролив. Этот извилистый коридор длиной всего 31 км, шириной чуть больше 3 км в самой широкой части и всего 700 м в самой узкой, соединяет Черное море с Мраморным и дальше со Средиземным морем. Ежедневно через него, прямо через центр Стамбула, проходит более 3 млн баррелей российской и центральноазиатской нефти. Два других узких места находятся на Ближнем Востоке: Баб-эль-Мандебский пролив («врата слез»), по которому из Красного моря вдоль побережья Йемена и Сомали каждый день перевозится около 3 млн баррелей нефти, и Суэцкий канал вместе с трубопроводом Sumed, которые вместе соединяют регион Красного моря со Средиземным морем и ежедневно обеспечивают транспортировку около 2 млн баррелей нефти плюс крупные поставки СПГ. Наконец, стоит упомянуть и Панамский канал с его 0,6 млн баррелей в день^15.

В последние годы появился новый риск или, точнее, вернулся забытый старый. Воды открытого океана – пространство, не принадлежащее ни одному государству – стали значительно более опасными. Зона вокруг Африканского Рога – Аденский залив, ведущий в Баб-эль-Мандебский пролив, и западная часть Индийского океана к югу от Аравийского полуострова – стала излюбленной ареной для пиратов, базирующихся на территории Сомали и соседних стран. При этом наблюдается крайне негативная тенденция так называемой «радикализации морского пиратства» вследствие слияния пиратских и террористических групп. В настоящее время нападения пиратов на транспортные суда, включая перевозящие нефть и сжиженный газ танкеры, происходят едва ли не ежедневно. Используя плавучие базы, пираты действуют за тысячи миль от своих берегов. Европейские страны, США, Россия, Китай и Индия вынуждены направлять военные корабли в эти воды, чтобы отражать и сдерживать пиратские нападения^16.

Поскольку по этим водам пролегает путь танкеров, перевозящих нефть и сжиженный газ из Персидского залива в Европу и Северную Америку, а также учитывая их близость к самому Персидскому заливу, всплеск пиратской активности еще больше осложняет проблему обеспечения безопасности в регионе, где находится более половины доказанных запасов нефти в мире. Принимая во внимание последнее, энергетическая безопасность этого региона является поистине проблемой мирового значения.

Глава 14

Зыбучие пески персидского залива

Как бы ни множились аспекты энергетической безопасности, глобальные интересы все равно вращаются вокруг нефти, а это значит, вокруг Ближнего Востока и Персидского залива. Сегодня главные источники рисков – терроризм, политическая нестабильность, ядерная программа Ирана и его стремление к господству в регионе Персидского залива.

На страны Залива приходится 30 % мировой добычи нефти и почти половина всех доказанных запасов, что делает регион жизненно важным для глобального нефтяного рынка и мировой экономики. Северная Африка дает еще 5 % мировой добычи. Но за последние десятилетия регион Персидского залива и в целом Ближний Восток не раз становились ареной кризисов, приводивших к серьезным нарушениям глобальных поставок нефти.

Первым в этой череде стал Суэцкий кризис 1956 г. Экспроприация Египтом Суэцкого канала привела к военной интервенции Великобритании и Франции, в которой также принял участие Израиль, желавший избавиться от военного давления со стороны Египта. Закрытие Суэцкого канала привело к дефициту нефти в Европе. Частично он был компенсирован резким увеличением добычи в США, располагавших на тот момент избыточными мощностями.

В 1967 г. арабские экспортеры отреагировали на победу Израиля в Шестидневной войне эмбарго на поставку нефти в США, Великобританию и ФРГ. Но эмбарго не сработало, поскольку на тот момент на рынке было очень много нефти. Очередное эмбарго было объявлено семь лет спустя в 1973 г., на этот раз в ответ на поставку американского оружия Израилю после развязывания войны Судного дня. В отличие от 1967 г. это эмбарго оказалось весьма действенным в условиях дефицитного рынка. Цена на нефть подскочила почти в четыре раза. Вызванный эмбарго дефицит нефти вкупе с высокими ценами пошатнули структуру международных отношений и нанесли тяжелый удар по всей мировой экономике, став причиной затянувшегося на несколько лет спада. Иранская революция 1978–1979 гг., свергнувшая шаха и установившая в стране теократический режим, также вызвала панику на мировом рынке нефти и очередной нефтяной кризис, который усугубил и без того сложную экономическую ситуацию начала 1980-х гг.

В 1990 г. вторжение Саддама Хусейна в Кувейт стало причиной кризиса в Персидском заливе, который привел к прекращению поставок нефти из Ирака и Кувейта в объеме 5 млн баррелей в день. Однако другие производители, особенно Саудовская Аравия, в спешном порядке нарастили производство и компенсировали недостающие поставки в течение нескольких месяцев, еще до того, как коалиционные силы в ходе операции «Буря в пустыне» изгнали силы Саддама из Кувейта. Во время этого кризиса Международное энергетическое агентство впервые в истории осуществило скоординированное использование нефти из стратегических запасов.

В течение следующего десятилетия в регионе царило относительное спокойствие. Но вторжение в Ирак в 2003 г. привело к остановке его нефтедобывающей промышленности. Постепенно добыча восстановилась, однако остается крайне неустойчивой. Сокращение поставок иракской нефти усугубило глобальное нарушение поставок, ставшее одной из причин ценового пика в 2008 г.

Все это произошло за последние полвека в регионе, который является основным районом мировой нефтедобычи.

Своим уникальным положением в мировой энергетике регион Персидского залива обязан геологической истории, превратившей его в богатейший по запасам углеводородов бассейн на планете. Сотни миллионов лет назад бóльшая часть территории нынешнего Аравийского полуострова и нефтегазоносного бассейна Персидского залива была занята теплым мелководным морем. Регулярные обмеления и подъемы уровня воды создавали превосходные условия для накопления органического вещества в донных отложениях. Когда море отступало, сушу покрывали джунгли. Гораздо более жаркий и влажный, чем сегодня, климат способствовал буйному росту растительности, которая также пополняла слои органических отложений. Под действием повышенной температуры и высокого давления органическое вещество превращалось в углеводороды – нефть и газ. Отложения углеводородов оказались внутри огромных подземных структур. И именно в этих структурах в XX в. буровое долото наткнулось на колоссальные залежи нефти и газа, которые сегодня определяют облик Персидского залива.

Мировой центр добычи нефти

В 1943 г., в самый разгар Второй мировой войны, правительство США направило Эверетта Ли Де Гольера в Персидский залив, чтобы оценить нефтяной потенциал региона. Де Гольер был величайшим геологом – именно его открытие в 1910 г. сделало Мексику крупной нефтедобывающей страной, а в 1920-е гг. он продвигал внедрение сейсмической разведки.

Нефть нашли в Иране еще в 1908 г., в 1927 г. ее обнаружили в Ираке, а в 1932 г. – в Бахрейне. Но некоторые скептически относились к нефтяному потенциалу Саудовской Аравии. В 1926 г. руководитель одной нефтяной компании заявил, что Саудовская Аравия «лишена всяких перспектив», а крупные запасы скорее можно найти в Албании. В 1930-е гг. после нескольких лет разочарований и сухих скважин компании, занимавшиеся разведкой в Саудовской Аравии, уже задумывались о том, «не следует ли отказаться от этого предприятия» и «списать все вложения на убытки». Но затем было сделано судьбоносное открытие – в феврале 1938 г. Англо-персидская нефтяная компания (позднее переименованная в BP) и компания Gulf Oil наткнулись на нефть в Кувейте. В следующем месяце Chevron и Texaco нашли нефть в Саудовской Аравии. Хотя во время Второй мировой войны многие скважины были заглушены и их эксплуатация приостановлена, некоторые, включая Де Гольера, считали, что эти открытия могут переписать геополитику мировой нефти.

То, что увидел Де Гольер на месте, подтвердило его предположения о масштабах ресурсов. «Мировой центр добычи нефти, – сказал он по возвращении, – перемещается из Карибского бассейна на Ближний Восток, в район Персидского залива». Один из членов миссии Де Гольера выразил эту мысль проще: «Нефть этого региона – величайшее вознаграждение за всю историю»1.

Персидский залив

В последующие десятилетия предположения о наличии колоссальных ресурсов были подтверждены. Сегодня, омываемая с востока водами Персидского залива, Саудовская Аравия гордо возвышается над остальными экспортерами, обладая 265 млрд баррелями доказанных запасов нефти в мире. В 2010 г. ее среднесуточная добыча составляла 8,2 млн баррелей. В 2012 г. в условиях дефицитного нефтяного рынка и санкций против Ирана она довела добычу до 10 млн баррелей в день, а это более 10 % общего мирового производства. И страна располагает мощностями, чтобы еще больше увеличить ее. Еще одно важное преимущество – самая низкая себестоимость добычи в мире. Хотя в последние годы затраты Саудовской Аравии на разведку и производство несколько выросли, они все еще остаются значительно ниже, чем в большинстве других регионов мира.

В соответствии со своей нефтяной политикой Саудовская Аравия поддерживает резервные мощности, которые могут быть быстро задействованы, на уровне 1,5–2 млн баррелей в день. Эти избыточные мощности играют роль стабилизатора или, по словам саудовского министра нефти Али аль-Наими, «страхового полиса», который противодействует потрясениям на мировом рынке нефти, вызванным «непредвиденными нарушениями поставок… в случае войн, забастовок или стихийных бедствий». Это своего рода аналог стратегического нефтяного резерва, только на стороне производителей^2.

Практически вся нефтедобыча в стране ведется государственной компанией Saudi Aramco, которая является крупнейшей нефтяной компанией в мире. Saudi Aramco была создана в результате выкупа правительством акций американских компаний, развивавших нефтяную промышленность до ее национализации, и сегодня прочно утвердилась в числе лидеров нефтяной индустрии благодаря техническим возможностям и способности реализовывать крупномасштабные сложные проекты.

У Saudi Aramco имеется значительный портфель невскрытых месторождений – более 100 месторождений с 370 нефтеносными пластами. В настоящее время добыча ведется всего на 19 самых крупных и продуктивных месторождениях, среди которых безусловно выделяется Ghavar. Освоение трех новых мегаместорождений увеличит производственные мощности еще на 2,5 млн баррелей в день и сделает Саудовскую Аравию одним из крупнейших экспортеров ОПЕК. Применение новых технологий продолжает открывать доступ к ресурсам и новые горизонты. В настоящее время хорошо разведана относительно небольшая часть территории Саудовской Аравии. Компания запланировала вложить в нефтяной сектор около $100 млрд в период с 2011 по 2015 г., в том числе в разведку новых районов на северо-западе страны и в Красном море, с целью увеличения запасов нефти и газа.

Вдоль западного побережья Персидского залива по соседству с Саудовской Аравией расположены и другие ведущие арабские производители нефти. Кувейт и Абу-Даби, крупнейший из семи эмиратов ОАЭ, добывают около 2,3 млн баррелей в день каждый. Катар извлекает около 0,8 млн баррелей ежедневно. Нефть и газ дают этим странам средства, позволяющие играть в мировой экономике гораздо большую роль, нежели просто поставщиков углеводородов. Значительная доля их экспортной выручки поступает в фонды национального благосостояния, которые сегодня становятся крупнейшими игроками мировых финансовых рынков. Чуть меньше нефти добывается в эмирате Дубай и в Бахрейне, а также в Омане и Йемене на южной оконечности Аравийского полуострова. Алжир и Ливия являются основными производителями нефти в Северной Африке.

«Опора» мировой экономики

Сегодня одной из главных мишеней, на которые «Аль-Каида» нацеливает свои удары, является «опора» мировой экономики – ее критическая энергетическая инфраструктура. Но так было не всегда – в первые годы после своего создания организация обходила стороной энергетический сектор. В 1996 г. Усама бен Ладен предостерегал против нападений на объекты нефтяной промышленности Ближнего Востока, которая, по его словам, является «великим источником исламского благосостояния» и нужна «будущему исламскому государству». Нападения были направлены против интересов иностранных держав и компаний.

Но в 2004 г. вышел новый программный документ джихадистов, который призывал к смене стратегии. Названный «Принципы определения объектов для нанесения удара по связанным с нефтью интересам и изложение принципов экономического джихада», он объявлял нефтяную промышленность законной целью для нападений при условии соблюдения некоторых «правил». Долговременные добывающие мощности не должны пострадать, поскольку они пригодятся будущему Исламскому халифату. В то же время поощрялось проведение операций, которые могли привести к повышению цен на нефть и, таким образом, нанести косвенный удар по странам Запада.

Несколько месяцев спустя бен Ладен, следуя новой доктрине, призвал атаковать объекты нефтяной инфраструктуры в рамках экономического джихада против США. Он привел в пример войну в Афганистане, которая «обескровливала Россию на протяжении 10 лет, пока та не обанкротилась и не была вынуждена уйти из Афганистана, признав свое поражение», и потребовал проводить такую же политику в отношении США, чтобы «эта страна истекала кровью до тех пор, пока не окажется на грани краха». Впоследствии бен Ладен заявил, что Запад стремится к установлению господства над Ближним Востоком, чтобы красть его нефть, и призвал своих сторонников «делать все, что в их силах, чтобы положить конец самой бесстыдной краже в истории». Теракты должны были привести к росту цены на нефть и в конечном итоге обанкротить США. В 2005 г. заместитель бен Ладена Айман аль-Завахири объявил, что моджахедам следует «сосредоточить свои атаки на воруемой у мусульман нефти» для «сохранения этих ресурсов» до тех времен, когда Аравийский полуостров перейдет под правление халифата «Аль-Каиды».

В 2005 г. во время рейда на тайное убежище террористов неподалеку от крупнейшего нефтяного месторождения Саудовской Аравии были найдены практические инструменты для реализации этой новой доктрины: карты и чертежи объектов нефтяной инфраструктуры не только Саудовской Аравии, но и других стран-экспортеров региона Персидского залива. Саудовцев ошеломило то, насколько детальной была информация^3.

Критический узел

В феврале 2006 г., вскоре после пятничной послеполуденной молитвы три автомобиля – джип Toyota Land Cruiser и два пикапа – направились к запасным воротам нефтеперерабатывающего предприятия Abqaiq, находящегося в 100 км от крупнейшего нефтяного месторождения Саудовской Аравии. Abqaiq является одним из критических узлов системы глобальных поставок. Через этот раскинувшийся на огромной площади промышленный комплекс ежедневно проходит до 7 млн баррелей нефти, т. е. 8 % мировых поставок нефти.

Перед воротами из джипа выпрыгнули вооруженные боевики и открыли огонь по охранникам, а два пикапа протаранили ворота и въехали на территорию предприятия. Судя по всему, водитель одного из пикапов ошибся с поворотом и заехал в тупик на местную автостоянку. Оказавшись в безвыходной ситуации, водитель-смертник взорвал себя. Водитель второго пикапа, пытаясь оторваться от преследовавших его охранников, несся по дороге так быстро, что проскочил цель, и взрыв не нанес предприятию никакого вреда.

Но вооруженные боевики погрузились в Land Cruiser и умчались назад в Эр-Рияд, где у них было убежище на небольшой вилле в восточной части города. В ходе вечерней перестрелки с полицией джихадисты были убиты. В доме был найден склад оружия и снаряжения.

Перерабатывающий комплекс Abqaiq настолько огромен и разбросан на такой обширной территории, что даже в случае более умелых действий водителей-смертников ущерб от взрывов был бы ограниченным. Кроме того, на таких предприятиях и других уязвимых объектах создаются несколько уровней безопасности. Тем не менее попытка теракта продемонстрировала намерения джихадистов. После атаки на Abqaiq саудовское правительство предприняло меры по усилению безопасности. В последующие годы джихадисты продолжили реализовывать доктрину экономической войны. Об этом свидетельствуют регулярные нападения на нефтяную инфраструктуру Ирака. Отделение «Аль-Каиды», действующее на Аравийском полуострове, повторило призыв к нападениям на нефтяную инфраструктуру.

Другие арабские экспортеры нефти, расположенные на побережье Персидского залива, также существенно усилили меры безопасности, улучшили охрану нефтяных объектов и активизировали разведывательную деятельность. «Террористы нацеливаются на разрушение нашей энергетической инфраструктуры, – сказал саудовский министр нефти Али аль-Наими после попытки теракта на Abqaiq. – Угроза, которую представляют собой террористы для мировой энергетической инфраструктуры, не ограничивается одной страной или регионом. Мы все должны быть бдительными»4.

В мае 2011 г. Усама бен Ладен был убит бойцами элитного подразделения «Морские котики» ВМС США на своей вилле в Пакистане. Он скрывался в течение нескольких лет буквально в часе езды от столицы страны Исламабада. Связь с «Аль-Каидой» осуществлялась через курьеров. Среди захваченных во время рейда документов оказались тщательно разработанные планы атаки на нефтяные танкеры.

Нападение на газодобывающий комплекс Amenas

Сигнал о возгорании на газодобывающем комплексе Amenas в алжирской части пустыни Сахара поступил в 5:50 в среду, 16 января 2013 г. Затем внезапно отключилось электроснабжение, и комплекс погрузился во тьму. Однако это был не пожар. Причиной срабатывания сигнализации, стрельбы и взрывов было нападение 32 джихадистов на комплекс, где добывается 10 % алжирского газа. Боевики, похоже, прибыли из Мали, где шла война за создание исламского государства. Они через Сахару перебрались в Ливию, а затем через незащищенный участок границы проникли в Алжир. Их целью был самый ценный энергетический актив Алжира, находящийся под управлением BP, Statoil и Sonatrach, алжирской национальной нефтегазовой компании.

Комплекс обслуживали около 700 алжирских и 130 иностранных специалистов. Вооруженные до зубов боевики практически не встретили сопротивления. Они заявили алжирским рабочим, что их целью являются «христиане и неверные». Одних иностранцев расстреляли на месте, других взяли в заложники. Тем, кому удалось спрятаться, молились, чтобы их не нашли. В жилом комплексе заложников посадили в автомобили и обвязали взрывчаткой. Когда алжирская армия попыталась освободить их, четыре из пяти автомобилей были взорваны.

Нападавшие первым делом ликвидировали дежурного, но он все же успел подать аварийный сигнал и, таким образом, остановить работу комплекса. Это осложнило выполнение одной из целей боевиков – взрыв всего комплекса. На следующий день, 17 января, появилась видеозапись выступления организатора нападения, Мохтара Бельмохтара, одноглазого ветерана-джихадиста, который воевал в Афганистане и сформировал собственное отделение «Аль-Каиды» под названием «Армия расписавшихся кровью». Была ли эта операция санкционирована Айманом аль-Завахири, преемником Усамы бен Ладена, не ясно. Однако Бельмохтар несомненно поклонялся «Матери Аль-Каиде».

Алжирская армия окружила 18 января территорию комплекса. Британское, норвежское и французское правительства настаивали на том, чтобы алжирские силы действовали осторожно. Но Алжир не был настроен на переговоры. В пятницу, 19 января, подозревая, что боевики успели заминировать все вокруг и что взрыв в любом случае убьет всех заложников, алжирские сила предприняли контратаку. На следующий день операция была завершена. Из 32 боевиков 29 были убиты. Погибли 38 иностранных заложников и 11 алжирцев.

Нападение на комплекс Amenas стал крупнейшим террористическим актом на энергетических комплексах. «Мы не считали, что такая массированная атака возможна, – сказал один высокопоставленный алжирский чиновник. – Мы не предвидели этого». После этой трагедии правительства и энергетические компании по всему миру провели переоценку уязвимости энергетических объектов к подобным атакам. После Amenas вопрос физической защиты энергетической инфраструктуры, от которой зависит весь мир, стал еще серьезнее^5.

Социальные причины

В декабре 2010 г. Мохаммед Буазизи, 26-летний торговец фруктами из маленького тунисского городка Сиди-Бузид, был доведен до отчаяния нищетой и произволом полиции. В течение многих лет полиция вымогала у него деньги и даже отнимала фрукты, как и у других торговцев на главной улице города. Когда он попытался помешать женщине-полицейскому забрать у него две корзины яблок, двое ее помощников скрутили ему руки, а она дала ему пощечину. Буазизи пришел с жалобой в муниципалитет, но его прогнали. Он ушел, но вскоре вернулся, облил себя бензином на площади перед зданием муниципалитета и поджег. Его доставили в больницу, но через несколько недель он умер^6.

Видеозаписи акций протеста, вызванных трагической судьбой и смертью этого торговца фруктами, были размещены в социальной сети Facebook и начали молниеносно распространяться по Всемирной паутине. Правительство не знало, как это остановить. Самосожжение Буазизи подожгло весь Ближний Восток, привело к свержению ряда правящих режимов и сокрушению сложившейся геостратегической структуры региона.

Спичка, которую поджег Буазизи, воспламенила взрывоопасную смесь, накапливавшуюся в течение многих лет: огромное число молодых людей, лишенных перспективы получения достойного образования, достойной работы, а следовательно и достойного уровня жизни; всепроникающая коррупция, невозможность участия в политической жизни, неэффективная бюрократия и низкое качество государственных услуг; «дефицит свободы» и «дефицит женского равноправия»; произвол властей, тайная полиция и постоянные «чрезвычайные положения»; экономический застой и огромные препятствия на пути предпринимательства и частной инициативы^7.

Все эти факторы стали причиной так называемой «арабской весны», которая началась с волны протестов среди недовольной молодежи. Революционное движение быстро набирало обороты. Вскоре массовые уличные демонстрации привели к свержению правящего режима в Тунисе.

В Египте день за днем сотни тысяч человек собирались на площади Тахрир в Каире, требуя отставки президента Хосни Мубарака, правившего страной в течение 30 лет. Все это транслировалось по телевидению и через Интернет. Арабский мир был ошеломлен происходящим, учитывая особую роль, которую играет Египет в этом регионе. В стране живет четверть населения арабского мира, и ее влияние распространяется далеко за пределы региона. Кроме того, Египет подписал мирный договор с Израилем, и «холодный мир» держался между этими ранее непримиримыми врагами вот уже почти три десятилетия к их взаимной выгоде. Размеры Египта – и его вооруженных сил – делали его своего рода фундаментом, на котором держался геостратегический баланс сил в регионе. Наконец, 11 февраля 2011 г. Мубарак отказался от власти. Его преемником на посту президента стал Мухаммед Мурси, председатель партии, созданной организацией «Братья-мусульмане». Характер правительства Египта, сформированного «Братьями-мусульманами», будет иметь огромное значение для всего Ближнего Востока.

События в Северной Африке дали импульс гражданским волнениям во многих странах Ближнего Востока. В Сирии начались массовые протесты против режима Асада, которые переросли в гражданскую войну. Не остались в стороне и три стратегически важные для региона Персидского залива страны – Иран, Бахрейн и Йемен. Иран применил жесткие меры для подавления антиправительственных выступлений. В Бахрейне давние распри между суннитской элитой и шиитским большинством населения имеют большое сходство с разногласиями между Саудовской Аравией и Ираном. Эта самая маленькая по численности населения арабская страна отделена от Саудовской Аравии и ее крупнейшего в мире нефтяного месторождения лишь узким проливом. Кроме того, здесь базируется Пятый флот США, задачей которого является обеспечение свободы судоходства в Персидском заливе. Когда протесты переросли в насилие и беспорядки, Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива направил в Бахрейн войска, чтобы урегулировать ситуацию в стране.

Йемен особенно уязвим из-за высокой межплеменной напряженности и регионального раскола, недовольства 33-летним правлением деспотичного Али Абдуллы Салеха, низкого уровня доходов на душу населения и деятельности самого сильного в регионе отделения «Аль-Каиды». Особое значение происходящего в Йемене объясняется его ключевым положением в районе узкого Баб-эль-Мандебского пролива в Красном море и 1500-километровой границей с Саудовской Аравией. Угроза нестабильности и насилия в Йемене заставляет некоторых представителей Саудовской Аравии говорить о «собственном Афганистане» у себя под боком.

В целом события на Ближнем Востоке показали, что социальная нестабильность может стать критическим фактором для энергетической безопасности. В Ливии вспыхнули протесты против режима Муаммара Каддафи, который безраздельно правил страной на протяжении 42 лет. Они быстро переросли в гражданскую войну. Когда верные Каддафи войска двинулись в сторону восставшего Бенгази и стало ясно, что жестокого кровопролития не избежать, Лига арабских государств призвала установить над Ливией зону, закрытую для полетов военной авиации, а США и европейские страны под эгидой ООН и НАТО направили в Ливию свои войска, фактически выступив на стороне повстанцев.

К марту 2011 г. добыча нефти в Ливии практически прекратилась. На фоне растущего спроса усилились опасения в связи с возможностью дальнейшего сокращения поставок. Цены на нефть подскочили, какое-то время нефть марки Brent торговалась выше $130 за баррель. Гражданская война в Ливии продолжилась и осенью. В октябре 2011 г., спасаясь от воздушного налета, Каддафи, человек, который инициировал «революцию нефтяных цен» четыре десятилетия назад, не нашел другого убежища кроме дренажной трубы. Когда он вылез оттуда, его убили повстанцы. Режиму Каддафи пришел конец.

С возобновлением добычи нефти и ее экспорта в Ливии цены на нефть пошли вниз. Однако сигнал был ясным: пока сохраняется неопределенность на Ближнем Востоке, цена на нефть будет включать рисковую премию.

Единственного верного ответа, как разрешится эта неопределенность, нет. Слишком велики различия между странами арабского мира. Например, Египет, как и Иран, имеет население примерно 80 млн человек и доход на душу населения около $5800 в год. В отличие от Египта, многие ключевые страны-экспортеры нефти имеют небольшое население, их экономика во многом зависит от большого числа экспатриантов, фактически они представляют собой государства всеобщего благосостояния с высоким доходом на душу населения.

Несмотря на различия, для всех арабских стран характерен так называемый молодежный бугор. Примерно треть населения региона составляет молодежь в возрасте 20–24 лет. Анализируя европейские революции с 1848 г., историки доказали связь между революциями и молодежными буграми. В этих странах не хватает рабочих мест, особенно для образованной молодежи. В некоторых из них безработица может достигать 30 %, и даже среди работающих многие заняты на низкоквалифицированной работе или неполный рабочий день. Неоправдавшиеся ожидания, экономические трудности и массовая безработица поддерживают тлеющие угли недовольства системой^8.

Критическую роль в арабской весне сыграли новые коммуникационные технологии, которые подорвали контроль над информацией, столь важный для авторитарных режимов. С развитием арабских спутниковых сетей в 1990-е гг. начался обмен информацией с внешним миром, и новости о событиях внутри страны распространялись без цензуры со стороны министерств информации. Появление мобильных телефонов и Интернета – и особенно электронной почты и соцсетей Facebook и Twitter – дали людям возможность делиться информацией, мобилизоваться для действий и обходить традиционные средства контроля. Дефицит политического участия восполнялся через эти новые каналы коммуникации, и социальные сети бросили вызов традиционным прерогативам государственного суверенитета^9.

Сегодня проблема безработицы перешла из хронической формы в острую. Ведущие отрасли – нефтегазовая и нефтехимическая – являются капиталоемкими, они создают хорошие рабочие места, но не обеспечивают массовой занятости. С этой точки зрения страны Ближнего Востока сталкиваются с классическим «ресурсным проклятием» и структурными проблемами нефтегосударства. Это касается даже богатых нефтегосударств, которые могут предоставить своим гражданам пожизненное соцобеспечение. Связанные с добычей и переработкой нефти и газа отрасли настолько доминируют в экономике, что уничтожают стимулы для любой другой предпринимательской деятельности. Субсидии отчасти ослабляют социальную напряженность, но не решают проблему занятости.

Между тем масштабную проблему создания рабочих мест не решить за один день. Для этого требуется время и высокие темпы экономического роста, а также открытость, стимулирование предпринимательства, ослабление регулирования и контроля и борьба с коррупцией. Китай и другие страны Восточной Азии создают рабочие места благодаря интенсивной интеграции в мировую экономику. В 1960-е гг. Южная Корея и Египет находились на одном уровне развития. В 2010 г. Корея экспортирует на мировые рынки за 10 дней столько, сколько Египет за год. Однако открытие страны для мировой экономики несет с собой блага и издержки глобализации, которые на Ближнем Востоке рассматриваются как угроза и вызывают яростное сопротивление, вплоть до религиозных запретов. Такой застой приводит к тому, что молодые люди, и особенно молодые мужчины, остаются не у дел – без работы, зачастую без семьи и собственного дома, и без перспектив^10. Однако ожидания экономических улучшений намного опережают реально возможные темпы экономических изменений. Поэтому вслед за надеждами и оптимизмом арабской весны может наступить разочарование, вызванное неспешным развитием экономики.

Потенциал Ирака

На протяжении многих десятилетий признавалось, что у Ирака есть потенциал для превращения в одного из крупнейших производителей нефти в мире, как и тот факт, что уровень его добычи гораздо ниже возможного. В 2009 г., шесть лет спустя после американского вторжения и после нескольких лет насилия и саботажа добыча нефти в стране почти вернулась на уровень 2001 г. – 2,5 млн баррелей в день. Послевоенное правительство осознавало потребность в значительных инвестициях и привлечении новых технологий, поэтому с середины 2009 г. начало проводить международные тендеры на разработку нефтегазовых месторождений. Как и ожидалось, победителями были нефтяные компании со всего мира. Но на удивление среди них было очень мало американских компаний. Ирак выставил одни из самых жестких требований среди стран-экспортеров, и многие американские компании отказались от участия^11.

Некоторые прогнозы относительно наращивания Ираком объемов добычи нефти кажутся чересчур оптимистичными. И даже малоправдоподобными: один иракский министр предположил, что Ирак может сделать скачок с 3 млн (уровень 2012 г.) до 12 млн баррелей в день. Намного разумнее ожидать, что к 2020 г. Ирак выйдет на уровень примерно 6,5 млн баррелей в день.

Но даже реализация этой менее амбициозной цели наталкивается на значительные препятствия и неопределенность: наращивание мощностей в таких масштабах требует политической стабильности и физической безопасности для нефтяных месторождений, трубопроводов и нефтеналивных терминалов. Необходим политический консенсус внутри страны в отношении иностранных инвестиций и финансовых условий, чтобы усилия не были сведены на нет последующим изменением правил игры. К этим рискам нужно добавить чисто логистические сложности, связанные с обеспечением кадрами, услугами, навыками и оборудованием, а также потребность в строительстве трубопроводов и экспортных терминалов в стране, которая была изолирована от мировой нефтяной промышленности и ее технологий на протяжении десятилетий. Приходящие в Ирак компании признают эти риски. Но они также видят потенциал и считают, что гораздо рискованнее остаться в стороне от того, что может оказаться одной из самых крупных возможностей XXI в. в нефтяной отрасли.

Одна из частей Ирака, Курдистан, во времена Саддама оставалась практически не освоенной. В 2006 г., когда различные политические и религиозные фракции вели в Багдаде споры о федеральной системе и управлении иракской нефтью, мало кто думал о нефтяном потенциале этого региона. Однако Ашти Хаврами, министр нефти полуавтономного регионального правительства Курдистана, настаивал на обсуждении прав. «К чему устраивать баталии? – спрашивали его. – В этих горах все равно ничего нет». На что Хаврами отвечал: «Тогда просто отдайте их нам».

Сегодня считается, что Курдистан обладает значительными нефтяными и газовыми ресурсами, и там работает все больше международных компаний к неудовольствию Багдада. Курды оценивают свои перспективы очень оптимистично – до 2 млн баррелей в день к концу текущего десятилетия. Но даже если ресурсы Курдистана действительно окажутся такими значительными, на пути к их освоению стоят два больших препятствия: одно – необходимость строительства трубопроводов, возможно, через Турцию; второе – непрекращающаяся борьба между Курдистаном и Багдадом за контроль и доходы. Так или иначе, Курдистан постепенно становится все более значимым источником нефти и газа^12.

Еще одно препятствие, которое может встать на пути устойчивого развития нефтяной промышленности Ирака, – Иран. И оно может быть самым важным из всех. Любое существенное увеличение иракского производства рассматривается Ираном как угроза, поскольку может привести к снижению цены на нефть. С геополитической точки зрения Иран не хочет уступать Ираку свое место второго крупнейшего производителя нефти в Персидском заливе и в ОПЕК^13.

Более фундаментальный вопрос состоит в том, до какой степени Багдад попадет под влияние Тегерана. Хотя 75 % населения Ирака составляют арабы, тогда как в Иране живут в основном персы и азербайджанцы, религия и религиозная власть связывают шиитский Иран с шиитским большинством Ирака. С 2003 г. глубокий интерес Ирана к делам в Ираке и его поддержка различных групп ни для кого не являются тайной. Кроме того, свою роль играет и география. Как сказал один высокопоставленный иранский чиновник американскому дипломату: «Раньше или позже вы уйдете из Ирака. А мы останемся».

В стремлении к гегемонии

При шахском правлении Иран на протяжении десятилетий конкурировал с Саудовской Аравией за титул крупнейшего производителя нефти в Персидском заливе. Но в 1970-е гг. он попытался сделать нечто большее, а именно взять на себя роль «регионального полицейского» в районе Персидского залива и заполнить вакуум безопасности, образовавшийся после свертывания британского военного присутствия в 1971 г. Но эти амбиции пришлось отложить в связи с иранской революцией 1978–1979 гг. и затем восьмилетней ирано-иракской войной.

В последние годы добыча нефти в Иране колебалась в районе 4 млн баррелей в день при объеме экспорта 2,2 млн баррелей в день. С учетом имеющихся у Ирана запасов нефти это гораздо ниже его потенциала. Здесь сказывается негативное влияние множества факторов, таких как политические баталии между правящими фракциями; нехватка инвестиций; жесткая позиция и несговорчивость Ирана в переговорах с иностранными компаниями; и, в последние годы, международные санкции, которые ограничили доступ страны к технологиям и финансированию. Более того, Ирану приходится импортировать значительное количество бензина, поскольку собственных мощностей для его производства в стране не хватает.

Несмотря на то, что Иран располагает вторыми по величине запасами традиционного природного газа в мире и является учредителем недавно созданной организации Форум стран – экспортеров газа, он экспортирует очень незначительные объемы газа и только своим непосредственным соседям. На самом деле он вынужден импортировать газ для удовлетворения внутреннего спроса.

Великий сатана

В первые месяцы после иранской революции 1979 г. никто точно не знал, каким будет характер нового режима – реформистским или фундаменталистским. Сомнений не осталось после того, как в ноябре 1979 г. фанатичные сторонники исламской революции напали на посольство США и взяли в заложники 66 американских дипломатов, которых продержали в плену до января 1981 г. Новым лидером страны стал жесткий исламист аятолла Рухолла Хомейни, вернувшийся в Иран после 15-летнего изгнания. Хомейни и его сторонники использовали захват заложников – и немедленно последовавший за ним разрыв отношений с США, – чтобы сосредоточить власть в своих руках и устранить оппозицию новому теократическому фундаменталистскому режиму. Ранее в «письме к духовенству» Хомейни написал: «Когда теология означает невмешательство в политику, глупость превращается в добродетель». В новом Иране высшая политическая власть перешла к муллам и конкретно к их верховному духовному лидеру аятолле Хомейни^14.

Хомейни питал патологическую ненависть к шаху, изгнавшему его из страны в 1963 г., к Израилю и США. Борьба с заклятым врагом в лице США – «Великим сатаной» – была одним из организационных принципов Исламской республики и основой ее законности, оправдывающей наличие мощного аппарата контроля.

В начале 1990-х гг. после окончания войны с Ираком Иран возобновил свою революционную кампанию. Он активизировал усилия по свержению неугодных режимов у своих соседей по Персидскому заливу, занялся пестованием терроризма, направленного против американских интересов, и наращиванием своей военной мощи. След его спецподразделения «Кодс», международного крыла Корпуса стражей исламской революции, специализирующегося на операциях в других странах, просматривается в террористической деятельности по всему миру. К 1993 г. Иран заработал сомнительное прозвище «самого опасного спонсора международного терроризма»15.

Нормализация?

В 1989 г. Хомейни умер. Его преемником на посту высшего руководителя стал его ближайший соратник Али Хаменеи, который был президентом Ирана на протяжении восьми лет и всецело поддерживал жесткую линию своего предшественника.

И, тем не менее, начали появляться проблески нормализации. Ориентированный на рыночную экономику президент Хашеми Рафсанджани считал, что снижение напряженности в отношениях с США служит интересам Ирана, и хорошей отправной точкой для этого могут стать коммерческие отношения. Казалось, что это также согласуется с новой доктриной администрации Клинтона, которая делала ставку на экономические связи для улучшения отношений с враждебными странами. Тегеран счел, что лучше всего продемонстрировать свои намерения через нефть. В результате первой иностранной компанией, заключившей контракт с Ираном после исламской революции, стала не французская компания, а американская – Conoco.

В течение трех лет Conoco пыталась договориться с Ираном о праве на разработку двух морских нефтегазовых месторождений. Наконец 5 марта 1995 г. стороны подписали соглашение в обеденном зале правительственной гостиницы, здание которой раньше принадлежало японской автомобильной компании. Принимая во внимание фракционный раскол в иранской политике, контракт с американской компанией был значительной победой Рафсанджани. Контракт не мог быть подписан без одобрения Верховного руководителя страны, аятоллы Али Хаменеи. Но это одобрение было дано весьма неохотно. Хаменеи глубоко ненавидел «Великого спесивца», как он называл США, который хотел распространить свою «глобальную диктатуру» на Иран. Однажды Хаменеи высказал мнение, что «вражда с США» жизненно важна для выживания режима^16.

Из-за внутренней борьбы в иранском руководстве Conoco почти до последнего момента не знала, выиграет ли она контракт. Ее конкуренту, французской компании Total объяснили, что Иран выбрал американскую компанию, чтобы передать «важное послание»17.

В процессе переговоров с Ираном представители Conoco регулярно встречались с чиновниками Госдепартамента, но этих встреч оказалось недостаточно. Члены конгресса подвергли сделку яростным нападкам. Госсекретарь Уоррен Кристофер, который несколько лет назад вел тяжелейшие переговоры об освобождении американских заложников, осудил сделку. И добавил, что «куда бы вы ни бросили взгляд на Ближнем Востоке, везде видна дьявольская рука Ирана». Сделка не просуществовала и пары недель. 15 марта 1995 г. президент Клинтон подписал указ, запрещающий любое сотрудничество американских компаний с Ираном в нефтяной отрасли. Этот контракт был воспринят в Вашингтоне не как шаг к открытости, возможность для налаживания экономического сотрудничества, а в контексте иранской поддержки терроризма, ярким примером которой был недавний теракт в еврейском культурном центре в Буэнос-Айресе, в результате которого погибли 85 человек и сотни были ранены. Кроме того, как раз в это время США пытались убедить другие страны ограничить торговлю с Ираном^18.

Поскольку Conoco была вынуждена отказаться от сделки, контракт достался французской Total. Спустя несколько месяцев во время проходившей в Вене конференции ОПЕК министр нефти Ирана Голам Реза Агазадех, человек Рафсанджани, в разговоре с двумя американскими журналистами о несостоявшейся сделке спросил: «В чем я недопонимаю Америку? Скажите мне, в чем я недопонимаю Америку». Ответ заключался в том, что, каким бы ни был сигнал, дверь не могла быть открыта, терроризм делает экономическое сотрудничество невозможным. Вскоре после этого, летом 1996 г. при теракте в восточной части Саудовской Аравии, который совершенно очевидно был организован собственной иранской «Хезболлой», было убито 19 американских военнослужащих и 372 ранено. Не успев приоткрыться, дверь захлопнулась еще сильнее^19.

Но затем в 1997 г. надежды на нормализацию вновь возродились в результате подавляющей – и совершенно неожиданной – победы на президентских выборах Мохаммада Хатами. Представитель высшего духовенства, Хатами был реформистом, намеренным двигаться в направлении «истинного конституционного правления». Прежде чем стать президентом, он был уволен с поста министра культуры за чрезмерную терпимость по отношению к искусствам и киноиндустрии и назначен на незначительную должность главы национальной библиотеки. Его победа на президентских выборах свидетельствовала о том, что подавляющее большинство общества устало от жесткой теократии. После избрания Хатами обратился к США с инициативой по налаживанию «Диалога цивилизаций». Немного помедлив, Вашингтон дал положительный, обнадеживающий ответ, и, чтобы положить конец «отчуждению наших двух наций», президент Клинтон лично позвонил Хатами^20.

В то же время было трудно понять, как вести дела с Тегераном с его разделением власти между президентом и Верховным духовным лидером. Коалиция бескомпромиссных исламистов, Стражей исламской революции, службы безопасности и судебной системы, которые находились под властью Верховного лидера, проводила целенаправленную кампанию насилия и запугивания, чтобы помешать реформам Хатами, подавить его президентскую власть, ограничить гибкость во внешней политике и подорвать шансы хоть на какую-нибудь нормализацию^21.

Никто не ожидал, что после терактов 11 сентября 2001 г. Тегеран предложит ограниченную поддержку американской кампании в Афганистане. Иранцы рассматривали «Талибан» как прямого и опасного врага, который направлял суннитский религиозный пыл против шиитского религиозного рвения иранцев, и это был враг, которого США намеревались устранить. Иран снабжал США разведданными о «Талибане», убеждал ускорить начало операции, сотрудничал в военном плане и помогал при формировании временного постталибского правительства. Впервые после исламской революции официальные представители США и Ирана регулярно встречались лицом к лицу. На одной из встреч в третью неделю января 2002 г. представители Ирана предложили провести более развернутые переговоры по «другим вопросам».

Однако за несколько дней до этого в Красном море было перехвачено грузовое судно Karine A, на борту которого находилось 50 тонн оружия иранского производства, предназначавшегося для сектора Газа. Иран отрицал всякую связь с судном. Но для Вашингтона судно Karine А было куда более убедительным фактом, чем дипломатические потуги Тегерана. Судно и его груз в очередной раз подтвердили причастность Ирана к международному терроризму. Кроме того, это произошло в поворотный для американской политики момент.

Спустя неделю после того разговора в Токио президент Джордж Буш выступил с традиционным посланием о положении в стране. Это было первое обращение после терактов 11 сентября, и в нем прозвучал призыв к мобилизации на новую войну – войну с терроризмом. Ключевая фраза речи – «ось зла» явно отсылала к существовавшему в 1930-е гг. союзу стран «оси» – нацистской Германии, фашистской Италии и Японии. Новая «ось зла» проходила через Ирак и Северную Корею. Третьей страной был Иран, заклятый враг Ирака. Ярлык «ось зла» с явным намеком на необходимость «смены режимов» охладил пыл тех в Тегеране, кто хотел разрядки отношений с Америкой, и фактически свел на нет необычное сотрудничество США и Ирана в Афганистане, но не окончательно. В Женеве, на очередной встрече стран – доноров Афганистана высокопоставленный офицер из Корпуса стражей исламской революции предложил американцам продолжить сотрудничество, включая помощь в обучении 20 000 афганских военнослужащих под руководством США. Он добавил, что Иран «все равно платит афганским военным, которые вы используете для охоты на талибов»22.

Более того, диалог в определенной мере продолжился в начале войны в Ираке, когда США уничтожили режим Саддама Хусейна, главного врага Ирана и основное препятствие на пути к расширению его влияния.

Новый виток противостояния

Но дверь для диалога захлопнулась в 2005 г. с победой на президентских выборах Махмуда Ахмадинежада. Бывший мэр Тегерана, инженер-строитель по образованию, защитивший докторскую диссертацию по организации дорожного движения, Ахмадинежад был ставленником Корпуса стражей исламской революции, разделявшим их идеологию. Его агрессивная риторика не оставила сомнений в намерении вернуться на тропу войны. Теракты 11 сентября, заявил он на Генеральной Ассамблее ООН, могли быть организованы представителями руководства США, чтобы «остановить падение американской экономики и усилить влияние на Ближнем Востоке». Миссия Ирана состоит в том, чтобы «заменить порочных правителей» и способствовать распространению священной религии шиитского ислама по всему миру. Он пообещал «стереть Израиль с лица земли» – или, в другом переводе, «со страниц истории» – и этот лозунг украсил иранские ракеты во время военных парадов^23.

Лишившись главного конкурента в лице Ирака, Иран открыто заявил о своих претензиях на региональное лидерство в Персидском заливе. В декабре 2006 г. на встрече региональной группы Арабский стратегический форум в Дубае Али Лариджани, бывший посредник в переговорах по ядерной программе и впоследствии спикер иранского парламента, объявил перед представителями арабских государств, что время Америки на Ближнем Востоке закончилось, она уходит, и отныне роль лидера в регионе берет на себя Иран. При этом он заверил, что Иран намерен руководствоваться принципами «добрососедства». Слушатели сидели с каменными лицами, явно не обрадованные перспективой оказаться под опекой своего фанатичного соседа^24.

Ормузский пролив

Вот уже много лет у стран-импортеров и экспортеров нефти есть общий источник тревоги – ситуация в Ормузском проливе, через который груженные нефтью танкеры попадают из Персидского залива в открытое море и дальше на мировые рынки. Шириной 34 км в самом узком месте, пролив является главным «бутылочным горлом» для глобальных поставок нефти. Ежедневно через него проходит около 20 танкеров, которые перевозят 17,5 млн баррелей нефти. Это составляет около 20 % мирового потребления нефти и 35 % мировых поставок нефти морских путем. На севере береговая линия принадлежит Ирану, на юге – Оману и Объединенным Арабским Эмиратам^25.

Пролив – излюбленный объект иранских угроз. Однако стратеги утверждают, что реальная способность Ирана перекрыть пролив куда более ограниченна, чем его воинственная риторика. Физические характеристики и география пролива снижают эффективность имеющегося у Ирана арсенала. Любые подобные попытки будут пресечены с применением превосходящей военной силы, в том числе базирующегося в Бахрейне Пятого флота США, чья основная миссия состоит в обеспечении свободы судоходства в Персидском заливе.

Перекрытие этой важнейшей нефтяной артерии будет воспринято как покушение на мировую экономику. Наконец, перекрытие этой транспортной артерии серьезно ударит и по самому Ирану. Через пролив осуществляется экспорт иранской нефти, который до санкций 2012 г. приносил в его бюджет около $100 млрд в год, или более половины всех доходов^26.

Безусловно, нападения на транспорт и попытки нарушить его движение через пролив вызовут панику на рынках и приведут к резкому скачку цен на нефть, по крайней мере в первое время. Да и в самом районе Персидского залива нет недостатка в объектах нефтяной инфраструктуры, которые могут стать мишенями для терактов. Но попытки блокировать Ормузский пролив вряд ли приведут к катастрофе, страхи перед которой периодически возникают.

Новая игра

Но есть то, что действительно угрожает нарушить баланс сил в Персидском заливе – а отсюда и безопасность мировых поставок нефти, – и это погоня Ирана за ядерным оружием. Иранская ядерная программа была начата в 1950-е гг. при правлении шаха в рамках американской инициативы «Мирный атом» и была нацелена на развитие атомной энергетики. В 1970-е гг. работы активизировались, поскольку шах был убежден, что Иран в ближайшие 30 лет исчерпает запасы нефти и газа^27.

В середине 1980-х гг., в разгар ирано-иракской войны режим Хомейни принял решение начать разработку ядерного оружия. Иран получил ядерные технологии у Кадир Хана, отца пакистанской атомной бомбы. В 2002 г. организация иранских диссидентов раскрыла информацию о том, что Иран тайно занимается обогащением урана. Под давлением европейских стран в 2003 г. Иран временно приостановил программу.

После прихода к власти Ахмадинежада работы по обогащению урана были возобновлены. Все утверждения Ирана, что его ядерная программа преследует исключительно мирные цели, встречались соседями с недоверием. Одновременно Иран ускорил разработку ракет, способных нести ядерные боеголовки. Ядерная программа вошла в новую фазу в 2006 г. с вводом в строй большого количества центрифуг для обогащения урана. Обогащение урана – это процесс увеличения содержания изотопа U-235 относительно изотопа U-238. В качестве топлива для ядерных реакторов мирного назначения используется уран с 3–5 %-ной долей изотопа U-235. В медицинских целях применяется уран, обогащенный до 20 %. Для производства атомной бомбы требуется сырье с 90 %-ным содержанием урана U-235. Однако, научившись обогащать уран до 20 %, оставшуюся дистанцию до 90 % пройти гораздо проще, чем от 3 до 20 %. В 2010 г. Иран объявил о достижении порогового 20 %-ного уровня. Это произошло вскоре после обнаружения секретного завода по обогащению урана вблизи священного города Кум.

Иран утверждает, что обогащенный уран предназначается исключительно для мирной ядерной программы. Его первый ядерный реактор был запущен на Бушерской АЭС в 2010 г., и правительство планирует строительство еще двух десятков АЭС. Развитие ядерной программы займет еще много лет и потребует значительных вложений. В то же время Иран располагает богатейшими запасами природного газа, к которому сегодня многие страны обращаются как к наиболее экономичному и дешевому топливу для производства электроэнергии. В 2012 г. министра иностранных дел Ирана Али Акбара Салехи спросили, не собирается ли Иран пересмотреть свой подход к атомной энергетике, хотя бы потому, что развитые страны вроде Германии и Японии отказываются от нее, а у Ирана так много природного газа, который становится предпочтительным топливом для теплоэлектростанций. Салехи, похоже, не ожидал такого вопроса, но после паузы он ответил, что не следует «складывать яйца в одну корзину. Нужно диверсифицировать источники энергии». Подобное несоответствие между колоссальными запасами углеводородов, которыми обладает Иран, и его планами по развитию атомной энергетики, а также поспешность, с которой он ведет работы по обогащению урана, укрепляют подозрения арабских и западных стран относительно намерений Ирана создать ядерное оружие.

Баланс сил

Наличие у Ирана ядерного оружия безусловно изменило бы баланс в регионе Персидского залива. Он мог бы утвердиться в качестве доминирующей региональной силы. Иран мог бы угрожать соседям своим ядерным арсеналом или даже использовать его для нападения, хотя последнее вызвало бы массированный и разрушительный ответный удар. В любом случае, ядерное оружие дает возможность с кажущейся безнаказанностью распространять влияние по всему региону как напрямую, так и косвенным образом. Вдобавок ко всему Иран как господствующая ядерная держава может попытаться установить контроль над нефтяными потоками и ценами. Короче говоря, бряцающий ядерным оружием Иран был бы, мягко выражаясь, источником нестабильности для региона и мировых поставок нефти.

Многие страны опасаются, что некоторые в иранском правительстве могут, если уже не сделали этого, заняться распространением ядерного оружия и снабдить делящимися материалами другие близкие им по духу правительства и организации, такие как «Хезболла» в Ливане, или террористические группировки.

Оценка последствий появления в стране ядерного оружия зависит не только от самого факта владения оружием, но и от намерений тех, кто его держит. Вот почему риторика Тегерана предстала бы в новом, куда более зловещем свете, имей Иран ядерный арсенал. В одном из выступлений Ахмадинежад буквально заявил, что миссия Исламской республики Иран – проложить путь для возвращения Сокрытого Имама, исчезнувшего в IX в., т. е. «ускорить второе пришествие» путем провоцирования хаоса и войн, которые неизбежно предшествуют «концу света». Когда имам Махди (мессия) вернется, добавил Ахмадинежад, он уничтожит всех неправедных, «кто не связан с небесами», т. е. США, западные страны и Израиль, и поведет оставшихся в живых к «самому прекрасному миру». Подобная религиозная истерия только увеличивает беспокойство в связи с тем, что в скором времени палец Ахмадинежада может оказаться на ядерной кнопке.

Опасность усугубляется отсутствием коммуникации с Тегераном, что может увеличить вероятность «случайной» ядерной конфронтации. Даже в самые напряженные моменты холодной войны США и Советский Союз имели каналы коммуникации. Даже во время Карибского кризиса 1962 г. между Белым домом и Кремлем существовала «горячая линия», обеспечивавшая прямой контакт. С Ираном подобных каналов связи нет. За пределами страны крайне мало известно о том, как функционирует иранский режим, кто принимает решения и каким образом фракции соперничают за власть. Все это увеличивает риски. Отсутствие понимания характерно не только для западных стран, но и для соседей Ирана. Как заметил лидер одной из стран Персидского залива, больше всего тревогу вселяет «не то, что мы знаем об Иране, а то, чего мы не знаем»28.

Обеспокоенность других стран Персидского залива, а также Израиля в связи с планами Ирана растет прямо пропорционально его прогрессу на пути к созданию ядерного оружия. Они опасаются, что Иран будет становиться все более агрессивным в попытках утвердить господство в регионе и дестабилизировать другие режимы. Как выразился представитель Саудовской Аравии, «они хотят доминировать в регионе, и заявляют об этом открыто и решительно». Многие арабы считают, что периодически возобновляемые «переговоры» – стандартная тактика Ирана по созданию прикрытия для продолжения секретной ядерной программы. Один арабский политик назвал это «их обычной стратегией» – «дать массу ложных обещаний, чтобы выиграть время».

Некоторые страны Персидского залива считают, что Иран реализует стратегию «окружения», принимая во внимание его присутствие в Ираке, подрывную деятельность среди шиитского населения в Бахрейне, восточной Саудовской Аравии и Йемене, провоцирование беспорядков на южной границе Саудовской Аравии с Йеменом, финансирование и поставку оружия движениям «Хезболла» в Ливане и ХАМАС в секторе Газа. Создание такого окружения позволило бы Ирану оказывать давление на соседей по Персидскому заливу и одновременно сформировать «пятую колонну», которую можно мобилизовать в случае возникновения напряженности или кризиса в будущем.

В течение многих лет израильтяне говорили о ядерном Иране как о «реальной угрозе» самому существованию их страны и их нации. Теперь и некоторые арабские страны начали говорить об Иране как о «реальной угрозе». Как выразился глава одного из эмиратов, его страна находится всего в «46 секундах полета баллистической ракеты от Ирана»29.

Стимулы и санкции

Последние несколько лет США и Европа пытаются использовать некое сочетание «методов кнута и пряника», чтобы убедить Иран не пересекать «красную черту», под которой понимается создание потенциала для производства ядерного оружия, и избежать ситуации, когда какая-нибудь страна может не увидеть иного выбора кроме нанесения упреждающего военного удара. Предложения включают расширение торговых отношений, членство во Всемирной торговой организации и – признавая широкую общественную поддержку ядерной программы в Иране – помощь в развитии мирной атомной энергетики под приемлемым международным контролем. В то же время растет число санкций, как со стороны ООН, так и со стороны отдельных государств, которые ограничивают инвестиции, торговлю и финансовые потоки. Эти санкции тормозят модернизацию вооруженных сил Ирана и развитие его нефтегазовой отрасли, существенно ограничивая приток иностранных инвестиций и доступ Ирана на мировые финансовые рынки. Россия и Китай присоединились к санкциям ООН, но отказались поддержать односторонние санкции.

Диверсионная деятельность – еще один способ замедлить продвижение Ирана к заветной «красной черте». В 2010 г. его компьютеры, управляющие центрифугами для обогащения урана, были заражены вирусом Stuxnet, который приводил к разгону центрифуг, нарушению работы и разрушению. Его авторами вероятнее всего являются Израиль и США.

Альтернатива конфликту – политика сдерживания, состоящая в применении санкций и других ограничений, которые позволили бы держать Иран под контролем до тех пор, пока он не осознает, что преимущества реальных переговоров перевешивают мнимую выгоду от приобретения ядерного оружия, или пока в стране не изменится политическая ситуация.

Такого рода сдерживание также предполагает распространение гарантий, ядерных щитов и самой политики сдерживания на другие страны в регионе. Перспектива ядерного Ирана уже подстегнула гонку традиционных вооружений в Персидском заливе. А реальность ядерного Ирана может вызвать гонку ядерных вооружений, что, в результате одного лишь увеличения числа участвующих стран, значительно повысит вероятность применения такого оружия. Ядерное противостояние во времена холодной войны, несмотря на серьезные риски, было, по существу, противостоянием двух держав, каждая из которых хорошо понимала роль ядерного оружия как средства устрашения и неизбежность ответного удара. И ни одна из них не хотела покончить самоубийством. Поэтому сдерживание времен холодной войны плохая аналогия для той крайне нестабильной и непредсказуемой ситуации, которую создал бы ядерный Иран^30.

Но что в таком случае может побудить Иран остановиться, не пересекая «красной черты»? Это может быть комбинация политики сдерживания и внешнего давления, а также экономических трудностей и роста недовольства внутри самого Ирана, подстегивающего политические перемены. Возможность таких перемен была ярко продемонстрирована убедительной победой на выборах реформиста Хатами в 1997 г. и 2001 г. и затем «Зеленой революцией» – массовыми акциями протеста против очень спорных результатов перевыборов Ахмадинежада в 2009 г. Но бескомпромиссное применение орудий насилия и репрессий, находящихся в руках религиозного истеблишмента, Корпуса стражей исламской революции и их союзников, показывает, насколько сильно сопротивление и решимость защищать существующую систему. А также подчеркивает опасность наличия ядерного оружия в руках тех, кто вознамерился установить новый региональный и мировой порядок и кто верит в необходимость апокалипсиса как предтечи «прекрасного мира».

Его перспектива стала еще реальнее в конце ноября 2011 г., когда МАГАТЭ предупредила о «серьезных опасениях в отношении возможного военного использования иранской ядерной программы». Это положило начало новому витку усиления напряженности. Европейские страны ввели эмбарго на импорт иранской нефти. Танкерам, перевозящим иранскую нефть, было отказано в страховании. Правительство США запретило доступ на американские финансовые рынки всем компаниям, которые вели нефтяной бизнес через центральный банк Ирана. Всем странам-импортерам пришлось «значительно» урезать импорт иранской нефти, чтобы не попасть под эти санкции.

Такая политика означала заметное сокращение экспорта нефти Ираном и, таким образом, усиливала экономическое давление на него. США и европейские страны надеялись, что это заставит Тегеран не переходить «красную черту» и пойти на уступки. Это наглядно показывало, насколько их беспокоили иранские ядерные амбиции. Это была также попытка ввести достаточно жесткие санкции, чтобы удержать Израиль, обеспокоенный вторжением Ирана в «зону неприкосновенности», от нанесения удара по иранским ядерным объектам.

Иран отреагировал на новые санкции вызовом. Он провел крупные морские маневры и продемонстрировал свои возможности «асимметричного ответа» от использования мини-субмарин и интеллектуальных мин до организации актов саботажа в энергетической инфраструктуре стран Персидского залива. Тегеран еще раз пригрозил перекрыть Ормузский пролив. Как выразился один из военно-морских чинов Ирана, «сделать это легче, чем выпить стакан воды»31.

В ответ на такие угрозы председатель Объединенного комитета начальников штабов США заявил, что «это действительно просто, но если они заблокируют пролив, то ВМС США разблокируют его». Как он объяснил, «мы наращиваем возможности сорвать такие планы, если до этого дойдет». Предостережения в отношении перекрытия пролива звучат не только с Запада, Китай, который получает из Персидского залива больше нефти, чем США, жестко предупреждает Тегеран о недопустимости «чрезмерных действий в Ормузском проливе».

Все это нагнетает напряженность на нефтяном рынке и поднимает цены. С ростом премии за риск растет обеспокоенность в отношении его влияния на глобальную экономику. «Высокие мировые цены на нефть – плохая новость», – сказал саудовский министр нефти Али Наими. Помимо этого Саудовская Аравия не заинтересована в том, чтобы высокие цены на нефть помогали Ирану осуществлять ядерную программу. Саудовская Аравия вновь задействовала свои резервные мощности, чтобы успокоить рынок и увеличить поставки в случае реального их нарушения. Дополнительная нефть поступает также и из других источников. К лету 2012 г., когда действовали новые санкции, альтернативной нефти было достаточно, чтобы компенсировать любое сокращение поставок из Ирана. В результате иранский нефтяной экспорт – и доходы от него – снизились намного сильнее, чем Тегеран мог предполагать полгода назад. Однако пока не ясно, является ли угроза нарастания экономических трудностей и внутренней напряженности достаточной, чтобы заставить режим пересмотреть позицию^32.

Гудение иранских центрифуг может быть тиканьем часов. Вряд ли кто точно предскажет, как скоро Иран пересечет пресловутую «красную черту» в своей ядерной программе, а также реакцию тех, для кого Иран представляется прямой угрозой. С течением времени растет уверенность в том, что такое положение продолжаться не может. Так или иначе, нужно искать решение – либо путем серьезных переговоров с целью урегулирования вопроса или достижения приемлемого понимания, либо военным путем. Напряженность создает, помимо прочего, риск инцидента, столкновения или неправильного понимания, которые чреваты конфликтами. Время поставит все на места. Однако, как выразился один высокопоставленный политик из региона Персидского залива, «сколько бы времени у нас ни оставалось, это время истекает».

Это один из главных рисков для региональной стабильности и глобальной энергетической безопасности, который неизбежно будет присутствовать в картине энергетического будущего.

Глава 15

Газ по морю

За пределами Дохи, столицы Катара, автомобилям потребовался всего час с небольшим, чтобы домчаться до места по новой четырехполосной автостраде, извивавшейся по пустыне. В кортеже находились члены катарской королевской семьи, высокопоставленные чиновники, представители RasGas и Qatargas, двух экспортирующих газовых компаний, и ряд других высокопоставленных лиц, включая руководителей международных компаний, выступающих партнерами Катара по строительству самого крупного в мире комплекса по производству сжиженного природного газа.

Кортеж проехал через несколько ворот, где каждый раз у посетителей проверяли удостоверения личности. Невдалеке, как мираж в пустыне, раскинулся целый город из труб и оборудования. На ближнем плане шел монтаж и возвышались краны, а дальше аккуратные ряды установок уходили в пески. По другую сторону дороги плескалось море.

Там, под водами Персидского залива находилось месторождение North Field, богатейшая кладовая природного газа в мире. Оно имеет четкую границу. Примерно в 65 км от этого безмятежного побережья проходит воображаемая демаркационная линия, видимая только на карте, за которой начинается территория Ирана, а точнее его морское газовое месторождение South Pars. С политической точки зрения это два отдельных месторождения. С точки зрения геологии одно – супергигантское. Однако месторождение North Field само по себе занимает первое место в мире по запасам природного газа. Граница между странами была проведена еще до открытия газового месторождения, и Иран так и не смирился с тем, что ему не досталась более значительная доля.

Выгрузившись из автомобилей, группа двинулась к огромной палатке. Как только все расселись, вновь началась суматоха. В палатку ворвался эмир Катара, шейх Хамад бен Халифа аль-Тани, здоровяк в традиционной белой рубахе дишдаша. Он останавливался перед каждым, тряс руки и обменивался поцелуями. За ним едва поспевал заместитель премьер-министра и в то время министр нефти Катара Абдулла бен Хамад аль-Атия. Многие годы природный газ был страстью аль-Атия, и этот проект стал его детищем. И сегодня все приехали отпраздновать настоящий индустриальный подвиг: завершение строительства мегалинии по превращению природного газа в жидкость при низких температурах раньше срока и в рамках бюджета.

Катар расположен на плоском, покрытом песчаными и каменистыми пустынями полуострове, выступающем от Аравийского полуострова в Персидский залив. В XIX в. Катар находился под властью Османской империи, эмиров соседнего Бахрейна и Великобритании, которой нужно было влияние в Персидском заливе, чтобы защитить маршруты в Индию. Сам Катар зарабатывал средства к существованию ловлей рыбы и добычей жемчуга. Постепенно власть начала консолидироваться вокруг клана аль-Тани, семейства торговцев из Дохи. После краха Османской империи в конце Первой мировой войны Катар оказался под протекторатом Великобритании, а полную независимость он получил только в 1971 г., когда британцы отказались от военного присутствия «к востоку от Суэца».

В те времена Катар был очень бедной страной. Теперь нет. В последние годы его экономика росла бешеными темпами, в некоторые годы превышавшими 10 %. Сегодня Катар имеет самый высокий показатель ВВП на душу населения в мире и является одним из главных коммерческих центров Персидского залива. Это маленькое государство с населением 1,5 млн человек (из которых не менее трех четвертей составляют иностранцы со статусом временного резидента) соперничает с Россией за звание «Саудовской Аравии в сфере природного газа». Катар уже стал центральным игроком глобального бизнеса – рынка природного газа, а точнее сжиженного природного газа или СПГ. Этот пустынный уголок на самом краю Аравийского полуострова, еще пару десятилетий назад покрытый лишь дюнами, сегодня превращается в один из стратегически важных узлов в машине мировой экономики.

Катар является ключевым элементом и в более масштабной мозаике мирового рынка природного газа. Еще не так давно существовало три газовых рынка. Одним из них была Азия, которая потребляла в основном СПГ. Вторым была Европа с ее смесью собственного газа, импортного трубопроводного газа, преимущественно из России, и небольших объемов СПГ. Третьим рынком была Северная Америка, где фактически весь газ поставлялся по трубопроводам. На каждом рынке существовала своя система ценообразования. Но затем развитие сектора СПГ, представленного главным образом Катаром, стало рушить существовавшие стены. Рынки начали объединяться и встали на путь формирования одного глобального рынка природного газа с едиными ценами. Эта тенденция казалась необратимой, пока прорывная инновация в добывающей отрасли США не развернула ее.

Когда торжественная церемония открытия подошла к концу, эмир Катара сел в микроавтобус, чтобы совершить экскурсию по новому предприятию. Автобус пересек полосу песка и повернул на производственную площадку. Это было похоже на поездку по густому лесу, где вместо влажной полутьмы и зелени листвы под жарким солнцем пустыни возвышались блестящие металлические конструкции. Кроме того, этот лес был не творением причудливой фантазии природы, а тщательно спроектированным лабиринтом из труб, колонн, турбин и округлых конструкций, похожих на огромные белые сосуды Дьюара. Картина была подобающей, поскольку по сути завод СПГ представлял собой гигантский холодильник, в который закачивался природный газ из North Field после очистки от примесей. Здесь, в этом растянувшемся более чем на полкилометра лабиринте газ поэтапно подвергался сжатию и охлаждению и выходил на другом конце технологической линии в виде жидкости, которую можно закачивать в суда-газовозы и транспортировать по всему миру. Это был очень дорогой лес. В общей сложности почти $60 млрд были вложены в проектирование, строительство и оборудование.

Эта линия – 70 000 т бетона, 440 км электрокабеля, 13 000 т труб – находится в большом промышленном комплексе в Рас-Лафан, который является крупнейшим центром стремительно развивающегося глобального СПГ-бизнеса, привлекающего все больше стран. Растущий список поставщиков СПГ включает Малайзию, Индонезию и Бруней в Азии; Австралию; Россию (благодаря Сахалину); Катар, Оман, Абу-Даби и Йемен на Ближнем Востоке; Алжир, Ливию и Египет в Северной Африке, и Нигерию и Экваториальную Гвинею в Западной Африке; Аляску; Тринидад и Перу в Западном полушарии. На очереди стоят и другие страны, включая Израиль, где открытие крупного газового месторождения может превратить восточную часть Средиземного моря в новый район газодобычи. Огромные новые месторождения у берегов Восточной Африки сделают этот регион крупным экспортером. И, что казалось невероятным еще совсем недавно, в число новых экспортеров могут в ближайшие годы войти Канада и США.

Сегодня СПГ превращается в очень крупный бизнес. Стоимость проектов легко может достигать $5–10 млрд и больше, а сроки их реализации – 5–10 лет. В освоение газового месторождения Gorgon в Австралии планируется вложить $52 млрд. Если же брать глобальный масштаб, то в развитие СПГ-бизнеса в ближайшие 15 лет в общей сложности может быть инвестировано около полутриллиона долларов.

Возможным этот огромный глобальный бизнес делает одно физическое явление – превращение природного газа в жидкость с уменьшением объема в 600 раз при сжатии и охлаждении до температуры −160 °С. Это значит, что его можно закачивать в специальные танкеры-газовозы, транспортировать на дальние расстояния морем, и затем хранить либо регазифицировать и подавать конечным потребителям по обычным трубопроводам.

Мало кто из сегодняшних участников этого бизнеса знает, что своим существованием отрасль обязана одному человеку, который увлекся СПГ и сделал на него ставку задолго до них.

Криогеника Кэбота

Вскоре после Первой мировой войны уроженец Бостона Томас Кэбот отправился в Западную Вирджинию, чтобы привести в порядок бизнес своего отца, Годфри Кэбота, который в свое время занялся трубопроводной транспортировкой газа, но потерял к этому всякий интерес. По возвращении в Бостон Томаса ждала еще одна неотложная семейная проблема – его отцу грозила тюрьма. Оказалось, что Годфри считал бессмысленным федеральный подоходный налог, введенный Вудро Вильсоном в 1913 г., и поэтому не утруждал себя его уплатой. «Размер дохода – спорный вопрос», – заявлял он налоговым инспекторам. Со своей стороны, Налоговая служба США арестовала его банковские счета.

Решение этой проблемы занимало у Томаса не все время, и он стал работать над научной статьей, имевшей отношение к одному из неудавшихся предприятий его отца. Тема была связана с криогеникой, а именно с исследованием превращения различных газов в жидкости при сверхнизких температурах. Во время Первой мировой войны Годфри Кэбот построил в Западной Вирджинии установку по сжижению природного газа. «Мой отец мечтал о сжижении компонентов природного газа», – впоследствии сказал Томас Кэбот. Но с точки зрения бизнеса эта идея потерпела полный провал^1.

Первые шаги в криогенике были сделаны Майклом Фарадеем, который в 1820-х гг. использовал низкие температуры для превращения газов в жидкости. В 1870-е гг. немецкий ученый Карл фон Линде продолжил работу в области охлаждения. Его исследования заинтересовали пивоваренные компании, которым, как и их клиентам, очень нравилась идея холодного пива. В скором времени основанная Линде компания снабжала многочисленные пивоварни «холодильными машинами». Позже он запатентовал технологии сжижения кислорода, азота и других газов при сверхнизких температурах и начал их коммерческое распространение. Его работы создали фундамент для практического применения криогеники.

Занимаясь бумагами отца, Кэбот решил вернуться к его мечте о сжижении природного газа. Точнее он решил проработать возможность сжижения природного газа во время летнего сезона, когда спрос на газ низкий, его хранения в жидком виде и перевода в газообразное состояние зимой, когда спрос резко возрастает. Но опытный завод был построен только в 1939 г.

Во время Второй мировой войны, чтобы удовлетворить растущие потребности в энергии заводов, работавших круглые сутки, компания East Ohio Gas Company построила в Кливленде хранилище для СПГ. В 1944 г. произошла утечка газа из одного резервуара. Часть вылившегося СПГ попала в канализационную систему и воспламенилась, создав огненный шар. Авария полностью уничтожила завод и унесла жизни 129 человек. Впоследствии были установлены причины произошедшего: плохая вентиляция, отсутствие защитной оболочки и использование неподходящей марки стали. Преподнесенные этой катастрофой уроки безопасности и проектирования таких заводов стали непреложными для будущих разработчиков^2.

После Второй мировой войны интерес к СПГ сохранился, однако теперь технологию сжижения использовали не столько для хранения и накопления газа, сколько в целях транспортировки природного газа по воде и на дальние расстояния.

Смертоносный смог

В декабре 1952 г. на Лондон опустился холодный туман, настолько густой, что люди с трудом находили свои дома. Туман усугублялся смогом, поскольку продукты горения угля, которым отапливались дома, и дизельного топлива были заперты под тяжелым слоем холодного воздуха. Было трудно дышать. В результате из-за смога умерло несколько тысяч человек. После этого жестокого урока резкое ограничение использования грязных видов топлива, в том числе угля, и переход на более чистое топливо стали приоритетными задачами. Государственная корпорация British Gas объединила усилия с одной американской компанией, чтобы наладить поставки природного газа из Луизианы в Великобританию в сжиженной форме. Первая партия СПГ прибыла в Великобританию на борту первого специально построенного газовоза Methane Pioneer в 1957 г. Это доказало реальность идеи. Между тем спрос на СПГ, подстегнутый кампанией в поддержку «жидкого газа», превзошел все ожидания. И если британские компании собирались развивать этот новый бизнес, им требовались куда более крупные источники поставок.

Royal Dutch Shell приобрела контрольный пакет акций недавно созданной СПГ-компании и приступила к разработке крупного месторождения природного газа в Алжире, в пустыне Сахара. В 1964 г. первая партия сжиженного алжирского природного газа была закачана в танкер в порту Арзев, чтобы через месяц, преодолев 2500 км, попасть на остров Канвей в устье Темзы. Спустя несколько месяцев вторая партия была отправлена во французский Гавр^3.

Так был дан старт настоящей международной торговле СПГ. И с первых же дней родилась характерная – действующая и поныне – практика ведения этого бизнеса. Дело в том, что сжижение газа, транспортировка его в жидкой форме и затем превращение обратно в газ сопряжены с большими затратами. Такие затраты требуют предсказуемости цен и рынков. Поэтому бизнес-модель для проектов СПГ традиционно предусматривает заключение долгосрочных (часто 20-летних) контрактов между заинтересованными сторонами – правительствами стран, нефтяными компаниями, коммунальными предприятиями-потребителями и иногда торговыми фирмами. В результате они являются совместными собственниками танкеров, заводов по сжижению и терминалов по регазификации. Эта модель, сильно отличающаяся от модели международного нефтяного бизнеса, существует уже полвека.

В середине 1960-х гг. казалось, что Европа готова стать растущим потребителем СПГ. Но на пути потенциального бума СПГ встал более конкурентоспособный, дешевый и доступный природный газ. В 1959 г. гигантское месторождение газа – на тот момент самое крупное в мире – было открыто под ровными полями Гронингена на севере Нидерландов. В 1965 г. природный газ был найден в британском секторе Северного моря. Впоследствии Советский Союз и затем Норвегия начали поставлять природный газ по трубопроводам в Западную Европу. У СПГ в Европе появился сильный конкурент.

В Азии ситуация была иной. Япония на пике послевоенного экономического чуда увидела в природном газе путь к уменьшению выбросов своих угольных электростанций. Отсутствие собственных значительных ресурсов нефти и газа заставило ее обратиться к СПГ. Поставки СПГ в Японию начались в 1969 г. Пережив нефтяной кризис 1973 г., Япония решила уменьшить зависимость от импорта нефти с Ближнего Востока и диверсифицировать источники энергоносителей. Наряду с атомной энергией, ставка была сделана на СПГ. К концу 1970-х гг. Япония импортировала большие объемы сжиженного газа^4.

Вступив вслед за Страной восходящего солнца в стадию экономического чуда, Южная Корея и Тайвань – еще две бедные углеводородами страны – стали крупными импортерами СПГ. Поскольку импортируемый газ заменял в электроэнергетике не только уголь, но и нефть, цена СПГ индексировалась в контрактах относительно цен на нефть, т. е. напрямую привязывалась к цене на нефть.

Закон о «неиспользовании топлива»

Индустрия природного газа в США имела свою специфику. Природный газ стал важным энергоресурсом наряду с нефтью, но его потребление в основном носило локальный характер^5. Только после Второй мировой войны природный газ стал поистине глобальным бизнесом. Протяженные трубопроводы связали крупные населенные пункты и промышленные центры с месторождениями газа, находящимися в дальних частях страны. Рост американской экономики и разрастание пригородных зон вокруг крупных городов привели к тому, что потребление природного газа увеличивалось быстрыми темпами.

К началу 1970-х гг. природный газ обеспечивал 25 % общей потребности США в энергии. Он добывался как попутно с нефтью, так и на чисто газовых месторождениях. Но внезапно в стране возник дефицит природного газа. В холодную зиму 1976–1977 гг. в некоторых районах Среднего Запада он был таким, что стали закрываться школы и фабрики. Компании принялись спешно искать новые источники поставок. СПГ показался наилучшим и своевременным ответом. Несколько компаний построили приемные терминалы регазификации газа на побережье Мексиканского залива и вдоль Восточного побережья.

Но оказалось, что дефицит газа был последствием не разгула стихии, а делом рук человека – результатом негибкого регулирования. Контролировавшее цены на газ федеральное правительство установило их на таком низком уровне, что фактически задушило поставки. Очевидное решение проблемы виделось в предоставлении рынку возможности самому устанавливать цены. Но то, что казалось простым с точки зрения экономики, становилось далеко не таким, когда дело доходило до политики. Самые ожесточенные политические баталии во время президентства Джимми Картера развернулись именно вокруг отмены контроля над ценами на газ. «Теперь я понимаю, что такое ад», – сказал министр энергетики Джеймс Шлезингер в 1978 г. в самый разгар сражения между Белым домом и представителями сената по поводу цен на газ^6.

Наконец, с принятием в 1978 г. Закона о политике в области природного газа началась поэтапная отмена регулирования цен. Этот закон был замечательным примером того, что может произойти, если смешать в одной пробирке экономику и политику. В нем приводились тарифные сетки для 22 категорий одного товара, практически не отличающихся друг от друга на молекулярном уровне – один атом углерода и четыре атома водорода. Однако конечная цель была обозначена довольно четко: дерегулирование.

В качестве компромиссного шага конгресс принял закон об использовании топлива. Хотя точнее его было бы назвать законом о «неиспользовании топлива», поскольку он запрещал сжигание природного газа на электростанциях для выработки электроэнергии. Природный газ считался «принцем углеводородов», и его следовало использовать на более благородные нужды, такие как отопление, охлаждение, приготовление пищи и производственные процессы. Он был «слишком ценным», чтобы пускать его на производство электричества.

К удивлению некоторых, рынки действительно заработали. Отмена контроля над ценами привела к резкому росту поставок. Более того, в результате увеличения поставок цены не прыгнули выше крыши, как кое-кто опасался, а установились на более низких уровнях. На самом деле на рынок пришел такой поток поставок, что образовался долговременный избыток предложения, известный как «газовый пузырь». Спустя какое-то время стало казаться, что этот пузырь никогда не лопнет.

Сжиженный газ был слишком дорогим, чтобы конкурировать. Вместо ожидаемого бума на рынке начался спад. Проекты останавливались, компании не выполняли своих обязательств по контрактам на СПГ-танкеры. Коммунальные компании, обязавшиеся покупать СПГ, балансировали на грани банкротства^7.

Но в 1990-е гг. ситуация на рынке вновь начала меняться. Страх перед дефицитом давно исчез, и запрет на использование природного газа для производства электроэнергии был упразднен. Теперь природный газ рассматривался как предпочтительное топливо для электростанций. Новые технологии сделали газовые турбины намного более производительными и экономичными и, следовательно, снизили себестоимость электроэнергии. Газ был более экологически чистым топливом по сравнению с углем, а строительство новых атомных электростанций в США на тот момент уже прекратилось. К тому же строить газовые электростанции было намного быстрее и дешевле, чем электростанции, работающие на конкурирующих видах топлива.

В середине 1990-х гг. американская экономика переживала бум, в результате чего рос спрос на электроэнергию. Чтобы удовлетворить этот спрос, электрогенерирующие компании начали бешеными темпами строить газовые электростанции. Но откуда брать газ? Если поставки не увеличатся и цена на газ не упадет, компаниям придется закрыть еще больше предприятий и уволить еще больше рабочих.

И снова, казалось, решением проблемы мог стать СПГ. Инновации сделали его более доступным, существенно снизив себестоимость благодаря значительному увеличению масштабов. СПГ мог теперь конкурировать с обычным трубопроводным газом. В 1999 г. этот более дешевый СПГ стал в растущих объемах поступать в США^8.

Драгоценность короны

Но затем появился Катар.

Месторождение North Field было открыто специалистами Shell в водах Катара в 1971 г. Поначалу никто не знал, насколько оно огромно. Чтобы понять это, потребовались десятилетия. Сегодня его запасы оцениваются в 25,5 трлн куб. м. Это делает государство Катар обладателем третьих по величине запасов традиционного природного газа в мире. Впереди только Россия и Иран, чье месторождение South Pars на самом деле является продолжением месторождения North Field.

В 1970-е и 1980-е гг. для катарского газа не было ни рынка, ни спроса, ни способа доставки его на рынок. В конце концов Shell отказалась от разработки North Field и сосредоточилась на более привлекательном проекте в Австралии.

В том же 1971 г., когда Shell обнаружила месторождение North Field в Катаре, Mobil Oil наткнулась на гигантские запасы природного газа на шельфе у острова Суматра, крупнейшего из 17 000 островов, образующих государство Индонезия. Когда потекли миллиардные инвестиции, Arun превратился в самый крупный СПГ-проект из всех реализованных в 1970-е и 1980-е гг. На берегу в провинции Ачех были построены заводы по сжижению газа, основным покупателем которого стала Япония. Проект имел критическое значение для финансового положения Mobil и ее прибыльности. «Без сомнения это была драгоценность короны», – вспоминал один из руководителей Mobil^9.

Но появилась проблема – из-за истощения запасов Arun началось падение добычи. Mobil срочно принялась искать новый источник природного газа, где компания могла бы использовать свои наработки в области СПГ. Месторождение North Field обращало на себя внимание: Shell уже ушла, а обескураженная BP только что вышла из проекта СПГ, который существовал только на бумаге. Mobil предложила такую структуру сделки, которая позволяла ей получить долю в двух катарских компаниях, Qatargas и RasGas. Такая структура устраивала катарцев, тем более что RasGas на тот момент еще не существовала как компания. Сделка была заключена.

Новой структуре нужно было найти клиентов, но дело продвигалось с огромным трудом. «Мы практически ничего не могли сделать», – вспоминал один из катарских маркетологов.

Между тем примерно каждые 10 лет Япония добавляла в свой портфель новый крупный источник поставок СПГ не только для удовлетворения растущего внутреннего спроса, но и в целях реализации стратегии диверсификации. Электроэнергетическая компания Chubu Electric, обслуживающая территорию вокруг Токио и компанию Toyota, стала первым покупателем газа с месторождения North Field. Следующий контракт был заключен с корейской коммунальной компанией Kogas.

Эти сделки открыли для Катара дверь в Азию, на самый большой рынок сжиженного газа в мире. Но Катар был опоздавшим и поэтому реально рисковал оказаться в положении второстепенного поставщика. А для этого у Катара было слишком много газа. Но куда еще он мог пойти? После нескольких лет маркетинговых исследований и дебатов один высокопоставленный катарец решил вопрос. «Мы должны идти на запад», – сказал он. Имелась в виду Европа и не только она^10.

В этот же период в Катаре произошла смена политической власти, что укрепило страну в ее коммерческих устремлениях. В 1995 г. наследный принц Хамад бен Халифа аль-Тани отправил своему отцу-эмиру, шейху Халифа бен Хамаду, находившемуся в то время на отдыхе в Швейцарии, письмо. Послание было предельно простым: не утруждай себя возвращением. Так наследный принц сверг с престола своего отца, который пришел к власти в 1972 г. после свержения своего кузена и считался не очень-то компетентным правителем. Шейх Халифа стремился руководить буквально всем. Говорят, что он лично подписывал чеки на сумму свыше $50 000. Его также подозревали в том, что он выкачивает из страны деньги, и после удачного бескровного переворота 1995 г. новый эмир шейх Хамад пытался заставить отца в судебном порядке вернуть государственные деньги. Дело было урегулировано без суда, и в конце концов его престарелый отец обосновался в Лондоне^11.

Встав у руля власти, шейх Хамад запустил широкомасштабную программу модернизации и либеральных реформ, начиная с разрешения женщинам баллотироваться на выборах в муниципальные советы до открытия в Катаре ближневосточных филиалов Нью-Йоркского медицинского колледжа Вейлл Корнелл, Дипломатической школы Джорджтаунского университета и Техасского университета. В Катар был переведен штаб Центрального командования ВС США в Ближневосточном регионе. В столице страны также разместилась штаб-квартира международной телекомпании Al Jazeera, которая является влиятельнейшим источником информации на Ближнем Востоке и частично финансируется катарскими властями.

Новый эмир решительно вознамерился превратить свою страну в мирового энергетического гиганта благодаря СПГ и потоку связанных с ним доходов. Однако развитие индустрии СПГ требовало колоссальных вложений, а значит и снижения сопряженных с реализацией СПГ-проектов затрат, которые считались абсолютно неснижаемыми. Но даже в этом случае капиталовложения были бы огромны. «Чем больше я узнавал о Катаре, – вспоминал Лусио Ното, бывший глава Mobil, – тем больше осознавал, что задача такого масштаба не под силу одной компании»12.

Слияние компаний Mobil и Exxon в 1999 г. сделало эту великую задачу осуществимой. Оно позволило объединить ключевые активы Mobil – запасы газа, опыт в области СПГ и налаженные связи – с финансовыми ресурсами Exxon и ее опытом в реализации крупных проектов. Теперь объединенная компания имела необходимый размер и средства, чтобы мыслить более масштабно. На самом деле очень масштабно. Этот масштаб позволял снизить затраты – более крупнотоннажные танкеры, более производительные линии сжижения газа, более мощные турбины. Снижению затрат способствовали высокий уровень дисциплины при реализации проектов и использование полученных знаний для сокращения затрат в последующих проектах. Последнее достигалось посредством стандартизации и тщательной проработки проекта. Как выразился один из старших менеджеров: «У нас было правило – никаких заявок на изменение».

Более высокие объемы и более крупные суда означали более низкие издержки. Теперь, как говорили катарцы, Европа стала «достижимой». Совместное предприятие знало, что ее СПГ сможет конкурировать с трубопроводным газом в Европе и даже за ее пределами. Благодаря масштабу (а также добываемым вместе с газом жидкостям и конденсату) Катар получил возможность поставлять природный газ по конкурентоспособной цене в любую точку земного шара.

В 2002 г. Катар появился на мировом рынке газа как новый сильный конкурент. Он мог поставлять СПГ на любой крупный рынок – в Азию, Европу и США. Традиционная схема этого бизнеса была отброшена, поставки предлагались без связывания покупателей долгосрочными контрактами. Другими словами, он активно создавал новую бизнес-модель, которая позволяла покупателям и продавцам свободно покупать и продавать СПГ и гарантировала надежность поставок без долгосрочных контрактов. Цифры были огромными: к 2007 г. Катар опередил Индонезию и Малайзию, став крупнейшим в мире поставщиком СПГ, и теперь этот небольшой эмират с населением 1,5 млн человек уверенно шел к тому, чтобы обеспечивать почти треть мировых поставок СПГ.

Но не только природные ресурсы и технические возможности выдвинули Катар в число доминирующих игроков на глобальном газовом рынке. Не меньшую роль сыграло и то, что за столом переговоров хорошо понимали всю важность эффективного принятия решений. Катар мог быть очень жестким, отстаивая свои условия, но в то же время он хотел заключать сделки и принимать решения быстро, а не растягивать их на годы. Как сказал министр нефти Катара Абдулла бен Хамад аль-Атия, «если мы решаем заключить сделку, то не ждем, а подписываем ее на следующий день». После того как сделка была заключена, стабильность контрактов создавала уверенность среди инвесторов и способствовала притоку инвестиций. Такой подход и его результаты резко контрастируют с тем, что происходит по ту сторону морской границы, в соседнем Иране, который за 40 лет так и не сумел наладить экспорт газа со своего месторождения South Pars^13. После Катара центром новой волны роста производства СПГ стала Австралия. Производством СПГ она занималась давно, но, опираясь на существующие проекты, ей удастся превзойти Катар не раньше 2017 г.

К 2000 г. стало казаться, что природный газ, транспортируемый танкерами по всему миру, находится на пути к тому, чтобы превратиться в действительно глобальный бизнес. Исторически из-за высокой стоимости транспортировки газа на большие расстояния его потребление ограничивалось региональными рынками. Теперь же благодаря значительному снижению затрат это ограничение было снято.

Значение этого было наглядно продемонстрировано в июле 2007 г. Разрушительное землетрясение в центральной части Японии нанесло повреждения крупнейшей в мире атомной электростанции «Касивадзаки-Карива» с семью реакторами. АЭС была остановлена, что создало нехватку электроэнергии в регионе. СПГ-танкеры, направлявшиеся в другие места, немедленно изменили курс в открытом море и двинулись к побережью Японии, чтобы обеспечить снабжение тепловых электростанций. В том же месяце на другом конце света аварии на трубопроводах, перекачивающих газ с месторождений Северного моря, привели к перебоям с поставками газа в Европе. И снова перераспределение потока СПГ спасло ситуацию.

Почти четыре года спустя в марте 2011 г. мощнейшее землетрясение и цунами в Японии привели к выходу из строя энергосистем на большой территории страны и стали причиной серьезной аварии на атомной электростанции «Фукусима-Дайити». Поставки сжиженного природного газа в Японию были сразу же значительно увеличены.

В мае 2012 г. все 54 АЭС в Японии были остановлены по тем или причинам. СПГ заполнил энергетическую брешь. Таким образом, прежде негибкая, базирующаяся на региональных рынках отрасль СПГ превратилась в гибкий международный бизнес. Природный газ стал глобальным товаром, однако не на том единственном глобальном рынке, на котором предполагалось^14.

Глава 16

Газовая революция

Джордж Митчелл, глава хьюстонской нефтегазовой компании, не мог не видеть надвигающейся проблемы. В скором времени его компания столкнется с нехваткой газа, что поставит ее в очень трудное положение. У нее был контракт на поставку значительных объемов природного газа из Техаса для заполнения трубопровода, обслуживающего Чикаго. Запасы, на которые рассчитывала компания при заключении контракта, истощались, и было неясно, где найти новые источники поставок взамен выработанных. Впрочем, у Митчелла крутилась в голове одна идея, на которую его натолкнул один геологический отчет.

Это было в начале 1980-х гг. Три десятилетия спустя решимость Митчелла изменить ситуацию привела к революции на североамериканском рынке природного газа и встряхнула глобальный газовый рынок. Упрямство этого человека изменило энергетические перспективы США, а вместе с ними и расстановку сил в мировой энергетике.

Сын греческого пастуха, который каким-то образом оказался в Галвестоне, штат Техас, Митчелл вырос в крайней нищете. Ему удалось поступить в Техасский университет, обучение в котором он оплачивал, подрабатывая официантом, продавая леденцы и канцелярские принадлежности и занимаясь пошивом одежды для своих сокурсников. После Второй мировой войны Митчелл открыл в Хьюстоне небольшую нефтегазовую фирму, в его офисе была всего одна комната, и размещалась она над аптекой. Со временем маленькая фирма выросла в очень большую компанию Mitchell Energy and Development, которая больше специализировалась на газе, чем на нефти.

Митчелл буквально поклонялся природному газу. Он настолько верил в его превосходство, что, стоило кому-нибудь слишком положительно отозваться об угле, как он тут же вмешивался в разговор и начинал растолковывать человеку ошибочность его мнения. Он хотел видеть более широкое использование природного газа. И просто не мог мириться с мыслью, что перспективы голубого упрутся в дефицит ресурсов.

Но где взять больше газа? Геологический отчет, прочитанный Митчеллом в 1982 г., указывал на возможное решение. Про то, что газ может находиться не только в продуктивных коллекторах, но и быть замкнутым в породах с низкой проницаемостью (твердых, как бетон, сланцах), в Америке было известно давно. Сланцы служили материнскими породами, «кухней», где происходило образование газа, а также покрышками над коллекторами, не дававшими газу (и нефти) выходить наружу^1.

Безусловно, газ можно извлечь из сланцев. Проблемой была экономика. Это просто не окупалось. Но, возможно, правильная комбинация технологических инноваций и упорства сделает такую добычу экономически целесообразной.

«Лабораторией» Митчелла было большое сланцевое месторождение Barnett в окрестностях Далласа и Форт-Уэрта, штат Техас, которое растянулось под угодьями фермеров, пригородными застройками и даже под международным аэропортом Даллас / Форт-Уэрт. Несмотря на все старания Митчелла, Barnett оставалось неприступным. Митчелл настаивал на том, чтобы инженеры и геологи продолжали попытки, несмотря на постоянные неудачи и их собственный скептицизм. «Джордж, вы просто швыряете деньги на ветер», – не раз говорили ему за эти годы. Но на все возражения Митчелл упрямо отвечал: «Мы это сделаем»2.

Наладить производство в коммерческом масштабе сланцевого газа было очень сложно. Наряду с Митчеллом этой проблемой занималось еще несколько компаний, но они разочаровались и ушли. Остались только Mitchell Energy и несколько небольших независимых компаний. Джордж Митчелл не собирался сдаваться. «Для него было ясно, что Barnett содержит много газа, и он хотел придумать способ, как вывести его на поверхность, – вспоминал Дэн Стюарт, руководивший командой по разработке. – Если бы мы не справились с этим, он бы нанял других людей, которые справились бы. Он умел раскрывать в людях такие способности, о которых они и не подозревали».

Внедрение 3D-сейсморазведки улучшило понимание подземных структур. Но Mitchell Energy пока не взломала код Barnett. «Самые квалифицированные и опытные специалисты, – сказал Стюарт, – покидали Barnett».

К концу 1990-х гг. месторождение фактически сбросили со счетов, и при составлении прогнозов относительно будущих поставок природного газа его даже не упоминали. Совет директоров Mitchell Energy проявлял все больший скептицизм. В конце концов, за два десятилетия бесплодных усилий компания потеряла на Barnett кучу денег. Но Джордж Митчелл не сдавался, он утверждал, что они приближаются к разгадке кода Barnett^3.

Прорыв

Технология гидравлического разрыва пласта была впервые использована в конце 1940-х гг. Состоит она в том, что в сланцевую формацию под высоким давлением закачиваются большие объемы воды вместе с песком и небольшим количеством химикатов. Это приводит к образованию трещин в пласте, через которые защемленный в порах газ (или нефть) начинает поступать к скважине.

Mitchell Energy экспериментировала с различными методами гидроразрыва пласта. В конце 1998 г. компания добилась прорыва: она успешно адаптировала технологию, известную как гидравлический разрыв с использованием легкого песка в качестве расклинивающего агента. «Mitchell Energy действовала методом проб и ошибок, и этот метод в конечном итоге принес плоды», – сказал Дэн Стюарт.

Джордж Митчелл понимал, что освоение месторождения потребует больших вложений. Его компания была независимой на протяжении 60 лет, а это очень долгое время. У него были и другие интересы – он занимался застройкой нового района Вудлендз, участка площадью 10 000 га в лесистой местности к северу от Хьюстона. Поэтому он выставил Mitchell Energy на продажу. Компанией заинтересовались три покупателя, но спасовали. Они сочли погоню Митчелла за сланцевым газом, включая адаптированную им технологию гидроразрыва, интересной идеей, но абсолютно нежизнеспособной с коммерческой точки зрения.

Команда Митчелла снова вернулась к работе, стала накапливать опыт, совершенствовать технологии и добывать все больше и больше газа.

Одним из несостоявшихся покупателей Mitchell Energy была независимая компания Devon Energy из Оклахома-Сити. В 2001 г. ее генеральный директор Ларри Николс обратил внимание на резкий скачок поставок газа из региона Barnett. «Я спросил у наших инженеров, чем это объяснить, – сказал Николс. – Если технология гидроразрыва не работала, почему у Mitchell росла добыча?» Ответ был очевиден: Mitchell Energy взломала код Barnett. Николс не стал терять времени. В 2002 г. Devon приобрела Mitchell Energy за $3,5 млрд. «В то время, – добавил Николс, – абсолютно никто не верил в реальность добычи сланцевого газа кроме Митчелла и нас».

У Devon имелся значительный опыт применения другой технологии – горизонтального бурения, которая начала развиваться в 1980-е гг. Благодаря совершенствованию средств управления и измерения теперь операторы могли бурить скважину вертикально до определенной глубины, а затем под углом или даже в горизонтальном направлении. Горизонтальная скважина значительно увеличивала поверхность контакта с породой-коллектором и позволяла извлекать намного больше газа (или нефти).

Devon объединила ноу-хау гидроразрыва пласта (и команду), приобретенное у Митчелла, со своим опытом горизонтального бурения. Компании пришлось много экспериментировать. В 2002 г. Devon пробурила семь таких скважин. «К 2003 г., – сказал Николс, – мы могли с уверенностью говорить, что наш метод действительно работает». В этом же году компания пробурила на Barnett еще 55 горизонтальных скважин. Дело пошло^4.

Ранее экономически недоступный сланцевый газ начал добываться в значительных объемах. Так объединение усовершенствованной технологии гидроразрыва пласта с горизонтальным бурением дало толчок к тому, что получило название сланцевой революции.

В скором времени многочисленные независимые компании наладили добычу сланцевого газа по той же технологии на других месторождениях – в Луизиане, Арканзасе, Оклахоме, и затем на «великом месторождении Marcellus», растянувшемся от западной части штата Нью-Йорк и Пенсильвании до Западной Вирджинии.

Сланцевый бум

Цифры были очень необычными. Сравнение данных за 2007 и 2008 гг. показывало неожиданный – и необъяснимый – скачок внутренней добычи природного газа в США. Что произошло? Согласно прогнозам в США должно было начаться падение добычи, и единственное решение проблемы виделось в СПГ. Но постепенно картина начала проясняться: причиной происходящего был технологический прорыв в методах добычи. Отрасль поняла, что происходит нечто новое. И это новое затрагивает крупнейшие нефтегазовые компании, сосредоточившиеся на международных проектах по производству СПГ, который считался необходимым для ликвидации дефицита природного газа на североамериканском рынке.

В последующие годы добыча сланцевого газа продолжила рост. Некоторые даже стали называть происходящее «сланцевым бумом». По мере увеличения объемов поставок и приобретения опыта снижались затраты. В конце концов сланцевый газ оказался дешевле обычного природного газа. Если в 2000 г. доля сланцевого газа в общем объеме добычи газа в США составляла всего 2 %, то к 2012 г. она выросла до 37 %, и, по прогнозам, в течение двух десятилетий может достичь 65 %.

Сланцевый газ трансформировал американский рынок природного газа. Постоянная нехватка уступила место значительному избытку, что перевернуло перспективы СПГ в Северной Америке вверх дном. Всего несколько лет назад казалось, что СПГ будет захватывать все большую долю американского рынка. Но вместо этого США практически отказались от импорта сжиженного газа. Теперь, учитывая его изобилие и низкие цены, более экологически чистое голубое топливо могло начать играть более значимую роль в электроэнергетике, бросая вызов экономическим преимуществам атомной энергии и вытесняя уголь, который на протяжении многих десятилетий был главной опорой электроэнергетической отрасли. В то же время, как источник относительно дешевой электроэнергии, сланцевый газ создавал более сложную конкурентную среду для новых проектов в области ветровой энергии. Сланцевый газ уже начал оказывать влияние на дебаты об изменении климата и политике в сфере энергетической безопасности. К началу текущего десятилетия темпы наращивания и сам масштаб добычи сланцевого газа – а также его влияние на рынки – заставили заговорить о сланцевом газе как о самом значительном прорыве в энергетике с начала XXI в. В результате сланцевой революции запасы природного газа в Северной Америке теперь оцениваются в 3400 трлн куб. м, чего, при текущих уровнях потребления, хватит на 100 лет и больше. «Недавние инновации открыли доступ к значительным – по некоторым прогнозам столетним – запасам газа в сланцах у нас под ногами, – сказал президент Обама. – Потенциал огромен»5.

Экология

Вместе с тем быстрый рост добычи сланцевого газа вызывает активные протесты экологов и острые политические дебаты. Отчасти проблемы обостряются из-за демографического фактора. Дело в том, что штаты с более низкой плотностью населения, такие как Техас, привыкли видеть у себя под боком добывающую промышленность и поощряют ее развитие как основной источник дохода для населения и правительства штата. Жители более густонаселенных восточных штатов, подобных Нью-Йорку и Пенсильвании, не привыкли к тому, что по соседству с ними ведутся буровые работы (хотя Пенсильвания, безусловно, имеет большой опыт в угледобыче и была местом рождения американской нефтедобывающей промышленности). Поэтому, если некоторые приветствовали создание новых рабочих мест и приток налоговых поступлений и роялти в местные бюджеты, другим не нравилось видеть портившие ландшафт буровые установки и вереницы большегрузных машин на прежде тихих проселочных дорогах.

Но предметом экологических споров стала вода. Экологи предостерегают, что применение гидроразрыва пластов может приводить к загрязнению водоносных горизонтов, из которых забирают питьевую воду. Промышленность возражает, что это крайне маловероятно, так как гидроразрывы пластов осуществляются как минимум на километр глубже, чем находятся водоносные слои, и изолированы толстыми пластами непроницаемых пород. Кроме того, у промышленности накоплен большой опыт: впервые гидроразрыв пластов был применен в США 60 лет назад, и с тех пор эта технология использовалась более чем на миллионе скважин. Закачиваемая под землю жидкость содержит небольшие количества химических веществ, и все идет к тому, чтобы раскрывать полный перечень используемых химикатов.

Самое серьезное беспокойство вызывает не то, что закачивается под землю, а то, что выходит из нее, – вода, вытекающая обратно на поверхность. Это и «обратный поток» воды, нагнетаемой при проведении гидроразрыва, и «промысловая вода», которая затем выходит из скважины в течение долгого времени. Эту воду необходимо собрать, очистить и утилизировать, не нанося вреда экологии и людям.

С выходящей на поверхность промысловой водой можно сделать три вещи. Ее можно закачивать в глубокие утилизационные скважины, прогонять через очистные сооружения или рециркулировать в производственном процессе. В традиционных штатах нефте– и газодобычи сточные воды часто закачиваются обратно. Технология утилизации отходов должна идти в ногу со стремительным развитием сланцевой индустрии. Уже развернуто строительство больших современных очистительных комплексов. В настоящее время перерабатывается 70–80 % и даже 90 % промысловых вод. Также большое значение придается инновациям. Это включает разработку новых методов, позволяющих уменьшить объемы закачиваемой воды, переработку выходящей воды, а также бурение большего количества скважин на одном «кусте», чтобы уменьшить рабочую площадь.

В последнее время усилились опасения относительно «миграции метана» – возможности просачивания метана в водозаборные скважины в результате растрескивания пластов при гидроразрывах. Это спорный вопрос. В одних случаях метан попадает в воду из поверхностных слоев, а не из глубинных сланцевых пород, где осуществляется гидроразрыв пластов. В других случаях водозаборные скважины могут проходить через естественные газоносные слои без надлежащей изоляции. В настоящее время об этом трудно говорить наверняка из-за отсутствия «исходных» данных, т. е. данных о содержании метана в водозаборных скважинах до начала добычи сланцевого газа в окрестностях. Сегодня газодобывающие компании в плановом порядке производят такие замеры до начала буровых работ, чтобы определить содержание метана в грунтовых водах. Наконец, еще один вопрос касается «неконтролируемых утечек» метана при добыче сланцевого газа, значительны ли они и насколько хорошо улавливаются.

Отдельный предмет споров – регулирование отрасли. Некоторые утверждают, что бурение скважин не регулируется в США. Но на самом деле все буровые работы, включая связанные с водой аспекты, жестко регулируются различными органами на федеральном уровне и на уровне штатов. Власти штатов являются главными регуляторами буровых работ, включая гидроразрыв пластов и другие виды деятельности, связанные с добычей нефти и газа. В ближайшие годы следует ожидать споров о том, не должно ли федеральное правительство нести больше ответственности. Безусловно, увеличится количество исследований в сфере очистки воды, а также сохранится фокус на развитии технологий добычи и методов защиты окружающей среды в тех районах, где добывается сланцевый газ^6.

В ответ на жаркие экологические дебаты президент Обама поручил в 2011 г. комитету консультативного совета министра энергетики изучить проблему. Комитет предложил ряд практических рекомендаций относительно передовой практики, регулирования, измерения и технологических инноваций, которые, как говорилось в его отчете, должны обеспечить «стабильное совершенствование различных аспектов добычи сланцевого газа». Это, в свою очередь, позволит продолжить использование запасов сланцевого газа и «получить экономические и экологические выгоды». Под выгодами понималась не только поставка энергоносителей, но и создание рабочих мест, экономическое развитие и повышение конкурентоспособности американской промышленности в результате снижения цен на газ. В разгаре экономического спада этот аспект стал особенно привлекательным для администрации Обамы. К 2013 г. революция в сфере нетрадиционного газа и нефти обеспечила создание 1,7 млн рабочих мест^7.

Сланцевый бум не только застал врасплох мировую газовую отрасль, но и заставил людей вновь обратиться к геологическим картам. Формация Utica shale в штате Огайо считается очень перспективной. Большие залежи газоносных сланцев обнаружены в канадских провинциях Альберта и Британская Колумбия, а также на востоке Канады в Квебеке. Серьезный потенциал существует в Мексике, а также в Саудовской Аравии, Великобритании и некоторых частях континентальной Европы. Китайские ресурсы нетрадиционного газа могут оказаться более значительными, чем американские. В целом извлекаемые запасы сланцевого газа за пределами Северной Америки могут быть больше, чем все глобальные запасы традиционного газа, открытые на настоящий момент. Вероятнее всего, будет освоена лишь часть этих запасов. Но если и так, то все равно следует ожидать значительного роста поставок природного газа на мировой рынок уже в следующие несколько лет^8.

Глобальный газ

Несмотря на то, что на сегодняшний день сланцевый газ является больше североамериканским феноменом с точки зрения масштабов добычи, он уже меняет динамику глобального газового бизнеса. Его появление в качестве нового источника поставок совпало с быстрым наращиванием поставок СПГ. Сегодня Австралия выходит на рынок СПГ как поставщик номер два, уступая только Катару. Она удобно расположена для того, чтобы наладить поставки в Азию и за ее пределы. По оценкам, между 2004 и 2012 гг. мировые мощности по производству СПГ удвоятся. Это значит, что путь, пройденный за первые 40 лет, будет преодолен всего за восемь. Между тем предположения, которые лежат в основе таких прогнозов, сегодня оказываются под вопросом. Считалось, что США будут главным гарантированным рынком СПГ вследствие растущей нехватки собственного газа. Но вместо этого они превращаются в экспортера СПГ^9.

В результате большие объемы СПГ в буквальном смысле застряли в море в поисках рынков. Растущая Азия, конечно, поглотит значительную часть этих объемов, существенно больше, чем ожидалось несколько лет назад. Но далеко не все. Поставки пойдут в Европу, которая на сегодня является главной ареной конкурентной борьбы для производителей энергоресурсов. Доступный СПГ, продаваемый на спотовом рынке, может потеснить с рынка трубопроводный газ, цена на который устанавливается в 20-летних контрактах и привязывается к более дорогой нефти.

Это не только усиливает конкуренцию между поставщиками газа, толкая вниз цену на газ. Это влечет за собой более широкие геополитические последствия, меняя сложившийся 40 лет назад экономический и политический баланс сил, который оказался настолько устойчивым, что пережил даже такое мощное потрясение, как крах Советского Союза и коммунистической системы в целом. Новый виток газовой конкуренции занимает центральное место в непростых, развивающихся отношениях между расширившимся Европейским союзом, Россией и новыми независимыми государствами бывшего Советского Союза, некоторые из которых теперь являются членами Европейского союза.

Развитие газового рынка Европы воплощено в паутине трубопроводов, опутывающей европейский континент. Если посмотреть на карту трубопроводных маршрутов 1960-х гг., можно увидеть всего несколько ниток. Сегодня карта похожа на большую тарелку спагетти. Раньше в разных частях Европы существовали местные газовые рынки. Но настоящий европейский газовый рынок появился только с началом освоения месторождения Groningen в Голландии в 1960-х гг. и затем морских нефтегазовых месторождений в британском секторе Северного моря. В СССР отдельное ведомство, занимающееся природным газом, было создано в 1943 г., однако на протяжении нескольких последующих десятилетий газовая промышленность была падчерицей нефтяной индустрии. Ситуация изменилась в середине 1960-х гг. с открытием огромного месторождения газа в Западной Сибири, которое значительно увеличило долю газа в топливном балансе страны. Оно также позволило СССР стать крупным экспортером газа.

В 1970-е гг. со строительством нового трубопровода в Европу пришел первый советский газ. Газ с сильнейшей примесью геополитики. Канцлер ФРГ Вилли Брандт подписал первое газовое соглашение с Советским Союзом в 1970 г. как ключевой элемент своей Ostpolitik (восточной политики), нацеленной на снижение напряженности холодной войны, нормализацию отношений с Советским Союзом и Восточной Европой, и создание общих интересов между Востоком и Западом. Экономика, как говорил Брандт, является «важнейшей частью нашей политики». Он хотел косвенным путем восстановить контакт с коммунистической Восточной Германией, которая полностью отгородилась от своего западного соседа после возведения в 1961 г. Берлинской стены. Взаимозависимость текла в обоих направлениях. Торговля газом стала для Советского Союза одним из основных и жизненно важных источников твердой валюты^10.

В последующие годы газовый бизнес продолжал развиваться, им занимались несколько западноевропейских компаний, связанных 25-летними газовыми контрактами со специализированной внешнеторговой организацией при Министерстве газовой промышленности СССР.

Рана, нанесенная другом

В начале 1980-х гг. благодаря открытию богатых месторождений газа в Западной Сибири Советский Союз обогнал США, став крупнейшим производителем газа в мире. Такое наращивание объемов добычи естественным образом подстегнуло стремление русских продавать больше газа в Западную Европу.

Советский Союз и европейцы начали планировать строительство нового трубопровода протяженностью 5400 км от крупнейшего Уренгойского месторождения в Западной Сибири. Но еще задолго до того, как он был построен, этот трубопровод стал причиной серьезного раскола в западном альянсе, прообразом тех острых споров о геополитических аспектах европейского газового рынка, которые продолжаются и по сей день.

Администрацию Рейгана встревожила перспектива подобного расширения торговли газом между Востоком и Западом. Она как раз начала интенсивно наращивать вооружения, чтобы противодействовать советской военной экспансии, и последнее, чего хотели бы американцы, – это увеличения у советского правительства доходов в твердой валюте, которые пошли бы на финансирование военно-промышленного комплекса. США также опасались, что растущая зависимость от советского газа приведет к усилению влияния СССР и может быть использована для раскола западного альянса, а в случае кризиса стать рычагом давления. Американцы предостерегали, что Советский Союз вполне способен «шантажировать» европейцев, угрожая отключить отопление и газовые плиты в Мюнхене^11.

Администрация Рейгана нанесла удар по проекту нового трубопровода. Она ввела одностороннее эмбарго, запрещавшее компаниям экспортировать оборудование, которое было необходимо для строительства и обеспечения работы трубопровода. Это касалось не только американских компаний, но и европейских компаний, которые производили оборудование на основе американских технологий.

Но европейцы были настроены не менее решительно, чем Советский Союз. Они хотели ослабить свою зависимость от Ближнего Востока и уменьшить потребление угля, чтобы улучшить экологическую ситуацию. Им были нужны новые рабочие места и доходы, а также возможности расширения экспорта в страны советского блока. Даже ближайший союзник Рейгана премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, глядя на сокращение рабочих мест в одном из районов Шотландии с 20 %-ным уровнем безработицы, была возмущена его политикой. Учитывая ее единодушие с Рейганом, она приняла эмбарго близко к сердцу. «Нам особенно больно, потому что эта рана нанесена другом», – сказала она. Правительство Великобритании разрешило британским компаниям, имевшим контракты с Советским Союзом, не обращать внимания на запреты американцев и продолжать отправку продукции. Кроме того, стало очевидно, что Советский Союз может скопировать некоторые западные технологии, хотя это и обошлось бы ему дороже. Таким образом, эмбарго могло задержать, но не прекратить строительство трубопровода^12.

К концу 1982 г. решение было найдено. Западные страны пришли к согласию, что «благоразумным» следует считать уровень зависимости от Советского Союза 25 %, что было намного выше реальной доли советского газа на европейском рынке, даже с учетом нового трубопровода. Также был принят во внимание тот факт, что в скором времени на европейский рынок хлынут поставки газа из нового крупного источника, месторождения Troll в Норвегии.

Трубопровод из Уренгоя был построен, и за следующее десятилетие поток советского газа в Европу вырос более чем в два раза. Даже когда Советский Союз прекратил существование, газ продолжал течь. В 1990-е гг. выручка от газового экспорта была одним из главных источников дохода для правительства Бориса Ельцина, которое изо всех сил боролось за выживание в эти трудные годы.

Рождение «Газпрома»

На обломках Советского Союза, а точнее сказать – Министерства газовой промышленности СССР, родилась новая российская газовая компания: «Газпром». В последующие годы часть этой компании перешла в собственность частных акционеров не только в России, но и по всему миру, и ее акции стали для инвесторов и управляющих фондами одним из индикаторов состояния российского фондового рынка и российской экономики в целом^13.

«Газпром» по-прежнему на 80 % принадлежит государству, с которым он имеет тесные связи и которому платит налоги, в совокупности формирующие примерно 15 % доходов федерального бюджета. Во время встреч с западными бизнесменами президент Владимир Путин не раз демонстрировал глубокий интерес и детальное знание газового бизнеса. На сегодняшний день компания добывает более 80 % российского газа. За «Газпромом» также закреплена монополия на транспортировку газа в пределах России и на экспорт газа за рубеж. Таким образом, он играет роль связующего звена между Россией и мировым газовым рынком. Сохраняя свое доминирующее положение дома, «Газпром» идет по пути превращения в глобальную диверсифицированную энергетическую компанию. Отправной точкой стало создание в 1993 г. совместной маркетинговой фирмы с крупнейшей немецкой энергетической компанией Wintershall.

К 2005 г. поставки газа в Европу, казалось, достигли политического равновесия. Европейское производство составляло 39 %; Россия поставляла 26 %; Норвегия – 16 %; Алжир – 10 %; и еще почти 10 % приходились на другие источники, главным образом, на СПГ. Но затем система, которая лежала в основе европейского газового рынка, начала разрушаться – многие предпосылки, на которых она держалась, стали исчезать одна за другой, порождая новые источники напряженности и конфликты.

С одной стороны, глубокие перемены происходили в самой Европе. Евросоюз вырос до 27 стран-участниц, пополнившись за счет бывших стран – сателлитов СССР или, в случае прибалтийских стран, бывших союзных республик. Все эти новые участницы в значительной степени зависели от российского газа, однако их энергетические отношения были тесно переплетены с неустойчивыми и подчас напряженными отношениями с Россией.

Газовый рынок тоже менялся, причем отчасти непредсказуемым образом. С целью «стимулирования конкуренции» Евросоюз начал разукрупнять интегрированные компании, которые помогали формировать газовый рынок, и отходить от стабильности 25-летних контрактов, на основе которых компании выстраивали свою деятельность. Ослабив внимание к вопросу энергетической безопасности, ЕС решил продвигать свободную торговлю, газовые биржи и спотовые рынки. Это делало неясным вопрос о том, смогут ли Россия и другие страны-экспортеры осваивать следующее поколение сложных и капиталоемких газовых месторождений без гарантий, обеспечиваемых такими долгосрочными контрактами. В то же время началось падение поставок газа с месторождений Северного моря. Кроме того, господство трубопроводного газа в Европе как таковое могло быть подорвано растущими поставками на европейский рынок сжиженного газа.

В результате распада Советского Союза экспортные трубопроводы оказались не на территории союзных республик и стран-сателлитов, а на территории новых независимых государств. Хотя эти страны по-прежнему зависели от поставок газа из России, над ними довлела многолетняя история^14. А Россия зависела от этих стран с точки зрения доступа к европейскому рынку.

Украина против России

Пожалуй, ни с одной другой страной у России не было таких сложных отношений, как с Украиной. Эти две страны тесно связаны общей историей. Российское государство берет свое начало в Киеве, нынешней столице Украины, и Украина входила в Российскую империю с 1654 г. Именно русский, а не украинский язык был языком повседневного общения в советской Украине. После обретения независимости в 1991 г. страна оказалась на грани раскола: восточная Украина смотрела на Россию; западная Украина тяготела к Европе.

Газ сильно усложнял отношения между двумя странами. После распада Советского Союза Россия и Украина часто спорили, порой довольно ожесточенно, по поводу цены на газ и объемов поставок, а также по поводу тарифов за транзит газа и в конечном итоге – контроля над газовой трубой в Европу.

После победы Оранжевой революции в декабре 2005 г. и прихода к власти прозападного правительства Украина встала на путь конфронтации с Россией. Новое правительство вознамерилось резко ограничить российское влияние и переориентироваться на Европу. Вновь избранный президент Виктор Ющенко едва остался в живых после таинственного отравления диоксином, в котором он усматривал русский след, а его политическая кампания в основном строилась на отходе от России.

Природный газ неизбежно стал источником растущей напряженности. Украина в значительной степени зависит от российского газа. У нее одна из самых энергоемких экономик в мире – энергоемкость Украины в три раза выше, чем у соседней Польши. Предыдущее правительство договорилось с Москвой о предоставлении большой скидки на российский газ относительно той цены, по которой его покупали европейские потребители. Фактически это было субсидией для стареющей промышленной инфраструктуры еще советских времен, необходимой для поддержания конкурентоспособности на мировых рынках. На протяжении многих лет Всемирный банк и другие международные институты убеждали Украину поднять внутренние цены на газ, чтобы стимулировать эффективность энергопотребления, но Украина упорно сопротивлялась, опасаясь последствий такого шага для своей промышленности и рабочих мест.

В отношениях с Россией Украина имела один козырь – систему трубопроводов, через которую проходило 80 % российского газового экспорта в Европу. Ющенко называл газотранспортную систему «самым главным, самым ценным, что есть» у Украины и не собирался выпускать из рук контроль над газовой трубой^15.

Но для России получение контроля над трубопроводами было как раз приоритетной задачей, учитывая их центральное значение для экспорта. На тот момент Украина уже задолжала России за поставленный газ несколько миллиардов долларов. Кроме того, она покупала газ по гораздо более низкой цене, чем европейские потребители. Возможно, такое положение дел было бы приемлемым, существуй между Россией и Украиной дружественные отношения. Но таких отношений не было и в помине. Поэтому Москва задала вопрос, почему она должна предоставлять ежегодную субсидию (чем, по сути, являлась скидка на газ) размером более $3 млрд недружественному государству, тем самым лишая «Газпром» и федеральный бюджет дополнительных доходов. В течение многих месяцев после того, как Ющенко стал президентом, между «Газпромом» и украинским правительством велись переговоры по ценам на газ, но безрезультатно. Атмосфера накалялась. Ситуация еще больше осложнялась существованием необычной посреднической компании под названием «РосУкрЭнерго», которая контролировала все входящие и исходящие из Украины газовые потоки.

Холодным зимним днем 1 января 2006 г. давление газа в трубопроводе на границе с Украиной внезапно начало снижаться. Это «Газпром» приступил к сокращению поставок газа, предназначенных для самой Украины. Москва немедленно предостерегла Украину против того, чтобы отбирать из трубы транзитный газ, идущий европейским потребителям. Несмотря на предупреждение, Украина начала делать именно это, и нехватку газа быстро почувствовали не только на Украине, но и в Центральной Европе.

Конфликт был урегулирован в течение нескольких дней, и поставки газа возобновились. Но вызванные им волны пронеслись по всему континенту. Россия иногда прерывала поставки газа бывшим республикам Советского Союза в периоды обострения напряженности. Но никогда за четыре десятилетия не принималось решение, которое бы нарушило поставки газа в Европу. Если какие-то перебои происходили, то они были результатом погодных условий или технических сбоев. Произошедшее было воспринято некоторыми как конкретное доказательство опасности зависимости от российского газа, что возродило трубопроводные баталии 1980-х гг. «Европа нуждается в более скоординированной коллективной политике в области безопасности поставок энергоресурсов», – сказал еврокомиссар по энергетике. Министр экономики Австрии выразился более прямолинейно: «Нам нужно уменьшить зависимость от России». В следующие несколько лет природный газ стал предметом горячих споров и подозрений между Востоком и Западом. В какой-то момент глава «Газпрома» Алексей Миллер сказал европейцам, что либо они преодолеют свой страх перед Россией, либо у них не будет газа^16.

Что же касается России и Украины, то разногласия по поводу условий газовых контрактов между ними продолжаются и по сей день. Даже новое правительство Виктора Януковича, которое связывают с Москвой гораздо лучшие отношения, по-прежнему называет газотранспортную систему Украины «нашим национальным достоянием».

Диверсификация

Продолжающиеся газовые споры подстегнули усилия обеих сторон по диверсификации. Это означало новый виток трубопроводной политики, поднятой на геополитический уровень. Русские были намерены обойтись без таких транзитных партнеров, как Украина и Польша, благодаря строительству серии новых трубопроводов. «Газпром» и итальянская компания ENI уже построили «Голубой поток», самый глубоководный трубопровод в мире, который прошел по дну Черного моря и напрямую связал Россию и Турцию. Теперь ими планируется строительство «Южного потока», который также должен пройти по дну Черного моря до болгарского побережья и дальше в Италию. Одновременно был начат новый большой проект по строительству трубопровода «Северный поток». Проект реализуется в сотрудничестве с ведущими западноевропейскими газовыми компаниями под председательством бывшего канцлера ФРГ Герхарда Шрёдера. Нитки «Северного потока» проходят по дну Балтийского моря фактически от Санкт-Петербурга до побережья северной Германии.

Наиболее спорными являются предложения Евросоюза и европейских стран по организации поставок нероссийского газа в Европу по альтернативным маршрутам в обход южной границы России, из стран, которые прежде были частью Советского Союза и по-прежнему рассматриваются Россией как часть ее сферы влияния. Евросоюз называет это «южным газовым коридором» и подчеркивает, что его цель – не бросить вызов России, а лишь диверсифицировать источники и маршруты поставок. Несколько европейских компаний объединили свои усилия для продвижения проекта «Набукко». Это странное название было позаимствовано у одноименной оперы Верди, которую организаторы проекта слушали в один из вечеров во время венской встречи. Трубопровод «Набукко» должен транспортировать газ из Турции в Германию.

Но кто будет поставлять газ для заполнения трубопроводов «южного газового коридора»? Это ключевой вопрос и источник значительной неопределенности с точки зрения цены, доступности, надежности и политики. Туркменистан с его огромной ресурсной базой? Но он ориентирован на экспорт в восточном направлении, особенно в Китай. Азербайджан? Но у него тоже есть собственные планы. Потенциально большие запасы газа имеются в Курдистане на севере Ирака, но политическая ситуация там крайне нестабильна, что ставит под угрозу надежность поставок. Предстоит еще решить вопрос с транзитом газа по территории Турции, чтобы добиться приемлемых как для поставщиков, так и для покупателей тарифов. Наконец, европейский рынок должен быть достаточно большим для того, чтобы поглотить весь газ и, таким образом, окупить миллиардные инвестиции. Между тем Россия всячески пытается препятствовать реализации «южного газового коридора», который может потеснить ее на европейском рынке, и пытается упредить его строительство, оперативно прокладывая все новые трубопроводы^17.

Такое столкновение интересов усугубляется неопределенностью, связанной с потенциалом альтернативных поставок с глобального рынка СПГ. Эти поставки могут существенно вырасти как вследствие наращивания мощностей по производству СПГ и открытия крупных новых месторождений по всему миру, так и вследствие исчезновения американского рынка после появления сланцевого газа и возможного производства СПГ на его основе. Эти дополнительные объемы СПГ могут конкурировать с текущими и будущими поставками трубопроводного газа, толкая вниз цены на все виды газа и, таким образом, ставя под вопрос рентабельность прокладки новых трубопроводов. Кроме того, еще один крупный источник поставок природного газа может появиться у самого порога Европы, в восточной части Средиземного моря. Глубоководное газовое месторождение Leviathan у побережья Израиля является одним из самых крупных месторождений, открытых в этом столетии, перспективны также месторождения у берегов Кипра и Ливана.

Наконец, нельзя забывать и про сланцевый газ. С геологической точки зрения сланцевый газ – не исключительно североамериканский феномен. Только в 2009 г. были начаты серьезные исследования с целью определить, насколько велики запасы сланцевого газа в Европе и сложно ли их извлечь. Согласно новым данным запасы нетрадиционного газа – сланцевого газа и метана угольных пластов – в Европе могут быть ничуть не меньше, чем в Северной Америке. Разработка этих ресурсов могла бы обеспечить альтернативу импортному газу, как трубопроводному, идущему с востока, так и сжиженному, идущему с юга^18.

Но о перспективах сланцевого газа в Европе говорить пока рано. На пути к его промышленной добыче может возникнуть немало препятствий, начиная с противодействия на местном уровне и на уровне национальной политики, заканчивая отсутствием инфраструктуры и высокой плотностью населения. Тем не менее императив диверсификации может подстегнуть развитие нетрадиционных газовых ресурсов в некоторых регионах Европы, особенно в Польше и на Украине. Новые поставки позволят компенсировать падение добычи традиционных углеводородов. Немаловажно и то, что развитие добычи нетрадиционного газа будет способствовать большему чувству безопасности в отношении газовых поставок, что в свою очередь снимет страх перед зависимостью от расширенного газового импорта.

Топливо будущего

Природный газ считается топливом будущего. За последние 30 лет его потребление в мире увеличилось в три раза, и, по прогнозам, может вырасти еще на 50 % в ближайшие 20 лет. Его доля на мировом энергетическом рынке также растет. Если три десятилетия назад мировое потребление газа в энергетическом эквиваленте составляло всего 45 % от потребления нефти, то сегодня оно превышает 70 %. Причины ясны. Это самое чистое углеводородное топливо с относительно низким уровнем выбросов CO_2. Кроме того, это наиболее гибкое в применении топливо, которое может играть более значимую роль в электроэнергетике как само по себе, так и как эффективное – и на самом деле необходимое – дополнение к возобновляемым источникам энергии для повышения их надежности. Технологии делают это топливо все более и более доступным, как в результате развития методов добычи традиционного газа, расширения возможностей транспортировки газа по трубопроводам, налаживания производства СПГ в промышленных масштабах, так и благодаря революции в добыче нетрадиционных видов природного газа. Открываются и новые горизонты. В 2013 г. Япония объявила о значительном прогрессе в разработке морских месторождений гидратов метана, нового источника природного газа, который может стать коммерчески приемлемым в течение десятилетия.

Несколько лет назад основное внимание было приковано к быстрому росту сектора СПГ. В связи с этим широко распространилось убеждение, что настоящий газовый рынок находится только в процессе формирования и что сжиженный газ будет свободно перемещаться между рынками до тех пор, пока цены не выровняются. Выход на сцену сланцевого газа пока что опровергает это предположение. В то же время нельзя отрицать, что появление этого нового источника газа в Северной Америке оказало международный эффект и продемонстрировало, что газовый рынок все же является глобальным, хотя и не совсем таким, как предполагалось.

Часть III

Эра электричества

Глава 17

Переменный ток

Электричество является основой современной цивилизации. Эту фундаментальную истину часто подчеркивают фразой «да будет свет!», которая вполне уместна, поскольку освещение было первой сферой массового применения электричества и по-прежнему сохраняет свою значимость. А поскольку сегодня электричество прочно вошло в нашу жизнь и без него не обойтись, эта фраза обретает еще и метафорический смысл. Электричество обладает прецизионностью, какой нет ни у одной из других форм энергии, а кроме того, оно отличается практически безграничной универсальностью с точки зрения применения.

Подумать только, сколько всего не могло бы действовать и происходить без электроэнергии. У нас не было бы ни холодильников, ни кондиционеров, ни телевизоров, ни лифтов. Электроэнергия принципиально необходима для всех промышленных процессов. А новый цифровой мир и вовсе немыслим без прецизионности электричества, которое приводит в действие все, где есть микропроцессоры, – компьютеры, телефоны, смартфоны, медицинское оборудование, кофемашины. Электричество делает возможным существование и интеграцию электронных систем реального времени – коммуникационных, финансовых и торговых, которые определяют облик мировой экономики. И его значимость только возрастает, так как большинство новых энергопотребляющих устройств рассчитаны именно на электричество^1.

Электричество вездесуще. Однако в большинстве своем мы воспринимаем его как данность, как нечто само собой разумеющееся в значительно большей степени, чем нефть. В самом деле, чтобы пользоваться бензином, нужно произвести ряд сознательных действий – раз или два в неделю заехать на заправку и залить бензин в бак. Чтобы воспользоваться электричеством, достаточно лишь щелкнуть выключателем. Если мы и задумываемся об электричестве, то лишь когда получаем ежемесячный счет за электроэнергию или когда свет внезапно гаснет из-за разбушевавшейся стихии либо из-за аварии в системе электроснабжения.

Электрификация и в самом деле началась со щелчка выключателем.

Мудрец из Менло-парка

Днем 4 сентября 1882 г. изобретатель Томас Эдисон, отличавшийся разносторонностью интересов, находился на Уолл-стрит в офисе самого могущественного банка страны, J. P. Morgan. В 15:00 Эдисон повернул рубильник. «Горят!» – воскликнул один из директоров Morgan, когда 100 вспыхнувших лампочек наполнили помещение ярким светом^2.

Одновременно зажглись и 52 лампочки в расположенной неподалеку редакции The New York Times, журналисты которой объявили, что электрический свет «мягок», «приятен для глаз… и при этом не вызывает головную боль, потому как совершенно не мерцает». Ток, питавший эти лампочки, поступал по проложенным под землей проводам от работавшей на угле электростанции, которую Эдисон построил частично на средства J. P. Morgan на Перл-стрит в нескольких кварталах от офиса банка, чтобы снабжать энергией район нижнего Манхэттена площадью в одну квадратную милю. Так началась эра электричества.

Электростанция на Перл-стрит стала первым в США коммунальным электрогенерирующим предприятием. Этот проект поставил перед Эдисоном и его лаборатории сложную техническую задачу – сконструировать шесть громадных «динамо-машин», т. е. генераторов, весом 27 т каждая. Их окрестили «Джамбо» по имени огромного африканского слона, с которым в то время гастролировал по Америке цирковой антрепренер и шоумен Ф. Барнум.

Несколько месяцев спустя, 18 января 1883 г., произошло еще одно эпохальное событие в истории электричества: в этот день был выписан первый счет за электроэнергию на сумму $50,44, который был отправлен компании Ansonia Brass and Copper Company^3.

На сооружение электростанции на Перл-стрит Томасу Эдисону и его команде потребовалось 10 лет напряженной, почти круглосуточной работы. Эдисон, которому тогда еще не было и 40, уже получил всеобщее признание как изобретатель, благодаря усовершенствованию телеграфа и изобретению фонографа. За пределами США его считали самым известным американцем. Пройдет время, и Эдисон станет рекордсменом по количеству патентов, выданных в Америке одному человеку, – он получит в общей сложности 1093 патента. Даже много лет спустя, в середине XX в., в газетных и журнальных опросах его по-прежнему будут называть «величайшим» и «самым полезным гражданином» страны.

Эдисон был, по большому счету, самоучкой – он имел за плечами лишь пару лет школы да шесть лет работы телеграфистом, что делает его достижения еще более замечательными. Из-за частичной потери слуха он был несколько нелюдимым и замкнутым, но зато обладал невероятной способностью к концентрации и творческой созидательности. В своих исследованиях он полагался на эксперимент, умозаключения, непреклонную решимость и упорство, а также, как он однажды выразился, «на методы, объяснить которые мне и самому трудно». Он основал исследовательскую лабораторию в Менло-Парке, штат Нью-Джерси, с амбициозной целью – создать фабрику изобретений, которая будет выдавать «небольшое изобретение каждые 10 дней и что-нибудь значительное примерно раз в полгода»4.

Общедоступное освещение

Все оказалось не так просто, когда Эдисон вплотную занялся проблемой электричества. Он хотел найти практичную замену существовавшим в ту пору газовым светильникам. И еще он, по его словам, хотел «распределить свет», проще говоря, не ограничиваться установкой нескольких мощных светильников на улице, что практиковалось тогда, а «провести электрический свет в дома».

Многие посмеивались над этой целью Эдисона. Эксперты комиссии, созданной британским парламентом, охарактеризовали изыскания Эдисона как «подходящие для наших друзей по ту сторону Атлантики», но «недостойные внимания людей практического и научного склада».

Чтобы доказать критикам их неправоту и отстоять идею доступного освещения, Эдисону пришлось создать целую систему – не только электрическую лампочку, но и средства генерирования электроэнергии и распределения ее среди городских потребителей. Как отметил один ученый, «гений Эдисона заключался в его способности организовывать процесс, включающий в себя выявление проблемы, ее решение на уровне идеи, исследования и разработки, а также внедрение». Он хотел не просто изобрести более совершенную лампочку (на тот момент их существовало порядка 20), а разработать целую систему освещения, причем на коммерческой основе и в кратчайший срок^5.

Надо было с чего-то начать, и началом стала электрическая лампочка. Для практичной лампы требовалась такая нить накаливания, которая при пропускании через нее электрического тока давала бы приятный свет и светила бы много часов. После экспериментирования с самыми разными материалами – в том числе с волосами из бород двух работников – Эдисон остановился на угольных волокнах. Сначала их получали из хлопковой нити, потом из картона и, наконец, из бамбука, который и выдержал испытание.

За этим последовали годы ожесточенных и разорительных судебных тяжб между Эдисоном и авторами конкурирующих конструкций электрической лампочки, в ходе которых каждая из сторон пыталась доказать, что нарушены ее патентные права. В 1892 г. Федеральный апелляционный суд окончательно разрешил споры на территории США в пользу Эдисона. Но в Великобритании суд встал на сторону английского ученого Джозефа Уилсона Суона и признал его патенты. Эдисон не стал дальше судиться со Суоном, а создал с ним совместное предприятие по производству ламп накаливания в Великобритании.

Создание целостной системы требовало значительных капиталовложений. Хотя в те времена понятия «венчурный капитал» не существовало, сама идея, пожалуй, является еще одним изобретением, которым мы обязаны Эдисону и поддержавшим его инвесторам. Все то, что он организовал у себя в Менло-Парке, штат Нью-Джерси, стало предтечей индустрии венчурного инвестирования, которая по воле обстоятельств вырастет вокруг – вот ведь совпадение! – тоже Менло-Парка, но уже другого, в Кремниевой долине, штат Калифорния. Как отметил биограф Эдисона, именно симбиоз «лаборатории и коммерческого предприятия обусловил его успех»6.

Затраты были постоянной головной болью Эдисона, и по мере того, как они росли, возрастало и давление на него. Он даже однажды посетовал: «Ну и дорогое же удовольствие эти эксперименты!» Из-за роста затрат портились его отношения с инвесторами, а сам он жаловался, что «капитал весьма робок».

Но с основным инвестором, Дж. Морганом, у него сохранялись хорошие отношения благодаря устройству освещения в особняке Моргана на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, где были установлены 385 лампочек. Для этого в специально оборудованном под особняком подвале смонтировали паровую машину и электрогенераторы. Шум от них раздражал не только соседей, но и миссис Морган. Более того, система требовала ежедневного присутствия техника с 15:00 до 23:00, что было сопряжено с определенными расходами. А однажды ночью из-за замыкания в проводке загорелась библиотека Моргана. Но сам Морган сохранял невозмутимость, держа в уме конечную цель. Он лишь сухо заметил: «Надеюсь, Edison Company понимает, сколько стоит мой дом»7.

Постоянный против переменного

Помимо освещения особняка Моргана Эдисон занимался разработкой центральных электростанций, которые должны были снабжать электроэнергией целые районы города. Но у системы Эдисона был существенный недостаток. Из-за низкого напряжения постоянный ток нельзя было передать на значительное расстояние. Если бы Эдисон продолжил гнуть свою линию, для каждой квадратной мили города потребовалась бы своя электростанция, а это не позволяло получить эффект масштаба и существенно замедляло электрификацию.

Альтернативой постоянному току был переменный ток. Промышленник из Питтсбурга Джордж Вестингауз приобрел патент блестящего, но эксцентричного сербского изобретателя Николы Теслы, делавший идею переменного тока осуществимой на практике. Трансформатор повышал напряжение тока, благодаря чему его можно было с минимальными потерями передавать на большие расстояния по линиям электропередач, а затем, понизив напряжение, распределять по домам. Это давало возможность строить крупные электростанции, обслуживающие гораздо большую территорию. Это также обеспечивало реальную экономию от роста масштаба и существенно снижало затраты.

Между Эдисоном и Вестингаузом разгорелась ожесточенная борьба. Поскольку речь шла о сетевой системе, победителем мог быть только один, и ему доставалось все.

Эдисон бросил на борьбу свой авторитет, заявив, что переменный ток небезопасен и может даже убить человека. В то время штат Нью-Йорк из всех способов приведения смертного приговора в исполнение предпочитал электрический стул. Эксперт штата по воздействию тока на человека, который тайно работал на Эдисона, заявлял о прямой связи между переменным током и смертью на электрическом стуле. Сам Эдисон, чтобы наглядно продемонстрировать, насколько переменный ток опасен, пропускал его через животных. Эдисон со товарищи даже окрестили электрический стул «вестингаузом», а саму процедуру казни – «вестингаузацией»8.

Однако преимущество переменного тока было настолько очевидным, что система Вестингауза взяла верх. Вестингауз вытеснил Эдисона с рынка и заложил фундамент крупномасштабного производства электроэнергии. Из-за упрямства Эдисона финансовое положение его компании заметно ухудшилось. В результате руководству Edison General Electric, невзирая на отчаянные протесты Эдисона, пришлось согласиться на слияние с конкурентом. В довершение ко всему в результате слияния из названия объединенной компании исчезла его фамилия: она стала называться просто General Electric.

Возможности электричества демонстрировались на Чикагской всемирной ярмарке 1893 г., которая пользовалась огромной популярностью. Число посетивших ее за полгода было больше, чем треть населения США. Демонстрации того, что может электричество, собирали толпы зрителей. Одна из них была особенно запоминающейся: многочисленные огни освещали территорию ярмарки в ночное время, благодаря чему Чикаго стали называть «белым городом». General Electric Company, отдавая дань уважения Эдисону, соорудила в центре ярмарки «башню света». Однако экспозиция также символизировала победу Вестингауза над Эдисоном, поскольку большинство ламп и экспонатов питал переменный ток Вестингауза и Теслы^9.

Все технические устройства, необходимые для электрификации, теперь имелись. Но как поставить ее на коммерческую основу?

Человек, внедривший счетчик

Самюэль Инсулл начал работать в 14 лет посыльным в редакции лондонского журнала Vanity Fair. Затем, откликнувшись на объявление в газете, он получил место секретаря в офисе представителя Томаса Эдисона в Европе. Там он произвел настолько хорошее впечатление, что главный инженер порекомендовал его изобретателю, и в 1881 г. Инсулл уехал в Америку работать в качестве секретаря Эдисона. В первый же день пребывания Инсулла в Менло-Парке Эдисон продержал его на работе до полуночи, отдавая различные распоряжения, а затем велел отдохнуть, потому как рабочий день начинался в 6:00. Тщедушный Инсулл быстро стал движущей силой в организации Эдисона. После того, как Эдисон в 1892 г. утратил контроль над компанией, Инсулл переехал в Чикаго, где возглавил одну из 20 генерирующих компаний города^10.

В начале 1890-х гг. электричество все еще было роскошью. Потребители платили в зависимости от количества лампочек, установленных у них дома или в офисе. У Инсулла имелись большие планы на этот счет. Ему нужны были масштабы: он хотел снизить цены и продавать электричество как можно большему количеству людей, т. е. сделать его более доступным. Но оплата по количеству лампочек не позволяла реализовать этот замысел. Что же делать? Как это часто бывает с инновациями, ответ на этот вопрос Инсулл нашел совершенно случайно.

В 1894 г., находясь в Англии по делам, Инсулл, уставший от бешеного ритма своей жизни, решил поехать на курорт Брайтон, чтобы хоть немного отдохнуть. Когда солнце зашло за горизонт, он с удивлением обнаружил, что по всему городу зажглись огни. Во всех магазинах, независимо от размеров, горели электрические лампочки. Но разве такое возможно? Оказалось, что управляющий местной электростанции изобрел счетчик, который мог определять, сколько электроэнергии потребляет каждый магазин или дом. Это делало возможной новую бизнес-модель: вместо платы по числу лампочек можно было выставлять счет за потребляемую электроэнергию и добавлять к нему сбор, покрывающий капиталовложения в проект. «Чтобы понять, как продавать наш продукт, – пояснял впоследствии Инсулл, – нужно было съездить в Европу»11.

Счетчик, который Инсулл привез в Чикаго, должен был стать связующим звеном, так сказать, посредником между генерирующей компанией и потребителем. Он позволял брать плату за электричество в зависимости от потребления, а не от количества лампочек. Это открывало путь к наращиванию масштабов, к которым Инсулл так стремился, и существенному расширению бизнеса. Инсулл предпринимал и другие шаги – от агрессивного маркетинга до установки крупнейших в мире генераторов и привлечения новых клиентов, таких как быстро развивающиеся трамвайные линии, – чтобы продавать свой продукт максимальному числу людей по предельно низким ценам. В 1910 г. Инсулл уверял руководителей других коммунальных компаний, что если они назначат за свой продукт не слишком высокую цену, то смогут значительно увеличить объем продаж, «реализуют деловые возможности, а эти возможности превзойдут самые смелые ожидания»12.

Естественная монополия: соглашение с регулирующим органом

Чтобы построить свою империю, Инсулл использовал финансовую инновацию тех дней – холдинговую компанию, т. е. компанию, которая контролирует частично или полностью другие компании. Инсулл соорудил пирамиду из холдингов, в которой холдинг более высокого уровня владел контрольным пакетом акций холдинга более низкого уровня и так далее вплоть до электростанций. В результате Инсулл через свои холдинговые компании мог контролировать огромные активы с относительно небольшими капиталовложениями и получать огромные прибыли.

Для строительства основания своей пирамиды Инсулл приобретал местные электроэнергетические компании, закрывал их небольшие, неэффективные электростанции и строил гораздо более крупные центральные электростанции, а также линии электропередач, чтобы обслуживать несколько районов. Электричество становилось более доступным, а цены снижались. Благодаря этому его компании стали поставщиками электричества для миллионов американцев.

Однако новой модели угрожала беспорядочная конкуренция. Электрогенерирующая компания должна была получить лицензию в муниципалитете, а тот мог предоставить лицензии нескольким конкурирующим компаниям. Более того, нередко лицензирование превращалось в источник коррупции – предоставленную лицензию могли вскоре аннулировать.

В общей сложности с 1882 по 1905 г. муниципалитет Чикаго предоставил 29 лицензий на электроснабжение, плюс еще 18 предоставили администрации городов-спутников Чикаго. Действие некоторых лицензий распространялось лишь на «несколько кварталов в северо-западной части» или «старый двенадцатый район». Три лицензии охватывали весь город. Политическая нестабильность, связанная с лицензиями, усложняла привлечение капитала, который был так необходим для расширения, повышения эффективности и снижения затрат в результате увеличения масштабов^13.

Оказавшись в таких сложных условиях, Инсулл предложил еще одну инновацию, на этот раз не технического, а политического характера – соглашение с регулирующим органом. Потребность отрасли в крупных инвестициях диктовала необходимость монополии, но монополии особого вида – «естественной монополии». Если две компании будут прокладывать линии электропередач по одному и тому же маршруту, наращивать мощности и конкурировать друг с другом за одного и того же потребителя, они потратят очень много средств. В результате стоимость электроэнергии для потребителя существенно увеличится. А вот естественная монополия, благодаря эффективности инвестиций, могла бы снизить цены для потребителя.

Именно для этого и было необходимо соглашение. Инсулл понимал, что если «бизнес является естественной монополией, он должен регулироваться неким государственным органом», а именно комиссией штата по коммунальным предприятиям, которая будет определять, насколько «справедливы» его тарифы. Как он выразился, «конкуренция – не лучший экономический регулятор» в сфере электроснабжения. Этот его призыв к государственному регулированию вряд ли одобряли другие предприниматели в сфере электроснабжения, но бизнес стал функционировать в данной сфере именно таким образом. Со временем соглашение с регулирующим органом превратилось в часть государственной политики: как естественная монополия, электроэнергетическая компания должна регулироваться, а ее тарифы и нормы прибыли должны определяться комиссией по коммунальным предприятиям. От регуляторов, в свою очередь, требовалось, как писал в 1912 г. судья Верховного суда Оливер Венделл Холмс-младший, «справедливое толкование соглашения»14.

Соглашение с регулирующим органом возлагало на естественного монополиста важную обязанность – «обслуживать», т. е. снабжать электричеством всех на своей территории и предоставлять приемлемые, качественные услуги по обоснованной стоимости. В противном случае его могли лишить лицензии.

Электрополис: передача технологии через океан

Чикаго, освещенный Инсуллом, стал городом, демонстрировавшим миру преимущества электричества. У него был только один соперник – Берлин, который во всем мире называли «электрополисом».

Ключевую роль в обретении Берлином – и Германией – превосходства в сфере электрификации сыграли изобретатель Вернер фон Сименс и инженер Эмиль Ратенау. Ратенау приобрел в Германии права на изобретения Эдисона, связанные с электричеством. Его компания получила всеобщее признание в 1884 г., когда электрифицировала популярное кафе Bauer на бульваре Унтер-ден-Линден, самой известной улице Берлина. Компания называлась Allgemeine Elektrizitats Gesellschaft, что в переводе с немецкого означает «универсальная электрическая компания», а впоследствии стала просто AEG. К 1912 г. о Берлине говорили как о «самом важном городе с точки зрения электричества» в Европе. Siemens и AEG стали авторитетными компаниями, которые конкурировали друг с другом за контракты на электрификацию больших и малых городов по всей Германии.

Электричество было критерием прогресса в конце XIX и начале XX в. В этом плане Берлин с населением 3 млн человек и Чикаго с населением 2 млн затмевали Лондон, который, с его семимиллионным населением, был крупнейшим – и самым важным – городом западного мира. Если в Чикаго и в Берлине имелась централизованная система электроснабжения, то в Лондоне действовали 70 электростанций, примерно 70 разных способов ценообразования и 65 энергетических компаний, в том числе такие многопрофильные фирмы, как Westminster Electric Supply Corporation, Charing Cross Electric Supply Company и St James and Pall Mall Company. «Лондонцы, которые могли себе позволить электричество, поджаривали хлеб утром при помощи одного тока, освещали рабочий кабинет другим, посещали компаньонов в соседнем здании, где было третье, и шли домой по улицам, которые освещались четвертым».

Лондон отставал из-за отсутствия регулирования, которое способствовало бы формированию более рациональной единой системы. Один известный инженер посетовал в 1913 г., что Лондон потребляет «абсурдно малое количество электричества» для такого большого города. «Мы сильно рискуем не только стать последними, но и так и остаться ими». Отставал Лондон еще долго^15.

В Российскую империю электричество пришло в 1880-х и 1890-х гг. На переднем крае стоял младший брат Вернера Сименса, Карл фон Сименс, который осветил Невский проспект в Санкт-Петербурге, а затем создал компанию «Общество электрического освещения», имевшую монопольное положение в городе. В 1898 г. Сименс построил крупнейшую по тем временам электростанцию в Москве. Однако реальное рождение электроэнергетической отрасли в России произошло в 1920 г., и связано оно с известным ленинским лозунгом «Коммунизм – это советская власть плюс электрификация всей страны». Именно тогда была создана Государственная комиссия по электрификации России (ГОЭЛРО), в обязанности которой входило создание централизованной системы электроснабжения, необходимой для индустриализации.

Стремитесь к вершине

Самюэль Инсулл к 1920-м гг. реализовал в США свою бизнес-модель, в основе которой лежали экономия от масштабов, обеспечиваемая централизованной, массовой выработкой электроэнергии, и предложение недорогого продукта самым разным клиентам. Его электроэнергетическая империя простиралась от Среднего Запада до Востока. Наглядной демонстрацией масштаба достижений являлся сам Чикаго. Когда Инсулл возглавил Chicago Edison в 1882 г., во всем городе насчитывалось лишь 5000 потребителей, которые платили исходя из числа электрических лампочек. Оптимистичный прогноз в то время был таким: «В конечном итоге электричеством будут пользоваться не менее 25 000 чикагцев».

В реальности к 1920 г. 95 % домов Чикаго были подключены к электросети. И плата взималась в зависимости от использованной электроэнергии. Это был прообраз представлений Инсулла об устройстве всего мира: «Каждый дом, каждый завод и каждая транспортная линия будет получать энергию из одного источника, по той простой причине, что это самый дешевый способ ее выработки и передачи». К периоду экономического бума 1920-х гг. Инсулл стал не просто одним из самых известных бизнесменов в мире, а символом капитализма. Многие считали его величайшим деятелем эпохи, к его словам относились с большим почтением, как к словам мудреца, а «инсуллизм» провозглашали будущим капитализма^16.

На пике развития, в 1929 г., империя Инсулла, состоявшая из холдинговых и производящих компаний и оцениваемая в миллиарды долларов, контролировала электроэнергетические компании в 32 штатах, а сам он являлся председателем совета директоров 65, директором 85 и президентом 11 организаций. Инсулл был знаменитым человеком и большим меценатом. Он являлся «покровителем» Городского оперного театра Чикаго – здание театра было построено на его средства.

Репортеры не отходили от него ни на шаг. Когда один из них поинтересовался, что бы он посоветовал молодым людям, которые делают первые шаги в самостоятельной жизни, он сказал: «Стремиться к вершине». «А каково ваше самое большое желание в жизни?»

«Оставить свое имя таким же чистым, каким я его получил», – ответил он.

Увы, сбыться этому желанию было не суждено^17.

Я ошибся: слишком много долгов

В 1920-е гг., период экономического бума, империя Инсулла стала активно покупать новые компании и консолидировать контроль над имеющимися – и все по более и более высоким ценам. В декабре 1928 г. Инсулл создал новую компанию, Insull Utilities Investments, и чтобы гарантировать контроль над своей империей, выпустил акции для публичного размещения по цене $12. Летом 1929 г. цена его акций достигла $150^18.

Бизнесу все время нужно было наращивать масштабы, чтобы снижать затраты, поставлять более дешевую электроэнергию, расширять клиентскую базу и гарантировать прибыли. Но такое расширение требовало огромных капиталовложений, которые Инсулл привлекал путем заимствований и продажи обыкновенных акций клиентам и широкой публике. Даже после обвала фондового рынка в 1929 г. его компании по-прежнему инвестировали средства, осуществляя все новые и новые заимствования. Доля заемных средств у предприятия превысила все разумные пределы. К тому же методы бухгалтерского учета, практикуемые Инсуллом, вызывали вопросы. Весь бизнес держался на способности Инсулла по-прежнему привлекать огромные средства, хотя инвесторы практически не имели представления о финансовом положении его компаний. Но время Инсулла заканчивалось.

На фоне углубления депрессии и падения фондового рынка банки начали требовать от Инсулла возврата кредитов. Реальность была неприглядной: долги, в которые он влез ради новых поглощений, намного превышали стоимость обеспечения – стремительно обесценивающихся акций. «Я ошибся, – сказал Инсулл. – Моим главным промахом была недооценка последствий финансовой паники»19.

В 1932 г. империя Инсулла рухнула. Ее погубили долги и запутанная корпоративная структура. Когда банкиры объявили Инсуллу, что больше не дадут ему отсрочки и требуют немедленного возврата кредитов, он, по словам очевидцев, сказал: «Как бы я хотел, чтобы отпущенный мне срок уже закончился».

The New York Times характеризовала Инсулла как человека «предусмотрительного и дальновидного… одного из передовых и величайших создателей американских промышленных империй». Но теперь Инсулл был повержен и «слишком беден, чтобы стать банкротом», как выразился один банкир. Падение Инсулла с вершины было таким же стремительным, как и другие падения в американской истории^20.

Тысячи мелких инвесторов остались с ценными бумагами, стоившими теперь гроши. Федеральное правительство обвинило Инсулла в мошенничестве и растрате. Теперь в глазах Фемиды и общественности он был не просто бедным, а негодяем, растратчиком и мошенником. Все остальное быстро забыли.

На Инсулла взвалили вину не только за Великую депрессию. Очень скоро он стал воплощением пороков капитализма в стране, которая была близка к утрате веры в систему. Франклин Рузвельт в ходе предвыборной президентской кампании 1932 г. обещал «добраться до инсуллов».

Инсулл бежал из страны. Он зафрахтовал греческое грузовое судно и стал кружить по Средиземному морю, размышляя, принять ли ему предложение стать министром энергетики Румынии или поискать политического убежища в другой стране. Когда судно пришвартовалось в Стамбуле, турецкие власти арестовали Инсулла и экстрадировали в США, где его, седого 74-летнего мужчину, под конвоем доставили в чикагский суд. Обвинение против него готовили лучшие прокуроры страны.

Суду присяжных понадобилось всего пять минут, чтобы прийти к решению. Но во избежание подозрений, присяжные постарались оттянуть момент его оглашения, они заказали кофе с пирожными в совещательную комнату и отметили день рождения одного из присутствовавших. Наконец присяжные вернулись в зал суда для оглашения вердикта. Инсулл был признан невиновным.

Несмотря на оправдательный приговор, Инсулл решил, что доживать свой век ему лучше в Париже. Он лишился практически всех денег, даже его запонки попали в перечень имущества выставленного на продажу. В целях экономии Инсулл ездил по городу на метро. В 1938 г. на станции Place de la Concorde у него случился сердечный приступ. Он умер, сжимая в правой руке билет на проезд в метро. Пресса не преминула позлорадствовать относительно того, что великий капиталист, архитектор современной электроэнергетической индустрии, умер в бедности – в его кармане было лишь несколько сантимов. Личного имущества после Инсулла практически не осталось. Его наследием была бизнес-модель для электроэнергетики^21.

Новый курс: завершение электрификации Америки

Неприязнь к Инсуллу и холдинговым компаниям была очень сильной. Многие считали, что спекулянты и банкиры при помощи холдинговой системы надували клиентов, прибирали к рукам активы энергокомпаний и получали огромные прибыли. Федеральная торговая комиссия охарактеризовала систему, олицетворением которой был Инсулл, такими словами: «Мошенничество, обман, искажение фактов, бесчестное поведение, злоупотребление доверием и притеснение»22.

Но благодаря идеям Инсулла электричество стало доступным для миллионов американцев. «Десятилетия, потраченные на строительство сложной системы, было не так уж и сложно проигнорировать или забыть, – писал один ученый, изучавший электроэнергетическую индустрию. – Они ассоциировались с трудными для понимания концепциями, эзотерическими технологиями, нетрадиционной экономикой и замысловатой схемой управления». Однако империя Инсулла и разработанная им бизнес-модель обеспечили американское общество доступной, надежной электроэнергией за поразительно короткое время^23.

Но что касается самого электричества, то страна оставалась фактически разделенной на две части. Городские жители имели свободный доступ к электроэнергии, подаваемой частными и муниципальными генерирующими компаниями. Сельские же жители оказались практически отрезанными от нее. Частные энергокомпании не строили линии электропередач в сельской местности из-за слишком больших затрат и слишком низкой плотности нагрузки.

В результате фермеры, как и в предыдущем столетии, от рассвета до заката занимались изнурительной работой по хозяйству. Коров доили вручную. Холодильников для хранения продукции не было. Женам фермеров приходилось еще хуже: они часами стояли у горячей печи и стирали на улице. По одной из оценок только на выкачивание воды насосом из водоема и ее транспортировку домой у фермерской семьи уходило 63 восьмичасовых дня в год. Половина фермерских семей стирали белье и купали детей на улице. И все потому, что у них не было электричества^24.

Благодаря новому курсу ситуация изменилась к лучшему, появилась правительственная компания Tennessee Valley Authority, которая должна была соорудить около 20 гидроэлектростанций.

В 1936 г. Рузвельт подписал закон о создании Администрации по электрификации сельских районов. Она предоставляла ссуды сельским кооперативам, которые сооружали линии электропередач и проводили электричество на отдаленные фермы по всей Америке, где до этого основным источником света была керосиновая лампа, а источником энергии – изнурительный ручной труд. Некоторые из этих кооперативов также занялись выработкой электричества.

Повышайте качество жизни с помощью электричества

В 1950–1960-х гг. Америка окончательно стала электрифицированной страной. После Второй мировой войны миллионы американских военных вернулись домой. Увеличение количества браков и повышение рождаемости, а также пособие для демобилизованных военных обусловили резкий рост спроса на новое жилье. Все больше жителей крупных городов строили загородные дома – с 1945 по 1954 г. в США было возведено более 13 млн домов, – и все большую роль в американском доме и в быту играло электричество. В 1950-е гг. потребление электроэнергии в США росло на 10 % в год (тогда как в предыдущие годы примерно на 1 % в год), чему способствовало и то, что способов применения электричества в домах, офисах и на заводах становилось все больше^25.

Ничто не отражало возрастание роли электричества в послевоенный период лучше, чем кампания «Повышайте качество жизни с помощью электричества», развернутая General Electric в середине 1950-х гг. при поддержке 300 энергокомпаний. Но для такой кампании необходимо было лицо, человек, известный всей стране. General Electric обратила свой взор к Голливуду.

В начале 1950-х гг. дела у Рональда Рейгана в плане карьеры шли ни шатко, ни валко. Да, он был известным киноактером, но в число ведущих не входил. Как президент Гильдии киноактеров он, конечно же, оттачивал свои политические навыки за кулисами, но это не особо повышало его присутствие на экране. У них с женой Нэнси был маленький ребенок, но ни сценариев, ни зарплатных чеков в дом не приходило. Наконец агент предложил Рейгану работу в гостинице Last Frontier Hotel в Лас-Вегасе, которая заключалась в «разогреве» публики перед выступлением вокальной группы The Continentals. И хотя Рейган сказал, что не умеет ни петь, ни танцевать, деньги были неплохие, а двухнедельное шоу неизменно проходило с аншлагом. Работа, однако, показалась ему скучной, и к тому же ни он, ни Нэнси не были любителями азартных игр. Не для этого он стал актером.

Затем агент сообщил Рейгану о более интересном предложении: вести цикл передач под названием GE Theater и выступать в качестве посла General Electric. Зарплата была очень хорошей – $125 000 в год ($1 млн по сегодняшним меркам). Он принял его. В течение следующих восьми лет Рейган провел в разъездах в общей сложности два года, посещая электростанции GE по всей стране, произнося речи и встречаясь с работниками GE. Он мог бы проводить вне дома и меньше времени, но контракт позволял ему не пользоваться самолетом, а ездить по стране исключительно на поезде и на машине, так как он боялся летать. (Как Рейган писал своему другу в 1955 г., «я – один из тех доисторических людей, которые не желают летать».) За эти два года разъездов он отработал свою «риторику» – сплав патриотизма, американских ценностей, критики вмешательства государства и регулирования, а также коротких историй и хорошего юмора, – которая впоследствии позволила ему стать губернатором Калифорнии, а позже и президентом страны. Но все это было потом. Пока же GE Theater с ведущим Рональдом Рейганом стала одной из самых рейтинговых телевизионных передач воскресного вечера^26.

General Electric превратила жилище Рейганов в районе Пасифик-Палисейдс Лос-Анджелеса в образец электрифицированного дома – «самый электрический дом в стране», как его называл Рейган. «У нас оказалось больше холодильников, духовок и светильников, чем мы можем использовать», – сказала Нэнси Рейган. А GE привозила им все новые и новые электроприборы – цветной телевизор, холодильную камеру для хранения вина и изумительную новинку – электрический диспоузер. Электрическая нагрузка возросла настолько, что пришлось проводить дополнительную проводку и устанавливать снаружи полуторатонный стальной распределительный шкаф. Рейган в шутку говорил, что им провели прямую линию от Hoover Dam^27.

Так что задолго до того, как он занял место 40-го президента США и начал продвигать идею свободы и свободного рынка во всем мире, Рональд Рейган стал горячим приверженцем «электрического дома». В рекламных роликах он с Нэнси приглашал зрителей в свой электрический дом, где расхваливал предоставленные GE электроприборы – тостер, пылесос, вафельницу, переносной телевизор, который они с гордостью выносили во внутренний дворик и ставили у бассейна.

«Мои электрические слуги делают все», – говорила Нэнси Рейган, пока ее супруг наслаждался кофе, приготовленным в электрокофеварке.

«Вот это и есть улучшение качества жизни с помощью электричества», – откликался сияющий Рейган.

Обойдя с дочуркой Пэтти все комнаты в доме и продемонстрировав вместе с ней бытовую технику, Нэнси Рейган говорила: «Все это определенно делает иной нашу повседневную жизнь».

Для тех, кто пережил лишения Великой депрессии, этот электрический дом и эти «электрические слуги» действительно означали революцию в сфере быта. Делая уже тогда свое фирменное приветливое движение головой, Рейган резюмировал: «Вы по-настоящему начинаете жить, когда живете лучше…» А его дочурка восторженно добавляла: «С помощью электричества!»28

Полностью или, по крайней мере, в значительной степени электрифицированный дом стал американской мечтой. Поскольку повысить качество своей жизни с помощью электричества хотели все, потребление электроэнергии в стране быстро росло. Но где взять такое количество электричества, которое удовлетворит растущие потребности страны в электроэнергии? Одним из ответов была атомная энергетика, которая появилась очень кстати.

Глава 18

Ядерный цикл

Это было не самое подходящее место для доклада вновь избранному президенту о самой серьезной угрозе, вставшей перед миром. Но маленький кабинет управляющего гольф-клубом был единственным доступным помещением в Augusta National Golf Club в штате Джорджия, где Дуайт Эйзенхауэр проводил отпуск после победы на выборах в 1952 г.

То, что Эйзенхауэр узнал тем утром, заставило его серьезно задуматься. Речь шла о росте угрозы ядерной войны.

Семью годами ранее две атомные бомбы, сброшенные на японские города Хиросима и Нагасаки, приблизили завершение Второй мировой войны. Некоторое время после войны США и их союзник Великобритания обладали, как они считали, монополией на ядерное оружие. Но в 1949 г., намного раньше, чем предполагалось, Советский Союз, используя разведывательную информацию, провел испытание своей первой атомной бомбы^1.

Тем ноябрьским утром 1952 г. докладчик, высокопоставленный представитель Комиссии по атомной энергии сразу перешел к делу и вынул из большого конверта документы с грифом «совершенно секретно». Темой было состояние ядерного арсенала и пугающие темпы наращивания разрушительной мощи.

Неделей ранее США провели испытание «первого полноценного термоядерного устройства под названием Mike», как говорилось в одном из этих документов, прототипа водородной бомбы в 150 раз более мощной, чем атомная. Тихоокеанский остров, на котором проводилось испытание, теперь, согласно документу, «отсутствовал» – на его месте образовался подводный кратер диаметром 1,5 км. Эйзенхауэр моментально осознал значимость этой информации. Теперь, как он выразился, имеется «такая мощь, которая способна уничтожить все вокруг». И с беспокойством заметил, что у некоторых может возникнуть соблазн использовать такое оружие «наряду с другими видами оружия». После встречи с президентом докладчик, прежде чем сесть на самолет, сжег секретные документы^2.

Мысли об угрозе ядерного конфликта не оставляли Эйзенхауэра в течение всего его президентского срока. Во время Второй мировой войны он был главнокомандующим в Европе, а потому знал, что американский ядерный арсенал уже в несколько раз более разрушителен, чем все боеприпасы, использованные во время войны. Советский Союз шел по тому же пути.

Неужели нельзя обуздать гонку вооружений и перевести «атом» на более мирный путь? Смерть Иосифа Сталина в марте 1953 г. могла открыть такую возможность. Но в августе 1953 г. испытание Советским Союзом новой бомбы, получившей в Америке название «Joe 4», снова вызвало серьезную обеспокоенность, поскольку говорило о том, что в СССР тоже полным ходом идет разработка водородной бомбы. В правительстве США обсуждались различные пути замедления гонки вооружений, Эйзенхауэр был полон решимости проявить инициативу. «Мир стремительно движется к катастрофе, – писал он в дневнике. – Нужно что-то сделать, чтобы затормозить это движение». В то же время, как говорилось в докладной записке Комиссии по атомной энергии для президента, создание «экономически конкурентоспособной атомной энергетики» является «целью государственной важности».

Во время выступления в ООН в декабре 1953 г. Эйзенхауэр попытался очертить другой путь. Он может дать желаемый результат, а может и не дать, но сделать попытку определенно необходимо. Эйзенхауэр назвал его «Атом ради мира». Он призвал Советский Союз к сотрудничеству в целях сдерживания гонки ядерных вооружений и использования атома в мирных целях на благо людей во всем мире. Это означало, главным образом, выработку электричества с помощью атомной энергии. «Атомная энергетика – это уже не мечта будущего», – подчеркнул он^3.

Путь развития атомной энергетики после Второй мировой войны, по-прежнему определяет ее роль в XXI в., как нынешнюю, так и потенциальную. Взять хотя бы конструкцию реактора. Центральной частью всех реакторов является активная зона, где в делящемся материале идет контролируемая цепная реакция с выделением огромного количества энергии и тепла. Чем реакторы отличаются, так это теплоносителем, который циркулирует в активной зоне, не давая ей чрезмерно разогреваться. Сам теплоноситель в результате нагрева образует пар, который приводит в движение турбину, соединенную с электрогенератором. В канадском реакторе CANDU в качестве теплоносителя использовалась тяжелая вода, разновидность воды, которая мало распространена в природе. В английских реакторах применялся газообразный теплоноситель.

Однако самые распространенные реакторы, созданные в США, работали на легкой воде – так еще называют обычную воду. Проходя через активную зону, вода нагревается до такой температуры, что превращается пар, приводящий в движение турбину. Легководные реакторы составляют примерно 90 % тех 440 реакторов, что функционируют на сегодняшний день в мире, и практически 100 % тех, что разрабатываются.

Но каким бы ни был теплоноситель, основное внимание обычно уделяется ядерному топливному циклу. Для легководного реактора он начинается с добычи урана, который затем обогащают в целях повышения концентрации изотопа U-235 до такого уровня, который позволяет поддерживать контролируемую цепную реакцию. Из этого обогащенного урана изготавливают топливные стержни, которые вводят в реактор. Цикл включает весь процесс использования топлива в реакторе, вплоть до размещения отработавшего ядерного топлива в специальных хранилищах или повторного использования.

Легководный реактор берет свое начало в ВМС США, которые после Второй мировой войны стали использовать атом для обеспечения энергией подводных лодок. Своим превалированием он обязан напористости одного человека, адмирала Хаймана Риковера, который пребывал на действительной военной службе целых 63 года. Он является не только отцом атомного флота, но и, в значительной степени, отцом атомной энергетики^4.

Адмирал

«Все, что происходило в моей жизни, результат случайного стечения обстоятельств», – как-то сказал Риковер. Хайман (Хаим) Риковер родился в небольшой деревушке в Польше, входившей в то время в состав Российской империи, большинство жителей которой погибли во время Второй мировой войны от рук немецких оккупантов. В шестилетнем возрасте Риковер вместе с матерью и сестрой иммигрировал в США. Его отец, портной, который перебрался в Нью-Йорк раньше, не получил сообщения об их приезде. На пароходе у матери Риковера обманом выманили все деньги, и по прибытии не имеющую ни гроша женщину с детьми арестовали. Их собирались депортировать в Польшу, но отец случайно узнал, что они задержаны иммиграционной службой, и разыскал свою семью на острове Эллис. Риковеры обосновались в Чикаго. Семья была настолько бедна, что мальчику пришлось пойти работать в девятилетнем возрасте – держателем лампы для рабочих в мастерской. В школьные годы Риковер работал в ночную смену, с 3:00 до 11:00, в телеграфном агентстве Western Union. Благодаря счастливой случайности его зачислили в Военно-морскую академию в Аннаполисе^5.

Жаждущий успеха, опасающийся провала, совершенно неспортивный и страдающий от злых насмешек, поскольку был евреем, Риковер все свободное время в академии посвящал учебе. В те времена он, как сам говорил позднее, «пытался выжить». Ночью, когда библиотека была закрыта, он даже пробирался в неиспользуемую душевую кабину, чтобы проводить больше времени с книгами. Возможно, Риковер был и не самым популярным курсантом своего выпуска, но академию он окончил с отличием. Однако в результате подписания договора о сокращении военно-морских сил количество вакансий для выпускников Аннаполиса уменьшилось. Но спустя какое-то время ему предложили место в ВМС. Риковер служил на двух подводных лодках – на одной из них, S-48, оборудование было настолько несовершенным, грязным, опасным и отталкивающим, что Риковер превратился в фанатичного приверженца идеи необходимости высоких технических стандартов. Эта приверженность потом присутствовала во всем, чем он занимался^6.

Во время Второй мировой войны Риковер возглавлял электротехническое отделение Бюро кораблестроения. Там он оттачивал свою приверженность совершенству и одержимость точностью. «Превосходный организатор и лидер», говорилось в его личном деле, а также «один из ведущих инженеров страны». Личное дело, однако, умалчивало о его неугомонном, властном, вспыльчивом, резком, иногда сверхчувствительном характере. Это была обратная сторона его полной сосредоточенности на задаче и чрезвычайной требовательности. Из-за такого сочетания качеств одни люди становились его верными друзьями, а другие – заклятыми врагами, в число которых позднее вошли высшие чины ВМС. Но он говорил: «Моя работа заключается не в ублажении системы. Моя работа заключается в том, чтобы давать результат и делать эту страну сильнее».

«Я обладаю харизмой бурундука, – сказал Риковер, уже будучи в возрасте, телеведущей Дайан Сойер. – Я никогда не считал себя умным. Я считал людей, с которыми имел дело, тупыми – в том числе и вас». Сойер парировала: «Получить от вас такую характеристику – значит оказаться в очень неплохой компании»7.

Риковер обладал одним даром, который делал его в глазах многих людей лучшим инженером в ВМС. «Думаю, у меня есть одна уникальная способность – я могу мысленно представить как должен работать механизм, – как-то поведал он. – Не думаю, что в ВМС США есть еще кто-то с таким техническим опытом, как у меня»8.

Атомный флот

После Второй мировой войны Риковер быстро оценил стратегический потенциал атомного флота и посвятил себя его созданию. Ему, в частности, было ясно, что атомные подводные лодки по дальности плавания и другим возможностям могут существенно превосходить дизельные подводные лодки времен Второй мировой войны. Атомная энергия позволяла разрешить одну из серьезных проблем подводных лодок того времени – ограниченное емкостью аккумуляторных батарей время, в течение которого подводная лодка могла идти под водой на полной скорости. Атомные подводные лодки, как считалось, должны были ходить под водой на полной скорости в течение многих часов, дней и даже месяцев.

Риковер был назначен руководителем программ использования ядерных энергетических установок для ВМС и недавно созданной Комиссии по атомной энергии. Это совмещение должностей позволило ему успешно преодолевать непростые технические и бюрократические препятствия на пути к созданию атомной подводной лодки. Поговаривали, что он пишет письма самому себе и потом отвечает на них, благодаря чему их оперативно визировали как ВМС, так и Комиссия по атомной энергии.

Но одно дело – создать атомную бомбу, и совсем другое – использовать управляемую цепную реакцию для выработки электроэнергии. Нужно было столько всего изобрести и создать с нуля – технологию, конструкции, ноу-хау. Именно Риковер решил использовать реактор с легкой водой под давлением в качестве силовой установки. Он также установил «инженерно-техническую дисциплину, неведомую дотоле отрасли и существовавшую только в его собственной организации»9.

Чтобы осуществить задуманное, Риковер сформировал подразделение из высококвалифицированных и хорошо подготовленных офицеров, которых он постоянно заставлял работать с максимальной тщательностью и выкладкой. Если для этого нужен был надзиратель и надсмотрщик, он становился надзирателем и надсмотрщиком. Даже незначительное упущение или отклонение от очень высоких требований Риковера нередко вело к «деатомизации» – отчислению офицера из его подразделения.

Во время собеседования с кандидатом на службу в атомном флоте Риковер усаживал его на стул с укороченными передними ножками, расположенный таким образом, что солнечный свет, проходящий через жалюзи, падал прямо в глаза. Это заставляло кандидата, как Риковер пояснял, «сохранять сосредоточенность, медленно сползая со стула»10.

Как-то кандидат на службу в атомном флоте, молодой офицер-подводник, с гордостью сказал Риковеру, что был 59-м по успеваемости в выпуске из 820 курсантов в военно-морской академии. Риковер едко поинтересовался, стремился ли он стать лучшим. После секундного замешательства застигнутый врасплох офицер по имени Джеймс Эрл Картер признался, что нет.

– Почему же? – спросил Риковер.

Этот вопрос – «Почему не лучший?» – стал названием автобиографической книги Джимми Картера несколько десятилетий спустя, когда он баллотировался на пост президента страны^11.

Своей напористостью на пути создания атомной подводной лодки и преодоления бюрократических преград Риковер настолько отвратил от себя начальство, что его исключили из списка кандидатов на звание адмирала. Он получил это звание только после вмешательства конгресса США.

Методы Риковера принесли плоды. Технология и конструкция атомной подводной лодки были разработаны в рекордно короткие сроки. Первая атомная подводная лодка, Nautilus, была спущена на воду в 1954 г. На осуществление проекта ушло всего семь лет, а не четверть века, как предсказывали некоторые. В 1958 г. Nautilus совершила нечто невероятное – прошла 2500 км под ледяной шапкой Северного полюса. Когда по возвращении подводной лодки ее капитан удостоился приема в Белом Доме, Риковера, создателя Nautilus, демонстративно вычеркнули из числа приглашенных.

На специально организованной встрече капитал Nautilus преподнес адмиралу Риковеру кусок полярного льда, хранившийся в холодильной камере подводной лодки. Это был один из тех редких моментов, когда подчиненные видели холодного адмирала улыбающимся. К тому времени, когда Риковер ушел в отставку в 1986 г., 40 % крупных боевых кораблей ВМС США имели ядерную энергетическую установку^12.

Nautilus была первым судном, получавшим энергию от ядерного реактора. Летом 1954 г. советское радио объявило о новом первенце: в Обнинске, наукограде на юге от Москвы, был введен в эксплуатацию первый в мире реактор гражданского назначения. Советский Союз, как сообщило его новостное агентство, «опередил Великобританию и США в развитии атомной энергетики».

На деле реактор в Обнинске был совсем маленьким и мог снабжать электроэнергией лишь ряд ближайших колхозов, предприятий да несколько тысяч городских жителей. Он также был предшественником советского реактора типа РБМК, который обретет печальную известность десятилетия спустя^13.

Настолько дешевая, что можно не ставить счетчики

В США работа по созданию ядерного реактора гражданского назначения началась еще до спуска на воду Nautilus. Она также велась под руководством адмирала Риковера. В основе реакторов гражданского назначения лежали разработки для ВМС. Их прототипом нередко считают реакторы для подводных лодок, но это не совсем так. После начала работ по созданию реактора для авианосцев администрация президента Эйзенхауэра посчитала эту программу слишком затратной, решила сделать проект невоенным и положила его в основу реактора гражданского назначения.

Сообщение Комиссии по атомной энергии о запуске программы по созданию реактора гражданского назначения было воспринято с энтузиазмом. Журнал Time назвал ее «новым этапом» атомной эпохи, а газета The New York Times объявила о наступлении эпохи атомной энергии. Глава Комиссии по атомной энергии Льюис Штраус в 1954 г. изрек фразу, ставшую пророческой: «Через 15 лет ядерная энергетика сделает электроэнергию настолько дешевой, что можно будет не ставить счетчики»14.

Первая американская атомная электростанция в Шиппингпорте, штат Пенсильвания, была введена в эксплуатацию в 1957 г. всего через три года после спуска на воду Nautilus. Однако первенство в мире коммерческих атомных электростанций принадлежит Великобритании с ее АЭС в Колдер-Холле, которую королева Елизавета торжественно открыла в 1956 г. Правда, АЭС в Колдер-Холле была маломощной, а ее конструкция к нашим дням устарела.

АЭС в Шиппингпорте считается «первой в мире полномасштабной атомной электростанцией». Ее проектирование и сооружение велось под руководством адмирала Хаймана Риковера, который контролировал процесс эксплуатации в течение 25 лет. Реактор этой станции, по сути, был построен на базе реактора для атомного авианосца, доработанного в целях промышленной выработки электроэнергии. Функционировал он в полном соответствии с проектными параметрами и практически безотказно благодаря Риковеру, одержимому идеей точности, и его команде специалистов^15.

Поворотным пунктом в плане коммерческого использования атомной энергии стал 1963 г., когда компания из штата Нью-Джерси заказала сооружение атомной электростанции в Ойстер-Крик. Конструкция ее реактора была аналогична разработанной под началом Риковера.

Великое атомное движение

В течение следующих нескольких лет в стране было сооружено около 50 атомных электростанций – энергокомпании наперегонки спешили выйти на «большой атомный рынок». И снова разразилась баталия типа «Томас Эдисон против Джорджа Вестингауза» между компаниями General Electric и Westinghouse, продвигавшими свои версии легководного реактора. Westinghouse продвигала PWR, реактор с легкой водой под давлением, а GE – BWR, реактор с кипящей водой. Атомная энергетика по некоторым прогнозам должна была к началу XXI в. давать половину всей электроэнергии, производимой в США. А один ученый заявил, что «ядерные реакторы сейчас представляются самым дешевым источником энергии» и могут обеспечить «постоянную и повсеместную доступность дешевой электроэнергии»16.

Но как оказалось, ядерная энергия не так дешева. Расходы росли, причем существенно. Причин было множество, причем взаимосвязанных. Во-первых, конструкции атомных электростанций не были стандартизированы. Во-вторых, многие энергокомпании взялись за проекты, которые были более масштабными и сложными, чем предполагалось. В-третьих, поставщики обещали больше, чем могли дать в оговоренные сроки. К тому же у компаний не было опыта эксплуатации таких объектов.

Помимо прочего, всех интересовал вопрос «Насколько это безопасно?» Каков риск аварии и радиационного облучения? И на уровне штатов, и на федеральном уровне оформление лицензий и разрешительной документации затягивалось. Протесты набиравших силу движений в защиту окружающей среды и, в частности, движения против атомной энергии постоянно вызывали задержки, пересмотры и изменения, инициируемые регулирующими органами. Бетонные стены приходилось переделывать и утолщать, проложенные трубы приходилось вынимать и прокладывать заново. Конструкции электростанций приходилось дорабатывать и перерабатывать, в том числе на этапе сооружения, что вело к существенному увеличению бюджетов.

Также расходы, связанные с атомными электростанциями, росли из-за высокой инфляции и высоких процентных ставок. Вместо ожидаемых изначально шести лет на сооружение АЭС уходило 10 лет, а потому электростанции, стоимость которых оценивалась в $200 млн, в конечном итоге обходились заказчику в $2 млрд. «Такое изменение затрат, – сказал экономист Комиссии по атомной энергии, – можно охарактеризовать не как успешный, а как болезненный опыт»17.

«Будда улыбается»: распространение

Возникла и еще одна проблема – угроза распространения ядерного оружия, утечки ядерных материалов и ноу-хау. Члены так называемого «сообщества по контролю над вооружениями», касаясь вопроса распространения ядерного оружия, высказывались подобно активистам антиядерного движения.

В течение многих лет существовала уверенность в том, что «клуб» ядерных держав, в который входили США, Советский Союз, Великобритания, Франция и Китай, стабилен и закрыт. Концепция гарантированного взаимного уничтожения удерживала США и Советский Союз от необдуманных действий в отношении друг друга. Но в мае 1974 г. министр иностранных дел Индии получил по телефону кодовое сообщение: «Будда улыбается». Он знал, что оно значило: Индия успешно провела испытание «мирного ядерного устройства» в пустыне штата Раджастхан, в 150 км от границы с Пакистаном. Ядерная монополия пяти государств была нарушена, и перспективы дальнейшего распространения ядерного оружия стали весьма реальными^18.

Теперь было совершенно очевидно, что между «мирной атомной энергией» и ядерным оружием существует неразрывная связь. На атомной станции, которая производит электроэнергию, может также нарабатываться плутоний, который пригоден для изготовления оружия. Именно таким образом был получен плутоний в Индии. К тому же завод по обогащению урана, который производит ядерное топливо с 3–5 %-ным содержанием изотопа U-235, необходимым для реактора, может довести содержание U-235 и до 80–90 %. А это уже оружейный уран, из которого можно изготовить атомную бомбу.

Влиятельные ученые и специалисты в области внешней политики из США и других стран стали ставить под сомнение необходимость продвижения атомной энергетики, и эти сомнения были вызваны не соображениями безопасности, а угрозой распространения ядерного оружия. Профессор химии Джордж Кистяковский во время Второй мировой войны был одним из разработчиков атомной бомбы в секретной лаборатории в Лос-Аламосе, а впоследствии советником президента Эйзенхауэра по вопросам науки. В 1977 г. он, обеспокоенный сложившейся ситуацией, заявил: «Мы должны воздержаться от дальнейшего продвижения ядерной энергетики, пока ситуация в мире не улучшится. Сейчас это сопряжено с очень большими рисками»19.

Three Mile Island

Какими бы серьезными ни были разногласия между сторонниками и противниками ядерной энергетики, в одном они были единодушны: через активную зону действующего реактора необходимо «все время прокачивать теплоноситель в больших количествах, чтобы отводить тепло, выделяющееся в результате деления ядер». Иначе может произойти нечто ужасное.

Этот кошмарный сценарий внезапно стал обретать черты реальности в предрассветные часы 28 марта 1979 г. на втором блоке АЭС Three Mile Island неподалеку от Гаррисберга, штат Пенсильвания. Первым звеном в цепи событий стала остановка в 4:00 водяных насосов, которые обеспечивали охлаждение активной зоны реактора. Поначалу эту проблему посчитали «отклонением в пределах нормы». Но за ней последовала целая серия сбоев в работе оборудования и ошибок операторов. Последовавшая цепь событий в конечном итоге привела к частичному расплавлению активной зоны, полному отключению электростанции и незначительной утечке радиоактивного пара. Также возникла угроза серьезной утечки радиоактивных материалов и полного расплавления активной зоны^20.

Как следствие возникла паника. Обложка журнала Time гласила «Ядерный кошмар». New York Post вышла с заголовком «Утечка радиации выходит из-под контроля». Тысячи людей спешно покинули свои дома. Жителям обширной территории были даны указания плотно закрыть окна и отключить кондиционеры, чтобы не допустить проникновения внутрь загрязненного воздуха. Почти миллиону человек велели готовиться к срочной эвакуации.

Масла в огонь подлил кинофильм «Китайский синдром» об аварии на АЭС, по случайному совпадению вышедший на экраны вскоре после аварии на Three Mile Island. Этот кинофильм произвел эффект разорвавшейся бомбы, усилив панические настроения^21. На деле были эвакуированы около 140 000 человек. Несмотря на первоначальные опасения, усиливавшиеся неизвестностью, последующие исследования показали, что влияние аварии на здоровье «ничтожно» – средняя доза облучения, полученная людьми, была эквивалентна шестой части дозы, получаемой человеком при обычном рентгене грудной клетки.

Последствия

Авария на Three Mile Island приковала внимание всего мира. Она также заставила правительство пересмотреть требования по обеспечению безопасности и сместить акцент на человеческий фактор и предотвращение ошибок операторов. А кто может разъяснить, что пошло не так и что нужно делать, лучше адмирала Хаймана Риковера? Джимми Картер попросил своего бывшего начальника помочь в расследовании.

Риковер прислал президенту длинное письмо частного характера с описанием видения ситуации, исходя из своего опыта. Его ценность заключалась в анализе причин техногенных катастроф. Риковер писал:

Расследования аварий с катастрофическими последствиями на объектах, созданных человеком, часто показывают, что:

1. Авария стала результатом последовательности относительно несущественных сбоев в работе оборудования и ошибок операторов.

2. Своевременное распознавание и оперативное устранение… могло предотвратить превращение аварии в серьезную.

3. Подобные сбои в работе оборудования и ошибки операторов происходили и ранее, но они не приводили к авариям, поскольку начальные условия, или последовательность событий, были несколько иными. Если бы более ранние аварии тщательно анализировались с последующим принятием корректирующих мер, то катастрофической аварии не произошло бы.

4. Чтобы снизить вероятность повторения подобной или еще более серьезной аварии, необходимо разработать и ввести в действие надлежащие технические стандарты, а также больше внимания уделять обучению операторов.

Такая картина характерна для прорывов плотин, авиакатастроф, кораблекрушений, взрывов, пожаров на промышленных объектах и т. д.

«Как и следовало ожидать», отметил адмирал, расследование аварии на Three Mile Island «выявило ту же картину». Далее Риковер перечислял различные проблемы – от недостаточной подготовки и рабочей дисциплины до отсутствия стандартизации. «Например, совершенно непонятно, почему диспетчерский зал первого блока на Three Mile Island спроектирован иначе, чем диспетчерский зал второго блока, хотя оба реактора проектировались одним изготовителем».

Риковер также предостерег президента от применения подхода «полицейские и разбойники» в отношениях между регулирующими органами и атомной энергетикой. Регулирования со стороны правительства всегда недостаточно, оно не дает нужного эффекта. Адмирал выступал за то, чтобы энергокомпании объединились и создали центральную организацию, которая могла бы «обеспечивать более координированную и квалифицированную техническую поддержку и контроль для коммерческой атомной энергетики»22.

Вскоре после этих событий участники ядерной индустрии создали с этой целью Институт по эксплуатации ядерных энергетических установок. Институт стал отраслевым регулирующим органом, и очень строгим – энергокомпании весьма тщательно оценивали деятельность друг друга. Компании понимали, что на карту поставлено будущее атомной энергетики в США и что все они находятся в одной лодке. Еще одной аварии отрасли не выдержать. Она должна функционировать по стандартам Риковера.

Авария на Three Mile Island положила конец «великому атомному движению». Заказы на сооружение более чем 100 новых реакторов в США были в конечном итоге аннулированы. Последний на сегодняшний день ядерный реактор, введенный в эксплуатацию в США, был заказан в 1976 г.

Последующие несколько лет стали периодом стагнации для атомной энергетики США. Ряд энергокомпаний обанкротились. Еще несколько оказались на грани банкротства. Строительные работы останавливались даже на объектах с 90 %-ной готовностью. Например, была закрыта атомная электростанция Shoreham на острове Лонг-Айленд, полностью готовая к пуску.

Тем не менее в США действуют более 100 энергетических ядерных реакторов, хотя затраты на их сооружение зачастую оказывались гораздо выше, чем предполагалось, а строительство растягивалось на гораздо больший срок, чем планировалось. Они стали неотъемлемой частью системы электроснабжения страны. Главным приоритетом для индустрии стало повышение надежности АЭС. Поэтому она обратила свой взор на очевидную группу талантов – бывших членов подразделения адмирала Риковера. Задача офицеров ВМС в отставке заключалась в повышении эффективности и безопасности работы действующих атомных электростанций.

И все же стоит отметить, насколько быстро развивалась атомная энергетика и насколько крупной она стала. Программа проектирования и сооружения АЭС была развернута лишь в начале 1960-х гг. Тем не менее спустя чуть более двух десятилетий АЭС давали уже около 20 % всей электроэнергии, производимой в США, и сохранили этот уровень даже после того, как темпы развития индустрии существенно замедлились.

Трансформация Франции

Развитие атомной энергетики замедлилось и в других странах. В Европе движение против атомной энергии возникло еще до аварии на Three Mile Island. В Австрии, например, АЭС в 30 км от Вены так и не была введена в эксплуатацию из-за протестов общественности. Активная деятельность местного населения и нерешительность политиков тормозили развертывание амбициозных программ и во многих других странах.

Одной из стран, которые все же продолжали гнуть свою линию, невзирая на протесты, была Франция. Сразу после энергетического кризиса 1973 г. Жан Бланкар, советник правительства по вопросам энергетической политики, стал убеждать президента Жоржа Помпиду, что Франции нужно отказаться от нефти, особенно в сфере производства электроэнергии. Электроэнергетика страны не может зависеть от энергоносителя, поставки которого в любой момент могут быть резко сокращены. «Отныне все должно быть по-другому – трансформация, а не кризис», – сказал он президенту. Франция, продолжил он, «не должна зависеть» от решений, принимаемых на Ближнем Востоке. «Нам необходимо проводить политику диверсификации». Помпиду прислушался к аргументам Бланкара. Несмотря на то, что он был серьезно болен, он собрал старших советников и сообщил, что принял решение о переходе на атомную энергию – это позволит отказаться от нефти при выработке электроэнергии и сделает страну менее зависимой в плане обеспечения энергоресурсами. Атомная энергия со временем станет основой системы электроснабжения Франции, где также планировалось вернуться к углю и сделать акцент на энергоэффективности.

Однако, к ужасу правительства, ядерная программа сразу же вызвала протесты общественности по всей стране^23. Несмотря на протесты и массовые демонстрации по всей стране, централизованная политическая система Франции, подкрепленная высокой технической культурой правительства страны, была решительно настроена претворить этот замысел в жизнь. Даже избрание в 1981 г. социалиста Франсуа Миттерана на пост президента страны не особо повлияло на приверженность верхов идее развития атомной энергетики. Профсоюзы и коммунисты, входившие в состав его коалиции, поддерживали идею, поскольку они считали, что развитие атомной энергетики позволит повысить уровень занятости населения и обеспечить энергетическую безопасность страны. Немаловажным был и тот факт, что управление электроэнергетической индустрией осуществляла государственная компания Électricité de France. За последующие десятилетия во Франции было сооружено несколько десятков реакторов. Одним из важных результатов этой приверженности стало то, что Франция вышла в авангард мировой ядерной индустрии^24.

Черная полынь

Другой европейской страной, которая продолжала развивать атомную энергетику, был Советский Союз. В 1963–1964 гг. в стране были введены в эксплуатацию первые стандартизированные реакторы гражданского назначения. В середине 1980-х гг. в СССР функционировало уже 25 реакторов.

Один из советских реакторов гражданского назначения был настолько похож на реактор с легкой водой под давлением Westinghouse, что в Америке его прозвали Eastinghouse. Также в СССР эксплуатировался реактор гражданского назначения типа РБМК, прототипом которого являлся тот самый небольшой реактор в Обнинске. Расходы на его сооружение были относительно небольшими, и он стал основой советской ядерной энергетики.

Четыре реактора РБМК были сооружены неподалеку от города Припять к северу от Киева, тогдашней столицы Советской Украины. Сама атомная электростанция получила свое название от близлежащего городка Чернобыль, что в переводе с украинского означает «черная полынь».

Ранним утром 26 апреля 1986 г. операторы Чернобыльской АЭС проводили плохо подготовленный эксперимент, заявленной целью которого было повышение безопасности эксплуатации электростанции. Из-за серии ошибок они утратили контроль над реактором. Первый из двух взрывов разрушил крышу здания четвертого энергоблока, вспыхнул пожар. Эти реакторы не имели защитной оболочки, которая в обязательном порядке присутствовала на западных реакторах. Радиоактивное облако прошло под влиянием ветров над большой частью Европейского континента. Первым признаком того, что случилось что-то серьезное, стал высокий уровень радиации, зарегистрированный датчиками в Швеции. Известие об аварии распространилось быстро, в том числе и в самом Советском Союзе. На железнодорожном вокзале Киева в первые дни после аварии наблюдалось столпотворение – люди старались как можно быстрее выехать из города. Страх и паника охватили Советский Союз. В отсутствие официальной информации ползли слухи, один страшнее другого.

Руководство страны более двух недель отрицало факт аварии – мол, это все выдумки западной прессы. Один высокопоставленный чиновник на встрече с западными дипломатами в Москве, стуча кулаком по столу, настаивал на том, что все сообщения в западной прессе об аварии на Чернобыльской АЭС – это абсолютная дезинформация.

Но 14 мая 1986 г. генсек Михаил Горбачев, выступая по телевидению, сообщил, что произошло на самом деле. Стараясь развеять многочисленные слухи об аварии, Горбачев в то же время говорил о ставшей очевидной опасности, о «зловещей силе неконтролируемой атомной энергии»25.

Это был поворотный пункт в истории. Для советских людей авария на Чернобыльской АЭС, которая, как их уверяли, никогда не произойдет, стала серьезным ударом, ускорившим падение доверия к коммунистической системе.

Исключения

Влияние Чернобыля на энергетический сектор Западной Европы было огромным: он способствовал расширению и укреплению движения против атомной энергии. Италия со временем закрыла все свои АЭС. Швеция и Германия ввели мораторий на атомную энергию и объявили о намерении постепенно вывести из эксплуатации действующие АЭС. Комиссия по атомной энергии Великобритании также заявила о готовности приступить к выводу из эксплуатации АЭС королевства. Чернобыль сделал в Европе то же, что Three Mile Island сделал в США, – остановил развитие атомной энергетики.

Из европейских стран только Франция не свернула ядерную программу. «Приверженность Франции атомной энергетике никогда не ставилась под вопрос, несмотря на серьезные аварии, – сказал Филипп де Ладусетт, председатель Комиссии по регулированию энергетики Франции. – Для нее со времен Первой мировой войны очень важное значение имеет энергетическая независимость». К тому же, как уже отмечалось, многие члены правительства страны вышли из технократической среды^26.

Имея столь прочный политический фундамент, атомная энергия стала важнейшим компонентом системы электроснабжения Франции. Ее 58 реакторов дают почти 80 % производимой в стране электроэнергии. Франция также является крупнейшим экспортером электроэнергии в мире: продажа электроэнергии соседним странам является четвертой по величине статьей ее экспорта.

Продолжилось строительство атомных электростанций и в Японии – за десятилетие после чернобыльской аварии их появилось более 10. Нефтяные кризисы 1970-х гг., которые могли разрушить японское послевоенное экономическое чудо, стали серьезным психологическим ударом для страны. Настолько серьезным, что политическая воля продвигать ядерную программу осталась непоколебимой.

«В отличие от США и Великобритании у Японии не было другого выбора, кроме как импортировать ископаемое топливо», – заметил Масахиса Наито, бывший высокопоставленный чиновник из энергетического сектора Японии. В результате Япония рассматривала атомную энергию как «доступный, стабильный источник электричества, имеющий важное значение для энергобезопасности страны». К началу 2011 г. 54 действующих ядерных реактора давали 30 % всей производимой в стране электроэнергии, а к 2030 г. планировалось увеличить этот показатель до 50%27. Приверженность Японии атомной энергии представлялась непреложной и непоколебимой.

Однако Япония, как и Франция, была исключением. Но ситуация изменилась.

Что станет топливом будущего?

В США в связи с прекращением развития атомной энергетики возник серьезный вопрос: если не уран, то что будет топливом будущего в электроэнергетике? Нефть уже вытеснялась из электроэнергетического сектора из-за нефтяных кризисов 1970-х гг. Очевидным ответом представлялся природный газ. Однако Конгресс США в 1978 г. запретил его использование на недавно введенных в эксплуатацию электростанциях ввиду резкого повышения цен на природный газ в 1970-х гг. и уверенности в том, что он является дефицитным продуктом. Природный газ, заявили конгрессмены, слишком ценен, чтобы сжигать его на электростанциях, его лучше использовать для более высоких целей, например для отопления домов. Атомная энергия оказалась не «настолько дешевой, чтобы не ставить счетчики», и к тому же теперь в отношении нее фактически действовал мораторий.

Оставался только один ресурс – уголь, который снова стал основным топливом для большинства недавно введенных в эксплуатацию мощностей. Он добывался внутри страны, его было много, он обеспечивал энергобезопасность. Но на сколько его хватит?

Глава 19

Выбор топлива

Перспективы электроэнергетики в XXI в. можно кратко охарактеризовать одним словом – рост. С 1980 г. потребление электроэнергии и в мире, и в США удвоилось. Ожидается, что в глобальном масштабе оно снова удвоится к 2035 г. И в абсолютном выражении это удвоение будет гораздо больше, так как гораздо больше его база. Увеличение в таких масштабах и огромно, и капиталоемко. Стоимость создания новых мощностей для обеспечения роста сегодня оцениваются в $10 трлн. Но подобное увеличение необходимо для поддержки мировой экономики, объем которой к тому времени может составить $130–140 тлрн^1.

Эти огромные значения порождают очень большие вопросы и ожесточенную борьбу. Электростанции какого типа строить и как их строить? Ключевое значение здесь имеет выбор топлива. Процесс принятия решения сопровождается острой дискуссией по таким аспектам, как энергетическая и физическая безопасность, экономика, окружающая среда, выбросы углекислого газа и изменение климата, ценности и государственная политика, а главное надежность электроснабжения, – в нашу цифровую эпоху все должно бесперебойно обеспечиваться электроэнергией. Главенствующая роль электричества делает вопрос выбора топлива и удовлетворения будущих потребностей в электроэнергии одним из фундаментальных вопросов для мировой экономики.

В развивающихся странах потребление электроэнергии растет вследствие увеличения доходов населения и урбанизации. Китай с 2006 по 2010 г. удвоил мощность своей энергосистемы и может удвоить ее снова всего за несколько лет. Потребление электроэнергии в Индии с 2010 по 2035 г., по оценкам специалистов, может увеличиться в пять раз. Главное для развивающихся стран – повышение надежности электроснабжения, наращивание мощности синхронно экономическому росту и устранение дефицита электроэнергии, который сдерживает экономический рост. Они должны обеспечить электроэнергией 1,6 млрд людей, которые все еще жгут керосин, дрова или навоз. Еще несколько миллиардов людей получают электроэнергию эпизодически, что сказывается и на их повседневной жизни, и на темпах экономического роста.

В развитых странах потребление электроэнергии растет вследствие возрастания роли компьютеров, серверов и высокотехнологичной электроники. Этот процесс настолько широк, что его уже воспринимают как данность. К примеру, три десятилетия назад рукопись книги печатали на пишущей машинке, используя копирку для размножения, а проведение исследования было сопряжено с походом в библиотеку и долгими поисками нужной литературы на стеллажах. Сегодня книгу пишут на компьютере, черновые варианты распечатывают на принтере, поиски материалов ведут в Интернете, а конечный продукт доступен не только в печатном, но и в электронном виде.

Производство электроэнергии

Электричество гибко с точки зрения не только использования, но и производства. В отличие от нефти, природного газа или угля оно не является первичным источником энергии. Это продукт, вырабатываемый путем преобразования других ресурсов, и способов его получения очень много. Электричество можно производить с использованием угля, нефти, природного газа и урана; энергии падающей или текущей воды; энергии ветра и солнца; даже путем сжигания мусора и старых покрышек^2.

Производство электроэнергии – классический долгосрочный бизнес. Электростанция, построенная сегодня, может работать и через 60–70 лет. Это также дорогой бизнес – электроэнергетика является самой капиталоемкой среди крупных американских отраслей. В США 10 % всех капиталовложений приходятся на электростанции, линии электропередач, подстанции, опоры и провода, которые образуют инфраструктуру электроэнергетики. Новая угольная электростанция может обойтись в $3 млрд, если допустить, что ее придется строить в условиях сопротивления со стороны защитников окружающей среды и неопределенности регулирования выбросов углекислого газа. Новая атомная электростанция может обойтись вдвое дороже – в $6–7 млрд. Если допустить, что атомная электростанция пройдет все разрешительные процедуры, на строительство может потребоваться десятилетие, а сама станция, не исключено, останется работоспособной и в следующем веке.

Однако правила, политика и ожидания меняются, создавая то, что экономист Лоренс Макович называет «затруднениями». Бизнес и без того находится под влиянием переменчивых течений в государственной политике и кардинальных изменений рыночной конъюнктуры и общественного мнения, которые приводят к сильным и неожиданным изменениям направления движения. С повышением внимания к проблеме изменения климата растет противодействие строительству новых электростанций. Его вызывает не только перспектива появления новой угольной или атомной электростанции. Местная публика может восстать и против ветрогенераторов, и против новых линий электропередач.

Как в таких условиях удовлетворить потребности и устранить разрыв между ожиданиями общественности и тем, что можно реально построить? Ни ветровая, ни солнечная энергетика пока еще не проявили себя в системном масштабе. (К ним мы еще вернемся позже.) Повышение эффективности и интеллектуальные энергосистемы могут уменьшить наклон кривых роста или сделать их пологими.

Начать следует с существующей структуры источников энергии в электроэнергетике. В США доля угля в совокупной выработке электроэнергии, некогда составлявшая почти 55 %, уменьшилась в 2012 г. до 36 %. Далее идет природный газ, доля которого составляет 29 % и растет, и атомная энергия (21 %). Доля гидроэнергии составляет 7 %, ветровой энергии – 4 %, доля солнечной энергии незначительна (0,04 %). Доля нефти за прошедшие десятилетия существенно уменьшилась с более чем 15 % до 0,06 %. Вот почему вопреки многочисленным утверждениям увеличение доли возобновляемых источников энергии или атомной энергии очень слабо скажется на использовании нефти, если не будет сопровождаться повсеместным внедрением электромобилей.

Другие развитые страны менее зависимы от угля. Так, в Европе доля атомной энергии составляет 25 %, угля – 25 %, природного газа – 25 %, гидроэнергии – 15 %. Далее идут ветровая энергия и нефть, 4 % и 3 % соответственно. В Японии доля угля в совокупной выработке электроэнергии составляет 28 %, атомной энергии – 28 %, природного газа – 26 %, нефти – 8 %, гидроэнергии – 8 %. Доля ветровой энергии пренебрежимо мала. Доля солнечной энергии во всех трех регионах пока еще не является статистически значимой величиной.

В российской электроэнергетической системе природный газ обеспечивает порядка 50 % производства электроэнергии, что намного больше, чем в любой другой промышленно развитой стране. На уголь приходится 16 % производства, на атомную энергетику – 17 % и на гидроэнергетику – 15 %. Доля нефти составляет около 2 %.

Китай и Индия, страны с наибольшей численностью населения, по потреблению угля занимают первое и третье места в мире соответственно, тогда как США – второе. В Китае с использованием угля производится около 80 % электроэнергии, а в Индии – 69 %. Доля гидроэнергии в Китае составляет 16 %, в Индии – 13%3.

Структура источников энергии в электроэнергетике определяется ограничениями и ресурсами региона, а также его географией. Например, в Бразилии свыше 80 % электроэнергии вырабатывается гидроэлектростанциями. Помимо этого, существенное влияние на структуру источников энергии оказывают технологии, экономика и доступность, а также экономическая политика, политический фактор и общественное мнение.

Если все это сложить, становится очевидно, что триумвират источников энергии – уголь, атомная энергия и природный газ – будет доминировать в мире еще как минимум два десятилетия. Однако в более отдаленной перспективе, когда вырастет доля возобновляемых источников энергии, структура не так очевидна.

Уголь и выбросы углекислого газа

Сегодня 40 % электроэнергии в мире производится с использованием угля. Запасы угля в мире велики. США обладают 28 % разведанных мировых запасов угля и занимают такую же позицию по запасам угля, как и Саудовская Аравия по запасам нефти. На втором месте стоит Россия с ее 18 % запасов угля. В эксплуатацию сегодня вводятся новейшие ультрасверхкритические электростанции, работающие при более высокой температуре и давлении. Они гораздо менее опасны для окружающей среды, чем электростанции, построенные несколько десятилетий назад: благодаря более высокой эффективности они выбрасывают в атмосферу на 40 % меньше углекислого газа на единицу произведенной электроэнергии. Сегодня большинство сценариев предполагают увеличение использования угля в глобальных масштабах.

И это соответствует действительности. После 2000 г., хотя данный факт не очень широко известен, наибольший прирост глобального производства электроэнергии приходится на уголь – в два раза больше нефти, в три раза больше газа и в 10 раз больше возобновляемых источников. Самый большой вклад в увеличение использования угля дает рост потребления электроэнергии в развивающихся странах.

Аналогичная картина наблюдалась и в США, но ситуация изменилась.

С 1975 по 1990 г. выработка электроэнергии на угольных электростанциях в США практически удвоилась. Уголь стал основным топливом для производства электроэнергии. Также уголь считался надежным и не подверженным политическим неурядицам энергоресурсом. Во многих странах уголь по-прежнему является основным топливом для выработки электроэнергии. Но в их число уже не входят США и страны Европы, где сегодня большое внимание уделяется проблеме выбросов углекислого газа. Из-за различий химического состава угля и природного газа, а также более высокой эффективности газовых турбин с комбинированным циклом уголь дает в два с лишним раза больше углекислого газа на единицу произведенной электроэнергии, чем природный газ.

Однако противодействие использованию угля со стороны политиков, регулирующих органов и защитников окружающей среды в связи с глобальным потеплением выросло до такого уровня, что начать сооружение новой традиционной угольной электростанции теперь очень непросто^4. Одновременно беспокойство относительно негативного влияния выбросов на здоровье людей и относительно потребления воды приводит к ужесточению регулирования. Новые правила значительно повышают эксплуатационные затраты действующих угольных электростанций. Это, по-видимому, ускорит выведение их из эксплуатации в США^5.

Что же можно сделать для минимизации выбросов углекислого газа при сжигании угля? Этот вопрос занимает умы многих представителей электроэнергетической индустрии. За последние 20 лет электроэнергетическая индустрия и обслуживающие ее производители оборудования сделали очень многое для минимизации загрязнения окружающей среды. Новые угольные электростанции выбрасывают в атмосферу на 99,9 % меньше твердых частиц, на 99 % меньше диоксида серы (SO_2) и на 95 % меньше оксидов азота (NOx). Но углерод, содержащийся в углекислом газе, который выделяется при сгорании угля, – это совершенно иная и гораздо более сложная проблема^6.

Самым известным ее решением сегодня является улавливание и изоляция (или захоронение) углекислого газа (CCS). Идея в том, чтобы не выбрасывать углекислый газ в атмосферу, а улавливать его и закачивать под землю. «CCS – это технология, которая позволяет снизить выбросы углекислого газа и при этом повысить объемы использования угля», – говорится в исследовании «Будущее угля» Массачусетского технологического института.

Улавливать углекислый газ можно несколькими способами. Единственный способ, который можно внедрить на существующих угольных электростанциях, – это улавливание углекислого газа после сжигания угля. Другие способы настолько дороги и сложны, что проще закрыть электростанцию и построить новую.

Отделенный углекислый газ сжимают до «сверхкритического состояния», в котором он ведет себя как жидкость, и подают по трубопроводу туда, где его можно безопасно захоронить в подземном геологическом образовании. Короче говоря, углекислый газ улавливают и затем хранят, в течение неограниченного времени. Эта технология в принципе реализуема. В конце концов, улавливание газов уже осуществляют на разных технологических установках. Углекислый газ уже подают по трубопроводам и закачивают в скважины на старых нефтяных и газовых месторождениях в целях увеличения добычи. Но на этом аналогии заканчиваются – другая цель, другие геологические условия, отсутствие необходимой системы контроля и гораздо меньшие масштабы.

Предлагаемая система CCS дорога и сложна как с технологической, так и с политической точки зрения, а также в контексте регуляторного лабиринта на федеральном уровне и уровне штата.

«Большая углекислая»

Масштабы здесь должны быть просто огромными. Это сродни созданию параллельной вселенной, новой энергетической индустрии, которая работала бы наоборот. Вместо добычи полезных ископаемых, их транспортировки, переработки и сжигания «большая углекислая» индустрия должна осуществлять улавливание углекислого газа до попадания в атмосферу, преобразовывать его, транспортировать и в конечном итоге возвращать в землю. Это было бы настоящее путешествие туда и обратно.

Индустрия CCS и в самом деле по масштабам должна быть сродни существующей энергетической индустрии. Если бы всего 60 % углекислого газа, выбрасываемого сегодняшними угольными электростанциями в США, улавливалось и сжималось до жидкого состояния, транспортировалось и закачивалось в хранилище, мы бы ежедневно имели дело с объемом жидкости, эквивалентным 19 млн баррелей нефти, потребляемым США в день. А ведь на создание существующей нефтяной системы понадобилось 150 лет и триллионы долларов.

Углекислый газ является естественным для природы продуктом, но в очень больших концентрациях он опасен. Ученые сходятся во мнении, что углекислый газ можно хранить практически без утечек. Однако в отчете Массачусетского технологического института говорится: «На подготовку к успешному, масштабному внедрению [CCS] потребуются многие годы». Что будет, если произойдет утечка? Кто должен заниматься ликвидацией ее последствий? Кто будет нести ответственность за нее? В самом деле, кто собственник углекислого газа? Кто будет осуществлять контроль за ним и каким образом? Какой будет реакция людей, живущих над хранилищем? Кто будет заниматься разработкой необходимых законодательных и нормативных актов? И, что самое важное, достаточно ли заручиться согласием общественности, чтобы создать огромную систему CCS и эксплуатировать ее?7

И, конечно же, возникает вопрос стоимости. По оценкам специалистов на основе экспериментальных проектов, в результате внедрения CCS цена электроэнергии, вырабатываемой угольными электростанциями, вырастет на 80–100 %. Для того чтобы электроэнергия, производимая угольными электростанциями с CCS, стала экономически выгодной, необходимо существенно повысить стоимость электроэнергии на традиционных угольных электростанциях путем введения квот на выбросы углекислого газа или налога на них.

На сегодняшний день нет ничего похожего на готовую систему сокращения выбросов углекислого газа. Вместе с тем уже реализуется ряд пилотных проектов по внедрению CCS на действующих угольных электростанциях. Чтобы поставить CCS на коммерческие рельсы, понадобится несколько миллиардов долларов на научно-исследовательские работы, ряд масштабных демонстрационных проектов и не менее полутора десятков лет^8.

До того времени потребность в инновациях, которые позволят повысить экологическую чистоту угля, будет весьма высокой. Возможно, появятся какие-то другие технологии, найдутся иные решения проблемы выбросов углекислого газа, менее затратные и менее сложные. Или же будут найдены способы преобразования продуктов сжигания угля в нечто ценное, иными словами, преобразования углекислого газа из проблемы в полезный товар. Стимул для этого определенно есть.

Возвращение атомной энергии

В сегодняшнем мире, осознающем серьезность проблемы выбросов углекислого газа, важнейшими преимуществами атомной энергии являются не только традиционные диверсификация структуры источников энергии и самодостаточность. Это еще единственный доступный сегодня масштабный, общепризнанный, готовый к немедленному развертыванию источник электроэнергии, который не выделяет углекислый газ.

Атомная энергетика по-прежнему дает около 20 % электроэнергии, производимой в США, как и в 1980-х гг. Но как это стало возможным? Ведь потребление электроэнергии в США с 1980 г. практически удвоилось, а новые атомные электростанции за прошедшие три десятилетия в эксплуатацию не вводились, да и количество действующих энергоблоков по сравнению с серединой 1980-х гг. практически не изменилось. Благодаря чему доля атомной энергии осталась неизменной?

Прежде всего, благодаря кардинальному повышению эксплуатационной эффективности. В середине 1980-х гг. из-за разного рода эксплуатационных проблем АЭС часто приходилось отключать от энергосистемы, а потому в среднем в течение года они работали всего на 55 % от своей проектной мощности. Сегодня в результате накопленного за несколько десятилетий опыта и постоянного внимания к эксплуатационным качествам – в том числе в результате использования знаний и опыта бывших членов подразделения Риковера, – атомные электростанции в США дают более 90 % проектной мощности. Такое повышение эффективности настолько значительно по своему воздействию, что его можно рассматривать как новый источник электроэнергии. Это равносильно удвоению числа атомных электростанций, хотя ни одной новой АЭС в эксплуатацию введено не было.

Помимо существенного улучшения эксплуатационных и экономических показателей, атомная энергетика в США получила еще один импульс, без которого она, скорее всего, стала бы угасать. Новая атомная электростанция должна получить лицензию на эксплуатацию. Процесс получения лицензии, включающий подачу заявки, проверку АЭС на соответствие нормам и устранение замечаний, мог растягиваться на годы. (Расходы, связанные с подачей заявки на лицензию для новой АЭС, сегодня оцениваются в полмиллиарда долларов.) Срок действия лицензий на эксплуатацию, которые выдавала Комиссия по регулированию атомной энергетики (NRC) (а также ее предшественница, Комиссия по атомной энергии), составлял 40 лет. Такой срок был установлен, согласно NRC, «исходя из экономических и антимонопольных соображений, а не технических ограничений». Ситуация в конце этого 40-летнего срока, какой бы она ни оказалась, должна была стать поворотным пунктом для атомной энергетики и определить ее будущее в США. Но есть ли шансы сделать это своевременно?9 Поддерживая идею продления срока лицензий, NRC развернула инициативу по обновлению системы обеспечения безопасности индустрии с использованием новых средств и возможностей.

На сегодняшний день NRC продлила срок действия лицензий на эксплуатацию почти половины из 104 коммерческих реакторов в США. Если бы лицензии не были продлены, в США сегодня уже шел бы процесс закрытия атомных электростанций. Но даже если все выданные лицензии будут продлены, вопрос сохранения доли атомной энергии в выработке электричества на 20 %-ном уровне по-прежнему остается актуальным, принимая во внимание рост потребления электроэнергии в будущем. Отчасти это позволит сделать увеличение мощности действующих электростанций. Но без новых АЭС не обойтись^10.

Новый импульс

В феврале 2010 г. администрация президента Обамы предоставила государственные гарантии по кредитам компании Southern Company и ее партнером, взятым для строительства двух новых атомных электростанций в США, в штате Джорджия, первых за последние десятилетия. «Мы придадим новый импульс развитию атомной индустрии в стране», – пообещал советник президента США по вопросам энергетики. Первые шесть проектов также могут получить несколько сотен миллионов долларов из федерального бюджета в качестве компенсации за «проблемы в процессе получения разрешений» или судебные разбирательства. Это новшество должно свести к минимуму расходы компаний, обусловленные затягиванием на десятилетия процесса согласования и судебных разбирательств. По сути, федеральное правительство таким образом страхует разработчиков от действий государственных органов, которые приводят к чрезмерным и дорогостоящим задержкам^11.

Эта политика открыла перспективы для атомной энергетики в США. Поступили предложения о строительстве в общей сложности 30 реакторов, причем в 20 случаях были указаны конкретное место и тип реактора. Впрочем, большинство из предложений так и остались на бумаге из-за по-прежнему непростой регуляторной среды и высоких затрат.

Важным отличием новых проектов является включение в конструкцию большего количества пассивных элементов безопасности. Другим отличием является стандартизация конструкций реакторов, позволяющая снизить стоимость и обеспечить соблюдение требований регулирования.

Одним из решений этой проблемы может быть новый ряд малых и средних реакторов (SMR). Благодаря небольшим размерам их проще устанавливать, а использование модульных элементов уменьшает затраты и время строительства. Идея заключается в получении экономии от масштаба, а не от размеров, как раньше, т. е. в серийном производстве модульных SMR. SMR должны снизить финансовые риски и сложность разработки и строительства характерные для крупных реакторов^12. Однако для технической реализации SMR и обеспечения их экономической жизнеспособности, скорее всего, понадобятся годы.

Захоронение в глубоких геологических формациях

Вечной проблемой атомной энергетики является захоронение ядерных отходов в конце топливного цикла. В США создание глубокого подземного могильника в горе Юкка, штат Невада, несмотря на многомиллиардные затраты и более чем два десятилетия исследований (проект был запущен в 1987 г.), зашло в тупик. В 2010 г. администрация Обамы объявила о сворачивании проекта «Гора Юкка». Во Франции отработавшее ядерное топливо перерабатывается – из отходов извлекаются уран и плутоний, которые можно использовать повторно. Остатки, представляющие собой высокоактивные ядерные отходы, остекловываются (по сути, превращаются в стекло), направляются в хранилище, а затем на захоронение.

Проблема ядерных отходов долгие годы представлялась в США практически неразрешимой, по крайней мере на политическом уровне. Но если рассматривать ее в сравнении, то она будет выглядеть несколько иначе. Количество ядерных отходов, которое требует захоронения, составляет лишь малую долю количества углекислого газа, который необходимо улавливать и закачивать под землю в рамках крупномасштабной программы. Ядерные отходы, получаемые на всех атомных электростанциях страны за год, поместятся на одном-единственном футбольном поле (толщина их слоя при этом составит около 9 м). А вот для годового количества углекислого газа от единственной угольной электростанции в жидком состоянии понадобится около 600 футбольных полей.

Кроме того, изменилось отношение к критерию, которому должен отвечать «глубокий геологический могильник», – 10 000 лет надежного хранения под землей. Он означает, что люди, живущие возле такого могильника, в течение 10 000 лет должны получать не более 15 миллибэр радиации в год, что эквивалентно облучению, которое человек получает за три трансконтинентальных перелета в оба конца. Но 10 000 лет – это очень много. Это на несколько тысяч лет больше, чем насчитывает история человеческой цивилизации.

Есть ли иной путь решения этой проблемы? Сегодня ядерные отходы в течение нескольких лет хранятся, охлаждаясь, в специальных бассейнах на территории электростанции. Специалисты сходятся во мнении, что предпочтительнее их хранить на специальных охраняемых объектах в бетонных контейнерах в течение 100 лет – за это время могут появиться более долгосрочные решения и, возможно, безопасные способы повторного использования отработавшего ядерного топлива.

Но проблема ядерных отходов связана с другой, более серьезной проблемой.

Распространение ядерного оружия

В октябре 2003 г. немецкое грузовое судно BBC China забрало груз в Дубае, Персидский залив, прошло через Ормузский пролив и направилось к Суэцкому каналу в сторону Средиземного моря к Триполи, столице Ливии, своему пункту назначения. Этот рейс представлялся совершенно рядовым. Но за судном внимательно следили. Когда оно находилось в Суэцком канале, капитану внезапно приказали изменить курс и следовать в порт на юге Италии. Там в ходе досмотра выяснилось, что судно тайно перевозило оборудование для создания атомной бомбы.

Это событие ускорило процесс, который начался несколькими месяцами ранее и который к концу 2003 г. позволил Ливии частично нормализовать отношения с США и Великобританией, а также реинтегрироваться в мировую экономику (пока в 2011 г. в стране не разразилась гражданская война). Ливия объявила о сворачивании своей программы по созданию оружия массового поражения, в частности ядерного оружия, и передала международному сообществу приобретенные ею оборудование и подробное руководство по созданию атомной бомбы. Она также выплатила компенсации семьям погибших в авиакатастрофе над Локерби, Шотландия^13.

Рукописные пометки на страницах руководства не оставляли сомнений в происхождении ядерного ноу-хау. Все необходимое для создания ядерного оружия Ливии пообещала предоставить за $100 млн сеть под руководством Кадир Хана. Хан, почитаемый в Пакистане как отец атомной бомбы и национальный герой, во время работы в голландской компании выкрал чертежи центрифуг. По возвращении в Пакистан он организовал приобретение на сером рынке оборудования и недостающего ноу-хау, что позволило Пакистану в 1998 г. провести первое испытание атомного оружия и стать ядерной державой. Впоследствии Хан стал главным мировым «серийным распространителем» ядерного оружия – его сеть могла продать технологию создания ядерного оружия любому, кто был готов заплатить требуемую сумму. Именно международная сеть Хана помогла Ирану и Северной Корее добиться существенного прогресса в ядерных разработках. Сеть Хана открыто рекламировала свои возможности на симпозиумах в Исламабаде и даже выступала в качестве участника на международных выставках вооружений и военной техники.

После перехвата BBC China правительство Пакистана поспешило дистанцироваться от Хана. Его арестовали и заставили выступить на телевидении с извинениями. «Мне больно сознавать, оглядываясь назад, что достижения всей моей жизни, заключавшиеся в обеспечении национальной безопасности моей страны, могли быть поставлены под угрозу из-за моей деятельности, которая имела честные намерения, но строилась на ошибочных суждениях», – сказал он. Его поместили под домашний арест, но через несколько лет помиловали^14.

Дух Хана и сегодня витает над глобальной ядерной экономикой. Потому как Хан наглядно продемонстрировал не только то, что существует скрытый глобальный рынок технологий создания ядерного оружия, но и то, что развитие атомной энергетики может быть механизмом и удобным прикрытием для разработки ядерного оружия.

Что касается распространения, то атомная энергетика может служить мостиком к ядерному оружию в двух ключевых точках. Первая – это процесс обогащения, позволяющий при помощи центрифуг довести в топливе концентрацию изотопа U-235 до 90 %, необходимых для создания атомной бомбы. Именно по этому пути, похоже, идет Иран. Вторая точка – это переработка отработавшего топлива. Она позволяет существенно уменьшить количество высокоактивных отходов, которые подлежат захоронению. В ходе переработки из отработавшего топлива извлекают плутоний, который можно повторно использовать в качестве топлива в реакторах. Но плутоний также является оружейным материалом, т. е. его можно использовать для создания ядерного устройства, что и сделала Индия в 1970-х гг. Помимо прочего его могут выкрасть те, кто хочет создать свою атомную бомбу.

Веским аргументом в пользу переработки является то, что она делает возможным дальнейшее использование имеющегося урана, тем самым увеличивая запасы топлива. Аргументом против переработки является то, что она повышает угрозу распространения ядерного оружия и терроризма. Эта угроза – серьезный аргумент в пользу отказа от переработки и в пользу хранения отработавшего топлива во временном хранилище, пока не будут найдены приемлемые технологические решения. К тому же природный уран не является дефицитным.

Распространение атомной энергетики в мире требует ужесточения режима нераспространения ядерного оружия. Договор о нераспространении ядерного оружия, инициированный Международным агентством по атомной энергии, опирается на меры безопасности и инспекции, но, как показывает ситуация вокруг иранской ядерной программы, систему необходимо совершенствовать. Вместе с тем очевидно и то, что выработать новый режим весьма непросто.

Обеспечение безопасности всегда будет вопросом первостепенной важности. Политики отдают себе отчет в том, что авария на атомной электростанции в какой-либо стране или проникновение террористов на АЭС может снова вызвать волну протестов со стороны общественности и замедлить развитие атомной энергетики. В ядерных реакторах последнего поколения безопасность обеспечивается за счет упрощения конструкции и использования пассивных элементов безопасности. Эти реакторы также снижают угрозу распространения ядерного оружия и уменьшают количество отработавшего топлива, которое необходимо хранить. Реакторы следующего поколения будут в этом плане еще более совершенными.

Ядерный ренессанс

Сегодня атомная энергетика дает 15 % всего электричества, производимого в мире. С начала нынешнего столетия созданы значительные генерирующие мощности, но не в США и не в странах Европы. С 2000 по 2010 г. в эксплуатацию введено 39 атомных электростанций по большей части в странах Азии. Примерно три четверти из 61 строящегося сейчас энергоблока приходится всего на четыре страны – Китай, Индию, Южную Корею и Россию. Китай планирует к 2020 г. вчетверо увеличить свои атомные генерирующие мощности и догнать по количеству АЭС США. Индия и Южная Корея также планируют развивать атомную энергетику быстрыми темпами^15. Планы в отношении атомной энергетики имеют и другие страны. Объединенные Арабские Эмираты, столкнувшись с быстрым ростом потребления электроэнергии в условиях недостатка природного газа для производства электроэнергии, заключили с южнокорейским консорциумом контракт на строительство четырех ядерных реакторов на сумму $20 млрд. В ОАЭ рассчитывают, что эти реакторы будут введены в эксплуатацию в 2017 г.16

Это глобальное развитие атомной энергетики получило название «ядерный ренессанс». Даже в Европе движение зеленых, которое успешно блокировало развитие атомной энергетики со времен Чернобыля, похоже, начало ослабевать. Финляндия сегодня строит новый реактор, пятый по счету, на острове в Балтийском море. В Великобритании в связи с изменением климата и снижением объемов добычи природного газа в Северном море обсуждается возможность строительства до 10 новых атомных электростанций. Коалиционное правительство, возглавляемое консерватором Дэвидом Кэмероном, подтвердило свою приверженность идее развития атомной энергетики, несмотря на протесты либерал-демократов, младшего партнера по коалиции, имеющих «зеленую» ориентацию. В Швеции, согласно опросам общественного мнения, углекислый газ сегодня считается большей угрозой, чем радиоактивные отходы. Швеция закрыла две атомных электростанции, но 10 по-прежнему работают – более того, уже реализуется проект по увеличению мощности действующих АЭС. Хотя формально «выведение из эксплуатации» по-прежнему находится в повестке дня, в действительности это вряд ли произойдет. Как сказал один шведский высокопоставленный чиновник, «выведение из эксплуатации все еще является государственной политикой». «Но, – добавил он, – вероятность выведения из эксплуатации каких-либо еще АЭС очень невелика»17.

Даже Германия, казалось, была готова изменить свою позицию. В 1999 г. правящая коалиция, сформированная социал-демократами и зелеными, приняла решение «постепенно закрыть» 17 действующих реакторов страны, которые на сегодняшний день дают более четверти производимой в стране электроэнергии. Однако канцлер Ангела Меркель, христианский демократ, высказалась в поддержку развития атомной энергетики, назвав решение о постепенной остановке реакторов «абсолютно неверным»18.

Франция сегодня строит новый крупный реактор. В этой стране сосредоточено около половины всех атомных генерирующих мощностей Европы. Как оказалось, при определенных обстоятельствах атомная энергия – слишком выгодный вариант, чтобы от него отказываться. В Италии, как и в Германии, действует мораторий на строительство новых атомных электростанций. Тем не менее обе страны импортируют значительное количество электроэнергии, производимой АЭС, из Франции, крупнейшего экспортера электроэнергии в мире^19.

Помимо Франции от атомной энергии не отказалась еще одна страна «большой семерки» – Япония. По ее планам к 2030 г. на АЭС должна вырабатываться половина всей производимой электроэнергии.

Эта приверженность тоже была составной частью ядерного ренессанса.

«Фукусима-дайити»

Но затем произошло землетрясение. Столкновение двух тектонических плит неподалеку от побережья Японии 11 марта 2011 г. привело к самому сильному землетрясению, когда-либо зарегистрированному в Японии, и разрушительному цунами. Гигантская волна смыла защитные сооружения и накрыла северо-восточное побережье Японии, вызвав многочисленные человеческие жертвы.

Четырьмя десятилетиями ранее, когда АЭС «Фукусима-Дайити» вводилась в эксплуатацию, никто не предполагал, что на Японию может обрушиться такая огромная волна. Землетрясение практически не причинило электростанции вреда. При первых подземных толчках реакторы автоматически остановились – как и должны были. Но из-за землетрясения вышла из строя система электроснабжения АЭС, вследствие чего возникла опасная ситуация под названием «обесточивание электростанции». После этого должна была автоматически включиться резервная система электроснабжения, но поскольку высота цунами значительно превышала высоту волнозащитной стены, электростанцию, в том числе резервный генератор, затопило. Это означало отсутствие освещения в диспетчерском зале, отсутствие показаний на датчиках, невозможность управлять оборудованием, но главное – невозможность запустить насосы, подававшие воду в реакторы.

Резервная система электроснабжения – это необходимая мера безопасности. Когда в 2005 г. из-за ураганов «Катрина» и «Рита» все побережье Мексиканского залива оказалось обесточенным, резервные дизель-генераторы поддерживали атомные электростанции в рабочем состоянии до восстановления внешнего электроснабжения. Но в Японии после цунами из-за неработающих насосов реакторы перестали получать столь необходимый им теплоноситель, который отводит тепло из активной зоны.

Потеря теплоносителя привела к аварийной ситуации на АЭС «Фукусима-Дайити», которая развивалась в течение нескольких недель: взрывы водорода, разрушение защитных оболочек реакторов, выход радиации в окружающую среду, пожары, а главное, частичное расплавление активных зон реакторов. Облаченные в защитные костюмы работники АЭС при свете ручных фонарей с риском для жизни восстанавливали подачу воды в реакторы, откачивали радиоактивную воду, чинили резервный генератор и восстанавливали работу системы управления. Тысячи жителей прилегающих районов были эвакуированы. Изначально аварии был присвоен четвертый уровень опасности, но позже он был повышен до пятого, а затем и до седьмого, наивысшего. Такой же уровень опасности был присвоен аварии на Чернобыльской АЭС четверть века назад, правда, радиоактивное загрязнение на АЭС Фукусима-Дайити оказалось гораздо менее серьезным. Тем не менее масштабы аварии были столь велики, что, по оценкам, на доведение реакторов до «холодного состояния» требовалось от шести до девяти месяцев. Но лишь в апреле 2012 г. Tokyo Electric официально объявила о том, что было очевидным – реакторы получили такие серьезные повреждения, что не подлежали восстановлению.

Эта авария поставила под угрозу перспективы атомной энергетики в мире. Строительные конструкции электростанции во время землетрясения существенных повреждений не получили. Авария стала следствием стихийного бедствия, а также ошибок при защите объекта от морской воды, при выборе места расположения резервной системы электроснабжения и при оценке возможной высоты цунами. Если бы электростанцию не затопило, аварии, скорее всего, не произошло бы. Помимо этого, японские власти оказались не готовы к ликвидации последствий ядерной аварии.

Летом 2012 г. в независимом докладе, подготовленном для японского парламента, был представлен критический анализ произошедшего. Его авторы пришли к выводу, что «катастрофа была техногенной» и стала результатом самоуспокоенности, усугубленной слишком тесными связями регуляторов, компании и политиков. В основе всего этого лежала «культура», не позволявшая признавать, обсуждать и готовиться к маловероятной, но чрезвычайно масштабной и опасной аварии. Как следствие, «многие возможности по ее предотвращению» не были использованы, а «существующие меры» оказались «совершенно недостаточными». Руководство атомной отраслью в Японии также не извлекло уроки из «аварий на АЭС Three Mile Island и в Чернобыле». (Некоторые из этих уроков были отмечены в упомянутом выше письме адмирала Риковера президенту Картеру в 1979 г. после аварии на АЭС Three Mile Island.) В докладе подчеркивалась необходимость создания нового регулирующего агентства, независимого от департамента атомной энергетики правительства, как ключевой элемент «фундаментального реформирования» отрасли^20.

То, что такая авария произошла, а также сложности и время, понадобившееся, чтобы взять ситуацию под контроль, серьезно пошатнули уверенность политиков и общественности по всему миру, которая существенно выросла за четверть века после Чернобыля.

По оценкам, Японии на полную ликвидацию последствий землетрясения и цунами потребуется несколько сотен миллиардов долларов. Такого ущерба от стихийного бедствия мировая история еще не знала. Доверие к атомной индустрии было серьезно подорвано, как и доверие к государственной системе. Спустя год после аварии все 54 японских АЭС были остановлены, по большей части с целью проверки состояния. Однако массовое противодействие не позволило нормально ввести их в эксплуатацию. Правительство, обеспокоенное потерей около 30 % электрогенерирующих мощностей, пытается восстановить работу некоторых АЭС. С идеей вырабатывать на АЭС 50 % электроэнергии пришлось распрощаться. Будущее атомной энергетики в Японии остается очень неопределенным. Сразу после аварии страна значительно увеличила импорт СПГ и нефти для восполнения дефицита электроэнергии. Кроме того, она сделала еще больший акцент на повышении энергоэффективности и возобновляемые источники энергии, в частности на солнечную и геотермальную энергию, а также на научно-исследовательские работы.

Больше всего изменилась ситуация в Германии. На четвертый день после аварии канцлер Меркель заявила об отказе от использования атомной энергии. Она распорядилась закрыть семь атомных электростанций (по крайней мере, временно) и сказала, что больше не поддерживает идею продления срока службы действующих АЭС. Авария в Японии «изменила в Германии все», подчеркнула она. «Мы хотим как можно быстрее отказаться от атомной энергии и перейти на возобновляемые источники при производстве электроэнергии»21. Несколько недель спустя ее правительство приняло постановление о закрытии всех атомных электростанций страны к 2022 г.

Европейский союз выступил с призывом провести «стресс-тестирование» всех ядерных реакторов. Реакция других стран была более сдержанной. Так, Великобритания заявила, что она не будет сворачивать работы по строительству новых атомных электростанций. Франция подтвердила свою приверженность атомной энергии, но распорядилась провести проверку безопасности на всех АЭС.

В мире наиболее активно развивает атомную энергетику Китай. После аварии в Японии Пекин укрепил позиции центрального правительства в сфере контроля за развитием атомной энергетики. Пекин уже давно беспокоили темпы строительства АЭС в провинциях. Переход контроля к центру, скорее всего, приведет к строительству в основном АЭС третьего поколения, имеющих большее число встроенных систем безопасности. Однако Китай вряд ли откажется от своих планов построить 40–50 новых атомных электростанций к 2020 г., что позволит ему догнать США по числу АЭС.

В США Комиссия по регулированию атомной энергетики начала проверку безопасности атомных электростанций страны. Вместе с тем спустя всего несколько недель после аварии NRC продлила лицензию для одной из АЭС и дала «добро» на следующий этап строительства новых энергоблоков. Администрация Обамы заявила, что она и далее будет поддерживать атомную энергетику, а уроки, вынесенные из аварии в Японии, найдут свое отражение в регулировании. Однако без снижения стоимости и создания более совершенных конструкций новые атомные станции вряд ли будут строиться в США^22.

«Фукусима-Дайити» снова продемонстрировала, какое влияние авария на АЭС может оказать на политиков и общественность по всему миру. И хотя она не остановила развитие атомной энергетики, «ядерный ренессанс» закончился. Одним из ее последствий является смещение акцента при проектировании новых АЭС на более совершенные конструкции с пассивными элементами безопасности, например на обеспечение охлаждения активной зоны в аварийной ситуации без резервных дизель-генераторов. Все больше внимания уделяется разработке небольших модульных атомных реакторов. Во многих странах атомная энергия по-прежнему будет частью структуры источников энергии по целому ряду причин – отсутствие выбросов углекислого газа, энергетическая независимость, потребность в электроэнергии для покрытия базисной нагрузки, необходимость обеспечения бесперебойного электроснабжения. Значение имеют и экономические соображения. В США, например, еще до «Фукусимы» конкурентоспособность атомной энергетики ставилась под вопрос. Причиной был взрывной рост добычи недорогого нетрадиционного природного газа.

Электроэнергия и сланцевый бум

Прорывы в области нетрадиционного газа – в особенности сланцевый бум – позволяют надеяться, что скоро на рынке появится очень много относительно дешевого газа. Это меняет ситуацию и расчеты в электроэнергетике. Джон Роу – генеральный директор Exelon, компании, которая владеет наибольшим числом АЭС в стране. Это в его расчеты вмешалось появление сланцевого газа. «Недорогой природный газ дает более дешевую, экологически чистую электроэнергию, – отметил он. – Ставить против дешевого газа было бы неразумно». Изменение во взглядах и в ожиданиях может привести к появлению значительных газовых генерирующих мощностей в Северной Америке. В Европе рынок природного газа сжимается под давлением возобновляемых источников энергии. Китай наращивает использование природного газа в сфере генерирования электроэнергии с целью снижения загрязнения окружающей среды^23.

В Северной Америке сегодня появление нетрадиционного газа сулит низкие цены и избыточное предложение на многие десятилетия или даже столетие. В отличие от ситуации десятилетие назад сегодня нам приходится решать проблему выбросов углекислого газа. Природный газ также обрел новую роль – роль заменителя возобновляемых источников энергии, которые доступны далеко не всегда. Газовые генерирующие мощности могут задействоваться, когда стихает ветер или когда солнце скрывается за тучами.

По перечисленным выше причинам доля природного газа в выработке электроэнергии неизбежно будет расти. А есть ли возможность перейти на строительство только газовых электростанций? Это маловероятно. Энергокомпания, проектируя электростанцию, ориентируется на долгосрочную перспективу из-за больших капитальных затрат и значительного срока службы электростанции возводимой сегодня. Делать ставку на один вид топлива слишком рискованно, ведь технологии, ожидаемые расходы на топливо, законодательство, общественное мнение и уровень рисков в любой момент могут измениться. Основная стратегия, позволяющая защититься от неопределенности и неожиданных изменений, – это диверсификация. К тому же при сжигании природного газа все равно выделяется углекислый газ, пусть и в меньших количествах, чем при сжигании угля. Перейдя на природный газ, можно существенно снизить выбросы углекислого газа в кратко– и среднесрочной перспективе, но через пару десятилетий с ужесточением норм выбросов углекислого газа эта проблема снова может вернуться, если только технология улавливания и захоронения углекислого газа не окажется эффективной для природного газа.

Для электроэнергетической индустрии еще долго будет актуален вопрос, что следует строить, а что следует закрывать – иными словами, вопрос выбора топлива.

Но выбор топлива будет осуществляться с учетом не только энергетических соображений, но и того, чему сегодня уделяется повышенное внимание, – проблемы изменения климата. Может показаться, что обеспокоенность в связи с изменением климата – веяние новое. На самом деле наблюдение за атмосферой и атмосферными процессами ведется уже долгое время.

Часть IV

Климат и углекислый газ

Глава 20

Ледниковая эпопея

Утром 17 августа 1856 г., когда первые лучи солнца осветили белоснежный конус отдаленной вершины, Джон Тиндаль вышел из гостиницы неподалеку от швейцарского курортного городка Интерлакен и направился по ущелью к горе. Спустя несколько часов он добрался до цели – края ледника. То, что открылось взору, ошеломило его своим «диким, невиданным ранее великолепием». Обливаясь потом от физического напряжения, но подгоняемый вперед растущим восторгом, он поднялся на ледник. Тиндаль был совершенно один в ледяной пустыне.

Абсолютное уединение во льдах было потрясающим. Тишину нарушали лишь «порывы ветра да странный треск обломков тающего льда». Внезапно небо потряс грохот. Тиндаль оцепенел от страха, но потом понял, что это такое – лавина. Он устремил взор «на белый склон, находившийся на несколько тысяч метров выше» и зачарованно наблюдал, как ледяная глыба под воздействием лавины сползает и срывается в пропасть. И снова тишина. Но мгновение спустя небо потряс грохот другой лавины^1.

Ощущение чуда

Впервые Тиндаль увидел ледник семью годами ранее, в 1849 г. Это произошло во время его первой поездки в Швейцарию, когда он еще учился в аспирантуре на кафедре химии в Германии. Но только в 1856 г. Тиндаль – к тому времени уже ставший на стезю, которая в конечном итоге сделает его великим британским ученым XIX в., – приехал в Швейцарию специально для изучения ледников. Результаты его работы окажут впоследствии решающее влияние на осмысление такого феномена, как климат.

Те несколько недель, проведенные в Швейцарии в 1856 г., произвели на Тиндаля неизгладимое впечатление – бескрайность льда, монументальность и загадочность. Он чувствовал «изумление, граничащее с благоговением». Ледники завладели его воображением. Они также стали навязчивой идеей, которая тянула его обратно в Швейцарию – взбираться на ледники, исследовать их, попытаться понять – и заставляла рисковать жизнью.

Уроженец Ирландии, сын констебля, который до этого был сапожником, Тиндаль сперва отправился в Англию, чтобы работать топографом. Но в 1848 г., видя, что у него нет возможности получить в Великобритании научную подготовку, он уехал в Германию учиться у химика Роберта Бунзена (того самого, что изобрел газовую горелку). Там он в совершенстве овладел тем, что потом называл «языком экспериментов». По возвращении в Великобританию Тиндаль получил признание благодаря своей научной деятельности и впоследствии стал влиятельным членом Королевской ассоциации. Среди его многочисленных достижений – научный ответ на вопрос, почему небо голубое^2.

Но все же он снова и снова возвращался в Швейцарию, чтобы бродить по высокогорью, исследовать местность и при помощи канатов взбираться по склонам гор на ледники. Однажды он чуть не стал первым человеком, покорившим гору Маттерхорн. Но когда до вершины оставалось всего несколько сотен метров, разразилась сильная буря, и проводники отговорили его от дальнейшего восхождения.

Тиндаль понял одну фундаментальную вещь – ледники не стоят на месте. Они не застыли. Они движутся. Он описал горную долину, где «на склонах виднелись следы движения древних ледников, которые когда-то возвышались на 300 м». Но теперь ледников там не было. Впоследствии изучение того, как ледники движутся, как они растут и уменьшаются, стало одним из основных направлений его научной деятельности^3.

Интерес Тиндаля к ледникам был связан с уверенностью ряда ученых XIX в. в том, что швейцарские ледники могут дать ответ на вопрос, действительно ли когда-то был ледниковый период. И если да, почему он закончился? Может ли он наступить снова? Это вызвало у Тиндаля другой ряд вопросов: о температуре и о газовой оболочке Земли – атмосфере. Поиск ответов на них привел его к фундаментальному прорыву, который позволил объяснить, как функционирует атмосфера. Именно поэтому Тиндаль занимает одно из ключевых мест в ряду ученых, которые внесли весомый вклад в формирование современного представления о климате.

Но как изменение климата превратилось из предмета научных исследований, которыми занималась горстка ученых, в одну из главных энергетических проблем нашего времени? Этот вопрос имеет очень важное значение для будущего энергетики.

Новый энергетический вопрос

Традиционно энергетические проблемы ассоциируются c такими вопросами, как цены, доступность, безопасность и загрязнение. Сложности добавляют решения правительств относительно распределения энергии, денег и доступа к ресурсам, а также угрозы геополитического конфликта из-за этих ресурсов.

Но сегодня на энергетическую политику на всех уровнях все больше влияет проблема изменения климата и глобального потепления. Предпринимаются попытки преобразовать энергетическую индустрию, с тем чтобы существенно уменьшить количество углекислого газа и других парниковых газов, выделяющихся при сжигании угля, нефти и природного газа, дров и других видов топлива.

Это крайне сложная задача, потому как сегодня свыше 80 % энергии в мире получают путем сжигания ископаемого топлива. Проще говоря, индустриальная цивилизация, сформировавшаяся за два с половиной столетия, опирается на углеводороды.

Увеличение концентрации углекислого газа

Углекислый газ и другие парниковые газы, как то метан и закись азота, являются составной частью 100-километровой газовой оболочки Земли, которую называют атмосферой. Только она отделяет нас от космического пространства. Примерно 98 % атмосферы составляют лишь два элемента – кислород и азот. Доля углекислого газа и других парниковых газов незначительна, но они играют важную роль. Они являются своего рода стабилизаторами. Коротковолновое ультрафиолетовое излучение, одна из составляющих солнечного света, проходит через все атмосферные газы, достигает поверхности Земли и нагревает ее. Земля возвращает это тепло в атмосферу, но не в том виде, в котором оно было получено, – часть коротковолнового излучения преобразуется в инфракрасное излучение, имеющее более значительную длину волны.

Если бы в атмосфере не было углекислого газа и других парниковых газов, инфракрасные лучи беспрепятственно уходили бы в космическое пространство и температура воздуха по ночам опускалась бы ниже нуля. Но парниковые газы (в том числе водяной пар) благодаря своей молекулярной структуре препятствуют этому. Они задерживают часть тепла в форме инфракрасного излучения и перераспределяют его в атмосфере. Таким образом, парниковые газы удерживают температуру воздуха в определенном диапазоне, не допуская ее чрезмерного снижения и чрезмерного повышения, и тем самым делают Землю пригодной и даже благоприятной для жизни.

Ключевой вопрос здесь – концентрация углекислого газа и других парниковых газов. Если она становится слишком высокой, в атмосфере удерживается слишком много тепла. В результате температура воздуха возрастает, что может повлечь изменение климата, которое ощутит на себе все живое на планете. Существуют опасения, что повышение средней температуры всего на два-три градуса приведет к необратимым последствиям.

Содержание углекислого газа в атмосфере со времен промышленной революции неуклонно растет. Основная часть углекислого газа попадает в атмосферу вследствие естественных процессов. Но сжигая топливо, человечество увеличивает концентрацию углекислого газа.

Доля антропогенного углекислого газа в выбросах растет по двум основным причинам. Первая – рост численности населения. Население планеты с 1950 г. увеличилось почти втрое. Зависимость здесь простая: чем больше людей, тем больше потребляется энергии и тем больше выбросы углекислого газа. Вторая причина – рост доходов. Мировой ВВП с 1950 г. вырос тоже втрое, а потребление энергии, увеличивается с ростом доходов. Люди, предки которых жили в холоде и кутались в теплые одежды, сегодня живут в тепле. Люди, родители которых изнемогали от жары в тропиках, теперь имеют кондиционеры. Люди, бабушки и дедушки которых редко выезжали за пределы своего города или деревни, теперь путешествуют по всему миру. Товары, которые два поколения назад люди даже не могли себе представить, теперь производятся в одной части планеты и транспортируются через океаны и континенты к потребителям на другой части. Чтобы все это стало реальностью, из недр земли извлекается углеродсодержащее топливо, которое покоилось там миллионы лет, и сжигается, в результате чего углерод в виде углекислого газа оказывается в атмосфере.

Есть и другие крупные источники выбросов. Углекислый газ выделяется при широкомасштабной вырубке лесов и сжигании деревьев, которые его поглощают. Способствует глобальному потеплению и бедность, потому как бедные люди собирают биомассу и сжигают ее, загрязняя сажей атмосферу. При разведении скота выделяется метан и закись азота. Также метан выделяется при выращивании риса. Но с точки зрения объемов наиболее значимым является углекислый газ.

Ученые стали называть выбросы углекислого газа «экспериментом». Когда-то это слово применительно к климату употреблялось в нейтральном значении – взять хотя бы «язык экспериментов» Тиндаля – и подразумевало любопытство, а не тревогу. Сегодня же оно имеет негативный оттенок. Ученые предостерегают, что эксперимент человечества с атмосферой может привести к необратимому изменению климата – полярные ледяные шапки растают, густонаселенные прибрежные районы окажутся под водой, плодородные территории превратятся в пустыни, некоторые виды флоры и фауны исчезнут, по континентам будут проноситься разрушительные ураганы, а экономические последствия окажутся такими, что никакие страховки не помогут.

Некоторые ученые с этим не согласны. Они говорят, что механизмы не очевидны, что климат менялся всегда, что львиная доля углекислого газа выделяется вследствие естественных процессов и что увеличение концентрации углекислого газа в атмосфере, возможно, не является причиной изменения климата, которое могло быть вызвано иными факторами, как то вспышки на Солнце или отклонения Земли от орбиты. Однако таких ученых меньшинство.

Почему не слишком жарко и не слишком холодно

Нашей темой здесь является не погода, а изменение климата. Погода – это происходящие день за днем каждодневные колебания, о которых нам рассказывают утром на ТВ в прогнозе погоды. Климат же – это нечто гораздо более масштабное и далеко идущее. Это также нечто гораздо более отвлеченное – не то, с чем мы сталкиваемся каждый день, а то, что формируется десятилетиями и даже столетиями.

Так почему это нечто настолько сложное и отвлеченное, что оно скорее подразумевается, а не осязается, стало вдруг предопределять будущее энергетики и образ жизни людей, превратилось в одну из главных проблем на международном уровне? Именно об этом пойдет речь ниже.

Как ни странно, но ледники, их наступление и отступление являются постоянными фигурантами, лейтмотивом и даже главным аспектом изучения изменения климата с самого начала исследований и до сегодняшних дней с их картинами тающей антарктической ледяной шапки, от которой откалываются и падают в воду большие глыбы льда. Сегодня ледники выступают в качестве климатической Кассандры. Но они также – живая история, своего рода машина времени, позволяющая перенестись на 20 000 лет назад.

В конце XVIII – начале XIX в. ряд научных загадок составил интеллектуальную основу представлений об изменении климата. Одной из них была температура на поверхности Земли. Проще говоря, почему на Земле стала возможна жизнь? Иными словами, почему в дневные часы, когда светит солнце, на планете нет невыносимой жары, а в ночные – леденящего холода? Другой было подозрение – и даже опасение, – что нынешней эпохе умеренных температур предшествовало нечто иное, более экстремальное, нечто, что упоминается в контексте истории человечества как ледниковый период.

Эти научные загадки привели к появлению двух важных вопросов: что могло вызвать изменение климата? И могут ли ледники вернуться, как какие-нибудь громадные, страшные первобытные чудовища, круша все на своем пути, давя и уничтожая человеческую цивилизацию?

А началось все со Швейцарских Альп и их ледников, более чем за полвека до того, как там побывал Джон Тиндаль.

Альпийский «термоящик»

Орас Бенедикт де Соссюр, ученый, профессор Женевской академии, был еще и альпинистом, исследователем гор, человеком, который посвятил свою жизнь изучению мира швейцарских горных вершин. Чтобы описать свое призвание, он использовал в классической работе «Путешествия в Альпах» (Voyages dans les Alpes) слово «геология». Соссюра привлекали тепло и высота, он создал устройства для измерения температуры на вершинах гор и на дне озер^4.

Но все то время, пока он бродил по швейцарским горам, ему не давал покоя один вопрос: почему не все приземное тепло уходит ночью в космос? В поисках ответа Соссюр в 1770-х гг. смастерил так называемый «термоящик» – миниатюрную теплицу. Его стенки и дно были покрыты темной корой пробкового дерева, а крышка изготовлена из стекла. Когда в ящик со светом проникало тепло, оно там задерживалось, и температура внутри росла. Возможно, подумал Соссюр, атмосфера действует так же, как и стекло. Возможно, атмосфера играет роль крышки для Земли, которая пропускает свет, но удерживает часть тепла, благодаря чему температура воздуха у поверхности Земли после захода солнца снижается несущественно^5.

В последующие десятилетия ученые, возвращаясь к предмету исследований Соссюра, в частности к «термоящику» Соссюра, стали использовать термин «парник» или «теплица» для объяснения того, как атмосфера удерживает тепло. Но как это происходит? И почему?

Швейцарский ученый Луи Агассис тоже был одержим ледниками, причем настолько, что ради изучения механизмов формирования и разрушения ледников оставил исследование ископаемых рыб. Он даже соорудил хижину на леднике Аар и стал жить в ней, чтобы следить за движением ледника.

В 1837 г., более чем за десятилетие до того, как Джон Тиндаль впервые увидел ледник, Агассис выдвинул революционную гипотезу. Он заявил, что нашей эпохе предшествовало нечто иное. Имелся в виду ледниковый период, во время которого большая часть Европы была покрыта льдом – «огромными массивами льда, подобными существующим ныне в Гренландии». В этот период, по его словам, в мире круглый год стояла сибирская зима – «белый саван укрывал всю природу».

Лед, утверждал Агассис, появился в результате резкого, загадочного падения температуры в рамках циклического процесса, который идет с самых первых дней существования Земли. Отступая на север, ледники оставляли после себя долины, горы, ущелья, озера, фьорды, валуны и гравий, по которым можно проследить их движение.

Смелую гипотезу Агассиса восприняли весьма скептически. Один коллега посоветовал ему оставить в покое ледники и вернуться к своим «любимым ископаемым рыбам».

Но Агассис не сдался. В результате исследований он обнаружил новые доказательства движения ледников, или, как он их называл, «великого плуга Господа». Позже Агассис переехал в США, где стал профессором Гарвардского университета. Он организовал экспедицию на Великие озера, результаты работы которой показали, что они образовались в результате наступления и отступления ледников – еще одно доказательство того, что ледниковый период действительно был. Доказав, что Земля переживала разные температурные эпохи, Агассис фактически стал изобретателем понятия «климат»6.

Атмосфера: «Как плотина на реке»

В основу исследования Джона Тиндаля легли работы его предшественников. Движимый интересом к миграции ледников в Европе, он решил выяснить, действительно ли атмосфера может задерживать тепло и если да, то каким образом. Если он поймет, как это происходит, то сможет объяснить, как изменяется климат, т. е. процесс эволюции ледников.

С этой целью Тиндаль соорудил в своей лаборатории в здании Королевской ассоциации на улице Албемарл-стрит в Лондоне новое устройство. Это был спектрофотометр – прибор, позволяющий определить, могут ли газы задерживать тепло и свет. Если газы проницаемы, они не будут задерживать тепло, и ему придется искать иное объяснение. Сначала он экспериментировал с газами, которых в атмосфере больше всего, – с азотом и кислородом. К его разочарованию, они оказались проницаемыми – свет свободно проходил через них.

Что еще можно проверить? Ответ находился непосредственно в лаборатории – каменноугольный газ, также известный как городской газ. Это был углеродсодержащий газ, главным образом метан, который получали путем перегонки угля и который подавала в его лабораторию в качестве горючего вещества для светильников местная осветительная компания. Когда Тиндаль ввел каменноугольный газ в спектрофотометр, он обнаружил, что этот газ, хотя и невидимый глазом, является непроницаемым для инфракрасного излучения – он давал темную линию. Тиндаль получил доказательство. Этот газ задерживал инфракрасное излучение. Затем он провел эксперимент с водяным паром и углекислым газом. Они тоже оказались непроницаемыми. Это означало, что они тоже задерживают тепло.

Тиндаль ликовал. «Экспериментировал весь день, – написал он в дневнике 18 мая 1859 г., радостно добавив: – Предмет полностью в моих руках!» Через три недели он выступил с лекцией на заседании Королевской ассоциации, на котором председательствовал принц-консорт Альберт, супруг королевы Виктории, продемонстрировав и пояснив свое открытие и его значимость. Там, на Албемарл-стрит, неподалеку от Пикадилли, было приведено «первое публичное, основанное на результатах экспериментов описание» парникового эффекта^7.

«Как плотина на реке образует заводь, так и наша атмосфера, являющаяся барьером для испускаемых земной поверхностью (инфракрасных) лучей, приводит к повышению температуры у поверхности Земли, – пояснял Тиндаль. – Если бы не атмосфера, все растения, не переносящие отрицательной температуры, несомненно, погибли бы… Атмосфера впускает солнечное тепло, но ограничивает его выход, следствием этого является накопление тепла у поверхности планеты».

Тиндаль в своей лаборатории, по сути, разъяснил механизм парникового эффекта, разъяснил, как формируется климат и почему, как он выразился, «любое изменение» состава атмосферы «должно приводить к изменению климата». Также нашла подтверждение теория Луи Агассиса насчет ледникового периода: изменения концентрации газов в атмосфере «возможно, вызвали все те изменения климата, следы которых обнаруживают геологи».

Этим вклад Тиндаля в развитие науки не ограничился, и впоследствии он обрел всемирную известность. Он до глубокой старости регулярно приезжал в Швейцарию, взбирался на ледники и поднимался на горные вершины. Тиндаль, долгое время занимавшийся альпинизмом и не раз смотревший в лицо смерти, ушел из жизни в 1893 г. в 73 года при прозаических обстоятельствах: жена по ошибке дала ему, страдающему бессонницей, слишком большую дозу снотворного. Уходя из жизни, он прошептал: «Бедная моя любимая, ты убила своего Джона»8.

Аррениус: благотворный эффект потепления климата

Через год после смерти Тиндаля, в 1894 г., его дело продолжил шведский химик Сванте Аррениус. Аррениуса интересовало, как увеличение или уменьшение содержания углекислого газа – или углекислоты, как его называли в то время – влияет на климат. Он тоже хотел внести свою лепту в раскрытие механизмов ледникового периода, наступления и отступления ледников, а также «некоторых моментов геологической климатологии».

Ученая карьера Аррениуса складывалась не гладко. Его диплом кандидата наук долго не хотели признавать в Уппсальском университете. Но обосновавшись в Стокгольме, он обнаружил, что интерес к углекислому газу и ледниковому периоду у него вспыхнул с новой силой благодаря научному семинару, который проводился по субботам. После развода и утраты опеки над сыном у Аррениуса появилась масса свободного времени, и он с головой погрузился в утомительные расчеты, работая иногда по 14 часов в сутки, чтобы определить, как изменения концентрации углекислого газа влияют на климат.

Спустя год результаты были готовы. Аррениус сказал: «О влиянии поглощения тепла атмосферой на климат написано немало». Его расчеты показали, что уменьшение содержания углекислого газа в атмосфере наполовину вызовет снижение средней температуры на планете на 4–5 °С, а увеличение содержания углекислого газа вдвое – рост средней температуры на 4–5 °С. У Аррениуса не было суперкомпьютера, он пришел к таким выводам, выполнив огромное количество расчетов вручную. Тем не менее его результаты находятся в пределах диапазона, полученного при помощи современных моделей^9.

Даже если Аррениус и предсказывал в какой-то мере глобальное потепление, то его перспектива совершенно не вызывала у него беспокойства. Он полагал, что содержание углекислого газа в атмосфере удвоится через 3000 лет и в любом случае ничего плохого в этом нет: увеличение концентрации углекислого газа не только сделает невозможным новый ледниковый период, но и позволит человечеству «наслаждаться более ровным и благоприятным климатом», особенно в «холодных районах планеты», что позволит «получать гораздо более обильные урожаи, чем сегодня». Одинокому шведскому химику, который не понаслышке знал, что такое долгая, холодная зима, такое будущее представлялось совсем неплохим^10.

«Мой дед первым зазвонил в колокол, и люди тогда очень этим заинтересовались, – сказал его внук Густаф Аррениус, тоже известный химик. – Интерес был просто огромен, но не из-за угрозы, а из-за того, что жить станет гораздо комфортнее. Он считал, что будет просто замечательно, если в “северных краях” установится более мягкий климат. И к тому же углекислый газ будет стимулировать рост сельскохозяйственных культур – они начнут расти быстрее. Поэтому он и его современники только жалели, что, согласно расчетам, это произойдет еще очень нескоро»11.

Но со временем тема углекислого газа и климата отошла на второй план. Сам Аррениус обратился к другим вопросам. В 1903 г. ему присудили Нобелевскую премию по химии – неплохо для человека, чей диплом кандидата наук поначалу не хотели признавать.

В последующие десятилетия мир стал гораздо более индустриальным. Главным топливом был уголь – как при производстве электроэнергии, так и в других отраслях промышленности, – что означало увеличение выбросов в атмосферу «углекислоты», т. е. углекислого газа. Климату же внимания практически не уделялось.

В начале 1930-х гг., в годы Великой депрессии, американский Средний Запад поразила засуха. Из-за длительного применения неправильных способов возделывания земель пахотный слой почвы разрушился, сильный ветер сметал его, поднимались пыльные бури, иногда настолько сильные, что не было видно солнца, а земля теряла плодородие^12. Но эта засуха была «погодой», а не «климатом». О климате не говорил никто. Или почти никто.

Эффект гая каллендара

В 1938 г. в Королевское метеорологическое общество Великобритании поступила работа одного метеоролога-любителя. Гай Стюарт Каллендар не был профессиональным ученым, он был инженером-теплотехником. Выводы Аррениуса подтверждались в его работе новыми фактами. Каллендар начинал с признания того, что у углекислотной теории «неоднозначная история». Но не для него. Он был одержим углекислым газом и его воздействием на климат и все свободное время собирал и анализировал данные о характере погоды и выбросах углекислого газа. Результаты его анализа подтверждали выводы Аррениуса. Они показывали, что концентрация углекислого газа в атмосфере действительно растет и что это ведет к изменению климата, а именно к глобальному потеплению^13.

Как и Аррениуса, Каллендара это совершенно не беспокоило. Он тоже полагал, что от глобального потепления человечество только выиграет. Помимо прочего потепление придаст новый импульс сельскому хозяйству, а «возвращение смертоносных ледников будет отложено на неопределенное время»14.

Поскольку Каллендар был любителем, профессионалы, присутствовавшие тем вечером на заседании Королевского метеорологического общества, не восприняли его доводы всерьез. Мало ли, что может придумать какой-то там инженер-теплотехник.

Тем не менее то, что описал Каллендар, – роль углекислого газа в изменении климата – в конечном итоге получило название «эффекта Каллендара». «Его утверждения спасли концепцию глобального потепления от забвения и вывели ее на рынок идей», – писал один историк. Но возрождение было лишь временным, и в течение многих лет после этого концепцию категорически отвергали. Похоже, никто не воспринимал ее всерьез^15. Так, в 1951 г. один видный климатолог заметил, что углекислотная теория изменения климата «не получила широкого признания и была отвергнута».

Глава 21

Эпоха открытий

Как-то, уже в почтенном возрасте, Роджер Ревелл размышлял о своей научной карьере. «Я не очень хороший ученый, – сказал он. Но затем добавил: – Правда, у меня развито воображение». Одной из вещей, которые завладели его воображением всерьез и надолго, был углекислый газ. Его изучение имело очень важное значение не только для формирования представления о климате, но и для будущего энергетики.

Однако Ревелл преуменьшал собственную значимость, потому как произнес эти слова во время вручения ему в 1990 г. Национальной медали за развитие науки, наивысшей научной награды США, которую он получил из рук президента Джорджа Буша-старшего в знак признания заслуг перед наукой.

Ревелл, харизматичный человек внушительного телосложения, также был естествоиспытателем, исследователем морей, создателем институтов и одним из проводников идеи взаимоувязывания фундаментальных исследований и государственной политики. Он подходил к предметам исследования с большим любопытством, движимый, по словам его оппонентов из ученой среды, «горячим энтузиазмом и бойцовским духом»1.

Вручая Ревеллу награду, президент Джордж Буш-старший выделил в качестве главного его достижения «исследования в области углекислого газа и изменения климата», а затем назвал «океанографические исследования, которые легли в основу тектоники платформ, изучение биологического действия радиации в морской среде, а также изучение роста численности населения планеты и продовольственного снабжения».

Начиналась карьера Ревелла с экспедиций по исследованию глубоководных районов Тихого океана. Но, как оказалось впоследствии, его вклад в изучение роли углекислого газа в атмосфере и влияния человека на ее состав также имел большую, даже огромную значимость. Именно эта грандиозная научная экспедиция, которая длилась несколько десятилетий, задействовала все более значительные вычислительные ресурсы, охватывала океаны и ледники, горные вершины, морские глубины и даже космическое пространство, привела к выходу не имевшей широкой известности проблемы изменения климата и глобального потепления на политическую карту мира.

Или, как сказал Ревелл, поясняя, почему он получил Национальную медаль за развитие науки, «мне вручили ее за то, что я являюсь дедом парникового эффекта»2.

Ревелл начинал геологом, но боязнь высоты заставила его отказаться от восхождений на горы и обратиться к изучению океанских глубин. Во время Второй мировой войны он был главным океанографом ВМС США. После войны Ревелл стал одним из инициаторов создания Управления военно-морских исследований, которое осуществляло поддержку фундаментальных исследований в американских университетах и финансировало практически «все, что потенциально могло послужить интересам национальной обороны». Ревелл превратил Институт океанографии Скриппса, расположенный в городке Ла-Йолла, штат Калифорния, на севере от Сан-Диего, из небольшого исследовательского форпоста с одним судном в серьезное исследовательское учреждение, вооруженное целой флотилией, которое постоянно раздвигало границы знаний об океанах. Он также сделал его «одним из ведущих центров исследования углеродного цикла в США»3.

Ревелл организовывал и возглавлял исторические экспедиции после Второй мировой войны, участники которых месяцами добирались до тогда еще не изученных вод средней и южной части Тихого океана и исследовали одни из самых глубоководных районов в мире. Он вспоминал эти экспедиции как «один из величайших периодов изучения Земли… Каждый раз, отправляясь в плавание, ты делал неожиданные открытия. Они были просто революционными. Ничто из того, что мы предполагали, не подтверждалось. А все, чего мы не предполагали, оказывалось реальностью». В то время в большинстве учебников по геологии говорилось, что дно глубоководного района являет собой «плоскую и лишенную приметных элементов равнину». Ревелл с коллегами обнаружили на морском дне глубокие каньоны и выявили в средней части Тихого океана огромную, ранее неизвестную науке горную гряду. Эти открытия подтвердили превалирующую сегодня теорию тектоники платформ, объясняющую движение континентов и поверхности Земли. Ревелл был инициатором создания Калифорнийского университета в Сан-Диего. Он также внес весомый вклад в развитие такого направления, как демографические исследования, и изучал экономику развивающихся стран.

Помимо всего этого, он также стоял у истоков современных исследований изменения климата.

Интерес к углекислому газу у Ревелла возник в результате того, что он узнал еще студентом Помонского колледжа, – его поразило, что в океанах содержится в 60 раз больше углекислого газа, чем в атмосфере. В его кандидатской диссертации, написанной в 1936 г., утверждалось, что большую часть углекислого газа, выделяющегося при сжигании топлива человеком, поглощает океан. Таким образом, человеческая деятельность, в результате которой выделяется углекислый газ, очень слабо влияет (если вообще влияет) на климат, потому как значительную его часть улавливает океан. Эта точка зрения преобладала в течение последующих нескольких десятилетий^4.

Масштабный геофизический эксперимент

Ревелл также размышлял над утверждением Гая Каллендара, что увеличение концентрации углекислого газа в атмосфере вызывает рост температуры у поверхности Земли. Поначалу он, опираясь на свое исследование, пришел к выводу, что Каллендар, скорее всего, ошибается и не знает о поглощении углекислого газа океаном. Но к середине 1950-х гг. Ревелл изменил мнение. Причиной стали результаты его исследования, связанного с испытаниями ядерного оружия в Тихом океане.

После Второй мировой войны ВМС прибегли к услугам Ревелла, чтобы получить представление о том, как эти испытания влияют на океан, путем отслеживания распространения радиации через океанические течения. В ходе исследований специалисты из группы Ревелла выявили «сильные, резкие» изменения температуры воды на разных глубинах. Это стало открытием – океан функционировал не так, как они себе представляли. Как сказал Ревелл, «океан – это колода карт». Ревелл пришел к выводу, что «в океане два слоя воды, теплый и холодный, которые перемешиваются ограниченно». Это ограничивает способность океана поглощать углекислый газ^5. Именно тогда, в середине 1950-х гг., Ревелл совместно с коллегой Хансом Зюссом написал статью, в которой подробно описывалось это открытие и которая стала вехой в изучении климата.

Название статьи говорило само за себя: «Обмен углекислым газом между атмосферой и океаном и увеличение содержания углекислого газа в атмосфере за последние десятилетия». В ней упоминались выводы как Аррениуса, так и Каллендара. Однако статья была неоднозначной. В одной ее части, как и в кандидатской диссертации Ревелла, говорилось, что большую часть углекислого газа поглощают океаны, а потому углекислый газ глобального потепления не вызовет. В другой же ее части содержался противоположный вывод – хотя океаны и поглощают углекислый газ, этот процесс по большей части временный ввиду химического состава морской воды и недостаточного обмена между теплым и холодным слоями, т. е. углекислый газ возвращается в атмосферу. Иными словами, океан поглощает гораздо меньше углекислого газа, чем считалось ранее. И если углекислый газ не задерживается в океане, ему больше некуда деваться, кроме как возвратиться в атмосферу. Это означает, что концентрация углекислого газа в атмосфере неизбежно будет расти. Последнее утверждение Ревелл добавил уже позже, напечатав его на новом листе и приклеив скотчем к исходной рукописи.

Прежде чем отправить статью, Ревелл включил в нее еще одну мысль, возникшую в последний момент: увеличение содержания углекислого газа «может стать существенным в грядущие десятилетия, если объемы промышленного сжигания топлива по-прежнему будут возрастать экспоненциально. Человечество сегодня проводит масштабный геофизический эксперимент, который не мог произойти в прошлом и который невозможно воспроизвести в будущем». Последнее предложение станет в последующие годы упоминаться так часто, как Ревелл и представить не мог. Фактически оно превратится в пророчество^6.

Однако это было скорее мнение, чем предостережение, потому как Ревелл не испытывал особого беспокойства. Как и Сванте Аррениус, который 60 годами ранее попытался количественно определить влияние углекислого газа на атмосферу, Ревелл не считал, что увеличение его концентрации чем-то грозит человечеству. «Роджер не проявлял никакого беспокойства, – вспоминал один из его коллег. – Он любил масштабные геофизические эксперименты. Он считал, что это будет грандиозный эксперимент… который позволит изучить влияние роста содержания углекислого газа в атмосфере на океан и перемешивание между теплым и холодным слоями». (Даже десятилетие спустя, в 1966 г., Ревелл утверждал, что в «нашем подходе» к вопросу увеличения содержания углекислого газа в атмосфере, «обусловленного нашими собственными действиями, больше любопытства, нежели беспокойства»7.)

В то время Ревелл принимал активное участие в организации беспрецедентного исследования процессов на нашей планете, которое могло дать ответы на ряд вопросов относительно климата. Это исследование получило название «Международный геофизический год»8.

Неожиданный эффект международного геофизического года

Международный геофизический год стал логическим продолжением идеи использования новых технических разработок, появившихся во время Второй мировой войны и после нее, – от ракет и радаров до первых вычислительных машин – для изучения ранее недоступных мест, где «металл теряет прочность, резина становится хрупкой, а дизельное топливо превращается в нечто вязкое, как мед», чтобы получить гораздо более глубокое представление о том, какие процессы происходят на Земле и как она взаимодействует с Солнцем. В этом масштабном исследовании участвовали несколько тысяч ученых более чем из 70 стран мира. Процессы, происходящие на планете – в ее ядре, на морском дне, в верхних слоях атмосферы, – документировались и оценивались в ходе тысяч экспериментов, координируемых в мировом масштабе и проводимых гораздо более продуманно и согласованно, чем когда-либо. Некоторые из этих экспериментов требовали значительных физический усилий и выносливости^9.

Международный геофизический год длился не 12, а 18 месяцев, с 1 июля 1957 г. по 31 декабря 1958 г. – период, на который приходился пик солнечной активности. Исследования позволили получить огромный объем новых знаний обо всем – от течений в глубоководных районах океанов и природы морского дна до радиации в верхних слоях атмосферы. Одной из основных тем были ледники, которые привлекали ученых со времен Соссюра и Тиндаля.

Стратегическая значимость погоды

Большое внимание уделялось и погоде. В рамках Международного геофизического года к исследованиям погоды было привлечено беспрецедентное количество ученых. Помимо научного любопытства имелись и стратегические соображения. Во время Второй мировой войны, завершившейся десятилетие назад, погода время от времени оказывала решающее влияние на исход сражений. Так, в европейской части Советского Союза сильные морозы существенно ослабили боеспособность фашистских армий, окруживших Ленинград и штурмовавших Сталинград.

Но ничто не продемонстрировало стратегическую значимость погоды столь убедительно, как день высадки союзных войск в Европе (6 июня 1944 г.). «Самому долгому дню», как его называли, предшествовали «самые долгие часы» – часы мучительного стресса, неопределенности и опасений в штабах по всему южному побережью Англии, когда за одной неубедительной сводкой следовала другая, а решение «начинать – не начинать» зависело от единственного фактора – погоды.

«Погода в этой стране практически непредсказуема», – посетовал командующий союзными войсками Дуайт Эйзенхауэр. Согласно прогнозам, улучшения погоды в ближайшее время ждать не приходилось. Можно ли было в таких ужасных условиях подвергать риску жизни 175 000 солдат? Достоверными тогда считались прогнозы погоды на ближайшие 48 часов, но из-за шторма в Ла-Манше период достоверности сократился до 12 часов. Ввиду неопределенности с погодой высадку, запланированную на 5 июня, в последний момент отменили, а кораблям, которые уже взяли курс на Нормандию, пришлось вернуться в английские порты.

Наконец утром 5 июня главный метеоролог сказал: «У меня для вас хорошие новости». Прогнозы говорили о том, что шторм вскоре должен ненадолго ослабеть. Эйзенхауэр сидел молча 30 или 40 секунд, взвешивая шансы на успех и возможные последствия принятия неверного решения. Наконец он встал и отдал приказ: «О’кей, начинаем». Так к берегам Нормандии двинулась самая большая морская армада в мировой истории. К счастью, немецкие метеорологи не увидели затишья и заверили командующего немецкими войсками Эрвина Роммеля, что ему не стоит беспокоиться^10.

Десятилетие спустя, осознавая лучше, чем кто-либо, стратегическую значимость знаний о погоде, Эйзенхауэр, теперь президент США, отдал распоряжение «О’кей, начинаем» в отношении Международного геофизического года.

Международный геофизический год должен был углубить знания не только о погоде, но и о климате. Как писал Роджер Ревелл, одной из «главных целей» было получение более глубокого представления об изменении климата – что вызвало наступление и завершение ледникового периода, этого темного «периода снега и льда» – и выработка методов прогнозирования изменения климата.

Исследователи и в самом деле выявили и подтвердили ряд важнейших циклов, воздействующих на климат, в том числе влияние океанских течений и воздушных потоков на передачу тепла. Однако воздействие на климатическую систему оказывали и другие элементы, в том числе парниковые газы. Один из организаторов заметил, что на Земле, возможно, «в скором времени наступит вызванный человеческой деятельностью период потепления только лишь потому, что наши заводы каждый год выбрасывают в атмосферу несколько миллиардов тонн углекислого газа!»11

Роджер Ревелл, который возглавлял океанографическое направление в рамках Международного геофизического года, хотел, по его словам, обеспечить «надлежащее документирование влияния углекислого газа». С учетом этого Ревелл встретился с тремя другими учеными в Вудсхоулском океанографическом институте, штат Массачусетс, чтобы выработать программу исследований. Они решили, что одной из целей Международного геофизического года должно быть количественное определение того, что более полувека назад пытался рассчитать Аррениус, – влияния углекислого газа на атмосферу^12.

Но можно ли получить достоверные данные по углекислому газу? Один из участников встречи поведал, что он слышал о «перспективном молодом человеке», исследователе Калифорнийского технологического института, который работает над задачей количественного определения влияния углекислого газа.

Килинг и его кривая

Предметом, который Чарльз Дэвид Килинг решительно не хотел изучать, была экономика. Его отец был экономистом, он вырос в доме, где об экономике говорили постоянно, а потому он всеми правдами и неправдами старался избежать изучения экономики. В Иллинойсском университете он отказался от химии как профилирующей дисциплины, потому что она предполагала изучение экономики, выбрав в качестве профилирующей дисциплины гуманитарные науки. Тем не менее ему удалось поступить в аспирантуру по специальности «химия» в Северо-Западном университете. Во время учебы в аспирантуре ему на глаза попалась книга «Геология ледников и плейстоцен», которая оказала на него огромное влияние. «Я представлял себя восходящим на горы и определяющим физические свойства ледников», – вспоминал он. Как и в случае с Джоном Тиндалем, ледники очаровали Килинга, и он целое лето провел в «изобилующих ледниками» Каскадных горах в штате Вашингтон^13.

Для своей докторской диссертации Килинг хотел найти возможность объединить обожаемые им химию и геологию. И такая возможность представилась в виде программы исследований в области геохимии Калифорнийского технологического института. Он сосредоточился на углекислом газе. При помощи прибора собственной разработки Килинг, располагаясь на крыше одного из корпусов института, измерял содержание углекислого газа в воздухе. Но локальное загрязнение приводило к крайне нестабильным показаниям. В поисках более чистого воздуха Килинг отправился в малонаселенный, омываемый океаном район Биг-Сур в северной части Калифорнии^14.

Но и Биг-Сур ему не очень помог – уровень углекислого газа в лесу циклически менялся в течение суток. Чтобы получить истинное значение содержания углекислого газа, измерения необходимо было проводить в условиях «стабильного атмосферного фона». Для этого требовалось финансирование.

Примерно тогда к Килингу и обратился Ревелл, предложив ему место в Институте океанографии Скриппса, а также средства на исследования. Ревелл осознавал, что идет на определенный риск, но его подкупала одержимость Килинга. «Он хотел измерять уровень углекислого газа, измерять его всеми возможными способами и постичь все, что касается углекислого газа, – позднее говорил Ревелл. – Это все, что ему было нужно. Его не интересовало ничто другое».

Килинг приступил к работе, полностью отдавая свою исследовательскую энергию, как он выразился, «изучению молекулы углекислого газа во всех ее проявлениях». В то время это была чистая наука. «Тогда я не чувствовал чего-то угрожающего, – вспоминал Килинг. – Только живой интерес к знаниям»15.

Бюро погоды США предоставило Килингу подходящее место для проведения измерений – новую метеорологическую обсерваторию на Гавайях, на высоте 3394 м, неподалеку от вершины действующего вулкана Мауна-Лоа. Воздух там был чистым, не было ни городских загрязнений, ни суточных лесных циклов – в общем, Килинг получил нужный ему «стабильный атмосферный фон». Второй его прибор был отправлен на антарктическую станцию Литл-Америка.

Результаты измерений на метеостанции на Мауна-Лоа оказались поразительными. В 1938 г. к докладу Гая Каллендара на заседании Королевского метеорологического общества профессиональные метеорологи отнеслись с насмешкой. Но данные Килинга подтвердили его правоту. Эффект Каллендара действительно существовал. Исследование Килинга, проводившееся в течение нескольких десятков лет, указывало на очевидную тенденцию: содержание углекислого газа в атмосфере неуклонно возрастает. В 1959 г. его средняя концентрация составляла 316 частей на миллион. К 1970 г. она выросла до 325 частей на миллион, а к 1990 г. достигла 354 частей на миллион. Графическое представление этих данных назвали «кривой Килинга». Анализ кривой показывал, что содержание углекислого газа в атмосфере удвоится в середине XXI в. Но как рост концентрации углекислого газа повлияет на климат?

Ответ на этот вопрос, пусть и косвенно, дал Международный геофизический год. Ранее о планете Венера писали в основном в таких научно-популярных журналах, как Astounding Science Fiction. Теперь же ученые на примере Венеры получили представление о том, что может означать парниковый эффект в его крайней форме. Поскольку концентрация парниковых газов в атмосфере Венеры была гораздо более высокой, ее поверхность очень сильно нагревалась – почти до 500 °С. Венера стала классическим образцом неуправляемого изменения климата^16.

Год за годом Килинг проводил измерения, упорно работая, повышая точность результатов, ведя базу данных о содержании углекислого газа в атмосфере. В Институте океанографии Скриппса все знали, что Килинг одержим своим предметом. Когда химик Густаф Аррениус, внук Сванте Аррениуса, вез в больницу свою беременную жену, у которой уже начались схватки, Килинг остановил его машину и стал рассказывать о какой-то проблеме, с которой он столкнулся при измерении содержания углекислого газа. Аррениус терпеливо слушал его, но, когда жена дала ему понять, что для нее сейчас дорога каждая минута, все же его перебил. «Извини, – сказал он, – но у нас скоро должен родиться ребенок». И добавил: «Через несколько минут». Только тогда Килинг понял, что происходит, и не стал их задерживать^17.

Работа Килинга стала важной вехой в развитии науки о климате. Концентрацию углекислого газа в атмосфере измеряли уже не для того, чтобы разрешить загадки ледникового периода и ледников. Это делали для того, чтобы спрогнозировать развитие ситуации. В 1969 г. Килинг уже имел все основания предостерегать об опасности, которую несло увеличение концентрации углекислого газа. Через 30 лет, заявил он, «угроза для человечества будет куда более серьезной, нежели сегодня».

В результате исследований Чарльза Килинга на смену малоизвестному эффекту Каллендара пришла весьма значимая для общественного мнения кривая Килинга. Его работа стала основой для современных дискуссий об изменении климата и для нынешних попыток преобразовать энергетику. Кривая Килинга стала «главным символом парникового эффекта» – она высечена на стене здания Национальной академии наук в Вашингтоне^18.

Глобальное похолодание: следующий ледниковый период?

Все эти годы обеспокоенность в связи с изменением климата росла, но по разным причинам. Некоторые рассматривали изменение климата как стратегическую угрозу: они опасались изменения климата Советским Союзом, либо намеренного, с целью получения военного превосходства, либо случайного, вследствие поворота рек или таких «гениальных» идей, как строительство плотины через Берингов пролив^19.

Результатами работы Килинга стали интересоваться и в политическом сообществе. Так, отчет Консультативного комитета по науке при президенте Линдоне Джонсоне о «загрязнении окружающей среды» 1965 г. включал 22-страничное приложение, написанное среди прочих Ревеллом и Килингом. В нем подчеркивалось, что «сжигая ископаемое топливо, человечество, само того не осознавая, проводит масштабный геофизический эксперимент», который почти наверняка приведет к росту температуры у поверхности Земли.

В 1969 г., ознакомившись с результатами этого и других исследований, советник президента США (а позже сенатор) Дэниэл Патрик Мойнихан написал служебную записку, в которой говорилось, что администрации президента Никсона «следует всерьез заняться» вопросом изменения климата. «Совершенно очевидно, что это проблема, причем такая, которая может завладеть умами людей, обычно не обращающих внимания на заявления об апокалиптических изменениях». Исследования, отметил он, показали, что увеличение содержания углекислого газа в атмосфере может привести к росту средней температуры на семь градусов к 2000 г. и к росту уровня Мирового океана на три метра. «И тогда – прощай, Нью-Йорк, прощай, Вашингтон». Но у него была и хорошая новость: «У нас нет данных по Сиэтлу».

Несмотря на эти заявления, перспектива глобального похолодания обсуждалась не менее широко, чем глобальное потепление. Как писал заместитель директора Управления по науке и технике в ответе Мойнихану, «чем больше я занимаюсь этим, тем отчетливее вижу две группы предсказателей краха. Представители одной говорят, что мы превратимся в бегающих по снегу мастодонтов… а представители другой – что нам придется обзавестись жабрами, если мы хотим выжить после повышения уровня Мирового океана в результате роста температуры из-за увеличения концентрации углекислого газа»20.

Росли опасения, что ледники могут вернуться – опасения, которые подтолкнули к исследованиям Луи Агассиса и других ученых столетием ранее. В начале 1970-х гг. ЦРУ занималось изучением геополитических последствий глобального похолодания, в том числе «массовой гибели людей и социальных потрясений», которые оно вызовет. В 1972 г. журнал Science обнародовал мнение специалистов по изучению Земли, которые на конференции в Университете Брауна сообщили, что «нынешнее похолодание особенно показательно» и что «следует ожидать глобального похолодания и связанных с ним быстрых изменений в окружающей среде, существенно превосходящих колебания, с которыми человек сталкивался в прошлом». Примерно в то же время ряд ученых, которые проводили анализ климата по поручению министерства обороны, написали президенту Никсону, что правительству необходимо исследовать угрозу наступления нового ледникового периода. Правление Национального научного фонда США несколькими годами позже сообщило, что в последние два-три десятилетия наблюдается тенденция к снижению температур. Как видно на страницах Science, эта точка зрения была не единственной. В 1975 г. один ученый раскритиковал «самоуспокоенность» тех, кто сосредоточился на снижении температур «в течение последних десятилетий» и «не принимает во внимание возможность потепления из-за роста концентрации углекислого газа в атмосфере в результате увеличения масштабов сжигания химического топлива»21.

Рост интереса к изменению климата означал увеличение ассигнований на изучение климата. Причина была очевидна. «К исследованию климата, – отмечали два специалиста по тому периоду, – подталкивала обеспокоенность угрозой глобального похолодания, а не глобального потепления»22.

Эта обеспокоенность присутствовала и в общественных дискуссиях. «Главный факт заключается в том, что после необычайно мягких климатических условий на протяжении трех четвертей века на нашей планете, похоже, началось похолодание», – писал Newsweek в 1975 г. По его словам, метеорологи в спорах насчет «причин» и «степени» были «практически единодушны» в том, что на Земле наблюдается похолодание, которое может привести к еще одному «малому ледниковому периоду», как в XVII–XIX вв., или к еще одному «большому ледниковому периоду». В 1976 г. журнал Time писал: «Среди климатологов все еще нет единого мнения насчет того, что ожидает Землю – еще один ледниковый период, который может вызвать голод и дефицит топлива на планете, или же потепление, в результате которого могут растаять полярные ледяные шапки и оказаться под водой прибрежные города»23.

В начале 1980-х гг. дискуссия о глобальном похолодании получила новый импульс – ученые заговорили о «ядерной зиме», которая могла наступить вследствие ядерной войны между США и СССР. Огромные тучи дыма и пыли, которые образуются в результате ядерных взрывов, закроют солнце, что приведет к «минусовым температурам» даже летом и «станет серьезной угрозой для тех, кто выживет после ядерных ударов»24.

Несмотря на угрозу ядерной зимы, в конце 1970-х – начале 1980-х гг. в исследованиях изменения климата начала превалировать тема потепления. Кривую Килинга стали использовать все шире в научных исследованиях – от непосредственных наблюдений в воздухе, на земле и на море и до моделирования климата при помощи ЭВМ.

Моделирование климата

Научную основу для формирования представления о климате расширяли два технических достижения. Одним были спутники. США запустили первый метеорологический спутник в 1960 г., это позволило получить не только гораздо более целостное изображение Земли, но и более существенный и постоянно растущий поток данных.

Другим достижением была вычислительная техника, благодаря которой стала возможной новая дисциплина – моделирование климата. Своим появлением вычислительная машина во многом обязана случайной встрече на платформе железнодорожной станции неподалеку от военного полигона Абердин, штат Мэриленд, во время Второй мировой войны. Один молодой математик увидел человека с мировым именем в области науки и математики. Этого человека звали Джон фон Нейман. «Набравшись смелости», математик Херман Голдфайн решился завязать разговор. К его удивлению, фон Нейман, несмотря на его статус, оказался дружелюбным человеком. Но когда Голдфайн поведал фон Нейману, что участвует в разработке «электронной вычислительной машины, способной выполнять 333 операции умножения в секунду», разговор резко трансформировался из «расслабленной, благодушной беседы в нечто, напоминающее устный экзамен на степень доктора математики»25.

Джон фон Нейман (урожденный Янош Нейман), родившийся в Будапеште, в 1930 г. эмигрировал в США, где стал наряду с Альбертом Эйнштейном одним из первых членов преподавательского состава Института перспективных исследований в Принстоне. Фон Нейман был одной из самых неординарных и творческих личностей XX в., причем не только одним из величайших математиков, но и выдающимся физиком, а также одной из самых влиятельных фигур в современной экономике (он разработал теорию игр и, как считается, «изменил способ проведения экономического анализа»). Помимо этого, его часто называют «отцом вычислительной машины», а также родоначальником ядерного сдерживания. (В 1956 г., когда он уже был тяжело болен, у него в палате в больнице Walter Reed Hospital собрались министр обороны и его заместители, командующий сухопутными войсками, командующий военно-морскими силами и командующий военно-воздушными силами, а также члены Объединенного комитета начальников штабов, чтобы услышать «последние советы и откровения».) Он также стал отцом современного моделирования климата, которое, в свою очередь, превратилось в основной инструмент диагностирования глобального потепления. Умер он в 1957 г., когда ему было 53 года^26.

Фон Нейман умел молниеносно выполнять сложные вычисления в уме. В шестилетнем возрасте он, увидев, как его мать мечтательно глядит в небо, спросил: «А что ты считаешь?» Взрослым он мог даже во сне решать математические задачи и, проснувшись в 3.00, выдавать готовый ответ. У него была способность видеть вещи в совершенно новом свете. Математик Станислав Улам отмечал, что в мыслительном процессе фон Нейман задействует очень много аналогий. Улам, один из его близких друзей, обменивался с ним соображениями относительно математических задач и рассказывал ему еврейские анекдоты. Улам подтрунивал над излишней практичностью фон Неймана и попытками использовать математику в самых разных практических аспектах. Как-то он сказал фон Нейману: «Что касается использования математики в стоматологии, вам, наверное, лучше остановиться».

По словам лауреата Нобелевской премии экономиста Пола Самуэльсона, у фон Неймана был «самый быстрый ум» среди всех, кого он встречал когда-либо. Глава Национальной физической лаборатории Великобритании назвал его «самым умным человеком в мире». Один из коллег фон Неймана так обобщил мнения многих, кому довелось работать с ним: «Несомненно, он заслуживает звания гения больше всех, кого я встречал»27.

Та случайная встреча на платформе железнодорожной станции в августе 1944 г. позволила фон Нейману стать «отцом вычислительной машины». Фон Нейману нужен был механический компьютер для огромного объема расчетов, связанных с разработкой атомной бомбы, которой он и его коллеги занимались во время Второй мировой войны. Размышляя над тем, как превратить теоретическую концепцию цепной реакции в грозное оружие, они «изобрели современное математическое моделирование». Но для его практической реализации нужны были вычислительные машины^28.

Вскоре после той встречи на платформе фон Нейман, воспользовавшись влиянием, которое он имел как ведущий научный советник министерства обороны, приобщился к проекту создания вычислительной машины. К июню 1945 г. он написал 101-страничную работу, которая стала «технологической основой для мировой вычислительной индустрии». Затем фон Нейман приступил к проектированию и созданию опытного образца вычислительной машины в Институте перспективных исследований.

Но где использовать этот новый инструмент? Фон Нейман выделил «первую большую научную тему», при работе над которой он хотел бы использовать новые вычислительные возможности, – «феномен турбулентности», или, проще говоря, прогнозирование погоды. Он понимал, что моделирование ядерных взрывов и составление прогнозов погоды во многом схоже – и то, и другое были нелинейными задачами гидродинамики, в процессе работы над которыми необходимо выполнять огромные объемы вычислений с молниеносной скоростью^29.

Сложность погоды обуславливала потребность в скрупулезном математическом анализе, который фон Нейман обожал и который был возможен только при использовании вычислительной машины. Стратегическая важность вопроса делала его безотлагательным. Он опасался, что Советский Союз научится изменять погоду и развяжет «климатологическую войну» против США.

Стремясь получить финансирование для своего проекта по созданию вычислительной машины и для исследования климата, он подчеркивал, что скоростные вычисления «позволят составлять прогнозы погоды на неделю или даже больше». Впоследствии он руководил проектом по созданию машины MANIAC (математический анализатор, числовой интегратор и компьютер). Газета The New York Times назвала ее «гигантским электронным мозгом»30.

К 1948 г. реализация проекта «Цифровая метеорология» уже шла полным ходом. Поиском математических формул, которые позволяли связать моделирование климата с новыми вычислительными возможностями, ведал Джул Чарни, математик и метеоролог. Он и его специалисты представляли законы физики, определяющие динамику переноса тепла и влаги в атмосфере, в виде последовательности математических алгоритмов для вычислительной машины. В начале 1950-х гг. группа Чарни получила первые модели климата, созданные при помощи вычислительной машины^31.

Стремление фон Неймана получить полное представление о циркуляции и турбулентности в атмосфере привело к созданию все более сложных моделей функционирования атмосферы планеты, т. е. моделей движения воздуха в мире. Они получили известность как модели общей циркуляции. Такие модели должны были иметь глобальный характер, потому как у Земли только одна атмосфера. Разработчики стремились сделать свои модели как можно более реалистичными, т. е. как можно более сложными, чтобы получить более четкое представление о том, как функционирует мир.

Моделирование климата было делом очень сложным, трудоемким и определенно новаторским. «Вычислительная техника в то время была такой маломощной», – вспоминал Сюкуро Манабе, один из ведущих специалистов по разработке климатических моделей, пришедший в GFDL из Токийского университета. – Если мы вводили всю информацию сразу, вычислительная машина не могла ее обработать. Она зависала, и приходилось все начинать сначала».

Но уже в 1967 г. Сюкуро Манабе и Ричард Везерольд, сотрудники принстонской лаборатории, в своей научной работе, впоследствии получившей широкую известность, высказали предположение, что удвоение содержания углекислого газа в атмосфере вызовет рост температуры на планете на три-четыре градуса. К этой теме они обратились совершенно случайно. «Я хотел поглядеть, насколько чувствительна модель к облачности, водяному пару, озону и углекислому газу, – сказал Манабе. – Поэтому я стал изменять содержание парниковых газов, облачность – короче говоря, игрался. Стало ясно, что углекислый газ имеет важное значение, как оказалось, я изменил именно ту переменную, что нужно, и сорвал джекпот. В то время никого особо не беспокоило глобальное потепление… Некоторые даже считали, что приближается ледниковый период».

И хотя Манабе считал, что «это его лучшая научная работа», в середине 1970-х гг. он совершил еще несколько прорывов в области моделирования. Все эти годы точность моделей, которые становились все более сложными, все еще тестировалась на данных, полученных со спутников. И тем не менее гипотеза о том, что удвоение содержания углекислого газа вызовет рост средней температуры на планете на три-четыре градуса, стала постоянным атрибутом дискуссии о глобальном потеплении. А также запалом^32.

Движение в защиту климата

Между тем исследованиями, касающимися глобального потепления, стали интересоваться представители первого поколения защитников климата. Для них приоритет имели не научные эксперименты, а политические действия.

В 1973 г. ботаник Джордж Вудуэлл выступал в Йельском университете с лекцией о глобальном потеплении. Среди присутствовавших был студент по имени Фред Крупп. «Если все это правда, – подумал тогда Крупп, – нас ждут большие проблемы». Спустя 11 лет, когда ему было 30 лет, Крупп стал президентом Фонда защиты окружающей среды, а также одним из ведущих поборников политики сокращения выбросов углекислого газа^33.

Глава Национальной академии наук создал специальную комиссию под руководством Джула Чарни, который стал ведущим метеорологом Америки. В своем отчете 1979 г. комиссия Чарни отметила, что угроза глобального потепления весьма реальна. В ходе других авторитетных исследований – в том числе исследования, проводимого комитетом JASON, в состав которого входили ведущие физики и другие ученые и который консультировал министерство обороны и другие правительственные организации – ученые пришли к аналогичным выводам. Так, в отчете комитета JASON говорилось о «неопровержимых доказательствах того, что атмосфера действительно изменяется и что мы сами способствуем этому изменению». Ученые отмечали, что океан, «этот огромный маховик климатической системы планеты», вполне вероятно, замедлит изменение климата, и подчеркивали, что «стратегия типа “подождем – увидим” может означать ожидание до тех пор, когда уже будет слишком поздно»34.

Одним из результатов брифингов Померанса стали слушания в сенате в апреле 1980 г. В центре внимания на этих слушаниях была кривая Килинга. Взглянув на карту, согласно которой все восточное побережье США должно оказаться под водой в результате роста уровня Мирового океана, председатель комитета, сенатор Пол Тсонгас, заметил с иронией: «Это означает – прощай, Майами, Корпус-Кристи… прощай, Бостон, прощай, Новый Орлеан, прощай, Чарльстон… Зато мы сможем плавать на лодках у подножия Капитолия и ловить рыбу на Южной лужайке Белого дома»35.

Гус Спет, председатель Совета по вопросам качества окружающей среды, попросил предоставить ему краткий отчет – такой, который обычно предоставляют тем, кто принимает решения. Авторы предупреждали о «существенном потеплении мирового климата в последующие несколько десятилетий, если незамедлительно не принять меры». В отличие от Аррениуса и Каллендара, которые видели позитив в теплом климате, их выводы были пессимистичными: «Очевидных преимуществ от такого изменения климата для человека очень немного». Они предложили программу из четырех пунктов: признание проблемы, рациональное использование энергоресурсов, лесовосстановление и использование топлива, выделяющего меньше углекислого газа. Последнее означало переход с угля на природный газ^36.

Спет направил этот отчет в Белый дом и в министерство энергетики. Там к нему отнеслись довольно прохладно, поскольку в то время администрация Картера из-за второго скачка цен на нефть, вызванного революцией в Иране, и дефицита природного газа ограничивала использование газа и стимулировала использование угля.

Но Спет не сдавался. Он сделал этот вопрос главной темой отчета Совета по вопросам качества окружающей среды за 1981 г. Однако на этом все закончилось, по крайней мере на тот момент. Джимми Картер в ноябре 1980 г. проиграл на выборах Рональду Рейгану^37. Вместе с тем для некоторых природоохранных организаций вопрос изменения климата становился ключевым.

При Рейгане бюджетные ассигнования на изучение климата были сокращены. Однако научные исследования климата продолжались.

Важный прорыв в науке о климате произошел в 1980-е гг., когда в Гренландии и на советской станции «Восток» в Антарктиде путем глубинного бурения были получены ледяные керны. Эти керны были самыми настоящими машинами времени. Они несли подтверждение изменения климата. Крошечные пузырьки воздуха в них позволяли узнать, какой атмосфера Земли была несколько тысяч лет назад, время их образования можно было определить при помощи радиоуглеродного анализа. Исследования со всей очевидностью показали: в доиндустриальный период концентрация углекислого газа в атмосфере была ниже – 275–280 частей на миллион, тогда как в 1970 г. она составляла 325 частей на миллион, а в 1990 г. – 354^38.

«Ссылка» ревелла

Когда в Сан-Диего был открыт филиал Калифорнийского университета, Роджер Ревелл, глава Института океанографии Скриппса, представлялся главным кандидатом на должность его ректора. Он инициировал создание нового филиала и очень хотел возглавить его. Но у Ревелла были влиятельные враги, один из которых, член совета попечителей Калифорнийского университета, заблокировал его назначение. Это, по всей видимости, стало для Ревелла самым большим разочарованием в профессиональной карьере. Он не хотел более оставаться в Калифорнии и решил отправиться, как сказал один из его друзей, в «ссылку».

Эта его ссылка вряд ли была неприятной, потому как он стал профессором Гарварда и преподавал популярный курс – «Естественные науки 118: Народонаселение и природные ресурсы», также известный как «Предки и камни»39.

«Извлекая ископаемое топливо из недр Земли и сжигая его, люди возвращают углерод и кислород в их исходное состояние, – сказал он своим студентам осенью 1968 г. – Мы в течение жизни всего нескольких поколений потребляем материалы, которые формировались и накапливались на протяжении геологических эпох. За последний миллиард лет в воздухе, наверное, никогда не было больше углекислого газа, чем сегодня». Сжигание ископаемого топлива в течение следующих десятилетий, по его словам, приведет к попаданию в атмосферу огромного количества углекислого газа. Результатом этого, скорее всего, станет рост температуры и «значительное изменение климата на планете».

Ревелл также говорил о том, что он называл «усложняющими факторами», – о возможных компенсаторах. Так, более высокая температура увеличит интенсивность испарения воды, что приведет к увеличению облачности, «что, в свою очередь, уменьшит количество поступающей на Землю солнечной энергии и вызовет снижение температуры».

Этот вывод был практически аналогичен заключению, сделанному в его статье 1957 г.: «Мы можем рассматривать процесс увеличения содержания углекислого газа в атмосфере как масштабный, непреднамеренный эксперимент, проводимый людьми во всем мире, который может помочь нам получить более полное представление о процессах, предопределяющих климат»40.

Ревелл умел убедить и представить глобальный взгляд на экологические проблемы. Среди слушателей курса «Предки и камни» был студент по имени Альберт Гор-младший, сын сенатора от штата Теннесси Альберта Гора. Если влияние Ревелла на Килинга и на исследования концентрации углекислого газа оказалось решающим для науки о климате, то его лекции, на которых присутствовал Эл Гор, оказали глубокое воздействие на политику в сфере климата. «Великий учитель в Гарварде, доктор Роджер Ревелл, открыл мне глаза на проблему глобального потепления, – позднее писал Гор. – То, что он рассказывал, было просто поразительным… Как и все великие учителя, он повлиял на мою дальнейшую жизнь».

Это было в конце 1960-х гг. Два десятилетия спустя, в конце 1980-х гг., Гор и другие в конгрессе были полны решимости сделать проблему изменения климата политическим вопросом. Как он и еще семь сенаторов написали в обращении в 1986 г., исследование влияния углекислого газа на климат вызвало «глубокую обеспокоенность». Они хотели не только более глубокого изучения проблемы. Они также хотели увидеть реальные действия^41.

Глава 22

Дорога до Рио

Тот день, 23 июня 1988 г., был типичным вашингтонским летним днем, потому как было не просто жарко, а очень жарко (выше 37 °С в тени) и душно, невыносимо душно. К тому же ему предшествовало несколько недель жаркой погоды, в результате которой в половине округов США стояла засуха. Как писали американские СМИ, «для Среднего Запада засуха стала привычным явлением». Все это означало, что массмедиа ухватятся за все, что угодно, стоит лишь заикнуться о погоде. Короче говоря, 23 июня 1988 г. был идеальным днем для сенатских слушаний по вопросу глобального потепления.

Последующие слушания ознаменовали переход проблемы изменения климата в разряд политических. Председательствовал в тот день сенатор от штата Колорадо Тим Уирт. За полгода до этого Уирт вместе с помощниками выбирал дату слушаний по вопросу изменения климата. «Какой день самый жаркий в году?» – поинтересовался он тогда. Один из помощников сказал, что лучше всего выбрать день в конце июня^1.

В зале в тот день и в самом деле было невыносимо жарко – на лицах участников отчетливо виднелись бусинки пота. Усиливали жару и софиты, которые сопровождали телекамеры, расположившиеся в два ряда^2.

«Научные факты налицо, – сказал Уирт, открывая слушания. – Теперь конгресс должен подумать над тем, как замедлить или остановить эту тенденцию». В слушаниях участвовали авторитетные ученые, специализировавшиеся на изменении климата. Но больше всего запомнилось выступление самого первого участника. «Изменение климата уже не является чисто “научным” вопросом», – сказал Джеймс Хансен, специалист по физике атмосферы и директор нью-йоркского Института космических исследований Годдарда при NASA. Как один из ведущих разработчиков климатических моделей, Хансен был известен своими апокалиптическими прогнозами. Вытирая пот со лба, Хансен поведал сенаторам, что «сигнал» изменения климата уже получен. Температура воздуха действительно растет, как и предсказывали его компьютерные модели. «Мы с высокой степенью уверенности можем утверждать, что между парниковым эффектом и наблюдаемым потеплением существует причинно-следственная связь», – сказал он. После слушаний Хансен сформулировал основное послание своего выступления для The New York Times более четко и лаконично: «Пора покончить с болтовней». Материал о его выступлении и о слушаниях был опубликован на первой полосе газеты^3.

Как вспоминал еще один участник слушаний, Сюкуро Манабе, один из отцов моделирования климата, «их не слишком впечатлил японский парень, говорящий с акцентом, а вот выступление Джима Хансена произвело эффект разорвавшейся бомбы».

По словам Уирта, слушания «стали громким событием». «Многие отмечали, что ничего подобного им ранее видеть не доводилось. Это мероприятие привлекло необычное для сенатских слушаний внимание». Один ученый подвел итог так: «Я не припомню, чтобы экологическая проблема так стремительно переместилась из сферы науки в сферу политики»4.

Слушания под председательством Уирта продемонстрировали, что взаимодействие между учеными и политиками углубляется. Этот процесс сопровождался увеличением количества международных исследовательских проектов и формированием глобальной сети ученых, занимающихся атмосферой. Роджер Ревелл, который стоял у истоков исследований в этой сфере, смотрел на изменения иронически. «За последние десятилетие появилось огромное количество литературы по парниковому эффекту, – отмечал он в 1988 г. – То, чем изначально занимались одиночки вроде Дэвида Килинга, теперь приобрело размах и привлекло тысячи людей»5. Существование глобальной научной сети по вопросам изменения климата было очевидным^6.

Озоновая дыра: пример для подражания

В 1987 г. в Монреале состоялась конференция, темой которой также была связанная с атмосферой проблема. Ее итогом стало заключение международного соглашения, которое еще несколькими годами ранее казалось недостижимым. Это стало важным прецедентом в сфере сотрудничества по вопросам защиты окружающей среды в глобальном масштабе.

Парниковые газы – это не только углекислый газ, но и метан, закись азота, а также группа искусственных газов, именуемых хлорфторуглеродами (фреонами), которые были синтезированы в конце 1920-х гг. Несмотря на то, что их концентрация в атмосфере очень невелика по сравнению с углекислым газом, фреоны весьма эффективно задерживают тепло – по оценкам специалистов, в 10 000 раз эффективнее, чем углекислый газ. Использовались же они все более широко, в частности, в качестве пропеллентов в аэрозольных баллончиках и хладагентов в холодильниках.

В 1985 г. исследователи организации British Antarctic Survey, проанализировав спутниковые данные, предоставленные NASA, увидели нечто поразительное: в озоновом слое над Антарктидой появилась дыра. Фреоны в буквальном смысле съедали озон и утончали его слой в атмосфере.

Эта угроза была серьезной. Озон поглощает ультрафиолетовое излучение, пропуская в нижние слои атмосферы лишь малую его часть. Образование озоновых дыр могло повлечь за собой эпидемии рака кожи по всему миру, а также разрушительные последствия для животного и растительного мира планеты. Страх был настолько велик, что к 1987 г. Монреальский протокол, предусматривавший ограничение выбросов фреонов, подписали 24 страны.

Монреальский протокол прямо повлиял на движение в защиту климата. Он признал тот факт, что увеличение концентрации парниковых газов таит в себе угрозу. Он также признал, что человеческая деятельность наносит вред атмосфере Земли, и наглядно продемонстрировал, что страны могут объединяться и договариваться об устранении общей угрозы для окружающей среды. Активисты движения в защиту климата видели в этом генеральную репетицию того, что должно было произойти в отношении глобального потепления. Но было одно существенное отличие: фреоны производили менее 40 компаний, и всего две владели половиной рынка, а ископаемое топливо сжигал весь мир. Тем не менее проблема глобального потепления, несмотря на ее сложность, летом 1988 г. вышла на политическую арену. И подход наподобие Монреальского протокола выглядел наиболее приемлемым^7.

«Синдром венеры» джеймса хансена

Благодаря слушаниям в тот жаркий июньский день 1988 г. Джеймс Хансен стал знаменитостью и фигурой, оказывающей значительное влияние на дискуссию об изменении климата.

Для многих политиков и общественности Хансен превратился в рупор науки о климате, и это не слишком нравилось другим специалистам по вопросам климата, которые считали, что он чересчур категоричен в своих суждениях. Science, журнал Американской ассоциации содействия развитию науки, освещая этот вопрос в статье «Угроза парникового эффекта: Хансен против остального мира», писал, что «его коллег беспокоит» безапелляционность и «отсутствие оговорок, говорящих о неточности моделей климата»8.

Через несколько недель после слушаний сенатор Тим Уирт написал письмо Роджеру Ревеллу с просьбой высказать мнение по вопросу изменения климата. То, что он прочел в ответном письме, сильно отличалось от слов Хансена и других участников слушаний. Ревелл призывал к осторожности в оценках. «Не стоит бить в колокола, пока мы не получим более четкого представления о темпах и степени потепления, – писал Ревелл. – Пока никто не доказал, что нынешняя жара и засуха являются следствием изменения климата, а не примером непостоянства климата. Я считаю, что нам следует подождать еще лет 10, прежде чем делать уверенные прогнозы». Другому конгрессмену Ревелл написал, что полное представление о позитивных и негативных последствиях парникового эффекта люди получат, наверное, лет через 20. Он считал, что человечество должно «предпринять все меры, представляющиеся целесообразными, независимо от того, проявится парниковый эффект или нет». Сам он предлагал следующие меры: использование атомной энергии и восстановление лесов, поскольку деревья поглощают и удерживают углекислый газ. «Вполне возможно, – писал он в своем письме Уирту, – что это позволит уменьшить выбросы углекислого газа весьма существенно, до безопасного уровня»9.

Хансен и Ревелл пришли к проблеме изменения климата, имея разное образование и разные взгляды. Ревелл начинал с исследования океанов, а Хансен пришел к изучению климата окольным путем, через исследования космического пространства. Защитив кандидатскую диссертацию на тему атмосферы Венеры, он работал над проектом по запуску космического аппарата к Венере, и как-то один аспирант попросил помочь ему с расчетами воздействия на атмосферу некоторых парниковых газов. «Проблема парниковых газов увлекла меня», – позднее говорил Хансен. Он занялся исследованием атмосферы Земли и разработкой ее моделей, параллельно продолжая заниматься Солнечной системой.

Десятки писателей-фантастов предполагали, что на ближайших к Земле планетах существует жизнь. Но телескопические наблюдения и беспилотные космические аппараты позволили установить, что из-за особенностей атмосферы жизнь на Марсе и на Венере в той форме, которую мог бы распознать человек, весьма маловероятна. На Марсе, атмосфера которого очень разрежена, господствовали низкие температуры. На Венере, в атмосфере которой очень много углекислого газа, очень жарко. Эти космические исследования дали более четкое представление о климате Земли. «Параллельное изучение климата Земли и климата других планет определенно даст нам многое», – писали Хансен и его коллеги в 1978 г. Как он выразился несколько десятилетий спустя, атмосферы Марса и Венеры «стали лучшим подтверждением реальности парникового эффекта». Венера сыграла даже более важную роль. Она ввиду насыщенности ее атмосферы углекислым газом и очень высокой температуры у поверхности стала классическим примером необратимого «неконтролируемого парникового эффекта», явления, которое Хансен окрестил «синдромом Венеры». Этот классический пример приобрел позднее значительный вес^10.

Жаркое лето 1988 г. и «Эффект белого дома»

Хотя реальное изменение климата могло произойти лишь в долгосрочной перспективе, «сигнал», обнародованный Джеймсом Хансеном, зазвучал очень громко тем летом 1988 г., которое оказалось богатым на погодные аномалии – продолжительные периоды жары, засуха, скудные урожаи, лесные пожары и обмеление рек. Система электроснабжения, из-за резкого увеличения нагрузки, создаваемой повсеместным использованием кондиционеров, работала на пределе возможностей^11.

Все это способствовало нарастанию обеспокоенности ухудшением состояния окружающей среды.

Обеспокоенность прозвучала и в Бостонской гавани в первый день сентября. Губернатор штата Массачусетс демократ Майкл Дукакис, согласно опросам общественного мнения, существенно опережал вице-президента Джорджа Буша-старшего в предвыборной гонке 1988 г. Дукакис позиционировал себя как защитник окружающей среды, Буш хотел бросить ему вызов на его вотчине и по его основным вопросам. Поэтому Буш сел на экскурсионное судно и прокатился по Бостонской гавани. Сопровождаемый толпой репортеров и многочисленными камерами, он с удовлетворением отметил, как много в гавани плавает мусора, добавив, что это явное упущение в работе губернатора Дукакиса. Буш, позиционировавший себя как «республиканец до мозга костей, как Тедди Рузвельт», обещал быть президентом, заботящимся об окружающей среде. Среди прочего он заявил, что «те, кто сомневается в нашей способности сделать что-то в отношении “парникового эффекта”, забывают об “эффекте Белого дома”. Я твердо намерен заняться им». Впервые потенциальный президент сделал проблему парниковых газов и изменения климата предвыборным вопросом и пообещал наладить международное сотрудничество в этой сфере^12.

Жара и засуха всегда были горячей новостью. Журнал Time, август 1923 г.: «В Европе снова установилась жаркая погода. В Альпах сейчас так жарко, что тают огромные ледники, вызывая лавины». Time, июнь 1934 г.: «На трети территории США стоит палящий зной… На Среднем Западе не только жарко, как в аду, но и очень сухо». Time, июнь 1939 г.: «[В Лондоне] было так жарко, что в ресторане палаты общин на открытом воздухе пришлось увеличить число официантов, которые разносили прохладительные напитки вспотевшим законодателям… Асфальт на бульваре Унтер-ден-Линден в Берлине так размяк, что танки и гусеничные машины туда не пустили». Time, август 1955 г.: «В восточной части Соединенных Штатов ужасное лето 1955 г. запомнят надолго… регион накрыла засуха и жара, самая сильная за всю историю наблюдений»13.

Но с конца 1980-х гг. в материалах о жаре и засухах стали говорить не только об их серьезности и нанесенном ущербе, но и о связи с углекислым газом и изменением климата, а также о том, что это – предвестники глобального потепления. Проблеме глобального потепления наконец-то нашлось место в национальном сознании.

Но когда жаркое лето 1988 г. подошло к концу, ощущение безотлагательности испарилось. Всего через пару дней после круиза Буша по Бостонской гавани научный обозреватель The New York Times подвел итоги уходящего лета. «Сигнал» Джеймса Хансена, заключил он, на самом деле не так очевиден, как могло показаться тогда, 23 июня. Лето 1988 г. оказалось не самым жарким, а всего лишь одиннадцатым за 58 лет наблюдений. Когда несколько дней спустя вопрос изменения климата был поднят на заседании Генеральной Ассамблеи ООН, один представитель сказал, что «многие по-прежнему воспринимают его как научную фантастику»14.

Госпожа Тэтчер

Но в сентябре появилась еще одна важная и, пожалуй, неожиданная точка зрения на вопрос изменения климата. Это была точка зрения лидера крупной промышленно развитой страны, программная речь которого посвящалась этой теме, премьер-министра Великобритании Маргарет Тэтчер. Окончив Оксфорд с дипломом химика, она несколько лет работала химиком-исследователем в продовольственной компании J. Lyons, пока в один прекрасный день не поняла, что ее больше интересует политика, чем молекулярные процессы в глицеридном монослое, известном также как глазировка торта. Образование позволяло ей быстро схватывать суть вопросов, касающихся изменения климата.

Присутствовал там и элемент политики. Тремя годами ранее она сражалась не на жизнь, а на смерть с профсоюзом шахтеров, который угрожал прекратить поставки угля, что могло привести к коллапсу системы электроснабжения страны. Это сражение стало одним из ключевых моментов ее 12-летнего пребывания у власти. Победа Тэтчер вывела отношения между правительством и шахтерами из тупика, который грозил парализовать экономику Великобритании. Замена угля при производстве электроэнергии менее углеродоемким природным газом из Северного моря лишило профсоюз шахтеров возможности диктовать свои условия под угрозой нарушения работы системы электроснабжения в стране^15.

27 сентября 1988 г. Тэтчер выступила с речью на заседании Королевского научного общества в Фишмангерз-Холле в Лондоне, большая часть которой посвящалась проблеме изменения климата. Тэтчер надеялась, что ее речь привлечет большое внимание. Она рассчитывала, что этот интерес обеспечит присутствие на мероприятии значительного количества телекамер, яркие огни которых создадут в зале Фишмангерз-Холла, где обычно царит полумрак, такое освещение, которое ей нужно для чтения речи. Но, к ее разочарованию, интерес к мероприятию проявили немногие СМИ, а телекамер не было вовсе – ни единой. В зале царила такая темнота, что она не могла читать свою речь, пока наконец на стол не поставили лампу.

«На протяжении жизни многих поколений мы считали, что благодаря усилиям человечества фундаментальный баланс мировых систем и атмосферы будет стабильным, – сказала она, когда смогла начать выступление. – Но не исключено, учитывая, что все эти огромные изменения (население планеты, сельское хозяйство, использование ископаемого топлива) происходят в рамках столь небольшого периода, что мы непреднамеренно развернули масштабный эксперимент с системами планеты». И хотя еще нельзя говорить об этом с уверенностью, предостерегла она, «мы имеем дело не с лабораторией, где можно проводить управляемые эксперименты. Поскольку для принятия решений нам пока не хватает знаний, необходимы комплексные программы исследований и масштабные научные изыскания».

Однако отсутствие телекамер ясно говорило о том, что проблема изменения климата еще не завладела британской общественностью^16.

IPCC и «незаменимый человек»

Вместе с тем еще до завершения года вдали от глаз публики был предпринят важнейший шаг, предопределяющий сегодняшнее отношение мира к изменению климата. В ноябре 1988 г. на встрече ученых в Женеве было объявлено о создании Межправительственной группы экспертов по изменению климата (Intergovernmental Panel on Climate Change – IPCC). Поначалу она затерялась среди множества аббревиатур международных организаций, конференций и программ, но в течение последующих двух десятилетий приобрела известность и стала оказывать существенное влияние на международные дебаты по проблеме. IPCC была создана на основе двух международных организаций – Всемирной метеорологической организации и Программы развития ООН. Но сама IPCC не была организацией в привычном значении этого слова. Она скорее представляла саморегулируемый, самоуправляемый организм, координируемую сеть ученых из разных стран, взаимодействующих с использованием современных средств коммуникации.

У нее, конечно же, имелся «главный координатор» – шведский метеоролог Берт Болин. Если кто и стоял в центре расширяющейся международной деятельности в области изменения климата в течение почти полувека, то это был Болин – «незаменимый человек» в сфере климатических исследований. Болин был организатором встреч, докладчиком, ведущим конференций, редактором, автором, арбитром, стабилизатором, научным деятелем и новатором в области международной политики. Начинал он математиком, в 1950-х гг. работал в Принстоне вместе с Джоном фон Нейманом и Джулом Чарни и участвовал в разработке формул для компьютерного прогнозирования погоды. Вернувшись в Швецию, он переключился на геохимию и стал специалистом по углекислому газу и углеродному циклу^17.

Хотя официально планы по созданию IPCC появились весной 1988 г., выступление Хансена встревожило Болина. Он считал, что эту информацию необходимо тщательно проанализировать и что политика не должна идти впереди того, что известно. По словам Болина, искусного специалиста по достижению консенсуса, после выступления Хансена «ученые стали оживленно обсуждать сказанное им и в большинстве своем категорически не соглашались с его утверждениями. Данные, говорящие о повышении температуры воздуха по всему земному шару тщательно не проверялись, а заявление о том, что стихийные бедствия стали происходить чаще, не подкреплялось фактами. Это ясно говорило о том, насколько хаотичной может стать дискуссия между учеными и общественностью в отсутствии гораздо более строгого подхода к оценке имеющихся знаний». Его беспокоила также «нереалистичная рекомендация» недавней конференции относительно сокращения выбросов углекислого газа. Он заметил, что «потребность в другой, более достоверной оценке была очевидна».

Используя семинары, доклады, диалог и анализ, анализ и еще раз анализ, IPCC должна понять, что известно о климате во всех его проявлениях, а в чем однозначности нет. Времена Тиндаля и Килинга – исследователей-одиночек, работавших самостоятельно, – прошли. Наука теперь была многогранным, междисциплинарным, многонациональным институтом. Но что касается климата, Берт Болин находился в центре всего происходящего.

Времени на составление первого доклада IPCC было немного: он требовался к заседанию Генеральной Ассамблеи ООН, запланированному на 1990 г. Одну из подготовительных встреч, которая состоялась в Вашингтоне, открыл Джеймс Бейкер, впервые выступавший с речью в качестве госсекретаря США. В ней он призвал к «беспроигрышной» политике в отношении проблемы изменения климата, т. е. к таким шагам со стороны международного сообщества, которые представляются целесообразными независимо от того, реальна угроза глобального потепления или нет. Болин с интересом выслушал речь Бейкера, но отметил, что «приниматься за выработку программы действий еще рано»18.

Перепалка в Сундсвалле

В конце августа 1990 г., когда истекал срок подготовки доклада для Генеральной Ассамблеи ООН, ученые и политики встретились в шведском городке Сундсвалль. Целую неделю шли тяжелые переговоры, ожесточенные споры разгорались даже по поводу отдельных слов. К примеру, что реально означает «безопасный»? Вечером в пятницу согласия все еще не было. А без него нельзя было представить Генеральной Ассамблее ООН конкретные рекомендации.

Затем возникла критическая ситуация, которая поставила под угрозу весь процесс согласования в IPCC: в 18.00 переводчики ООН заявили, что рабочий день у них закончился и они не собираются работать сверхурочно. Это не подлежало обсуждению, таковы были правила. Но без переводчиков делегаты лишались возможности общаться друг с другом, встреча не могла продолжаться, а на докладе для Генеральной Ассамблеи и принятии резолюции по вопросу изменения климата надо было ставить крест. Осознавая всю сложность ситуации, председательствующий представитель Франции, который всю неделю настаивал на том, что будет вести переговоры только на французском, уступил. Он согласился перейти на английский, которым, как оказалось, владел очень хорошо.

Дискуссии и дебаты продолжились на английском, и дело вроде бы сдвинулось с места. Но глава делегации России сидел молча, нахмурившись и покуривая сигарету. Без его согласия доклад не мог выйти, а он просто отстранился от переговоров.

Наконец один из ученых из американской делегации, который говорил по-русски, обратился к российскому делегату. Оказалось, что тот не владеет английским и, естественно, не собирался подписываться под тем, смысл чего не понимал. Американскому ученому пришлось взять на себя функции переводчика, и российский делегат наконец поставил свою подпись под документом. Консенсус был достигнут. IPCC была спасена – весьма своевременно^19.

В октябре 1990 г. IPCC предоставила ООН свой первый доклад. В нем ясно говорилось, что на планете наблюдается потепление. Но является ли оно результатом деятельности человека? Потепление, согласно докладу, «в целом соответствовало прогнозам климатических моделей» с учетом «парникового эффекта, связанного с деятельностью человека». Но проблема в том, что оно также в целом определялось и «естественным изменением климата». В конечном итоге первый доклад IPCC Берта Болина говорил, что считать потепление делом рук человека пока преждевременно.

Но это порождало весьма существенный риск. «К тому времени, когда вопрос будет прояснен, – сказал Болин, – уверенность в грядущем изменении климата станет значительно выше, чем сегодня», и убедить кого-либо в обратном окажется значительно сложнее^20.

Подготовка к Рио

Рассмотрев первый доклад IPCC, Генеральная Ассамблея ООН призвала страны заключить международное соглашение – «конвенцию» – по ограничению выбросов парниковых газов, прежде всего углекислого газа. Его предполагалось подготовить к предстоящей встрече на высшем уровне «Планета Земля» (официальное название – Конференция ООН по проблемам окружающей среды и развития), которая должна была состояться в Рио-де-Жанейро. Начался сложный, полный споров и дискуссий международный переговорный процесс, исход которого был неясен до самого конца.

Впервые активное участие в дискуссиях об изменении климата принимали развивающиеся страны. Однако они выступали против ограничений на выбросы углекислого газа, которые вели к сокращению использования энергии и снижению темпов экономического роста. По их мнению, подавляющая часть выбросов углекислого газа в атмосферу, связанных с человеческой деятельностью, приходится на развитые страны, они уже долгое время сжигают уголь, нефть и природный газ. Это их углекислый газ, они создали эту проблему, и именно они должны понести расходы, чтобы устранить ее. Почему развивающиеся страны должны лишаться возможностей роста? Также развивающиеся страны были против включения в повестку дня вопроса вырубки лесов, вследствие которой в атмосферу попадает огромное количество углекислого газа. Это тоже могло ограничить их свободу действий и развития.

Среди развитых стран не было единства по этому вопросу. Одни – главным образом европейские страны – выступали за конкретные графики и цели по снижению выбросов. Они считали, что тянуть нельзя. Другие тоже выступали за реальные действия, но не такие решительные, с большим количеством оговорок и без конкретных целей. Слишком уж велика была неопределенность, и они не желали, особенно в период экономического спада начала 1990-х гг., рисковать своими экономическими перспективами.

К числу вторых в определенной мере относились и США. В администрации Буша мнения по этому вопросу разделились. Проблема изменения климата переместилась из мира науки в мир политики. Борьба в администрации Буша в последующие десятилетия станет примером дебатов по изменению климата.

Ехать или не ехать

Поедет президент Джордж Буш-старший на встречу «Планета Земля» в Рио-де-Жанейро в июне 1992 г. или нет? Он, как и обещал, принес проблему парниковых газов в Белый дом. Но «эффект Белого дома» оказался не совсем таким, как предполагалось, потому как в администрации президента разгорелись ожесточенные дебаты.

Уильям Рейли, руководитель Агентства по защите окружающей среды, занимался проблемой изменения климата в течение 10 лет, еще с того времени, когда был главой Фонда охраны природы и Всемирного фонда защиты дикой природы. Он выступал за конкретные цели и настаивал, что Буш должен поехать в Рио.

Однако другие члены администрации говорили президенту, что ограничения на выбросы углекислого газа поставят экономику, и без того вошедшую в рецессию, «под огромный риск». Так, глава Совета экономических советников предостерег президента, что он своим решением может «поставить под вопрос будущее экономики страны». Это стало началом дебатов о стоимости адаптации к изменению климата. Противники поездки Буша в Рио подчеркивали неопределенность и то, что фактов, подкрепляющих теорию глобального потепления, недостаточно. Сложные компьютерные модели в глазах критиков из администрации были всего лишь моделями. Некоторые также рассматривали дискуссию по вопросу изменения климата как попытку противников капитализма и рыночной экономики сменить «красную» окраску на «зеленую» или, как заметил один критик, явить миру «зеленое дерево с красными корнями»21.

Главным противником ограничения выбросов был Джон Сунуну, глава президентской администрации. Он рассматривал активистов движения по борьбе с изменением климата как часть «толпы противников роста и развития». Для него они ничем не отличались от авторов отчета Римского клуба за 1972 г., сценарии которого, полученные при помощи моделирования, предрекали – как оказалось, ошибочно – скорое замедление темпов экономического роста из-за перенаселенности планеты и дефицита природных ресурсов.

Сунуну также имел степень кандидата технических наук Массачусетского технологического института. «До того, как пойти в политику, я занимался разработкой моделей и отлично знаю, что с их помощью всегда можно получить такие результаты, какие нужно, – говорил он позднее. – Если люди думают, что модели имеют какую-то значимость, они просто не в своем уме». Он поставил под сомнение механизмы обратной связи и заметил, что отсутствие в моделях учета влияния океанов является серьезным изъяном. Сунуну выступал за существенное увеличение бюджетных ассигнований на исследование климата, но при этом ставил под сомнение причину изменения климата и был категорически против поездки Буша в Рио^22.

Вопрос изменения климата был для администрации далеко не самым важным и безотлагательным. На президентский срок Буша пришелся целый ряд эпохальных кризисов – падение коммунизма в странах Восточной Европы и развал Советского Союза, а затем вторжение Ирака в Кувейт и война в Персидском заливе. Буш и его команда демонстрировали высокое мастерство ведения переговоров, взаимодействуя с союзниками и создавая коалиции. Война в Персидском заливе завершилась в марте 1991 г., Советский Союз перестал существовать в декабре 1991 г.

Союзники имели для Буша важное значение, он уже ощущал давление со стороны европейских партнеров. Премьер-министр Тэтчер настояла на том, чтобы все члены ее кабинета посетили однодневный семинар по изменению климата. Комиссар ЕС по вопросам окружающей среды публично осудил Буша за «враждебное отношение» к конкретным целям и графикам сокращения выбросов углекислого газа. Германия заявила, что США необходимо «взять на себя обязательство по стабилизации»23.

Разглагольствования на высшем уровне

Встреча в Рио неумолимо приближалась, и неопределенность в планах президента стала очевидной.

– Разве может президент, позиционирующий себя защитник окружающей среды, не поехать в Рио-де-Жанейро? – спросил у Буша репортер на пресс-конференции.

– Не все так просто, – ответил президент. – Я хочу понять, сможем ли мы прийти к консенсусу, чтобы у нас была встреча, которая принесет позитивный результат, а не просто разглагольствования на высшем уровне^24.

Наконец, в апреле 1992 г. было достигнуто соглашение по конвенции о парниковых газах. Оно призывало к стабилизации выбросов парниковых газов, но не предусматривало конкретных целей.

Для США это соглашение было приемлемым. Буш собрался в Рио-де-Жанейро. Он также осознавал, что лидеры ключевых стран-союзников, с которыми он тесно взаимодействовал – в процессе падения коммунизма, распада Советского Союза и в ходе войны в Персидском заливе, – будут в Рио, и не хотел разочаровывать их. К тому же нужно было учитывать и внутриполитическую ситуацию. Чуть более года назад, в марте 1991 г., после войны в Персидском заливе рейтинг Буша, согласно опросам общественного мнения, составлял 90 %. Но по мере того, как экономика страны погружалась в рецессию, рейтинг падал, и теперь Буша все чаще характеризовали как президента, «утратившего связь с реальностью».

Если бы Буш не поехал в Рио, критика в его адрес наверняка усилилась бы, и утверждение, что в сфере защиты окружающей среды он республиканец до мозга костей, как Тедди Рузвельт, вряд ли помогло бы ему выиграть на выборах^25.

Дипломатическая говорильня

Итак, Буш поехал на встречу на высшем уровне «Планета Земля», которую в прессе охарактеризовали как «12-дневная дипломатическая говорильня». Она стала огромным событием – на ней присутствовали более 160 глав государств и правительств и международных организаций, 10 000 других официальных лиц, а также 25 000 активистов, представителей неправительственных организаций, руководителей компаний и журналистов. Одни неправительственные организации принимали непосредственное участие в переговорном процессе, чего не было ранее, другие же проводили собственную встречу, посвященную проблемам Земли. Были и такие, которые приехали только для того, чтобы выразить протест: несколько активистов развернули на горе Сахарная Голова огромный баннер, где говорилось, что участники конференции в Рио предали интересы простых людей.

Естественно, недостатка в разглагольствованиях не было. Если судить исключительно по аплодисментам и воодушевлению, наибольшей популярностью пользовался Фидель Кастро. Кубинский лидер в очередной раз продемонстрировал свое умение произносить пламенные речи. Он привел себя и свою аудиторию в неистовство, назвав капитализм и потребительство «бичом окружающей среды». И это несмотря на ухудшение состояния окружающей среды, о котором стало известно после падения железного занавеса.

Джордж Буш попытался ответить на громкие заявления. «Америка делает в сфере охраны окружающей среды больше, чем любая другая страна мира, – сказал он, – поэтому я приехал сюда не извиняться». Однако усилия были тщетны, поскольку его, по меткому выражению The New York Times, СМИ преподносили как «Дарта Вейдера встречи в Рио». И не только его. Когда в Рио-де-Жанейро прибыл Уильям Рейли, главный сторонник конвенции об изменении климата в правительстве США, ему показали газету с его фото и заголовком «В Рио прибывает Сатана»26.

И все же, несмотря на весь шум и разглагольствования, в предпоследний день встречи была подписана Рамочная конвенция об изменении климата. Первым ее подписал Джордж Буш-старший, президент США. Вслед за ним это сделали еще 153 главы государства. Несколько месяцев спустя сенат США одобрил конвенцию, что сделало США первой развитой страной, полностью ратифицировавшей ее. Теперь проблема изменения климата была зафиксирована как мировой приоритет в международном соглашении, выполнять которое обязались практически все страны мира.

Что дала рамочная конвенция

Главная цель Рамочной конвенции была далекоидущей. Он звучала как «стабилизация концентрации парниковых газов в атмосфере на уровне, который позволит не допустить опасного антропогенного вмешательства в климатическую систему». Выражение «опасное антропогенное вмешательство» впоследствии стало широко известным и часто цитируемым. «Антропогенный» в переводе с латыни означает «вызванный человеческой деятельностью». Таким образом, в конвенции подчеркивалось, что выбросы парниковых газов в атмосферу происходят в результате деятельности человека – главным образом, сжигания угля, нефти и природного газа, а также вырубки лесов^27.

В соответствии с данным соглашением развитые страны принимали обязательство контролировать выбросы парниковых газов, развивающиеся же страны не имели никаких обязательств, за исключением мониторинга выбросов. Помимо этого, развитые страны соглашались «предоставлять новые и дополнительные финансовые ресурсы», чтобы помочь развивающимся странам сократить выбросы. В целом конвенция подчеркивала, что разрешение проблемы изменения климата – это процесс, который рассчитан на много лет, даже десятилетия. И, как показала встреча в Рио, характер международных переговоров изменился – теперь в переговорном процессе могли принимать участие неправительственные организации^28.

Рамочная конвенция об изменении климата – соглашение, ставшее главным итогом встречи на высшем уровне в Рио, – была примечательной. Но не своими целями, потому как их не было, за исключением «обещания» сократить выбросы к 2000 г. до уровня 1990 г., а тем, что она вообще появилась на свет. Четырьмя годами ранее проблема изменения климата даже не упоминалась в политической повестке дня ни США, ни большинства других стран. За такой короткий срок объект интереса научного сообщества превратился в то, что мировое сообщество провозгласило серьезной проблемой человечества и угрозой для здоровья планеты.

Дорога до Рио оказалась долгой – начало ей было положено более двух столетий назад в Швейцарских Альпах. То, что поначалу было навязчивой идеей отдельных исследователей прошлого, ледников и загадок ледникового периода, теперь стало главным энергетическим вопросом будущего.

Глава 23

Создание рынка

Идея заслуживала порицания – морального порицания. Создать рынок выбросов? Торговать «разрешениями», которые дают компаниям право на загрязнение, как товаром? Назначить цену за ухудшение состояния окружающей среды? Просто невероятно!

Именно такой была реакция большинства природоохранных организаций, ученых и других на революционную идею: решать экологические проблемы при помощи рыночных механизмов – купли и продажи.

Один видный специалист по теории политики сформулировал возражения по-философски. «Превращая загрязнение в товар, который можно покупать и продавать, – заявил он, – мы тем самым стираем моральное клеймо, стоящее на загрязнении». Глава крупной экологической организации был более категоричен. «Экономика, – сказал он, – это запущенная форма заболевания мозга»1.

Такая реакция была обычной в конце 1980-х и в начале 1990-х гг., когда дебаты по вопросу снижения загрязнения при помощи рыночных механизмов достигли наибольшего накала. Эта форма «заболевания мозга» родилась из идей, из дискуссий среди экономистов о том, как подчинить загрязнение законам экономики. Затем, заинтригованная возможностями, которые она открывала, и вместе с тем раздраженная негибкостью традиционной нормативной базы, небольшая группа «политических предпринимателей» – экономистов, защитников окружающей среды и чиновников – ухватилась за идею решить проблему изменения климата при помощи рыночных механизмов. Со временем и другие стали рассматривать ее как «более приемлемый» способ разрешения проблемы изменения климата и как основной инструмент. В конечном итоге она получила название «ограничение выбросов с помощью квот и торговля ими».

Замыслы были весьма масштабными: идея должна была ни много ни мало преобразовать мировой рынок энергии и роль энергии в повседневной жизни каждого человека. Откуда пришла эта идея? Она ведет свое начало от тех, кого Джон Мейнард Кейнс называл «учеными писаками», – тех, кто оказывает существенное влияние на последующие поколения политиков, законодателей и «практиков» в целом, но остается неизвестным для них.

Главный писака

В данном случае существовал даже «главный писака» – Рональд Коуз. Однако было время, когда он не представлялся реальным кандидатом на эту роль. Родившийся в 1910 г., он в детстве страдал от «слабости» в ногах, которую врачи посчитали проявлением полиомиелита, а потому его определили в школу для детей с ограниченными умственными и физическими возможностями. Он научился читать по этикеткам на бутылочках с лекарствами. Но в 11-летнем возрасте его отец, почтовый работник, показал сына френологу, который, желая повысить уверенность ребенка в себе, сказал: «Ты, возможно, недооцениваешь свои возможности». Это сработало. В следующем году Коуз перешел в обычную школу. Он наверстал упущенное и в конечном итоге получил степень кандидата наук в Лондонской школе экономики, а в 1951 г. перебрался в США^2.

Четыре десятилетия спустя, в 1991 г., Коуз получил Нобелевскую премию по экономике за две фундаментальные статьи. В них, в отличие от большинства других работ нобелевских лауреатов по экономике, практически не содержалось математических расчетов, за исключением простой арифметики, но приводились очень веские аргументы. В первой статье «Природа фирмы», опубликованной в 1937 г., Коуз задался одним простым вопросом: почему люди в условиях рыночной экономики объединяются в компании, а не остаются фрилансерами в море самозанятых? Из-за «операционных издержек», заключил он, у компаний они меньше, им проще осуществлять задуманное, и у них выше эффективность.

Вторая статья, результат дружеского спора с Милтоном Фридманом, называлась «Проблема социальных издержек». Опубликованная в The Journal of Law and Economics, она стала одной из самых цитируемых статей в истории экономики. Эта статья и стала основой для идеи решить экологические проблемы при помощи рынков. Мысли, изложенные в ней, возникли у Коуза в ходе исследования отраслей государственного сектора и регулирования, а также изучения их существенных недостатков. Коуз утверждал, что рынки и системы ценообразования могут стать намного лучшим решением, нежели прямое вмешательство государства и государственный контроль. Чтобы подвести базу под это утверждение, он сосредоточился на внешних эффектах, или, как он их называл, «вредных эффектах» – в данном случае на нежелательном загрязнении, которое является следствием экономической деятельности.

Вопрос внешних эффектов – нежелательных побочных эффектов или последствий – занимает умы экономистов уже долгое время. В начале XX в. экономист Артур Пигу утверждал, что единственный способ решить проблему внешних эффектов, которые не отображаются в цене товара, – вмешательство государства, т. е. введение налога на внешний эффект, своего рода налога на порок. Примером налога Пигу может быть налог в размере доллара на пачку сигарет или налог в размере $5 на галлон бензина. Коуз считал, что Пигу ошибается, слишком верит в мудрость государства и не понимает роли частной собственности.

В примерах Коуза рассматривались правовые аспекты загрязнения, некоторые из которых уходили корнями в средние века. Что произойдет, если домашние кролики, которых выращивал в своем имении средневековый землевладелец, прокопают норы на территорию соседа и станут бесконтрольно размножаться на ней, нанося ему ущерб? Как быть с «вредным воздействием дыма» из-за сжигания угля соседом? Это вопросы права собственности и относительной значимости, которую им придает каждый из соседей. Решать такие вопросы, утверждал Коуз, следует не при помощи регулирования или налога, а при помощи рынка. «Все решения имеют свою цену, – писал Коуз. – Прямое государственное регулирование необязательно будет лучше, чем урегулирование проблемы рынком или фирмой»3.

Война с загрязнением

Коуз никогда не говорил о торговле правами на загрязнение, но эта идея логически вытекает из написанного им. Его идеи подхватили и применили к экологическим проблемам другие. В своей книге «Загрязнение, собственность и цены» (Pollution, Property & Prices), увидевшей свет в 1968 г., канадский экономист Джон Дейлз утверждал, что лучший способ очистить Великие озера – создать «рынок прав на загрязнение». Дейлз изложил свои аргументы в виде текстовых пояснений. Дэвид Монтгомери, работая несколькими годами позже над кандидатской диссертацией в Гарварде, привел аргументы в виде уравнений. Но оба пришли к одному и тому же: разве не будет предпочтительнее, эффективнее и дешевле торговать выбросами как собственностью, или хотя бы квазисобственностью, подобно тому, как мы торгуем валютами, нефтью, ценными бумагами или недвижимостью?4

В конце 1960-х – начале 1970-х гг. экономисты все больше обращались к проблеме загрязнения, которая набирала вес в политической повестке дня. В 1970 г. президент Ричард Никсон создал Агентство по охране окружающей среды, которое, по его словам, должно было вести «войну с загрязнением» в стране. Это ознаменовало наступление эпохи гораздо более жесткого экологического регулирования. Обычно такое регулирование принимало форму административного контроля и управления на микроуровне с детальными стандартами, перечнями функций и требованиями, вплоть до подробных предписаний по использованию технологий и тщательного контроля соблюдения требований, например задания максимально допустимого количества выбросов в час для установки. Этот подход получил название «командно-административная система» по аналогии с командно-административной, неэффективной, централизованно планируемой экономикой Советского Союза.

Но с середины 1970-х гг. в США стали в порядке эксперимента использовать более рыночные подходы, как на федеральном уровне, так и в ряде штатов^5.

Испытание кислотным дождем

После президентских выборов 1988 г. всех ждало серьезное испытание. Оно было связано с кислотными дождями. История о кислотных дождях и о том, как с ними боролись, стала центральной для тех, кто сегодня продвигает стратегии решения проблемы изменения климата при помощи рынка.

Кислотный дождь – результат выброса в атмосферу диоксида серы (SO_2) угольными электростанциями и его превращения в серную кислоту. Это была серьезная проблема в некоторых районах Европы. Так, в лесном районе Шварцвальд (Германия) кислотными дождями было повреждено, по оценкам, около 50 % деревьев.

Кислотные дожди считались основной проблемой, связанной с загрязнением воздуха, в северо-восточной части США и в восточной части Канады. И это была не та знакомая проблема локального загрязнения, которую можно было решить на местном уровне. Диоксид серы попадал в атмосферу из высоких труб угольных электростанций Среднего Запада и переносился с потоками воздуха в другие штаты и в Канаду, нанося ущерб лесам и подкисляя озера, где гибла рыба, а также вызывая коррозию элементов зданий. К концу президентского срока Рональда Рейгана конгресс рассмотрел более 70 законопроектов по кислотным дождям. Они были разными, но с одной общей чертой – ни один из них так и не стал законом. В Канаде проблема приобрела настолько серьезный характер, что премьер-министр в шутку пригрозил объявить войну США из-за кислотных дождей. Однако во время президентской кампании 1988 г. и Майкл Дукакис, и Джордж Буш-старший клятвенно обещали снизить выбросы диоксида серы^6.

Вскоре после победы Буша на выборах Клейланд Бойден Грей, новый советник президента, заговорил о возможности применения рыночного подхода к проблеме кислотных дождей. Грей после ознакомления с отчетом по Проекту-88 был очень заинтересован в использовании рыночных принципов в сфере экологических проблем с целью снижения стоимости контроля соблюдения требований. В годы президентства Рейгана Грей занимался программой отказа от тетраэтилсвинца. Помимо работ экономистов на Грея оказали влияние работы правоведов, изучавших вопрос создания рынков загрязнений^7.

Решения с наименьшими затратами

Грей создал небольшую команду консультантов. Команда Грея была полна решимости создать низкозатратную рыночную систему, позволяющую энергокомпаниям торговать выбросами. «Четверть затрат, связанных с регулированием, в США приходилась на контроль соблюдения Закона о чистом воздухе, – позже вспоминал Грей. – Лучшим способом снижения затрат для американцев было снижение стоимости контроля соблюдения».

Но как это сделать и как преподнести с точки зрения политики?

Грей был знаком со статьей Фреда Круппа, президента Фонда защиты окружающей среды, в The Wall Street Journal, где тот предлагал решить проблемы с водоснабжением в западной части страны при помощи рыночных механизмов. Теперь он привлек Круппа к обсуждению проблемы кислотных дождей. Грей сказал Круппу, что, если Фонд защиты окружающей среды разработает законопроект, имеющий хорошие шансы на одобрение конгрессом, он представит его президенту.

Но сопротивление было ожесточенным. Из-за политического тупика проблема кислотных дождей на десятилетие повисла в воздухе. К тому же, за исключением Фонда защиты окружающей среды, практически все крупные природоохранные организации были решительно против торговли выбросами. Они считали, что торговля выбросами («лицензиями на загрязнение») – это неправильно, аморально и совершенно неприемлемо. Окружающая среда не должна выставляться «на продажу»8.

Был и еще один серьезный противник – сама бюрократия. Рыночный механизм предполагал переход «полномочий по принятию решений от бюрократии к частному сектору». Вместо принятия технических решений и требования их соблюдения, сотрудники Агентства должны были лишь наблюдать за рынком^9.

Грей и члены его команды считали, что рыночное решение существенно расширит простор для инноваций. Фундаментальное отличие от командно-административного подхода заключалось в том, что в предлагаемом законопроекте обозначались конечные результаты, а не конкретные технологии и процессы. Он позволял «использовать всю сложную, широко разбросанную и постоянно меняющуюся информацию», необходимую для получения лучших результатов с наименьшими затратами^10.

Большой политический эксперимент

15 ноября 1990 г. Джордж Буш-старший подписал поправки к Закону о чистом воздухе. Раздел IV закона с поправками предусматривал введение системы торговли выбросами с целью уменьшения кислотных дождей. Это была большая победа идеи, которая годом ранее считалась выходящей за рамки приличия. Снижение квот со временем, т. е. ежегодное сокращение общего количества разрешений, делало такие разрешения более дорогими, а значит, повышало стимул к снижению выбросов. Многие называли эту систему «торговлей разрешениями». Но были и оптимисты, которые называли ее «большим политическим экспериментом»11.

Со временем покупка и продажа разрешений стала для энергокомпаний стандартной практикой. Результаты оказались впечатляющими. Торговля выбросами позволила добиться гораздо более значительного сокращения выбросов, с гораздо меньшими затратами и гораздо быстрее, чем при помощи регулирования. К 2008 г. выбросы снизились почти на 60 % по сравнению с уровнем 1980 г. Как следствие, уменьшилось число легочных заболеваний и, соответственно, сократились расходы на медицинское обслуживание^12.

Воздействие эксперимента на представление о том, как следует решать экологические проблемы, было огромным. «Ни одна другая американская программа в сфере защиты окружающей среды не принесла таких впечатляющих результатов, – заключили исследователи из Массачусетского технологического института, – и у нас нет оснований полагать, что альтернативная программа командно-административного характера могла быть столь же эффективной». Идея Коуза оказалась верной – рынки стали действенным решением. Всего за 10 лет рыночный подход к загрязнению превратился из аморального в общепринятый. Факты по кислотным дождям были настолько убедительными, что к ним обращались снова и снова в ходе дискуссий о политике в сфере изменения климата.

Торговля разрешениями также получила новое название – ограничение выбросов с помощью квот и торговля ими.

То, что программа по кислотным дождям существенно повысила доверие к принципу ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими, стало вполне логичным результатом, потому как его сторонники видели в программе 1990 г. «демонстрационную модель» подхода к главному вопросу – вопросу изменения климата. И успех программы по борьбе с кислотными дождями стал ориентиром для растущего числа природоохранных организаций, которые давили на Капитолий, подталкивая его к определению политики в отношении проблемы изменения климата^13.

Заметное влияние человека на климат

В начале 1990-х гг., когда уже начал функционировать рынок выбросов диоксида серы, IPCC занялась подготовкой следующей «оценки» прогресса науки в области изменения климата, проводимой каждые пять лет. В этот раз составные части второго отчета насчитывали в общей сложности 2000 страниц и содержали ссылки на 10 000 научных работ.

И вновь этот процесс проходил под чутким наблюдением шведа Берта Болина, и опять он старался быть предельно осторожным и не допустить, чтобы выводы опережали известное. «Было все еще сложно сказать, насколько достоверными могут быть прогнозы изменений в будущем», – говорил он. Его беспокоила возможность неверного толкования. Например, слово «предсказание» при предоставлении информации об изменении климата публике или политикам могло «создать ошибочное представление о возможностях, которые на самом деле ограничены».

Болину приходилось отстаивать свою позицию. Некоторые из ученых хотели объявить, что уже очевидно «ощутимое воздействие человека» на климат. Однако для Болина это было не очевидно. По его предложению, слово «ощутимое» заменили на «заметное». Таким образом, во втором отчете IPCC, обнародованном в 1995 г., говорилось: «В целом факты указывают на заметное влияние человека на климат планеты». Это предложение обрело широкую известность, как и приведенная в отчете оценка, гласившая, что, если ситуация с выбросами не изменится, к 2100 г. средняя температура на планете вырастет на 2 °С.

«Официальное мнение: замечены первые признаки потепления в результате парникового эффекта» – так был озаглавлен материал об отчете IPCC, опубликованный в журнале Science. В нем отмечалось, что в отчете говорится о «недавно выявленных признаках изменения климата, вызванного деятельностью человека»14.

Дифференцированные обязательства

Выводы IPCC, возможно, и стали более уверенными и заметными, но это привело к усилению споров. Во-первых, возобновилось противостояние между развитыми и развивающимися странами. Около 75 % всех выбросов углекислого газа в период с 1860 по 1990 г. приходилось на развитые страны, в которых проживало всего 20 % населения планеты. По мере того как перспектива введения ограничений на выбросы углекислого газа становилась более реальной, развивающиеся страны все активнее выражали несогласие с ограничениями на использование углеводородов, заявляя, что такие ограничения могут замедлить их экономический рост. Так, Болин получил резкое письмо из Китая о последствиях предлагаемых ограничений для развивающихся стран. «Очень жаль, что такой научной оценке недостает справедливости и объективности», – говорилось в этом письме. Отчет немного подредактировали, чтобы приглушить негативную реакцию Китая.

Противостояние между развитыми и развивающимися странами было одним из главных вопросов на международной конференции в Берлине в 1995 г., участникам которой предстояло продолжить дело конференции в Рио и выработать «мандат» для предстоящей конференции в Киото. Председательствовала на берлинской конференции Ангела Меркель. Всего несколькими годами ранее она работала физхимиком в коммунистической ГДР, не особо рассчитывая на какие-либо изменения в карьере. Но объединение Германии, состоявшееся в 1990 г., позволило ей стать политиком и выйти на первые роли в Христианско-демократическом союзе. Теперь, спустя всего пять лет после падения Берлинской стены, она была министром экологии и окружающей среды объединенной Германии. Во вступительном слове Меркель подчеркнула, что развитые страны должны «первыми продемонстрировать, что мы выполняем взятые обязательства по защите климата на планете»15.

Это был главный итог конференции. В берлинском мандате отмечалось, что, хотя развитые страны на следующем этапе регулирования в сфере защиты климата на планете принимают конкретные целевые показатели, развивающиеся страны свободны от таких обязательств. Эти «дифференцированные обязательства» стали еще более важным полем битвы на мировой политической арене.

Ставки растут – противостояние усиливается

Еще одним результатом стало то, что Болин называл поляризацией мнений по самому процессу IPCC. По мере того как проблема изменения климата превращалась в политическую, последствия оценок IPCC становились все более очевидными. Если исходить из них в соответствии с некоторыми предложениями, то придется радикальным образом менять энергетическую базу мировой экономики, что может оказать существенное влияние на экономический рост и благосостояние. Критики из научного сообщества, а также из сфер производства и потребления энергии утверждали (и продолжают утверждать), что неопределенность знаний об изменении климата и воздействии природных сил и человека гораздо больше, чем считает IPCC. Они говорили, что ее обобщения и резюме формируют мнение, которое не подкрепляется многочисленными исследованиями. Одни подвергали сомнению научную объективность ведущих участников и даже легитимность всего процесса. Другие шли дальше – они утверждали, что от увеличения содержания углекислого газа в атмосфере человечество только выиграет, потому как это обеспечит более богатые урожаи и сделает планету более зеленой и цветущей. Третьи просто сомневались в том, что вклад человека в общие выбросы углекислого газа имеет решающее значение для климата на планете.

Участники IPCC, в свою очередь, называли критиков невеждами, наемниками и представителями «грязной науки». Даже осторожный в своих высказываниях Болин не скрывал презрения и раздражения, осуждая «почти всегда неадекватные подходы в поверхностном анализе скептиков, которым недостает научных знаний для того, чтобы заниматься проблемой изменения климата». Со временем «скептиков» стали называть еще и «отрицающими изменение климата». Ричард Линдзен, профессор метеорологии Массачусетского технологического института, которого часто называют отрицающим изменение климата, уважительно отзываясь о научной работе IPCC, утверждает, что «знаковое заявление» о вине человека обосновать невозможно и что ключевые факторы климата, например влияние облачности, изучены слабо. Как писал Берт Болин в 2007 г., исследование Линдзена опирается на «правильный научный подход», отмечая в другом документе: «Все мы знаем, что прогнозы невозможно проверить на основе прошлых наблюдений и что некоторые базовые процессы и вторичная обратная связь описаны пока еще недостаточно хорошо»16.

Конечно, эти дебаты вряд ли развернулись, если бы авторитет и влияние IPCC как арбитра в вопросе изменения климата и рисков, связанных с ним, не продолжали расти. Второй отчет сформировал основу для следующего важного мероприятия – представительной международной конференции с целью выработки плана выполнения обязательств по Рамочной конвенции ООН об изменении климата, подписанной главами государств во время встречи на высшем уровне в Рио-де-Жанейро в 1992 г. Место ее проведения – Киото, древняя столица Японии, – превратилось впоследствии в синоним политики в отношении изменения климата на планете. «Киото» стало олицетворением трансформации вопроса изменения климата в политическую проблему мирового значения.

Битвы в Киото

Осенью 1997 г. Стюарту Айзенштату, заместителю госсекретаря по вопросам экономики, бизнеса и сельского хозяйства, сообщили, что он назначен руководителем американской делегации на конференции в Киото. Напористый, целеустремленный, обладающий блестящей логикой и умеющий выполнять ответственные миссии, Айзенштат слыл специалистом по решению проблем и искусным переговорщиком. Но киотская миссия оказалась, как он позднее признался, «самой сложной и изнурительной» из тех, в которых ему когда-либо доводилось принимать участие.

Встреча в Международном конференц-центре Киото, расположенном на берегу озера, затерявшегося среди садов и холмов, была организована с целью определения целей по сокращению выбросов парниковых газов и механизмов их достижения. Как и в Рио, киотская конференция собрала огромное количество участников – 10 000 человек, включая официальных лиц, экспертов, представителей неправительственных организаций, промышленников, журналистов. Во время конференции проходили встречи и переговоры, закрытые собрания и совещания, и все участники постоянно обменивались информацией и слухами о том, что происходит в той или иной делегации или подгруппе либо, что самое важное, между основными переговорщиками. У некоторых имелись громоздкие, размером с туфлю, сотовые телефоны первого поколения – они хотели быть в курсе всего происходящего на переговорах и всех слухов.

Чтобы продемонстрировать заботу об окружающей среде, организаторы отключили отопление в конференц-центре. Но это обернулось проблемой, так как в Киото в декабре не жарко. Чтобы сгладить ситуацию, организаторы решили раздать делегатам одеяла. Однако одеял на всех не хватило, и развернулась дискуссия о том, сколько одеял следует предоставить каждой делегации^17.

В Киото главным пунктом повестки дня была выработка обязательных целей – задача очень сложная. Время для этого оказалось не самым удачным: в июле того года в Азии разразился финансовый кризис, из-за которого в большей части региона экономическая ситуация существенно ухудшилась.

Европа против США

Первый крупный вопрос киотской конференции вызвал конфронтацию между Европейским союзом и Соединенными Штатами. Европейцы хотели, чтобы американцы согласились на большее сокращение выбросов, США возражали. Европе было проще уменьшить выбросы по сравнению с уровнем 1990 г., чем США: после объединения Германии в 1990 г. старые угольные электростанции Восточной Германии, выбрасывавшие большое количество углекислого газа, постепенно выводились из эксплуатации. В Великобритании после победы Маргарет Тэтчер в противостоянии с профсоюзом шахтеров была развернута программа по замене угля при производстве электроэнергии природным газом из Северного моря. Выйти из тупика по этому вопросу помогло внезапное прибытие в Киото вице-президента США Эла Гора.

Выступление Гора воодушевило собравшихся, он заверил делегатов, что США проблема изменения климата небезразлична и что они, делегаты, имеют дело с «серьезной Америкой». Благодаря его усилиям выход из тупика был найден, а для США, стран Европы и Японии в итоге установили примерно одинаковые обязательные цели – снижение выбросов углекислого газа на 6–8 % к 2008–2012 г. по сравнению с уровнем 1990 г.18

Развивающиеся страны против развитых

Второй крупный вопрос киотской конференции возродил дискуссию о том, следует ли и развивающимся странам взять на себя обязательства по снижению выбросов. Их ответ был отрицательным. Берлинский мандат двумя годами ранее освободил их от обязательств, и они не собирались идти на уступки. Когда Айзенштат отправился на встречу с делегатами из развивающихся стран, он, по его словам, «встретил такой же холодный прием, как и на любом другом международном форуме»19.

Глядя на ситуацию с выбросами в прошлом, следовало признать, что аргументы развивающихся стран были довольно вескими. Но с точки зрения перспективы никто не сомневался в том, что доля выбросов развивающихся стран будет увеличиваться по мере их экономического роста. Это был очень важный момент для мировой экономики, который тогда осознавали немногие. Развивающиеся страны во главе с Китаем, Индией и Бразилией стояли на пороге бурного экономического роста. Но в разгар азиатского финансового кризиса предвидеть это было сложно. Десятилетием ранее беспокоиться о выбросах в развивающихся странах, в частности в Китае, который только начинал реформу экономики, не стоило бы вообще. Десятилетием позже не обращать внимания на эти выбросы было попросту невозможно.

Однако без обязательных целей для развивающихся стран было крайне трудно превратить Киотское соглашение в договор, одобренный американским сенатом^20.

Но в Киото на уступки никто не шел, и не было оснований надеяться, что развивающиеся страны сделают это. Ближе всего к принятию был «Механизм экологически чистого развития», позволяющий компаниям из развитых стран инвестировать средства в проекты по выработке «экологически чистой энергии» в развивающихся странах. Но невозможность убедить развивающиеся страны, выбросы в которых с каждым годом все увеличивались, взять на себя определенные обязательства обрекала Киотский протокол на отклонение в американском сенате. А без одобрения сенатом США не могли присоединиться к соглашению.

Расходы, расходы и расходы

Третьим крупным вопросом на киотской конференции был подход к реализации сокращения выбросов на практике. Европейские страны выступали за мандаты и прямое вмешательство. Они называли это «политикой и мерами», но фактически говорили о командно-административном подходе. США выступали за систему торговли, подобную той, что использовалась в отношении кислотных дождей (правда, создать систему торговли для угольных электростанций в США было намного проще, чем систему торговли для всего потребляющего ископаемое топливо мира). Европейцы категорически возражали против этого. Они относились к рынкам с недоверием и видели в торговле выбросами научный эксперимент и даже надувательство. К тому же большинству из них идея продажи квот на загрязнение представлялась аморальной, как и некоторым природоохранным организациям в 1990 г., когда развернулась борьба вокруг Закона о чистом воздухе. Европейцы осудили саму идею продажи прав на выбросы, назвав ее «очковтирательством».

Воодушевленные успехом программы по сокращению выбросов диоксида серы, политики в администрации Клинтона были убеждены, что это единственно возможный путь. Как сказал Айзенштат, «было три проблемы – расходы, расходы и расходы». Без рыночного механизма расходы на смягчение изменения климата были бы значительно выше в любой стране^21.

Однако вопрос торговли оказался трудноразрешимым. Момент обнародования коммюнике по итогам конференции неумолимо приближался, а согласия так не было. Все устали, и время практически вышло. Рабочий день закончился. Вентиляционную систему выключили, переводчики ушли, а из конференц-зала уже слышался шум – рабочие готовили его к следующей конференции.

Председательствующий попросил Айзенштата и его оппонента, главного переговорщика от Европы, вице-премьера Великобритании Джона Прескотта пройти в соседнюю комнату. На тот момент нерешенным оставался лишь вопрос торговли выбросами. Прескотт был непреклонен – он настаивал, что торговля является не более чем «дополнительным», вторичным инструментом. Айзенштат, в свою очередь, заявлял, что США не отступят от своей позиции и что он не блефует.

«Все очень просто, Джон, – сказал он. – Мы не подпишем соглашение. В результате все это время, более 15 дней, будет потрачено впустую. Вы действительно хотите вернуться домой без соглашения? А может, – добавил он, – мы все же заключим это историческое соглашение?»

Прескотт, осознав, что Айзенштат не отступит от своей позиции, нехотя согласился на то, чтобы основная роль отводилась торговле выбросами. Переговоры по Киотскому протоколу, таким образом, завершились, рабочие продолжили свое дело, а конференция переместилась в холл^22.

Вот так в последний день киотской конференции «рынки» стали неотъемлемой частью решения проблемы изменения климата. Идея Рональда Коуза, преобразованная Джоном Дейлзом в «рынок прав на загрязнение», стала международной политикой. И если взять теорию Кейнса о влиянии «писак» на людей, которые никогда не слышали о них, то Киотский протокол стал превосходным подтверждением ее правильности.

Насколько реалистично

Заключенное в Киото соглашение, как позднее писал Берт Болин, ознаменовало «первые шаги к формированию политического режима, призванного не допустить изменения климата, вызванного деятельностью человека». Но существовала одна проблема: «В момент его подписания оно уже было политически нереалистичным»23.

Киотский протокол был международным соглашением, и в США для его одобрения сенатом требовалось 67 голосов из 100. Но сенат ранее принял резолюцию Берда – Хагеля, в которой говорилось, что соглашения по изменению климата, к которым присоединяются США, не должны снижать конкурентоспособность страны и что их действие должно распространяться на все страны, входящие в число лидеров по выбросам, в том числе на развивающиеся страны. А Киотский протокол не распространялся на них. Это было фатальным для соглашения, которому предстояло пройти через сенат. «Администрация не сделала практически ничего, чтобы получить нужный результат», – вспоминал один из участников процесса. Она так и не представила соглашение на ратификацию.

«Я был удивлен, – сказал Чак Хагель, сенатский подкомитет которого должен был рассматривать этот вопрос. – Я думал, они сделают это»24.

Но администрация Клинтона умела считать голоса.

Глава 24

Проблема мирового значения

В 2005 г. главы стран «Большой восьмерки» приехали на саммит, проводимый два раза в год, в Шотландию, в старинный отель Gleneagles, возле которого расположено одно из самых известных в мире полей для гольфа. В роли хозяина саммита выступал премьер-министр Великобритании Тони Блэр. Несмотря на протесты британской общественности, Блэр встал на сторону Джорджа Буша-младшего в войне против терроризма и в иракской кампании, начавшейся в марте 2003 г. Но в вопросе изменения климата уже он выступал в качестве лидера и сделал его первым пунктом повестки дня саммита в Gleneagles, к явному неудовольствию администрации Буша.

Блэр был в отличном настроении – он только что узнал, что Лондон выиграл у Парижа и Мадрида право принять летние Олимпийские игры 2012 г. Но во второй из двух дней саммита, когда президенты и премьер-министры собрались за круглым столом, чтобы обсудить вопрос изменения климата, Блэр отсутствовал. Днем ранее, во время его встречи с главой КНР, помощник передал Блэру записку. Блэр принес извинения и спешно вернулся в Лондон. В утренние часы пик четыре исламиста, которые родились в Великобритании и трое из которых прошли подготовку в лагерях террористов в Пакистане, привели в действие взрывные устройства в столице Соединенного Королевства – в метро и в красном двухэтажном автобусе. Обычные утренние поездки обернулись кошмаром – 52 человека погибли и около 700 получили ранения. Движение автотранспорта в городе застопорилось, а уровень террористической угрозы был повышен до «критического»1.

Несмотря на отсутствие премьер-министра, саммит в Gleneagles, посвященный приоритетной для Блэра проблеме изменения климата, продолжился. Помимо глав государств, в зале присутствовало еще несколько человек, среди которых был экономист Николас Стерн. Оглядывая присутствующих во время дискуссии, Стерн с удивлением отметил, что поведение глав государств говорило о скептицизме и отсутствии заинтересованности. Некоторые из них, по словам Стерна, «явно скучали»2.

Однако очень скоро изменение климата стало проблемой мирового значения и превратилось в одну из главных тем на международных встречах и переговорах. Новая политика в сфере изменения климата была нацелена на трансформацию энергетической базы мировой экономики, не менее серьезную, чем та, что произошла при переходе с дров на уголь и затем на нефть и природный газ. Такое глубокое изменение означало трансформацию самой мировой экономики.

Задача заключалась в существенном сокращении выбросов углекислого газа (по некоторым предложениям более чем на 80 %) в последующие несколько десятилетий. Но решить проблему изменения климата было очень непросто, учитывая, что углеводороды – нефть, природный газ и уголь – сегодня дают около 80 % всей энергии и в последующие два десятилетия потребление энергии в мире, по прогнозам, должно вырасти на 35–40 %. Короче говоря, изменить что-либо было крайне трудно.

Снова Киото

В ходе президентской гонки 2000 г. в США об экологических проблемах говорили мало. «Вопрос защиты окружающей среды практически не поднимался, – вспоминал советник предвыборного штаба Буша по вопросам экологии. – Интерес к нему был нулевым». Эл Гор, конечно, говорил о Киото, но не уделял этому вопросу слишком большого внимания. Оппонент Гора, Джордж Буш-младший, как губернатор штата Техас в 1990-х гг., снискал репутацию «повелителя ветров» – он внес значительный вклад в использование энергии ветра в Техасе. Во время предвыборной кампании 2000 г. он заявлял, что «к проблеме глобального потепления нужно относиться серьезно», и призывал к обязательному сокращению выбросов «четырех основных загрязняющих веществ», правда, углекислый газ в этом списке был лишь четвертым. Это говорило о том, что Буш в случае избрания президентом будет заниматься проблемой изменения климата.

Но этого не произошло. 13 марта 2001 г. руководитель EPA Кристин Уитмен пошла на прием к президенту Бушу, чтобы заручиться его поддержкой по Киотскому протоколу. Но реакция президента была не такой, какую она ожидала. Он сказал, что уже принял решение по Киото, и кратко изложил содержание письма, которое собирался отправить сенаторам. В нем Буш заявлял, что президентская администрация «относится к проблеме изменения климата очень серьезно», но вместе с тем она выступает решительно против Киотского протокола и не будет поддерживать его, поскольку он не охватывает 80 % населения планеты и является «несправедливым и неэффективным инструментом решения проблемы изменения климата»3.

У многих создалось впечатление, что администрация Буша охладела к проблеме изменения климата. Отношение администрации к ней отчетливо проявилось во время церемонии в Госдепартаменте в мае 2001 г., когда госсекретарь Колин Пауэлл приводил к присяге Полу Добрянски, вступавшую в должность его заместителя. Перечисляя обязанности заместителя госсекретаря, он дошел до вопроса изменения климата. В этот момент он запнулся, смущенно усмехнулся и шутя прикрыл рот рукой, будто сказал что-то неприличное.

21 вопрос

В условиях рецессии 2001 г. вопрос изменения климата постепенно потерял актуальность. А после 11 сентября, когда террористы атаковали Всемирный торговый центр и Пентагон, в политической среде о нем и вовсе забыли. Однако для небольшого, но ключевого сегмента общественности он был вопросом не только очень важным, но и символичным. Для некоторых представителей общественности, разочарованных исходом выборов 2000 г., Киотский протокол, отождествлявшийся с Элом Гором, стал основным вопросом. Отклонение Киотского протокола администрацией Буша вызвало гневную реакцию со стороны природоохранного сообщества и ряда оппонентов администрации. Оно также вызвало шквал протестов и критики в Европе. «Помню, когда мы приехали в Европу в 2001 г., нам кричали, что президентская администрация игнорирует Киото», – вспоминал Дон Эванс, тогдашний министр торговли США.

Однако администрация Буша не охладела к проблеме изменения климата. США выделяли на исследования в области изменения климата столько средств, сколько все остальные страны мира вместе взятые, а при Буше эта сумма еще выросла. Вместе с тем бюджетные ассигнования на эти цели со времен администрации Клинтона распределялись между 13 организациями. «В общей сложности из бюджета выделялось $5,5 млрд, и при этом никто ни с кем не советовался, – сказал Эванс, который курировал ведущую организацию по исследованиям в области изменения климата. – Мы могли лишь выделять приоритеты – что нам необходимо знать и какой информацией нам нужно располагать, чтобы вырабатывать надлежащие стратегии»4.

Для этого Эванс обратился к Джеймсу Махоуни, предложив ему должность помощника министра торговли по вопросам океанов и атмосферы. Махоуни по специальности был разработчиком климатических моделей. Он окончил аспирантуру Массачусетского технологического института, получив степень кандидата наук в области гидродинамики, где его наставником был Джул Чарни, один из отцов моделирования климата. Потом Махоуни возглавлял Американское метеорологическое общество и был главным редактором Journal of Applied Meteorology.

Задача Махоуни заключалась в разработке скоординированной программы изучения изменения климата, на которую выделялось $2 млрд. «Если вы собираетесь координировать работу тысяч ученых, вам нужна структура, ключевые вопросы», – пояснял он позже. Исследования были нацелены на решение 21 вопроса. Эти вопросы охватывали широкий тематический спектр: что происходит в нижних слоях атмосферы? Какова история изменения климата в Арктике и высоких широтах? В чем заключаются сильные и слабые стороны климатических моделей? Какова вероятность «резкого изменения климата»? Как учитывать «научную неопределенность» в процессе принятия решений? В рамках этого анализа президентская администрация поручила Национальной академии наук провести два исследования по изменению климата. Параллельно Министерство энергетики разработало вторую программу, Программу создания технологий для изучения климата с бюджетом $3 млрд.

Но в самой администрации изначально шла серьезная борьба из-за того, что, по словам Махоуни, существовали глубокие разногласия и два взгляда на программу по климату. С одной стороны, «нам нужна была надежная научная база», а с другой – «неизвестно сколько лет понадобится на ее создание. А в отсутствие такой базы мы не должны были предпринимать никаких конкретных действий».

«Конечной целью этой программы было получение единой модели Земли, – сказал Махоуни. – У нас богатые традиции принятия решений в условиях неопределенности – анализ решений и разработка политики. Однако сопротивление движению в этом направлении было очень сильным. Имелись серьезные научные вопросы, и на многие из них давались ответы, но с моделью Земли всегда будет связана значительная неопределенность»5.

Паника в связи с ящуром

Пока США концентрировались на том, что администрация Буша называла «потребностью в дополнительных исследованиях», роль лидера в вопросе изменения климата на мировой арене перешла к Великобритании, точнее, к правительству Тони Блэра. Однако этого могло и не произойти, если бы не эпидемия в животноводческом хозяйстве Великобритании.

В октябре 2000 г. советником Блэра по вопросам науки стал Дэвид Кинг, профессор химии Кембриджского университета. Поначалу Кинг занимался вопросом снижения выбросов углекислого газа. Но в феврале 2001 г. в Великобритании произошла крупнейшая в мировой истории вспышка ящура. Коров и овец выбраковывали и уничтожали сотнями, дым от костров распространялся на десятки километров. В течение следующего полугодия Кинг был главным специалистом в правительстве по анализу ситуации и сдерживанию эпидемии. Профессионализм Кинга импонировал премьер-министру, Кинг обрел еще больший авторитет в его глазах. Его деятельность, по словам Блэра, была «работой мастера» и имела «бесценное значение»6.

В 2002 г. Кинг выступил с лекцией «Наука об изменении климата: приспособиться, смягчить или проигнорировать?». Он определенно не хотел, чтобы вопрос изменения климата игнорировали. Он предостерег, что, если ситуация с выбросами не изменится, увеличение содержания углекислого газа в атмосфере приведет, среди прочего, к «таянию льда на планете и, как следствие, к гибели наших прибрежных городов».

Эта лекция помогла выкристаллизоваться британской политике. После заседания кабинета министров Блэр сказал Кингу: «Дэвид, вы должны отправиться в лекционный тур и убедить весь мир. Великобритании не решить эту проблему в одиночку». До 2007 г., когда он оставил должность советника премьер-министра по вопросам науки, Кинг прочитал более 500 лекций по изменению климата в Великобритании и других странах.

В январе 2004 г., в преддверии выступления Кинга в США, журнал Science опубликовал его статью с критикой администрации Буша за бездеятельность в вопросе изменения климата. В частности, он отмечал, что «изменение климата сегодня является самой серьезной проблемой – даже более серьезной, чем угроза терроризма».

Администрации Буша, которая вместе с Великобританией всего 10 месяцев назад начала войну в Ираке под флагом борьбы с терроризмом, такое заявление очень не понравилось. Несмотря ни на что, Кинг стоял на своем. Угроза подъема уровня Мирового океана и уровня воды в реках из-за изменения климата не может не беспокоить островное государство. Кинг обнародовал отчет, предупреждавший, что из-за глобального потепления масштабные наводнения, которые случаются лишь раз в столетие, – так называемые «столетние наводнения» – будут происходить каждые три года. Вскоре правительство Великобритании приняло решение о ежегодном выделении £1,5 млрд на укрепление защитных сооружений на морском побережье и на внутренних водоемах^7.

Также Блэр решил сделать вопрос изменения климата главным пунктом повестки дня саммита «Большой восьмерки» в Gleneagles. Участие в нем принимали также главы Китая, Индии, Бразилии, Южной Африки и Мексики.

Несмотря на взрывы в Лондоне, саммит в Gleneagles вывел проблему изменения климата на мировой уровень. Теперь она была одним из главных вопросов для мировых лидеров на международных встречах.

Создание рынка углекислого газа

Чтобы Киотский протокол вступил в силу, его должны были ратифицировать 55 государств. В феврале 2005 г., всего за несколько месяцев до саммита в Gleneagles, Киотский протокол подписала Россия в лице президента Владимира Путина, став 55 присоединившейся страной. Нельзя сказать, что Путин был всерьез обеспокоен рисками, связанными с изменением климата, более того, он как-то обмолвился, что повышению температуры на несколько градусов будут рады в Сибири и что оно придаст новый импульс развитию сельского хозяйства в России, а также снизит потребность в меховых шапках и шубах. Подпись России считалась частью сделки: страна стремилась стать членом Всемирной торговой организации. Помимо этого, Россия в результате падения объема промышленного производства могла получать дополнительный доход от продажи «воздуха» в виде квот на выбросы углекислого газа^8.

Итак, Киотский протокол вступил в силу. Но как создать рынки для заключения сделок по углекислому газу? Как оказалось, подготовительная работа велась уже более 10 лет.

Одним из участников встречи на высшем уровне в Рио-де-Жанейро в 1992 г. был Ричард Сандор, экономист, консультант и профессор Северо-Западного университета. Сандор слыл специалистом по созданию рынков с нуля. В 1970-х гг. он вместе с другими специалистами разработал систему торговли процентными фьючерсами, к которой поначалу отнеслись настороженно, но в которой теперь ежедневно обращались триллионы долларов. Некоторые из его идей оказались не столь успешными – как-то он написал статью о рынке фьючерсов на фанеру. В 1992 г. Сандор поехал в Рио, чтобы обсудить вопрос создания финансовых рынков и рынков выбросов. Послушав других выступающих, он решил, что сильно рисковать не стоит. «Какими бы высокими ни были шансы, никогда не делайте ставку, которая может разорить вас в случае проигрыша. Зачем идти на риск в вопросе изменения климата, если это может закончиться катастрофой?»

Вернувшись в Чикаго, Сандор создал биржу по торговле углекислым газом, которая получила известность как Чикагская климатическая биржа. Первое десятилетие выдалось нелегким. Однако этот опыт показал, что продать контракт на углекислый газ вполне реально и что система работает. Однако это был лишь эксперимент. США не собирались ратифицировать Киотский протокол. Стремясь обрести более устойчивый бизнес, Сандор создал дочернее предприятие – Европейскую климатическую биржу. Это определенно имело смысл, поскольку основные события в области изменения климата теперь разворачивались в Европе.

И в самом деле, Киото и его принципы нигде не поддерживались так горячо, как в Европейском союзе. В Киото ЕС выступал решительно против торговли выбросами, однако впоследствии, как ни парадоксально, ЕС стал горячим приверженцем концепции торговли выбросами. В 2003 г. Брюссель официально создал систему ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими, которая получила название «Система торговли выбросами в ЕС». На первом этапе ее функционирования, в 2005–2007 гг., цены на углекислый газ изменялись неожиданным образом и были крайне волатильными. Но в те годы формировался механизм – биржи, брокеры, трейдинговые отделы в компаниях и финансовая инфраструктура – поддержки этой системы, базировавшейся в Лондоне.

В 2008 г. ЕС поставил весьма амбициозную цель: к 2020 г. уменьшить выбросы парниковых газов, главным образом углекислого газа, в мире на 20 % по сравнению с уровнем 1990 г. Это означало, что торговля выбросами углекислого газа в скором времени должна была превратиться в очень крупный бизнес. Насколько крупный? «Рынки углекислого газа потенциально являются крупнейшими товарными рынками в мире, более крупными, чем рынки сырой нефти, – сказал Сандор. – Потому как углекислый газ выделяется при сжигании не только нефти, но и угля, природного газа и прочих видов ископаемого топлива»9.

Сила зрительных образов

Тем временем политический ландшафт в США начал меняться. А вот то, что произошло в 2005 г., абстрактным не было: в августе – сентябре по северному побережью Мексиканского залива пронеслись ураганы «Катрина» и «Рита». Кадры в СМИ – люди, лишившиеся крыши над головой, на стадионе Superdome в Новом Орлеане и беженцы, покидающие затопленный город, – ясно продемонстрировали, насколько разрушительными могут быть ураганы, а ведь с ростом средней температуры на планете таких ураганов должно становиться все больше.

В следующем году Америка увидела кадры несколько иного рода. Это был довольно неожиданный фильм: «Неудобная правда» (An Inconvenient Truth) – документальный фильм, точнее, преобразованный в фильм набор слайдов, которые вице-президент Эл Гор демонстрировал во время поездок по стране с 1990 г. Фильм собирал полные залы, он оказал огромное влияние на дискуссию по изменению климата. Некоторые кадры были весьма впечатляющими, в частности кадры, где тающие ледники срываются в пропасть и где огромные куски льда, откалываясь, падают в море. Они наверняка не оставили бы равнодушными Джона Тиндаля и других пионеров в области исследования климата. «Неудобная правда» стала кинематографическим событием мирового масштаба. Правительство Великобритании распорядилось распространить фильм в средних школах Соединенного Королевства. А в феврале 2007 г. он получил премию Американской киноакадемии – большое достижение для фильма, который изначально был набором слайдов.

Тогда же, в феврале 2007 г., IPCC обнародовала четвертый отчет об оценке. Расчеты, которые легли в его основу, были осуществлены на суперкомпьютерах Министерства энергетики США, единственных компьютерах в мире, способных выполнять такие вычисления. Этот отчет IPCC был самым категоричным. Одной из постоянных тем было продвижение науки в области изменения климата после выпуска третьего отчета в 2001 г. В четвертом отчете утверждалось, что с очень высокой вероятностью (более 90 %) изменение климата вызвано деятельностью человека.

Но главным тезисом было то, что удвоение содержания углекислого газа в атмосфере приведет к росту средней температуры на планете на 2–4,5 °С. Одновременно отмечалось, что «нельзя исключать и гораздо больших значений». Также в отчете был выделен ряд «ключевых факторов неопределенности», например говорилось, что «по-прежнему существует значительная неопределенность в отношении того, как изменение климата воздействует на облачный покров». Но в целом степень уверенности и определенности была гораздо выше, чем в предыдущих отчетах.

Красной нитью через отчет проходил тезис о возможности «резкого изменения климата». Последствия, утверждала IPCC, могут быть разрушительными из-за отсутствия времени на адаптацию и смягчение. Произошедшее в Новом Орлеане, пострадавшем от урагана «Катрина», может повториться в гораздо больших масштабах в Бангладеш, прибрежных районах Китая или Флориды^10.

Несколькими месяцами ранее было обнародовано еще одно влиятельное исследование – «Экономика изменения климата» Николаса Стерна (The Stern Review of the Economics of Climate Change). За несколько недель до саммита в Gleneagles правительство Великобритании обратилось к экономисту Николасу Стерну с предложением возглавить группу, занимающуюся проблемой изменения климата. В ее отчете, насчитывавшем 1000 страниц, говорилось, что цена бездеятельности в вопросе изменения климата будет очень высокой и что расходы на смягчение изменения климата по сравнению с нею гораздо меньше. Говоря экономическим языком, писал Стерн, изменение климата является самым серьезным «рыночным провалом» за всю историю.

Влияние отчета Стерна было гораздо существеннее, чем предполагал кто-либо. Журнал Economist резюмировал реакцию на него следующим образом: «Редко когда отчет с таким количеством графиков и уравнений вызывает столько шума»11.

Среди экономистов из-за этого отчета завязался горячий спор относительно допущений, сделанных Стерном. Однако несмотря на их спор, влияние отчета на политиков и защитников окружающей среды, особенно в Европе, было весьма значительным. Он заполнил вакуум, поскольку выстроил экономическую структуру для расширяющейся системы исследований IPCC^12.

Забота об окружающей среде

Компании начали демонстрировать заботу об окружающей среде. Некоторые фокусировались на изменении климата и ломали головы над тем, как приспособиться к грядущей эпохе регулирования выбросов углекислого газа. Джон Хотон, бывший глава Метеорологического бюро Великобритании, был одним из авторов научной оценки в первых трех отчетах IPCC. В середине 1990-х гг. у него завязался диалог с компанией British Petroleum (BP). Однажды он приехал в офис BP в Лондоне на встречу с группой менеджеров высшего звена. Во время разговора постоянно всплывал вопрос: «Можете ли вы это подтвердить?» Хотон отвечал отрицательно. Но факты убеждали.

Одним из тех, кого они убедили, был Джон Браун, тогдашний генеральный директор BP. Ознакомившись с отчетами IPCC, Браун решил, что BP следует серьезно отнестись к проблеме изменения климата и начать двигаться в этом направлении. В мае 1997 г. он выступил с речью в Стэнфордском университете. «Игнорировать эту проблему было бы неразумно и потенциально опасно, – сказал Браун. – Мы должны сосредоточиться на том, что можно и нужно сделать, не потому, что есть уверенность в том, что изменение климата уже происходит, а потому, что вероятность этого игнорировать не следует»13.

Впервые крупная фигура в нефтяной индустрии – а возможно, и в энергетической индустрии в целом – публично высказала такую позицию. Другие представители индустрии заметили, что «BP становится зеленой», и очень скоро получили подтверждение: компания заявила, что ее логотип теперь расшифровывается не только как «British Petroleum», но и как «Beyond Petroleum» («не только нефть»). За выступлением Брауна последовал ряд инициатив в компании: сокращение выбросов углекислого газа, поиск альтернативных источников энергии, создание внутренней системы торговли углекислым газом. Оно также вызвало спор с Royal Dutch Shell, которая, ссылаясь на свой последний годовой отчет, заявила, что первой из международных нефтяных компаний стала рассматривать изменение климата как серьезную угрозу.

Тем временем большинство американских энергетических компаний по-прежнему разделяли позицию организации Global Climate Coalition, которая подвергала сомнению взгляд IPCC и выступала против инициатив в области изменения климата. Коалиция заявляла, что «радикальное сокращение выбросов в США может привести к высокой безработице, снижению конкурентоспособности американских товаров и другим серьезным экономическим последствиям».

В начале нового столетия в корпоративной среде проблеме изменения климата стали уделять больше внимания. Подразделения General Electric эксплуатируют самые разные энергетические установки – от газовых турбин до ядерных реакторов. Недавно General Electric приобрела компанию, специализирующуюся на ветрогенераторах. Генеральный директор GE Джефф Иммелт неоднократно слышал от своих менеджеров, что клиенты все больше интересуются «экологически чистыми» решениями. Это помогло GE подготовить почву для запуска кампании «Экомышление» (Eco-imagination) и переориентировать большую часть своих подразделений в этом направлении.

Корпоративная среда определенно менялась. Большое число компаний уделяли повышенное внимание природоохранной составляющей корпоративной стратегии. В 2007 г. девять ведущих промышленных компаний и энергокомпаний, в том числе BP и General Electric, а также четыре природоохранных организации создали коалицию U. S. Climate Action Partnership (USCAP) для совершенствования законодательства по климату. К 2009 г. в ее состав входило уже 25 компаний. Тем временем Global Climate Coalition, которая выступала против регулирования вопросов, связанных с климатом, прекратила свое существование из-за серьезных разногласий между ее членами^14.

Нобелевская премия

Ничто не подчеркивало тот факт, что проблема изменения климата стала проблемой мирового значения, отчетливее, чем произошедшее в городской ратуше Осло 10 декабря 2007 г. В тот день парламент Норвегии присудил Нобелевскую премию мира Элу Гору и Межправительственной группе экспертов по изменению климата (IPCC).

«Прежде всего мы должны сделать совместное спасение окружающей среды планеты главным организующим принципом мирового сообщества», – сказал Гор на церемонии вручения Нобелевской премии. Мир, по его словам, столкнулся с «критической ситуацией планетарного масштаба»15.

Гора на фотографиях, сделанных в Осло, узнать было несложно. Но рядом с ним стоял еще один человек, выглядевший довольно несуразно в пиджаке а-ля Неру, с длинными черными волосами и черной с проседью бородой. Он называл себя «бородатым лицом IPCC». Это был Раджендра Пачаури, индийский экономист и инженер, который принимал награду от лица IPCC, поскольку был ее главой. Пачаури осуществлял координацию деятельности сложной глобальной сети, которая включала 450 ведущих авторов, 2500 научных экспертов и 800 авторов, представлявших 113 стран.

Роль Пачаури также говорила о все более активном участии развивающихся стран в этом процессе. В 1982 г. он стал директором TERI, одного из ведущих исследовательских институтов Индии. Вскоре после этого Пачаури занялся проблемой изменения климата. В 1988 г. его избрали главой Международной ассоциации экономики энергетики. «Парниковый эффект уже не является абстрактной теорией, – сказал он в своей речи по случаю избрания. – Мы можем отложить на потом углубленное изучение этой темы, но тогда рискуем остаться изолированными и близорукими». Его слова были встречены непониманием. «Люди подумали, что я сошел с ума», – позже говорил Пачаури. В последующие годы он стал одним из главных советников правительства Индии по вопросам экологии и активно включился в деятельность в области изменения климата на международном уровне.

Нобелевская премия, по его словам, «безусловно, привлекла внимание к проблеме». Она также принесла IPCC еще большее признание и укрепила ее роль на международной арене. Вскоре после получения награды Пачаури заявил на конференции CERAWeek в Хьюстоне, что предостережение IPCC «основано не на теориях и предположениях. Оно основано на анализе реальных данных, которых сегодня так много, что пространства для сомнений практически не остается»16.

Штат Массачусетс против Epa: дело рассматривает верховный суд

Политический ландшафт в США менялся. В ряде штатов были утверждены целевые уровни выбросов. Некоторые учредили региональные программы ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими. А законодательный орган штата Калифорния одобрил законопроект, который предусматривал снижение выбросов в штате к 2020 г. до уровня 1990 г.

В 2006 г. демократы получили большинство как в сенате, так и в палате представителей впервые за 12 лет. Демократы были полны решимости принять закон об изменении климата. Нэнси Пелоси, новый спикер палаты представителей и первая женщина-спикер за всю историю США, объявила, что изменение климата является для нее «главным вопросом». Чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений, она создала Специальный комитет по вопросам энергетической независимости и глобального потепления^17.

Всего несколько месяцев спустя, весной 2007 г., изменился и правовой ландшафт, причем радикальным образом. На протяжении ряда лет до этого шел юридический спор о том, позволяет ли Закон о чистом воздухе регулировать выбросы углекислого газа как «загрязняющего вещества». В 2001 г. администрация новоизбранного президента Буша-младшего заключила, что это толкование, скорее всего, является неверным. Парниковые газы в Законе о чистом воздухе даже не упоминались. «Углекислый газ, согласно Закону о чистом воздухе, не является “загрязняющим веществом”», – заявил Буш тоном, не допускающим возражений. Казалось, в этом вопросе поставлена точка^18.

Однако затем штат Массачусетс подал в суд на EPA, заявив, что агентство не осуществляет регулирование выбросов парниковых газов, в частности углекислого газа, выбрасываемых автомобилями. Несмотря на то, что апелляционный суд вынес решение не в их пользу, Верховный суд США принял дело к рассмотрению. Массачусетс заявил, что отсутствие регулирования выбросов углекислого газа новыми автомобилями способствует глобальному потеплению, которое ведет к повышению уровня Мирового океана, грозящему затоплением прибрежных районов штата.

2 апреля 2007 г. Верховный суд вынес вердикт, который назвали «самым важным решением по окружающей среде всех времен». А самое главное, суд постановил, что углекислый газ – несмотря на то, что он выделяется не только при сжигании углеводородов, но и при выдыхании воздуха живыми существами, – действительно является загрязняющим веществом, которое «вполне может представлять угрозу для здоровья и благополучия людей». Также суд охарактеризовал позицию EPA в отношении регулирования выбросов как «своевольную» и «не соответствующую закону»19.

Последствия такого решения были весьма существенными, поскольку означали, что, если конгресс США не закрепит законодательно регулирование выбросов углекислого газа, EPA будет вправе задействовать свои регуляторные механизмы, чтобы достичь этой цели путем принятия «заключения о наличии угрозы». Теперь две из трех ветвей власти требовали от правительства немедленно принять меры для обеспечения контроля за выбросами углекислого газа.

Администрации Буша пришлось поломать голову над тем, как отреагировать на решение Верховного суда. Примерно тогда же появились первые результаты исследований в рамках Программы изучения изменения климата Джеймса Махоуни. «Большая часть результатов говорила о существовании реальной проблемы, – вспоминал Сэмюель Бодман, тогдашний министр энергетики. – Но заниматься этой проблемой очень непросто». Тем временем на международной арене премьер-министр Великобритании Тони Блэр и канцлер Германии Ангела Меркель продолжали оказывать давление на Буша.

По этим причинам проблема изменения климата вернулась в политическую повестку дня администрации президента. В своем обращении к нации в 2007 г. Буш заявил, что США должны «взяться за такую серьезную проблему, как изменение климата на планете». Но они не пойдут обременительным путем Киото и Организации Объединенных Наций. США свели вместе 17 стран, на которые приходилась львиная доля мировых выбросов антропогенного углекислого газа. Администрация Буша даже придумала название для этой новой группы – «Лидеры по выбросам».

«Однако когда мы разослали приглашения, – сказала тогдашний заместитель госсекретаря Пола Добрянски, – нам ответили из этих стран, что им не нравится название “лидеры по выбросам”»20.

Замечание было резонным, ведь словосочетание «лидеры по выбросам» имеет негативный оттенок. «Лидеры по выбросам» стали «Ведущими экономиками». Это были страны, на которые приходилось 80 % мирового ВВП, которые потребляли 80 % мировой энергии и производили 80 % мирового углекислого газа. Иными словами, именно эти страны могли оказывать наибольшее влияние на климат. К тому же, поскольку в их число входили такие государства, как Китай, Индия и Бразилия, появлялась возможность устранить противоречия между развитыми и развивающимися странами.

Такая позиция администрации в корне отличалась от ее позиции в начале президентства Буша семью годами ранее. Но время администрации подходило к концу.

Глава 25

В поисках консенсуса

В выходные после инаугурации Барака Обамы сотрудники администрации срочно рассылали в Вашингтоне телефонные и электронные приглашения на первое выступление президента в Белом доме в понедельник. Те, кто собрался тем холодным утром у восточных ворот Белого дома (многие все еще пребывали в постинаугурационной эйфории), были уверены, что пришли на мероприятие, посвященное проблемам энергетики. На самом же деле мероприятие в Восточном зале было посвящено проблеме изменения климата – проблеме, которая с этого момента должна определять энергетическую политику.

«Дни, когда Вашингтон тянул время, прошли, – сказал новый президент и добавил: – Америка не будет заложником разогревающейся планеты». Приоритет президента был очевиден. Осознавая это, в палате представителей задались целью законодательно закрепить систему ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими^1.

Эту инициативу продвигали Генри Уоксмен, глава Комитета по вопросам энергетики и торговли, и Эдвард Марки, глава Специального комитета по вопросам энергетической независимости и глобального потепления, созданного спикером Нэнси Пелоси двумя годами ранее.

Теперь, в 2009 г., когда Барак Обама был президентом, а демократы имели большинство в конгрессе, у Уоксмена с Марки появились возможности для продвижения системы ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими и, таким образом, преобразования основ экономики США.

Кнуты и пряники

Но как подойти к преобразованию такой махины, как энергетика, автомобилестроение и транспорт, строительство, производство и все остальное? Стратегия Уоксмена и Марки состояла из двух частей. Первая заключалась в том, чтобы привлекать людей преимуществами системы ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими, т. е. бесплатной раздачей разрешений определенным отраслям, а не их продажей на аукционе. Это был пряник. И его стоимость исчислялась миллиардами долларов.

Второй частью стратегии был кнут – Агентство по охране окружающей среды. Как сказал Марки, «нужно было выбирать – закон или регулирование». В отсутствие закона EPA, в соответствии с решением Верховного суда, будет действовать как до принятия Закона о чистом воздухе и станет регулировать выбросы углекислого газа командно-административным методом. Причем, в отличие от конгресса, EPA не сможет предложить ни стимулов, ни смягчения. Никаких пряников, только кнут.

Уоксмен и Марки сколотили внушительную коалицию. Закон о чистом воздухе с поправками 1990 г. и последующее сокращение выбросов диоксида серы стали моделью того, что они хотели сделать с системой ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими. В целом с помощью этой системы они рассчитывали ускорить получение результатов, уменьшить расходы и усилить эффект. Но Марки помнил и другую историю – то, как цифровая революция преобразовывала американскую экономику. Как он выразился, «предоставляя стимулы, мы создаем благоприятную среду для инновационной деятельности»2.

Если широкополосная революция создала, по его подсчетам, новую стоимость, примерно в триллион долларов, то дарвиновская конкуренция, подстегиваемая изменением климата, должна привести к появлению новых отраслей и создать стоимость, равную нескольким триллионам долларов.

По мере рассмотрения и доработки законопроекта профильным комитетом его объем вырос с 600 до 1400 страниц. Он предусматривал сокращение выбросов углекислого газа на целых 83 % к 2050 г. по сравнению с уровнем 2005 г. Это означало, что инвестиции в энергетику в США будут нацелены прежде всего на снижение выбросов углекислого газа. И если не будет разработан экономически эффективный способ крупномасштабного улавливания и захоронения углекислого газа, то нефть, природный газ и уголь по большей части исчезнут, а все, что зависит от этих видов топлива, изменится. Это была энергетическая система, неведомая американцам и американской экономике.

Некоторые утверждали, что подобное невозможно осуществить так быстро, что энергетический сектор более сложен, более капиталоемок, более долгосрочен, чем сектор телекоммуникаций, а следовательно, меняться он будет гораздо медленнее. Они сомневались, что в обозримом будущем появится эффективная технология улавливания и захоронения углекислого газа. Многие недоумевали, зачем вводить сложную систему ограничения выбросов с помощью квот, если можно ввести прямой налог на выбросы, что гораздо проще. Другие говорили, что система ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими в любом случае является замаскированным налогом, и называли ее «системой ограничения выбросов с помощью квот и налогообложения». Они утверждали, что ее внедрение повлечет серьезные последствия и к тому же расходы существенно недооценены. Так, Средний Запад с его преимущественно угольными электростанциями серьезно пострадает, как и сельское хозяйство.

Конгресс собирался создать огромный рынок углекислого газа – более крупный, чем любой другой рынок, – как раз тогда, когда Великая рецессия породила глубокое недоверие к рынкам. Углекислый газ должен стать «активом», «валютой». От ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими, предостерегали критики, выиграет не окружающая среда, а Уолл-стрит и прочие, которые быстро смекнут, как торговать и играть на рынках углекислого газа.

26 июня 2009 г. законопроект был одобрен 219 голосами «за» при 212 голосах «против». Однако законопроект должен был пройти еще и сенат.

Китай: подход, выигрышный для всех

В 2007 г., по некоторым оценкам, выбросы углекислого газа в Китае превысили выбросы углекислого газа в США. К 2030 г., если не принять соответствующих мер, его выбросы углекислого газа, прогнозировали специалисты, превысят выбросы стран – членов Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) вместе взятых. Из-за роста объема выбросов Китай все сильнее критиковали на международной арене.

Пекин ответил трояко. Во-первых, он заявил, что потребление энергии и выбросы углекислого газа в расчете на душу населения в Китае в разы меньше, чем в США и в странах Европы. Во-вторых, он подчеркнул, что Китай все еще является относительно бедной страной, осуществляющей экономические преобразования, через которые страны Европы и Северной Америки (а также Япония) прошли несколько десятилетий назад, а потому его не следует лишать тех возможностей, которые имели развитые страны. При этом Китай подчеркнул, что выбросы развитых стран – это «выбросы ради роскоши», а выбросы развивающихся стран – «выбросы ради выживания». В-третьих, он отметил, что одной из причин столь быстрого роста потребления энергии и, соответственно, роста выбросов в Китае является перенос значительной части энергоемкого производства стран Европы и Северной Америки в Китай, так как сами они теперь ориентируются на услуги и потребление. Как сказал бывший глава Национальной комиссии по вопросам развития и реформ Китая, «увеличение потребления энергии в Китае по большей части напрямую связано с уменьшением потребления энергии в других странах и регионах»3.

Было очевидно, что международного режима в отношении изменения климата без Китая не будет. Но позиция Китая по этому вопросу менялась. В 2006 г. правительство страны обнародовало документ под названием «Национальная оценка изменения климата». Он представлял собой отчет о четырехлетнем исследовании, в котором участвовали 20 министерств и которое в значительной мере отражало структуру IPCC. Благодаря ему вырос уровень осведомленности руководства страны о проблеме изменения климата и связанных с ней рисках.

Накануне Всемирного дня окружающей среды в 2007 г. правительство обнародовало первую «национальную стратегию в отношении изменения климата», где отмечалось, что «тенденция к изменению климата в Китае в будущем станет еще более заметной». В ней говорилось, что основными направлениями деятельности для Китая являются рациональное природопользование и эффективность использования энергии, а также изменение топливного баланса, защита экосистемы, восстановление лесов и разработка энергетических технологий мирового класса. Вместо угля в Пекине, Шанхае и других городах в качестве топлива будет использоваться природный газ и импортируемый сжиженный природный газ.

Позиция Китая по проблеме климата изменилась как по научным, так и по практическим причинам. Засухи и наводнения подчеркивали риски, связанные с изменением климата. Китайские ученые и руководство страны задумались над тем, к чему глобальное потепление может привести на западе страны, с его «водонапорной башней Азии» – ледниками и снегами Гималаев и Тибетского плато, которые подпитывают крупные реки Китая. На востоке страны из-за роста уровня Мирового океана под угрозой затопления могут оказаться низинные прибрежные районы, где создается значительная часть ВВП страны. Засухи, опустынивание, экстремальные погодные явления и нестабильность в сельскохозяйственном производстве – таковы возможные последствия изменения климата.

Не следует недооценивать и внутренний эффект этой проблемы, потому как изменение климата является очень веским основанием, чтобы заняться локальным загрязнением воздуха и воды, наблюдающимся в большинстве районов страны и уже превратившимся в серьезный внутриполитический вопрос. Это также действенный инструмент повышения эффективности экономики, в частности энергоэффективности.

Существуют и другие практические аспекты. Китай тесно интегрирован в международную торговую и финансовую систему. С вопросом изменения климата Китай сталкивается практически на каждой экономической конференции. Угрозы основных торговых партнеров ввести ограничения в связи с нежеланием Китая сокращать выбросы вызывают у руководства обеспокоенность. Такие настроения являются завуалированным протекционизмом и не имеют серьезных оснований, так как большая часть товаров, экспортируемых Китаем, это продукция отраслей с низкими выбросами углекислого газа. Однако руководство Китая вряд ли хочет, чтобы страну обвиняли в противодействии международному сотрудничеству в области изменения климата, не говоря уже о потенциальных затратах. Китай пришел к выводу, что его присоединение к политике в отношении изменения климата должно стать ключевым элементом отношений с США и странами Европы и уменьшить политические и торговые разногласия. Глава КНР Ху Цзиньтао сформулировал позицию государства по этому вопросу в 2009 г., призвав ООН выработать такой подход к проблеме изменения климата, от которого выиграют и развитые, и развивающиеся страны^4.

Индия: агностик в вопросе климата

Индию и Китай часто рассматривают вместе, подразумевая, что у них примерно одинаковые перспективы. У этих стран есть общие интересы, например гималайская «водонапорная башня», подпитывающая их реки. Однако в целом позиции Индии и Китая различаются. Хотя при производстве электроэнергии Индия использует главным образом уголь и также сжигает большие объемы биомассы, на нее приходится всего около 5 % мировых выбросов углекислого газа, а на Китай – 23 %, что, в принципе, неудивительно: индийская экономика примерно вчетверо меньше китайской. Традиционно Индия на международных переговорах по изменению климата подчеркивает, что она является развивающейся страной с высоким уровнем бедности и что ее не следует наказывать за выбросы, которые развитые страны производят уже более двух столетий. К тому же, по словам министра окружающей среды Индии Джайрама Рамеша, для индийского политика согласиться с США или ЕС по вопросу изменения климата – значит подписать себе смертный приговор.

Но по мере того как Индия все больше интегрируется в мировую экономику, ее подход меняется. Когда премьер-министр Манмохан Сингх назначил Рамеша на пост министра окружающей среды, он проинструктировал его: «Не Индия создала проблему глобального потепления. Но постарайтесь сделать так, чтобы Индия участвовала в ее решении».

После этого тональность изменилась. «Самая уязвимая к изменению климата страна в мире – Индия, – сказал Рамеш на парламентских дебатах. – Мы зависим от муссонных дождей… они для нашей страны жизненно важны… Мы скорбим, когда муссонные дожди слабы, и счастливы, когда они обильны… Неопределенность в отношении муссонных дождей, обусловленная изменением климата, является для Индии главным приоритетом».

Также обеспокоенность вызывали ледники. «То, что произойдет с гималайскими ледниками, повлияет на обеспеченность нашей страны водой». Вместе с тем, по его замечанию, пока еще точно не известно, из-за чего уменьшаются ледники – из-за глобального потепления или же вследствие «естественного процесса циклического характера».

Рамеш высказал необычную для министра окружающей среды точку зрения: «Климатологический мир делится на три части – атеисты, агностики и евангелисты. Я в вопросе климата отношу себя к агностикам». Для Рамеша повседневные вопросы загрязнения воды и воздуха в стране «более важны и безотлагательны, чем проблема изменения климата»5.

После Второй мировой войны державы, которые вели переговоры о послевоенном устройстве мира, – США, Великобританию, Францию и СССР – стали называть «Большой четверкой». В переговорах по международному режиму в отношении изменения климата сформировалась новая «большая четверка» – США, ЕС, Китай и Индия плюс Бразилия, роль которой существенно возросла. Это стало очевидно на Копенгагенской конференции по вопросам климата, состоявшейся в декабре 2009 г.

«Хопенгаген»

Копенгагенская конференция должна была продолжить дело Киото – многие ожидали, что на ней будет заключено новое международное соглашение. На исследование климата за 12 лет после Киото были потрачены миллиарды долларов. Теперь между правительствами и массмедиа существовал куда больший консенсус в вопросе изменения климата. Неудивительно, что Копенгагенскую конференцию задолго до ее начала окрестили «Хопенгагеном» (от англ. hope – надежда).

В Копенгаген приехали 113 глав государств и представителей правительств, и одна только перевозка делегатов превратилась в серьезную проблему, поскольку попасть на конференцию желали еще и десятки тысяч активистов неправительственных организаций.

Несмотря на всю подготовительную работу, консенсуса по основным вопросам до начала конференции достичь не удалось. Было очевидно, что США не согласятся в Копенгагене на юридически обязательное соглашение, поскольку сенат еще не одобрил законопроект по климату. Не менее очевидно было и то, что ведущие развивающиеся страны не согласятся встать на одну доску с развитыми странами. А если так, то убедить сенат США одобрить законопроект по климату будет гораздо сложнее.

Большое количество делегаций, огромное число участников, отсутствие консенсуса по основным вопросам – все это привело к хаотичности конференции, которая с каждым днем все больше разочаровывала собравшихся. Росла вероятность того, что соглашение не будет заключено вообще.

Барак Обама прибыл в Копенгаген рано утром ближе к завершению конференции. Вскоре после его приезда госсекретарь Хиллари Клинтон сказала ему: «Копенгаген – это худшая встреча из всех, на которых мне довелось присутствовать, начиная со школьного совета в восьмом классе».

После встречи с группой глав государств Обама сказал сотрудникам своей администрации, что ему необходимо немедленно встретиться с премьер-министром Китая Вэнем Цзябао.

В конце длинного коридора Обама наткнулся на охранника, стоявшего возле комнаты, закрепленной за китайской делегацией. Несмотря на все усилия охранника, Обама проскочил мимо него и ворвался в комнату. Там он, к своему удивлению, обнаружил не только Вэня, но и других членов новообразованной группы BASIC – президента Бразилии Инасио Лула да Силву, президента Южной Африки Джейкоба Зуму и премьер-министра Индии Манмохана Сингха, – которые спешно пытались выработать общую позицию. Они были не меньше удивлены появлению президента США, но не стали возражать против его присутствия. Он сел рядом с Лулой напротив Вэня. Вэнь, оправившись от удивления, передал Обаме проект соглашения, над которым они работали.

Наконец, после ряда взаимных уступок, некоторые из которых дались с трудом, они пришли к окончательному варианту. Обязательных целей не будет. Вместо этого развитые и развивающиеся страны возьмут на себя обязательство сократить выбросы. Также оговаривалось, что «смягчающие меры», предпринимаемые развивающимися странами, «подлежат международной оценке, документированию и верификации». Главной целью соглашения было не допустить роста средней температуры на планете более чем на 2 °С. Остальные участники конференции восприняли соглашение без особого энтузиазма и по большей части несколько раздраженно. Его так и не приняли.

Копенгагенское соглашение было сдерживающей акцией. Такой исход указывал на то, что Организация Объединенных Наций слишком велика и громоздка, чтобы выработать план действий в отношении климата. Ответ следовало искать в переговорах между гораздо меньшим количеством стран, на которые приходится наибольшая доля ВВП и наибольшая доля выбросов. Это означало возврат к «Ведущим экономикам», т. е. к объединению, которое сначала назвали «Лидеры по выбросам» и участников которого Джордж Буш-младший в 2007 г. собрал в Вашингтоне в поисках более работоспособной альтернативы Организации Объединенных Наций в сфере изменения климата^6.

Копенгаген был не единственным разочарованием для тех, кто надеялся на существенный прогресс в формировании режима в отношении изменения климата. Вторым разочарованием стало произошедшее (точнее, непроизошедшее) в конгрессе США. Провести законопроект по климату через сенат оказалось гораздо сложнее, чем через палату представителей. Сенаторы из угольных и энергопроизводящих штатов были не в восторге от данного законопроекта. Принимая во внимание глубокую рецессию и медленное восстановление экономики, многие опасались негативного эффекта закона по климату. А с учетом обвала на Уолл-стрит некоторые сенаторы не испытывали особого энтузиазма в отношении создания огромного нового финансового рынка, рынка углекислого газа. После того как в 2010 г. республиканцы получили большинство в палате представителей, вероятность принятия закона по климату еще уменьшилась.

Здоровье гималаев

Примерно тогда же, в декабре 2009 г., был поставлен под сомнение авторитет самой IPCC. Некто, взломав почтовый ящик, получил доступ к электронным письмам Отделения климатических исследований при Университете Восточной Англии (Великобритания), которое являлось одним из основных исследовательских центров, занимавшихся изучением климата под эгидой IPCC. Многие специалисты по изучению климата и защитники климата считали, что содержимое этих электронных писем вырывается из контекста и неправильно истолковывается. Другие же подозревали отдельных видных ученых в «уловках», чтобы получить нужные результаты, и очернении несогласных. Уловкой, вызвавшей наибольшую полемику, было сведение вместе не согласующихся друг с другом рядов данных, чтобы получить восходящую кривую температуры. Однако по итогам расследования этого скандала, который окрестили «климатгейтом», замешанные исследователи были оправданы, поскольку «не отклонялись от принятой в научном сообществе практики» при работе с данными^7.

Тем не менее скандал породил оживленные дебаты, и четвертый отчет IPCC, обнародованный еще в 2007 г., стал объектом критики. Отец-основатель IPCC Берт Болин призывал придерживаться принципов предельной осторожности и невыхода за рамки фактов. Но «незаменимый человек», осуществлявший координацию климатических исследований, ушел из жизни в том же 2007 г. И теперь многие отмечали, что в последнем отчете IPCC резюме для политиков было гораздо более категоричным, чем сам отчет. К тому же обнаружились явные упущения. Так, источником информации для отчета о таянии ледников в Андах был журнал для любителей пеших прогулок, в котором публиковались в основном интервью с проводниками. Но наибольшая полемика развернулась вокруг утверждения, что ледники в Гималаях, в том числе тот, что подпитывает реку Ганг, тают так быстро, что могут исчезнуть к 2035 г., «если не раньше». Это был один из самых жестких прогнозов четвертого отчета IPCC.

Министр окружающей среды Индии поручил индийским ученым провести исследование, результаты которого поставили под сомнение это утверждение. В отчете говорилось, что тогда как многие ледники тают, один ледник наступает. «Гималайские ледники отступают, – сказал ученый, написавший этот отчет. – Но в этом нет ничего экстраординарного». В частности, в отчете отмечалось, что ледник Ганготри, который подпитывает реку Ганг, быстрее всего отступал в 1977 г., а сегодня он «практически не движется».

Это исследование породило бурю протестов. Раджендра Пачаури, глава IPCC, назвал его «высокомерным» и «примером колдовской науки», типа той, которой занимаются «отрицающие изменение климата». Но затем выяснилось, что дата, 2035 г., не является результатом тщательных исследований – она прозвучала в телефонном интервью журналиста английского научного журнала с каким-то индийским ученым в 1999 г. Это утверждение включила в свой отчет одна природоохранная организация, а затем его «просто скопировали в отчет об оценке IPCC».

«Здоровье гималайских ледников вызывает беспокойство, – заявил Джайрам Рамеш, министр окружающей среды Индии. – Но паникерское утверждение IPCC, что они исчезнут к 2035 г., совершенно не подкреплено научными фактами». А ученый, который давал то самое телефонное интервью в 1999 г., теперь заявлял, что его комментарии «носили характер предположений» и что он не называл конкретной даты. Он также заметил, что он – не «астролог», но вместе с тем подчеркнул, что ледники находятся в «жалком состоянии».

IPCC внесла поправку в отчет и принесла извинения.

Последующие отчеты IPCC сохранили прежний дух, но процесс пострадал в определенной мере, и, как следствие, было предложено допущение о более значительной неопределенности, о которой подумывали еще до осени 2009 г. К тому же опросы общественного мнения по всему миру показали, что интерес к проблеме глобального потепления и поддержка стратегий в области изменения климата снижаются – по крайней мере временно^8.

Экстремальные погодные явления

Как и сама погода, общественное мнение о климате переменчиво. Но летом 2010 г. в умах политиков и общественности традиционная грань между краткосрочными колебаниями погоды и долгосрочными климатическими тенденциями, которые формируются в течение десятилетий, столетий и тысячелетий, стерлась. Некоторые политические лидеры начали переходить от рисков изменения климата к угрозе ухудшения климата. Экстремальные погодные явления накрыли практически всю планету. В ряде районов США установилась засуха, другие районы страны заливали дожди, а восточное побережье изнывало от аномально жаркой погоды, которая испытывала на прочность как терпение людей, так и систему электроснабжения. В Пакистане и западной части Китая продолжительные ливни вызвали наводнение невиданных масштабов. Только в Пакистане из-за него пришлось покинуть жилища 20 млн человек, все они нуждались в еде, питьевой воде и крыше над головой. На большей части территории России установилась тропическая жара. Дневная температура не опускалась ниже 35 °С, из-за продолжительной засухи начались лесные и торфяные пожары, дым от которых накрыл Москву. Треть посевов пшеницы в России погибла, что вынудило правительство страны ввести запрет на экспорт зерновых и вызвало скачок цен на пшеницу на мировом рынке. «В нашей стране такой жаркой погоды не было в течение 50 или 100 лет, – сказал президент Дмитрий Медведев. – К сожалению, то, что происходит сейчас… свидетельствует об изменении климата на планете, потому что мы никогда в истории не сталкивались с такими погодными условиями. Это означает, что нам необходимо изменить подход к работе, изменить методы, которые мы использовали ранее».

«Сегодня все говорят об изменении климата», – добавил он.

Говорил об этом и занимавший тогда пост премьер-министра Владимир Путин. Во время посещения научно-исследовательской станции на севере страны в августе 2010 г. он сказал: «Климат меняется. В этом году мы поняли это, когда столкнулись с условиями, приведшими к пожарам». Тем не менее Путин заметил, что он еще не получил четкого ответа на вопрос, следствием чего является изменение климата – деятельности человека или же того, что «Земля живет собственной жизнью и дышит»9.

Попытки вернуть переговорный процесс по климату в прежнее русло не прекратились, но большого успеха они не принесли. После Копенгагена все встречи говорили о том, что путь легким не будет.

От пряника к кнуту

США после Копенгагена обязались сократить выбросы на 17 % к 2020 г. по сравнению с уровнем 2005 г. Когда в сенате «застрял» законопроект о системе ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими, вероятность реализации законодательных мер в ближайшем будущем упала практически до нуля. Так как законодательный путь был перекрыт, администрация Обамы переключилась с пряника на кнут, обратившись к регулированию. Это была епархия EPA. В 2009 г. агентство, воодушевленное решением Верховного суда по делу «Штат Массачусетс против EPA», вынесло «заключение о наличии угрозы», которое гласило, что выбросы парниковых газов представляют угрозу для здоровья и благополучия людей, а потому они подлежат регулированию в соответствии с Законом о чистом воздухе.

После вынесения заключения о наличии угрозы EPA приступило к многолетнему процессу разработки норм, ограничивающих выбросы как для автомобилей и грузовиков, так и для электростанций и заводов. Главным для правительства было не допустить строительства новых угольных электростанций и подтолкнуть к закрытию все большего числа существующих электростанций.

Но действия EPA, направленные на регулирование выбросов из стационарных источников, вызвали негативную реакцию. Сопротивление регулированию выбросов парниковых газов вылилось в противодействие EPA в конгрессе и в штатах. Оппоненты регулирования выбросов углекислого газа утверждали, что EPA выходит за рамки полномочий, что введенные ею правила наносят вред экономике и что агентство идет против воли людей.

Исход битвы вокруг регулирования выбросов углекислого газа будет зависеть от состава конгресса США в течение последующих пяти лет и баланса голосов. Он также даст ответ на вопрос, быть или не быть международному режиму в отношении изменения климата, и если да, то какую форму он примет^10. Тем временем в 2012 г. выбросы углекислого газа в США снизились до уровня 1992 г., того самого года, в котором состоялся саммит по вопросам изменения климата. Основной причиной этого было не регулирование, а более дешевый природный газ, который быстро вытеснял уголь из электроэнергетики.

Наследие ледников

Вопрос изменения климата трансформировался практически до неузнаваемости с тех времен, когда его впервые подняли несколько ученых и натуралистов. Они хотели знать, откуда взялись ледники и что с ними происходит. Действительно ли некогда был гораздо более холодный, ледниковый период? И могут ли ледники вернуться и раздавить нашу цивилизацию? Они задавали вопросы и об атмосфере. Почему в дневные часы нет палящего зноя, а в ночные – леденящего холода? Действительно ли атмосфера является оболочкой, которая отделяет Землю от космического пространства и делает возможной жизнь на планете?

Джона Тиндаля, бродившего по Альпам в середине XIX в., потрясло «дикое великолепие» ледников, огромные массы льда вызвали «изумление», которое перешло в «благоговение». Именно благоговение подвигло его заняться исследованием того, как атмосфера удерживает солнечное тепло и стабилизирует температуру.

Чарльз Килинг столетие спустя (в 1958 г.) впервые поднялся на метеорологическую станцию на горе Мауна-Лоа на Гавайях, чтобы начать исследования. Тогда его прибор показал, что содержание углекислого газа в атмосфере составляет 315 частей на миллион. Через полвека концентрация углекислого газа в атмосфере составляла уже 394 части на миллион. Изменение климата стало предметом исследований для тысяч ученых, на эти исследования выделялись десятки миллиардов долларов. Изменение климата также стало приоритетным вопросом политики. Основная цель сейчас заключается в том, чтобы не допустить повышения концентрации углекислого газа до 450 частей на миллион – в противном случае последствия изменения климата будут весьма серьезными. Пока же некоторые предупреждают, что дальнейшее увеличение содержания углекислого газа в атмосфере может привести к таянию льда на планете и к «безледниковому» периоду.

Другие говорят, что границы неопределенности шире, знания о том, как формируется климат, пока нельзя назвать исчерпывающими и что погоде всегда были присущи колебания. Некоторые также считают, что не допустить увеличения концентрации углекислого газа до 450 частей на миллион нереально, а вероятность быстрого отказа от ископаемого топлива, которое дает около 80 % всей энергии, очень мала.

Несмотря на все дебаты в сфере науки и политики, повышение статуса проблемы изменения климата и деятельность по регулированию выбросов углекислого газа преобразуют энергетическую политику и рынки, стимулируя инвестиции, порождая конфликты и подталкивая к поиску новых технологий. Это придает значительный импульс кампании за повышение эффективности использования энергии, получение энергии с меньшими выбросами углекислого газа или вовсе без них и за развитие возобновляемых источников энергии.

Часть V

Новые источники энергии

Глава 26

Возврат к возобновляемым источникам энергии

Это была первая и единственная за всю историю пресс-конференция, которая проводилась на крыше Белого дома. 20 июня 1979 г. президент Картер вместе с супругой Розалин в сопровождении свиты и прессы поднялись на крышу, чтобы ввести в действие солнечный водонагреватель. «Никто никогда не сможет ввести эмбарго на солнце», – заявил Картер. Он сказал, что устройство стоит $28 000, но поспешил добавить, что оно окупится через 7–10 лет, учитывая высокие цены на энергоресурсы. «Через пару десятилетий, – отметил он, – этот солнечный водонагреватель может стать частицей одного из самых больших и увлекательных предприятий, которые когда-либо осуществлялись американским народом, <…> использования энергии солнца». Или же «он может стать раритетом, музейным экспонатом».

И там, на крыше Белого дома, Картер поставил большую цель: к 2000 г. на солнце должно приходиться 20 % всей производимой в США энергии. Он пообещал потратить $1 млрд в течение следующего года на реализацию этой инициативы^1.

К моменту этой пресс-конференции в 1979 г. мысль о необходимости перехода на то, что тогда называли солнечной энергией (а позднее – возобновляемыми источниками энергии), уже постоянно присутствовала во взглядах на перспективы энергетики. Нефтяное эмбарго арабских стран в начале десятилетия и недавно начавшаяся иранская революция привели не только к перебоям в поставках черного золота, но и к серьезным опасениям насчет будущего мировой нефти. Все это в сочетании с возрастающей экологической ответственностью делало энергию солнца и возобновляемых источников естественным решением. Она была экологически чистой и обеспечивала стабильность. И к тому же считалась неисчерпаемой. В Вашингтоне придумали стимулы, чтобы быстро раскрутить индустрию возобновляемых источников энергии. Были выделены значительные средства на исследования. В «солнечную» игру включились ученые, крупные и мелкие компании, предприниматели, активисты и энтузиасты.

Но к 20 % не удалось даже приблизиться. За всплеском энтузиазма последовали десятилетия разочарований, крушения иллюзий, банкротств и стагнации. Только в 2004–2005 гг. индустрия возобновляемых источников энергии начала обретать реальные масштабы. Даже в 2011 г. возобновляемые источники в США давали всего 9 % всей производимой энергии по сравнению с 8 % в 1980 г. Без учета гидроэлектроэнергии (доля которой в течение многих лет остается неизменной) и биотоплива (главным образом этанола) в 2011 г. на возобновляемые источники в США приходилось 1,5 % всей вырабатываемой энергии. Примерно такой же ситуация была и в мире.

Однако сегодня возобновляемые источники энергии играют все большую роль и рассматриваются как ключевое решение таких проблем, как энергообеспечение, энергобезопасность и изменение климата. Глава КНР заявил, что Китай должен «воспользоваться возможностями, открывающимися на новом этапе мировой энергетической революции». Европейский союз поставил цель – выйти на 20 %-ную долю возобновляемых источников в энергетике к 2020 г. «Я хочу, чтобы мы стали самым “зеленым” правительством за всю историю», – заявил премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон, обещая «самое радикальное изменение энергетической политики со времен появления АЭС». Канцлер Германии Ангела Меркель сформулировала новую цель для Германии – увеличить долю возобновляемых источников энергии в производстве электроэнергии с 17 до 35 % к 2020 г.

Барак Обама сделал больше любого из своих предшественников для того, чтобы преобразовать энергетическую индустрию и положить в ее фундамент возобновляемые источники энергии. Он поднял возобновляемые источники энергии до ранга главного энергоресурса будущего для США. «Страна, которая является мировым лидером по созданию новых источников энергии, – сказал он, – поведет за собой глобальную экономику XXI в.» И компании, и инвесторы теперь рассматривают возобновляемые источники энергии как значительную и растущую часть огромного глобального энергетического рынка^2.

Однако достичь объявленных целей очень непросто, принимая во внимание масштабы и сложность энергетической системы, которая обслуживает мировую экономику. Сегодня будущее возобновляемых источников энергии определяется главным образом на уровне стратегий и политики. Хотя их стоимость существенно снизилась, они по большей части не могут конкурировать с традиционными источниками энергии. Увеличение расходов, связанных с углекислым газом, вследствие введения налога на выбросы или внедрения системы ограничения выбросов с помощью квот и торговли ими, должно повысить конкурентоспособность возобновляемых источников энергии.

Все идет к тому, что возобновляемые источники энергии после 25-летнего перерыва вновь станут важной частью электроэнергетики. Создается впечатление, что исчез временной провал, связав конец 1970-х гг. со вторым десятилетием XXI в.

Что такое возобновляемые источники энергии

Идея о «возобновляемом источнике энергии» – неисчерпаемом и безвредном для окружающей среды источнике энергии – весьма привлекательна. Но что такое возобновляемые источники энергии? Сделайте запрос на словосочетание «возобновляемые источники», и вы получите ссылки на ряд не связанных друг с другом технологий.

1. Энергия ветра – самый быстроразвивающийся источник, обеспечивает подачу энергии на технологически сложные установки, вырабатывающие электричество, совокупность которых называют «ветроэлектростанцией».

2. Солнечный свет – улавливается фотоэлектрическими преобразователями, зеркалами или другими устройствами, которые концентрируют свет и преобразуют его в электрический ток.

3. Биотопливо – этанол, биодизельное топливо и современные виды биотоплива (из водорослей, целлюлозы или другого сырья), которые являются заменителями бензина, дизельного топлива или даже авиационного топлива.

4. Биомасса – древесина или другой растительный материал, который брикетируется или обрабатывается иным образом и сжигается в энергетической установке; также древесина или навоз, которые в развивающихся странах сжигают для обогрева жилища и приготовления пищи.

5. Геотермальная энергия – горячая вода или пар, который поднимается из-под земли на поверхность и приводит в движение турбину, производящую электроэнергию.

6. Гидроэнергия – падающая вода или вода под давлением, которая приводит в движение турбины, однако плотины все больше подвергаются критике со стороны природоохранных организаций, а потому во многих странах построить их непросто.

7. Пассивное использование солнечной энергии – сегодня пассивные солнечные системы также называют «зелеными домами»; благодаря своему расположению в естественной среде они позволяют снизить потребление энергии, что перекликается с концепцией эффективного использования энергии.

Есть и другие технологии, в том числе использование энергии приливов и отливов. К их числу можно отнести и выработку энергии из мусора, если считать мусор возобновляемым ресурсом. Но основные усилия ученых сосредоточены на технологиях, перечисленных выше. Что объединяет все эти технологии? В их основе не лежат ограниченные ресурсы, они не ограничены какими-либо территориями и, по крайней мере теоретически, не приводят к увеличению выбросов углекислого газа.

В этот перечень необходимо добавить еще одну технологию – батареи для электромобилей. Они, строго говоря, не являются возобновляемым источником энергии, но относятся к этой структуре. Их можно считать возобновляемым источником энергии только в том случае, если электроэнергия, которой они подзаряжаются, является продуктом ветра или солнечного света.

День земли

В 1951 г. Комиссия Пейли, созданная президентом Гарри Трумэном для расследования причин дефицита сырья во время Корейской войны, указала на возможный дефицит нефти в будущем и зависимость от ближневосточной нефти. «Прямое использование солнечной энергии, – отметила она, – является, пожалуй, самым важным технологическим вкладом в решение проблемы дефицита топлива». В 1955 г. президент Эйзенхауэр выступил с тем, что охарактеризовали как «первое президентское послание на тему развития солнечной энергетики», поддержав «движение в направлении более полного использования практически неограниченной энергии солнца». Но за последующие полтора десятилетия в этой сфере произошло совсем немногое^3.

Однако затем всего один день, 22 апреля 1970 г., – День Земли – закрепил новую экологическую культуру в Америке и утвердил ее политическую действенность. Он стал мероприятием общенационального масштаба, целью которого была мобилизация национального сознания. Участие в нем приняли примерно 20 млн американцев. Они проводили демонстрации и шествия, они посещали симпозиумы и диспуты-семинары, они протестовали возле предприятий, загрязняющих окружающую среду, они вытаскивали покрышки и старые бытовые приборы из рек, они устраивали похороны автомобилей в рамках кампании против смога. Главными объектами Дня Земли были грязный воздух, загрязненные реки и моря, токсичные отходы, пестициды и перенаселенность планеты (в те годы популярен был призыв «Остановитесь на двух», обращенный к будущим родителям). Конгресс ушел на парламентские каникулы, так что конгрессмены могли отправиться домой. («Все, – поведал один конгрессмен, – выступят где-нибудь с речью».)

После Дня Земли страна мыслила уже иначе, чем раньше. Спустя несколько месяцев был принят первый Закон о чистом воздухе, а президент Ричард Никсон создал Агентство по охране окружающей среды (EPA). Журнал Time назвал экологию «вопросом года».

Однако один фактор, причем очень важный, был упущен из виду. Если аспекты производства и потребления энергии (к примеру, смог) были среди объектов, то сама энергетика в программу того апрельского дня 1970 г. не входила. «Люди говорили о нефти, газе, угле, атомной энергии и гидроэнергии, – вспоминает организатор Дня Земли Денис Хейз. – Но об “энергетике” не говорил никто»4.

До нефтяного эмбарго 1973 г. энергетический бизнес был обычным бизнесом, точнее, несколькими видами бизнеса. После 1973 г. энергетикой стали интересоваться все.

В Вашингтоне энергетика внезапно превратилась из малозначимого вопроса в вопрос номер один. Произошло это из-за нефтяного эмбарго 1973 г., взлета цен на бензин и длинных очередей на бензоколонках^5.

В 1974 г. был принят первый из ряда законов о солнечной энергии, и федеральные ассигнования на исследования резко выросли. Именно тогда родилась современная индустрия возобновляемых источников энергии, правда, термин «солнечная энергия» употреблялся в то время применительно к большинству возобновляемых источников энергии. В 1975 г., втором году президентства Джеральда Форда, в Вашингтон приехали около 5000 человек, чтобы принять участие в конференции по солнечной энергетике. «Солнечная энергия внезапно обрела уважение, – писала The New York Times. – Всего несколько лет назад ее в США считали темой экофанатов».

В середине 1970-х гг. движение в защиту окружающей среды сосредотачивалось на энергетических вопросах: оно проводило акции протеста против атомной энергии и пропагандировало солнечную энергию. Одним из ее приверженцев был Эймори Ловинс, американец, который изучал физику в Оксфорде и работал в организации «Друзья Земли». Ловинс написал статью для журнала Foreign Affairs о том, что он называл «мягким путем». В ней утверждалось, что повышение эффективности использования энергии и возобновляемые источники энергии более продуктивны и менее затратны, чем «жесткий путь» – нефть, газ, уголь и атомная энергия. В 1977 г. вышла в свет первая книга инициатора Дня Земли Дениса Хейза «Лучи надежды: Переход к постнефтяному миру» (Rays of Hope: The Transition to a Post-Petroleum World). По случайному совпадению, в день ее презентации в Нью-Йорке произошла серьезная авария в системе электроснабжения, из-за чего полгорода осталось без света^6.

Но самым важным импульсом для развития возобновляемых источников энергии стал приход в январе 1977 г. в Белый дом нового президента.

Моральный эквивалент войны

Джимми Картера беспокоила зависимость от иностранной нефти и угроза еще одного энергетического кризиса. Он рассматривал энергетику как главную проблему для президентской администрации, и двумя основными его решениями были переход на уголь и рациональное использование энергоресурсов. Его опасения насчет энергобезопасности усилил доклад ЦРУ, в котором говорилось, что в течение десятилетия мировые запасы нефти начнут уменьшаться. Менее чем через две недели после инаугурации Джимми Картер произнес свою первую «речь у камина» в Белом доме, на нем был тот самый свитер, который впоследствии станет знаменитым, – бежевый с пуговицами посредине. Он сказал американцам, что «одним из важнейших проектов является разработка национальной энергетической политики». Его речь получила одобрительные отклики.

Два месяца спустя, выступая с телеобращением из Овального кабинета, Картер сообщил американцам, что поведет «неприятный разговор» о «самой серьезной проблеме, которая стоит перед нашей страной», не считая «недопущения войны». Энергетическая проблема, пояснил он, «в этом столетии будет только усугубляться… У нас заканчиваются нефть и газ, а потому мы должны подготовиться к… переменам – к очень рациональному использованию энергоресурсов и более широкому использованию угля», а также «возобновляемых источников энергии, таких как солнечная энергия». Это «непростое предприятие», заключил он, является ни много ни мало «моральным эквивалентом войны».

Опустив подробности относительно спроса и предложения Картер изложил суть долгосрочной энергетической проблемы для США и мирового сообщества. США, как он четко дал понять, теперь привязаны к мировому рынку.

«Я рассмотрел энергетический вопрос в своем телеобращении и, думаю, правильно расставил акценты», – написал Картер в своем дневнике. Однако эта речь не нашла понимания. Неуверенный тон и пессимизм, акцент на готовности к жертвам и моральной слабости и ожидание перманентного дефицита – все это оставило неоднозначное впечатление. Несколько десятилетий спустя один старший советник по вопросам энергетики, идя по коридору старого административного здания рядом с Белым домом, заметил: «Эти стены все еще помнят свитер Джимми Картера»7.

Поддержка солнечной энергетики продолжала расти, чему немало способствовала администрация Картера. Как сказал министр энергетики Шлезингер, «солнечная энергия завладела обществом». Именно в те годы администрация Картера и конгресс заложили фундамент сегодняшней индустрии возобновляемых источников энергии. Сделали они это при помощи налоговых льгот, грантов, регулирования, «солнечного банка» и финансирования исследований. Администрация также создала новую национальную исследовательскую лабораторию, специализирующуюся на солнечной энергетике, – Институт исследований в области солнечной энергетики в Голдене, штат Колорадо, в предгорьях Скалистых гор^8.

Установки purpa

Весьма важной впоследствии оказалась уже упоминавшаяся законодательная инициатива – статья 210 Закона о регулировании деятельности коммунальных предприятий 1978 г. (PURPA). Она стала одной из основных составляющих фундамента индустрии возобновляемых источников энергии.

Этот закон обязывал коммунальные энергокомпании покупать электроэнергию у так называемых «квалифицированных поставщиков». Они представляли собой по большей части установки совместного производства тепла и электричества или небольшие установки по производству электроэнергии с использованием возобновляемых источников, например небольших гидро– или ветроэлектростанций. Тариф, по которому энергокомпании должны были платить за электроэнергию собственнику квалифицированного поставщика, устанавливался администрацией штата на основе концепции «альтернативных затрат». В результате энергокомпания гарантированно покупала электроэнергию по тарифу, в который были заложены предполагаемая будущая стоимость нефти и предполагаемая стоимость строительства новых электростанций. Альтернативные затраты часто назначались на пике рынка и порою, в частности в Калифорнии, очень щедро. Гарантированный рынок с гарантированно высокими ценами определенно стимулирует деятельность и быстрое становление отрасли. В этом случае закон работал. Однако со временем многих квалифицированных поставщиков стали называть «установками PURPA», поскольку они не были бы экономически выгодными, если бы не завышенная оценка альтернативных затрат.

Помимо создания рынка, установки PURPA выполняли еще одну функцию. Обязывая энергокомпании покупать электроэнергию у поставщиков, которые не были собственностью энергокомпаний, правительство сделало первый шаг к разрушению естественной монополии, которая доминировала в электроэнергетической индустрии в течение 70 лет. Это должно было поспособствовать развитию возобновляемых источников энергии.

Движение набирало обороты. К 1980 г. в Ассоциацию солнечной энергетики входило уже свыше 1000 компаний. Среди них были как недавно созданные, так и крупные компании – от Grumman, Boeing и Alcoa до General Motors и Exxon^9.

Прощай, солнечная энергия

Этот «солнечный» период длился недолго. Быстро возникнув, индустрия солнечной энергетики так же быстро ушла в небытие. Иранская революция привела к хаосу на нефтяном рынке, резкому повышению цен, очередям на бензоколонках, второму скачку цен на нефть, и администрация Картера утратила самообладание. В июле 1979 г., всего через две недели после объявления о смелой цели в области солнечной энергии на крыше Белого дома, президент Картер выступил с речью, которую окрестили «болезненной», заявив, что нация столкнулась с кризисом доверия и «кризисом американского духа». Реакцией на эти события стало увольнение большей части членов правительства, а также ставка на синтетическое топливо – топливо, изготавливаемое из горючего сланца.

Доверие к администрации Картера не вернулось. В ноябре 1980 г. Джимми Картер проиграл на президентских выборах Рональду Рейгану. Энергетическая политика Картера, предусматривавшая развитие возобновляемой энергетики, ушла вместе с ним.

«Я убежден, что усилия, которые прилагались в течение этих четырех лет, – это максимум того, на что способен человек, – сказал Картер много лет спустя. – Я не хвастаюсь… Я восемь или девять раз выступал по энергетическому вопросу, пока людям это не надоело». Советники, по словам Картера, говорили ему: «Господин президент, не говорите больше об энергетике. Вы просто бьетесь в стену». Политическая цена, по оценкам самого Картера, оказалась очень высокой. «Это существенно ослабило мое влияние внутри страны».

«Это было все равно, что грызть скалу», – подытожил Картер^10.

Если Джимми Картер пессимистично смотрел на энергетику, предсказывал серьезные трудности и настаивал на пересмотре отношения к энергоресурсам, то Рональд Рейган был оптимистом, излучавшим уверенность сторонником нового «утра в Америке».

Администрация Рейгана, которая пришла в Белый дом в 1981 г., была полна решимости отдать рынок энергоресурсов на откуп рыночным принципам и ценовым сигналам. Возобновляемые источники энергии стали своего рода политическим – и даже идеологическим – водоразделом между двумя администрациями. Эту разницу отчетливо подчеркнул в самом начале президентского срока Рейгана Майкл Холбаути, глава группы по переходу к надежному энергоснабжению и успешный техасский нефтеразведчик, а также создатель гигантского торгового центра Galleria и гостиничного комплекса в Хьюстоне. Одному посетителю министерства энергетики Холбаути сказал, что энергетическую политику администрации Рейгана можно кратко охарактеризовать как «добыча, добыча и еще раз добыча», в частности, применительно к нефти и природному газу, добываемым в стране.

Возобновляемым источникам энергии в этой парадигме места не было, и они быстро отошли на второй план. У сторонников Рейгана возобновляемые источники энергии отождествлялись с администрацией Картера и ее мучениями, а также с губернатором Калифорнии Джерри Брауном. Он был не только преемником Рейгана на посту губернатора, но и считался воплощением либерала-антагониста Рейгана. Получивший прозвище Губернатор Лунный Свет, он стал самым ярым приверженцем использования энергии ветра и солнца в стране.

Имелись также и проблемы практического характера. Существовали новые технологии, которые, с одной стороны, превозносились, а с другой – заслуживали критики. Многие установки PURPA не отличались рентабельностью, а некоторые вообще были обузой. При Рейгане финансирование и стимулы для возобновляемых источников энергии были урезаны или вообще свернуты (как многомиллиардная программа администрации Картера по синтетическому топливу)11.

Однако для солнечной энергетики и других возобновляемых источников энергии в любом случае наступили бы непростые времена из-за рыночной конъюнктуры. Высокие процентные ставки и глубокая рецессия начала 1980-х гг. – последствия борьбы с инфляцией – неизбежно вели к снижению объема продаж солнечных установок, главным образом крышных водонагревателей, так как люди стали тратить гораздо меньше, а на рынок недвижимости пришел кризис.

Солнечная энергетика утратила свою привлекательность как бизнес. В 1981 г. Exxon продала свое подразделение, специализировавшееся на преобразовании солнечной энергии в тепловую. «Наше представление о перспективах солнечной энергии изменилось, – вспоминал А. Шрир, глава этого подразделения Exxon. – На то, чтобы сделать ее распространенной, требовалось больше времени и сил. Стоимость не снижалась, технологии разрабатывались не так быстро, как хотелось». Когда на выборах победил Рейган, также стало ясно, что смелая цель Картера – 20 %-ная доля солнечной энергии в энергобалансе к концу столетия – уже не актуальна. Большинство других крупных компаний пришли к тому же выводу^12.

В 1986 г. из-за избытка предложения нефти на мировом рынке цены на нефть упали с $34 до $10 за баррель. Это выбило экономический фундамент из-под индустрии солнечной энергетики. Цена, как оказалось, имеет огромное значение, и солнечная энергия стала просто неконкурентоспособной. Энтузиасты солнечной энергетики, которые полагали, что «сражаются» с ОПЕК, обнаружили, что их бизнес, лишенный поддержки в виде относительно высоких цен на энергоресурсы, нежизнеспособен.

Эпитафия?

В том же году, когда произошло падение цен на нефть, солнечный водонагреватель на крыше Белого дома дал течь. Его не стали чинить, а просто демонтировали. Разработчик позднее пояснил, что глава президентской администрации «посчитал устройство бесполезным, а потому распорядился убрать его». Демонтированное устройство в конечном итоге отправили как излишнее государственное имущество в колледж в штате Мэн, где его установили на крыше кафетерия. Там оно функционировало до тех пор, пока не выработало свой ресурс. В 2006 г. его демонтировали снова и отправили одну из частей в Атланту, где – как и предположил Картер во время пресс-конференции на крыше Белого дома 27 годами ранее – она стала музейным экспонатом, причем не где-нибудь, а в Президентской библиотеке Картера.

«Лучи надежды» солнечной энергетики потускнели, по крайней мере в США. Или, как написала The New York Times, «многообещающие перспективы возобновляемой энергетики стали далекими». Компании банкротились или вообще прекращали свое существование. Активисты и предприниматели переходили в другие сферы деятельности. Economist охарактеризовал некогда оживленную индустрию солнечной энергетики как «коммерческое кладбище для одержимых экологией мечтателей». Участники индустрии возобновляемых источников энергии впоследствии окрестили 1980-е и 1990-е гг. «долиной смерти» – компании думали только о том, как выжить.

Скотт Склар в то время был главой Ассоциации солнечной энергетики и главным лоббистом солнечной энергетики в Вашингтоне. Он очень хорошо помнит, какие настроения царили тогда.

«Мы все погрузились в уныние», – сказал он^13.

Чиновник-романист

Конец «солнечной мечты» в США мог показаться концом пути для возобновляемых источников энергии. Если уж США, мировой лидер в области технологий и исследований, оставили попытки поставить возобновляемые источники энергии на службу обществу, то мог ли кто еще заняться ими? Конечно, Япония.

Котаро Икегути в начале 1970-х гг. был молодым и подающим надежды работником министерства международной торговли и промышленности Японии. Как сотрудника департамента, занимавшегося вопросами энергетики и разработки месторождений, его беспокоило то, что Япония стала слишком зависимой от ближневосточной нефти и не воспринимала риски этого всерьез. А ведь последствия перебоев в поставке нефти могли быть катастрофическими.

Но к Икегути мало кто прислушивался, поскольку впечатляющий экономический рост Японии в 1960-х и начале 1970-х гг. подпитывался ближневосточной нефтью, и такое положение дел, по мнению многих, не должно было измениться.

Чтобы дать выход своему беспокойству, Икегути решил написать роман, который заставил бы и чиновников, и общественность осознать, насколько уязвима Япония. Его воображаемый кризис был связан с войной на Ближнем Востоке, которая привела к прекращению поставок нефти. Герой романа, активный, проницательный и весьма прагматичный чиновник министерства международной торговли и промышленности, ясно видел энергетическую зависимость Японии. Поскольку Икегути был действующим чиновником, ему требовался литературный псевдоним. Он выбрал Таити Сакайя, что в вольном переводе означает «большой человек на крыше мира».

Он приступил к поискам издательства, но тут его планы нарушились. Вымысел стал реальностью. Когда в 1973 г. разразился нефтяной кризис, японцы внезапно осознали, что вся их экономика, дотоле демонстрировавшая высокие темпы роста, может рухнуть. Икегути решил, что издавать роман в ситуации, когда страна страдает от дефицита энергоресурсов, нецелесообразно, и положил его в долгий ящик.

Как и его книжного героя, Икегути привлекли к разработке мер по преодолению реального энергетического кризиса. Он стал руководителем проекта Sunshine Project, общенациональной инициативы, направленной на поиск способа снижения зависимости Японии от ближневосточной нефти. Он предоставлял гранты, создавал партнерства для реализации проектов по разработке технологий и проталкивал через бюрократические дебри изменения, касавшиеся деятельности государственных исследовательских институтов^14.

Когда первый нефтяной кризис миновал, Икегути вынул свою рукопись из ящика и опубликовал в 1975 г. под названием Yudan! которое можно перевести как «Дефицит» или «Голод в разгар зимы». Книга стала бестселлером – было продано свыше миллиона экземпляров. Литературный псевдоним Таити Сакайя обрел широкую известность. После этого он написал еще несколько книг – от весьма значимого трактата «Информационная революция» (The Knowledge-Value Revolution), который предвосхищал сегодняшнюю информационную экономику, до четырехтомного исторического романа о Чингисхане. Одно японское издание охарактеризовало его «уникальный статус» как «чиновник-романист». Когда в 1979 г. разразился второй нефтяной кризис, Сакайе предложили возглавить Организацию по разработке новых источников энергии и промышленных технологий (NEDO). Располагая своим бюджетом и сотрудниками, NEDO продвигала исследования в области возобновляемых источников энергии даже тогда, когда весь мир, включая США, утратил интерес к ним.

«Я думал, что эпоха нефти завершилась, – вспоминал Сакайя, – и наступила эпоха революции в сфере знаний»15.

Министерство международной торговли и промышленности обратилось к солнечной энергии. При создании солнечных батарей пригодился опыт Японии в области полупроводников, поскольку и для первых, и для вторых главным компонентом является кремний. Правительство Японии посчитало, что фотоэлектрические преобразователи, в принципе, можно сделать конкурентоспособными как источник первичной энергии, если существенно сократить стоимость.

Рынок солнечных установок стал расти, поддерживаемый щедрыми государственными дотациями, которые давали возможность потребителям покупать солнечные батареи, а также самыми высокими внутренними тарифами на электроэнергию в мире, снижением стоимости, экономией от масштабов и ростом конкуренции. С такими лидерами, как Sharp, Kyocera и Sanyo, Япония к началу нынешнего столетия стала ведущим мировым производителем солнечных установок.

Первоначальное видение министерства международной торговли и промышленности, сформулированное Таити Сакайей, – новая индустрия на основе знаний с высоким экспортным потенциалом – похоже, начинало воплощаться в жизнь. Но к тому времени мандат на лидерство в сфере возобновляемых источников энергии уже перешел к другой стране.

Возобновляемая энергетика в германии

Восточногерманские часовые у Берлинской стены знали, что их главная задача – не позволить согражданам перебраться из коммунистического Восточного Берлина в демократический Западный Берлин. В 1989 г. желающих сделать это становилось все больше. Влияние Советского Союза на Восточную Европу ослабевало, а Берлинская стена была своего рода линией фронта в противостоянии между Востоком и Западом. Любого жителя ГДР при попытке перелезть через стену могли застрелить на месте.

Но вечером 9 ноября 1989 г. после амбициозного заявления руководства ГДР на пресс-конференции сотни тысяч жителей Восточного Берлина направились к стене с требованием открыть ворота. Часовые, сбитые с толку, какое-то время пребывали в нерешительности, но в конце концов поддались, изменив тем самым ход истории. Люди массово повалили через границу. Период существования двух Германий завершился, а вскоре завершилась и сама холодная война.

После этого вся нация занялась объединением – непростым присоединением обветшалой, полуразвалившейся Восточной Германии к Западной Германии с ее гораздо более высоким уровнем жизни. Объединение в конечном итоге обошлось в триллион с лишним долларов.

В процессе объединения западногерманские энергокомпании сосредоточились на интегрировании восточногерманской энергосистемы и модернизации ее генерирующих мощностей, большая часть которых работала на буром угле. Пока они занимались этим, разношерстная коалиция, представлявшая собой движение нового типа, продвигала закон о возобновляемых источниках энергии, который был принят «почти случайно». Таким образом, падение Берлинской стены позволило Германии на десятилетие занять место мирового лидера в области возобновляемых источников энергии и заложило фундамент сегодняшней глобальной индустрии возобновляемых источников энергии^16.

Возглавляла эту экологическую коалицию Партия зеленых. Зеленое движение возникло в конце 1970-х гг., его члены протестовали против ухудшения состояния окружающей среды, обусловленного немецким «экономическим чудом», – загрязнения рек, загрязнения воздуха, а позднее – и причинения вреда лесам. Объединяло все это движение непринятие атомной энергии. Оно также несло в себе новый, левый, антикапиталистический, антиамериканский элемент.

Сплотили зеленое движение и ускорили его трансформацию в политическую партию в начале 1980-х гг. намерения США развернуть новое ядерное оружие в Европе и ракеты в ФРГ в противовес новым советским ракетам. Рональд Рейган стал воплощением зла, и массовые антирейгановские и антиамериканские демонстрации, прокатившиеся по ФРГ, сделали зеленых реальной политической силой.

А в апреле 1986 г. произошла авария на Чернобыльской АЭС. Радиация из разрушенного реактора разносилась ветрами в направлении Центральной Европы, что вызвало обеспокоенность и даже панику, а также усилило движение против атомной энергии в ФРГ и других странах. Усилились антиядерные настроения и в политической среде. Бывший канцлер Германии Герхард Шредер вспоминал, что поворотным пунктом для движения против атомной энергии стал 1986 г. «Для меня решающим моментом оказалась катастрофа в Чернобыле, – сказал он. – Мамы не пускали маленьких детей на улицу и даже не водили их в детский сад. Политикам в таких случаях необходима поддержка общества, и мы ее получили». После чернобыльской аварии политический вес зеленых существенно вырос, и в 1990 г. они впервые прошли в бундестаг.

Главным пунктом их программы были возобновляемые источники энергии. Но не только они выступали за развитие возобновляемой энергетики. Ведущим защитником окружающей среды в лагере социал-демократов был Германн Шеер, бывший исследователь ядерного топливного цикла, которого несколькими годами позже журнал Time назвал «солнечным крестоносцем» «зеленого века». Он выступал против атомной энергии потому, что, по его словам, мир не должен зависеть от «источника электричества, допустить серьезную аварию которого нельзя». Его целью было «введение новой парадигмы в энергетическую политику», начиная с энергетического законодательства нового типа.

В конце 1980-х гг. несколько городов пошли на эксперимент с так называемым стимулирующим законом – или «стимулирующим тарифом», – который по своей значимости в плане создания экономической основы для современной индустрии возобновляемых источников энергии не уступал PURPA. В Германии стимулирующий тариф обеспечил возобновляемым источникам энергии промышленные масштабы, причем гораздо большие, чем в Японии. Стимулирующие тарифы позволяли дотировать производство электроэнергии с использованием возобновляемых источников.

Одним из пионеров в этой сфере был школьный учитель физики из города Хамельбург по имени Ханс-Йозеф Фелль, которого исследование Римского клуба «Пределы роста» (Limits to Growth) 1972 г. убедило в том, что мир в скором времени столкнется с нехваткой энергоресурсов. «Большинство людей считали, что стимулирующие тарифы слишком высоки и что это приведет к краху, – сказал Фелль. – Мы же утверждали, что необходим рынок, необходим частный капитал».

В 1990 г. Фелль и другие зеленые по результатам выборов прошли в бундестаг. Совместно с Шеером и его фракцией социал-демократов они расширили сферу действия стимулирующих тарифов. Пользуясь тем, что все занимались вопросами объединения, Шеер и Фелль законодательно закрепляли свои планы.

Стимулирующий тариф был примечателен не только своим влиянием на индустрию возобновляемых источников энергии. Закон о нем стал последним законом, принятым парламентом ФРГ, так как 1 января 1991 г. ФРГ и ГДР де-юре стали одной страной. «Да, – сказал Шеер, – это был косвенный результат падения Берлинской стены»17.

Стимулирующий закон 1991 г. имел много общего с PURPA. Он обязывал немецкие энергокомпании покупать электроэнергию у производителей, использовавших возобновляемые источники, по высоким или очень высоким фиксированным тарифам, а затем дотировал эти тарифы путем распределения их по всей системе, чтобы расходы стали частью общей цены. Благодаря этому при иных обстоятельствах неконкурентоспособная электроэнергия, вырабатываемая с использованием возобновляемых источников, подавалась в энергосистему, а производители такой электроэнергии получали прибыль.

К 1993 г. ветрогенераторы встречались уже по всей Германии. После парламентских выборов 1998 г. зеленые вошли в состав новой правящей «красно-зеленой» коалиции с социал-демократами. По настоянию зеленых в коалиционное соглашение был включен пункт о возобновляемых источниках энергии. «Должен сказать, что Партия зеленых долго убеждала социал-демократов в том, что это необходимо, – подчеркнул Шредер, который возглавил новое коалиционное правительство. – Дискуссия длилась 10 лет».

Эта коалиция провела в 2000 г. через парламент более агрессивный Закон о возобновляемых источниках энергии. Тарифы варьировались в зависимости от технологии. Самый высокий стимулирующий тариф был установлен для фотоэлектрических преобразователей – он в семь раз превышал тариф на традиционную электроэнергию. И опять затраты распределялись по всей системе, дополнительные затраты энергокомпаний перекладывались на потребителей.

«При помощи закона, поддерживающего использование возобновляемых источников, – сказал Шредер, – мы заставили энергокомпании принять их. Это было большое достижение»18.

Два года спустя правящая коалиция, памятуя о последствиях Чернобыля, приняла программу постепенного вывода из эксплуатации всех атомных электростанций страны, которые давали свыше четверти электроэнергии, производимой в Германии. Это придало дополнительный импульс развитию возобновляемой энергетики.

Больше других от стимулирующих законов выиграла ветроэнергетика, на которую приходилось свыше 90 % мощностей, использующих возобновляемые источники энергии. Также Германия стала крупнейшим рынком фотоэлектрических преобразователей в мире. Стимулирующие тарифы, как сказал топ-менеджер компании, специализирующейся на солнечных установках, «по сути, являются турбонагнетателем». Введение высоких стимулирующих тарифов в других странах, особенно в Дании и Испании, тоже оказало существенное влияние на развитие возобновляемой энергетики^19.

Критики заявляли, что дотации по стимулирующим тарифам слишком велики и что, когда объем дотируемых возобновляемых источников энергии существенно вырастет, затраты вызовут негативную реакцию со стороны потребителей. Они также утверждали, что вводить разные тарифы на разные виды возобновляемой энергии и даже на разные версии одной и той же технологии неразумно с экономической точки зрения.

Испания ввела особенно щедрые дотации для возобновляемых источников энергии. Однако в итоге ее программа вышла из-под контроля: было создано гораздо больше мощностей, чем планировалось, и расходы государства значительно превысили предполагаемые. Финансовое бремя оказалось непосильной ношей для правительства. В 2008 г. Испания существенно снизила стимулирующие тарифы, а в 2012 г. аннулировала их в рамках программы по сокращению чрезмерного государственного долга.

Стимулирующие законы сделали энергию возобновляемых источников значимой гораздо быстрее, чем можно было предположить. «В 2000 г. никто не предвидел, что произойдет», – сказал Ханс-Йозеф Фелль. Внушительные дотации и гарантированный рынок оказались действенными стимулами. В 2012 г. доля возобновляемых источников энергии в производстве электроэнергии в Германии перевалила за 20 %, и правительство подняло планку для возобновляемых источников энергии на 2020 г.

Немецкое стимулирующее законодательство стало популярным за пределами Германии, даже очень популярным, особенно в Китае, поскольку Германия превратилась в один из крупнейших экспортных рынков для быстрорастущей индустрии фотоэлектрических преобразователей Китая^20.

От «солнечной энергии» к «возобновляемым источникам энергии»: возрождение и ребрендинг

В начале 1990-х гг. американская индустрия солнечной энергетики стала оживать. Движение в защиту окружающей среды уже было серьезной политической силой. В 1990 г. защитники окружающей среды отметили 20-ю годовщину первого Дня Земли. В мероприятиях в рамках Дня Земли 1990 г., бюджет которого в 25 раз превышал бюджет Дня Земли 1970 г., в 3600 американских общинах и 140 других странах участвовали свыше 200 млн человек. Но, пожалуй, более важным событием стали поправки 1990 г. к Закону о чистом воздухе, которые придали импульс движению в защиту окружающей среды. Администрация Джорджа Буша также восстановила налоговые льготы для возобновляемых источников энергии. Солнечная энергия снова стала частью энергетического портфеля.

«Солнечная энергия» также претерпела ребрендинг. Теперь применительно к возобновляемым источникам стали употреблять термин «энергия возобновляемых источников», а не «солнечная энергия». «Это была реакция на антисолнечную риторику в годы Рейгана, – сказал Скотт Склар, который в то время возглавлял Ассоциацию солнечной энергетики. – Некоторые отрасли поспешили изменить название, чтобы не стать мишенью». Ветроэнергетическая индустрия, индустрия геотермальной энергии, индустрия этанола теперь хотели обрести индивидуальность. Они не очень подходили под зонтичный бренд «солнечная энергия», гораздо лучше выглядел бренд «энергия возобновляемых источников». Администрация Буша-старшего не только увеличила финансирование Института исследований в области солнечной энергетики, но и приняла участие в процессе ребрендинга, переименовав его в Национальную лабораторию возобновляемой энергетики (NREL).

При администрации Клинтона отношение к возобновляемым источникам энергии стало еще более благосклонным. В один из жарких летних дней Билл Клинтон должен был произнести речь на лужайке у Белого дома и объявить о новой экологической инициативе. Среди приглашенных был Скотт Склар, глава Ассоциации солнечной энергетики. Поскольку было жарко, а растительность на голове у Скотта отсутствовала, он надел необычную шляпу – нечто похожее на тропический шлем с вентилятором, работавшим на солнечной энергии. Охранники Белого дома долго не хотели пускать его, но в конце концов он их убедил. Клинтон, увидев на голове одного из гостей хитроумную штуку, заинтересовался ею. Президент, к неудовольствию сотрудников администрации, подошел к Склару и спросил у него, что это такое. Склар пояснил. Президент заметил, что ему такая вещь тоже не помешала бы. Он вынул свою визитную карточку и вручил ее Склару, сказав, что, если у него есть еще что-то похожее, ему определенно следует заглянуть в Белый дом^21.

Штаты как лаборатории

Один из важнейших стимулов к возрождению интереса к источникам возобновляемой энергии появился на уровне штатов, лишний раз подтвердив знаменитое изречение члена Верховного суда Луиса Брандейса относительно того, что штаты могут выступать в качестве лабораторий демократии. Без такого нововведения некоторых штатов, как «стандарты использования возобновляемых источников энергии», возобновляемая энергетика в США вряд ли выросла бы столь существенно в начале нового столетия.

Согласно этим стандартам, портфель генерирующих мощностей энергокомпании к установленной дате должен был содержать определенную долю возобновляемых источников энергии. Первые шаги в этом направлении сделали Айова и Миннесота. В конце 1990-х – начале 2000-х гг. такие стандарты были введены еще в нескольких штатах. В большинстве случаев это делалось из-за обеспокоенности изменением климата.

Но в Техасе причины были иными. Более того, вопрос изменения климата там не фигурировал вообще. Главным были беспокойство относительно надежности электроснабжения, желание диверсифицировать источники электроснабжения и проблема с качеством воздуха в ряде крупных городов. В 1999 г. губернатор Техаса Джордж Буш-младший подписал закон о стандартах использования возобновляемых источников энергии. Эти стандарты очень помогли развитию ветроэнергетики, породив то, что получило название «техасская ветряная лихорадка». Штат располагал прекрасными возможностями для использования энергии ветра, требования стандартов подстегивали рост масштабов, а федеральные налоговые кредиты помогли сделать ветроэнергетику экономически конкурентоспособной. (Ветроэнергетика получила такое развитие, что позже проблемой стала стоимость новых линий электропередачи.)

К 2011 г. стандарты использования возобновляемых источников энергии действовали уже в 37 штатах и в Вашингтоне, и большинство новых мощностей вводилось именно в этих штатах. В результате произошло смещение баланса в сторону ветроэнергетики. Некоторые штаты поставили очень амбициозные цели по использованию возобновляемых источников энергии: Иллинойс, Орегон, Миннесота – 25 % к 2025 г. В 2011 г. Джерри Браун, снова ставший губернатором Калифорнии, подписал закон, в соответствии с которым планка по возобновляемым источникам энергии поднималась с 20 до 33 % к 2020 г. «Не нужно бояться того, что тебя сравнивают с лунным светом, таинственным, неверным, интригующим, неожиданным, – сказал губернатор Браун, подписывая закон. – Меня ведь недаром окрестили Губернатор Лунный Свет».

Эти стандарты и в дальнейшем будут главным двигателем развития возобновляемой энергетики в США. В них также предусмотрен механизм включения более дорогой энергии возобновляемых источников в общий энергетический портфель, хотя некоторые предрекают негативную реакцию со стороны потребителей из-за более высокой стоимости возобновляемых источников энергии^22.

Экологически чистые технологии

Рост цен на энергоресурсы, который начался в 2003–2004 гг., подстегнул развитие индустрии возобновляемых источников энергии в США. Он также – по крайней мере временно – уменьшил стоимостной разрыв между возобновляемыми и традиционными источниками энергии. Проблема изменения климата стала гораздо более явной составляющей энергетической политики. В результате всех этих факторов объем инвестиций в возобновляемые источники энергии существенно вырос. Когда в этот сектор пошел венчурный капитал, возобновляемые источники энергии получили еще одно название – «экологически чистые технологии». И признавая, что возобновляемые источники энергии становятся частью основного направления, инвестиционные банки создали подразделения «экологически чистой энергии» и стали публиковать результаты исследований в сфере экологически чистых технологий^23.

Однако Великая рецессия, разразившаяся в 2008 г., нанесла серьезный удар по возобновляемым источникам энергии. Получить финансирование стало труднее. К тому же даже с учетом последующего отскока цен от минимумов конца 2008 г. возобновляемые источники энергии не могли конкурировать с традиционными источниками энергии.

Но в этот раз, в отличие от 1980-х гг., «долина смерти» в индустрии возобновляемых источников энергии не появилась. Теперь эта индустрия была гораздо крупнее, имела свою клиентуру, охватывала множество стран и пользовалась политической поддержкой, в том числе в США. Возобновляемые источники энергии стали глобальной индустрией^24.

Три брата дэнти

Японию по-прежнему беспокоила зависимость от импортируемых энергоресурсов. Министерство экономики, торговли и промышленности (бывшее министерство международной торговли и промышленности) все так же играло важную роль в определении промышленной политики страны. Оно продвигало весьма своеобразную программу по возобновляемым источникам энергии, или «трем братьям Дэнти», как их называл вице-министр экономики, торговли и промышленности Такаюки Уэда.

В Японии топливные элементы, солнечные батареи и аккумуляторы называют «батареями». Министерство экономики, торговли и промышленности рассматривает эти три технологии как ключевые в контексте своих задач – обеспечение конкурентоспособности японской промышленности, повышение энергетической безопасности при помощи диверсификации и решение проблемы изменения климата. Для повышения эффективности и снижения стоимости каждого из этих устройств требуются новые материалы и методы изготовления. «Когда-нибудь мы придем к тому, что вся наша электроэнергия будет производиться с использованием возобновляемых источников энергии», – сказал Уэда.

Японские компании упорно работают над реализацией этой мечты, однако они не забывают и о другом, о том, что, как сказал Уэда, сократить выбросы на 80 % «без этих трех технологий практически невозможно. Три брата Дэнти имеют очень большое значение не только для Японии, но и для всего мира»25.

Зеленый дракон

Китай в последние годы активно занимается развитием возобновляемых источников энергии, и неудивительно, что он вышел на передовые позиции как рынок, как производитель и как конкурент. Однако в течение многих лет возобновляемые источники энергии считались главным образом средством обеспечения электроэнергией бедных сельских районов. В начале нынешнего столетия возобновляемым источникам энергии стали уделять более серьезное внимание. Китай осознал: если он хочет стать серьезным игроком в сфере возобновляемых источников энергии, ему необходим акцент на получение технологий и ноу-хау и на поддержку предпринимателей^26.

Прорыв произошел с принятием в 2005 г. Закона о возобновляемых источниках энергии, который дал старт развитию индустрии возобновляемых источников энергии. Росту популярности возобновляемых источников энергии поспособствовал целый ряд факторов. Высокие темпы экономического роста, особенно в тяжелой промышленности, обусловили высокие темпы увеличения потребления электроэнергии. В стране наступил энергетический кризис – наращивание добычи угля и производства электроэнергии не успевало за спросом, вследствие чего начались перебои в электроснабжении. На фоне роста импорта нефти и повышения цен на нефть неотложным вопросом для руководства страны стало обеспечение энергетической безопасности. Вскоре Китай превратился и в импортера угля. «Судя по нашему потреблению электроэнергии, собственные запасы ископаемого топлива уже не покрывают потребностей нашей экономики, – сказал главный инженер Национальной энергетической администрации Китая. – Мы стали слишком большими. Поэтому Китай принял решение ускорить разработку технологий использования возобновляемых источников энергии. Нам требовалась золотая динамика экономического роста и зеленая динамика экологически чистой энергии». «Экологически чистая» составляющая имела очень большое значение. Проблема загрязнения окружающей среды стояла во всех регионах страны. Изменение климата, в частности выбросы углекислого газа от сжигания угля, становилось проблемой международного масштаба. Все указывало на то, что индустрия возобновляемых источников энергии будет расти, и Китай хотел стать одним из лидеров в этой сфере^27.

За Законом о возобновляемых источниках энергии 2005 г. последовал план развития возобновляемой энергетики 2007 г., который устанавливал конкретные цели по использованию возобновляемых источников энергии – 15 % всей электроэнергии, производимой в стране, к 2020 г. Благодаря этой политике, подкрепленной массированной поддержкой экономики во время глобального финансового кризиса, возобновляемая энергетика в Китае вышла на качественно новый уровень. Так, мощности в ветроэнергетике в 2005–2009 гг. ежегодно удваивались^28.

Китай при помощи возобновляемых источников энергии продвигал индустрию экологически чистых технологий, которую он выделил как ключевую, ориентированную на рост индустрию XXI в. «Мы ускорим развитие экономики с низкими выбросами углекислого газа и зеленой экономики, чтобы обрести конкурентное преимущество на международном рынке», – сказал премьер-министр Китая. Китайские компании, как низкозатратные производители с ощутимой поддержкой правительства страны и местных органов власти, включая финансирование на привлекательных условиях со стороны государственных банков, стали доминировать на рынке солнечных батарей и утвердились в ветроэнергетике. Последнее произошло в немалой мере благодаря требованию изготавливать в Китае 50 % (а затем и 70 %) компонентов ветровых установок, выпускаемых для внутренних нужд. Хотя в 2009 г. это требование было отменено, такая политика позволила китайским производителям ветрогенераторов расширить масштабы деятельности и стать (с учетом более низких производственных затрат) более конкурентоспособными по сравнению с иностранными компаниями как на внутреннем рынке, так и на внешнем^29.

Однако несмотря на серьезную поддержку индустрии возобновляемых источников энергии со стороны государства, Китай может столкнуться с проблемами. Наибольшая доля в структуре возобновляемых источников энергии приходится на гидроэлектроэнергию, и такая ситуация, скорее всего, сохранится. Хотя темпы роста ветровой и солнечной энергетики существенно превышают темпы роста гидроэнергетики, к 2020 г. ветровая энергия и солнечная энергия будут давать не более 5 % всей электроэнергии, производимой в Китае. К тому же по мере наращивания мощностей на основе возобновляемых источников энергии растут и мощности на ископаемом топливе, поскольку Китаю необходимо покрывать рост спроса на электроэнергию. Это дает преимущество проектам создания мощностей, которые могут давать большое количество электроэнергии, т. е. угольных электростанций. Это также объясняет, почему Китай выделяет значительные средства на исследования с области экологически чистого угля^30.

Ориентация на возобновляемые источники энергии будет возрастать. Однако это будет происходить в рамках того, что разработчики китайских планов называют «новой энергетической политикой», которая поощряет развитие не только возобновляемых источников энергии, но и вообще любых видов топлива, отличных от угля и нефти, в том числе атомной энергии и природного газа. Двенадцатый пятилетний план акцентирует внимание именно на этой политике. Из семи стратегических новых секторов, обозначенных планом, три связаны с энергетикой: сбережение энергии и защита окружающей среды, новые источники энергии и транспортные средства, работающие на новых источниках энергии. Пока же всего за несколько лет Китай стал как крупнейшим рынком ветрогенераторов, так и крупнейшим производителем и экспортером солнечных батарей.

Энергетика как никакая другая сфера созрела для инноваций

С приходом Барака Обамы в Белый дом развитие возобновляемой энергетики получило высший приоритет. Президентская администрация отреагировала на финансовый кризис и последующую рецессию масштабной программой стимулирования экономики, значительная часть которой ориентирована на возобновляемые источники энергии и экологически чистые технологии.

В США стимулирование энергетики стало крупнейшей законодательной инициативой, реализованной когда-либо. Возобновляемая энергетика превратилась в важную часть восстановления экономики. Создание новых «зеленых» рабочих мест и рабочих мест в сфере экологически чистых технологий было значимой составляющей пакета мер по стимулированию экономики. Обама даже в большей степени, чем Джимми Картер, сосредоточился на преобразовании американской энергетической системы. «Нам необходимо стимулировать инновационную деятельность в Америке, – заявил Обама в своем обращении к нации в 2010 г. – И энергетика как никакая другая сфера созрела для инноваций»31.

Масштабы возобновляемой энергетики можно оценить в денежном выражении. Глобальный объем инвестиций в мощности с использованием возобновляемых источников энергии в 2012 г. достиг $180 млрд по сравнению с $5 млрд в 2000 г. Сегодня на возобновляемые источники энергии приходится всего около 3 % всех мировых энергогенерирующих мощностей. Но их доля во вновь вводимых генерирующих мощностях быстро растет – в 2011 г. она составила почти 50 %. Короче говоря, возобновляемые источники энергии становятся значимой индустрией. Однако произошло это позже, чем предполагалось на заре их освоения^32.

Вместе с тем необходимо заметить, что не одно десятилетие ушло на разработку и внедрение технологий. К тому же на некоторые вопросы насчет масштабов и стоимости ответы до сих пор не получены.

И все же в сфере возобновляемых источников энергии многое изменилось. Это индустрия, которая пользуется популярностью, причем в международном масштабе^33. Если переход на возобновляемые источники энергии будет действительно широкомасштабным, он по своей значимости не уступит переходу на нефть в XX в., как с геополитической и экономической точки зрения, так и с точки зрения воздействия на окружающую среду. Однако путь этот, скорее всего, будет долгим. Как показывает история, переходы на новые источники энергии обычно занимают десятилетия.

Таким образом, даже при условии быстрого роста к 2030 г. возобновляемые источники энергии вряд ли будут основным энергоресурсом. Их фактическая роль и рыночная доля зависят от политики, экономики и инноваций. Какого-то единого сценария развития возобновляемых источников энергии не существует. Тут, скорее, нужно говорить об очень разных технологиях, у каждой из которых своя история и свои перспективы. А также свои проблемы.

Глава 27

Научный эксперимент

Некоторые улицы и площади без преувеличения можно назвать легендарными. У каждой из них своя история, и даже название представляет целый пласт культуры: Уолл-стрит, Пенсильвания-авеню, Елисейские Поля, Красная площадь, Уайтхолл и, конечно, Родео-драйв.

К ним относится и Сэнд-Хилл-роуд, которая проходит в западной части Стэнфордского университета в Пало-Альто, штат Калифорния. По одну сторону улицы располагается стэнфордский линейный ускоритель, где проводятся сложные ядерные эксперименты, по другую – трех– и четырехэтажные здания за густой листвой деревьев.

Сэнд-Хилл-роуд, может, и не так знаменита, как другие улицы, но для тех, кто ее знает, она является синонимом Кремниевой долины, а также инноваций и технологий, которые меняют мир. Именно на Сэнд-Хилл-роуд обосновались многие венчурные капиталисты, создатели новых компаний, поначалу из Кремниевой долины, а теперь со всего мира. Еще несколько десятков венчурных фирм располагаются на примыкающей к ней Юниверсити-авеню. Они занимаются привлечением средств пенсионных фондов, университетских фондов и богатых семей, которые затем предоставляют людям, начинающим бизнес. Их конечная цель – принести инвесторам в течение трех-пяти лет и даже быстрее прибыль, многократно превышающую первоначальное капиталовложение.

Венчурные капиталисты создают себе имя и прибыль для инвесторов главным образом в сфере технологий – информационных технологий, компьютеров, программного обеспечения, средств связи и биотехнологий. Но в последние годы многие увидели следующий рубеж венчурного инвестирования в «экологически чистых технологиях».

Большое кипение

Венчурные капиталисты не одиноки в подобных взглядах. Сегодня в бульоне энергетических инноваций наблюдается такое «большое кипение», которого не было никогда ранее. И происходит оно по всему энергетическому спектру – традиционные источники энергии, возобновляемые источники энергии, альтернативные источники энергии, энергоэффективность. В энергетической индустрии никогда ранее не было такой концентрации на инновациях и технологическом прогрессе. Но кто будет агентами прогресса? Где ожидать прорывов? Кто будет продвигать их из лаборатории на рынок?

Энергетика всегда была сферой науки и технологий. Это в полной мере относится к большинству известных энергетических компаний. В нефтегазовой индустрии доминируют инженеры и исследователи, многие из которых имеют диплом магистра и кандидата наук. Но технологический прогресс в энергетической индустрии сфокусирован на традиционных видах топлива – нефть, природный газ, уголь и атомная энергия. Этот прогресс является результатом непрерывного совершенствования, раздвигания границ технологий. Впрочем, случаются и прорывы, которые коренным образом меняют представление о запасах энергоносителей.

Компании, специализирующиеся на традиционных источниках энергии, занимаются разработкой и альтернативных источников энергии. Сегодня об этом мало кто помнит, но крупные нефтяные компании поначалу были в числе игроков индустрии фотоэлектрических преобразователей. Сегодня некоторые из них являются крупными игроками ветроэнергетики. Но основные их усилия в сфере альтернативных источников энергии сосредоточены на новых видах биотоплива, которое можно транспортировать по трубам и заливать в автомобильные баки и которое относительно совместимо с существующей инфраструктурой.

Венчурные капиталисты, возможно, ищут именно такие новшества. Но также они ищут то, что профессор Гарвардской школы бизнеса Клей Кристенсен называет «подрывными технологиями», – технологии, изменяющие существующий порядок вещей. Многие стремятся найти, профинансировать и поставить на ноги подобие Google в энергетической индустрии, чтобы получить неплохую, пусть и меньшую, чем в случае с Google, отдачу от инвестиций. Они обычно не занимаются созданием новых технологий, а находят, финансируют и направляют новаторов с идеями, новые компании, внедряющие передовые технологии, а также помогают им выйти на рынок^1.

Не просто научные интересы

Но откуда берутся новые технологии? Изменения в сфере энергетики, как правило, базируются на фундаментальных исследованиях и прикладных разработках и являются результатом деятельности ученых и инженеров, а также креативных и упорных, а иногда упрямых и отбрасывающих стереотипы новаторов.

В США серьезным игроком в сфере базовых исследований и разработок в послевоенные годы был частный сектор. До 1980-х гг. крупные корпоративные лаборатории таких компаний, как Bell Labs, Westinghouse, RCA и General Electric, занимались фундаментальными исследованиями. Молодые физики нередко считали работу в этих лабораториях более перспективной с точки зрения фундаментальных исследований, чем работа университетского преподавателя. «Руководство Bell Labs предоставляло нам финансирование, защищало нас от внешней бюрократии и все время говорило, что мы не должны довольствоваться лишь научными интересами», – вспоминал бывший министр энергетики США Стивен Чу, который девять лет проработал в Bell Labs^2.

В период расцвета Bell Labs около тысячи ее сотрудников занимались фундаментальными исследованиями – «делали что-то только потому, что хотели лучше понять то или иное явление», заметил Джон Талли, профессор химии Йельского университета, который проработал в Bell Labs 25 лет. «Одним из ключевых моментов была страсть познания. Она была действительно заразительной». Существенно упрощало весь процесс то, что «финансирование предоставлялось автоматически. Вам не нужно было подавать множество бумаг, как делается тогда, когда заканчивается грант и нужно получить новый».

Однако с ростом требований к квартальным результатам со стороны инвестиционного сообщества «фары» корпоративных исследований были переключены на ближний свет. Фундаментальные исследования стали рассматривать как менее значимые в контексте неотложных краткосрочных потребностей большинства компаний. Или, как выразился один исследователь, в частном секторе «был сужен диапазон терпения». Со временем большинство крупных корпоративных лабораторий исчезли. Штат Bell Labs был постепенно сокращен. «Ваша работа должна была оправдываться в течение более короткого времени», – сказал Талли. В 2008 г. новый владелец Bell Labs, компания Alcatel-Lucent, объявила о сворачивании работ в сфере фундаментальных исследований^3.

В условиях сворачивания корпоративных исследований фундаментальная наука, а также исследования и разработки все больше ложились на плечи той структуры, которая в течение последних 70 лет является крупнейшим двигателем и спонсором научного прогресса, – правительство США.

Главный двигатель

Если и существует что-то определенно не привлекающее венчурных капиталистов, так это научные эксперименты. Однако «научные эксперименты» являются неотъемлемой составляющей прогресса. Стив Чу во время вручения ему Нобелевской премии назвал эксперимент «последним арбитром», поскольку исследования и разработки – это фундамент. Правительство сегодня является основным генератором фундаментальных исследований в США, причем не только в области энергетики, но и, за исключением фармацевтики, в большинстве других областей^4.

Правительство с первых лет существования республики стимулировало инновационную деятельность в основном с целью повышения обороноспособности страны. В 1794 г. Джордж Вашингтон, недовольный характеристиками мушкетов, создал группу государственных военных заводов, развернув тем самым первую исследовательскую инициативу американского правительства. Ее цель заключалась в замене ружей, изготовлявшихся вручную мастерами, ружьями с взаимозаменяемыми деталями, упрощавшими и ускорявшими производство. Это новшество – взаимозаменяемые детали, которое стали называть американской системой производства, имело очень важное значение для становления Америки как промышленной державы^5.

Но только после Второй мировой войны правительство взяло на себя гораздо более широкие обязательства по поддержке фундаментальных исследований и всей системы исследований и разработок. Исследования и разработки обеспечивают ускорение экономического роста, повышение качества жизни и укрепление национальной безопасности. Получая Нобелевскую премию по экономике, Роберт Солоу, экономист Массачусетского технологического института, лауреат Нобелевской премии, отметил, насколько важна инновационная деятельность – перемещение технологий «из лаборатории на завод» – для экономического роста. Исследования и разработки в области энергетики необходимы для решения более конкретных задач, как то энергоснабжение, рациональное использование, энергетическая безопасность, воздействие на окружающую среду, а также изменение климата. Временные горизонты для инноваций в энергетике зачастую значительно больше, чем могут позволить себе компании или инвестиционные фонды. Так, для создания скрубберов, пригодных для удаления диоксида серы на угольных электростанциях, понадобилось четыре десятилетия и четыре технологических поколения. Чтобы получить эффективную технологию извлечения метана из угольного пласта, понадобилось 15 лет исследований. При таких временных горизонтах рыночная волатильность, неопределенность и перебои в финансировании очень дорого обходятся с точки зрения упущенных возможностей^6.

Министерство энергетики США поддерживает исследования и разработки, которые осуществляются как национальными лабораториями вроде Лос-Аламосской, Ок-Риджской и Национальной лаборатории возобновляемой энергетики, так и университетскими учеными, частными подрядчиками и компаниями. Только в 17 национальных лабораториях Министерства энергетики трудится свыше 12 000 кандидатов наук, что делает его крупнейшим работодателем для ученых в мире. Также министерство энергетики является «министерством физических наук» – оно поддерживает почти половину всех исследований в области физики в США, в том числе деятельность 111 лауреатов Нобелевской премии^7.

Уровень расходов правительства США на исследования и разработки в области энергетики часто менялся в зависимости от цен на нефть. Наихудшим для исследований и разработок в области энергетики стал 1998 г., когда цены на нефть рухнули. Расходы вновь стали расти в начале нового столетия. Вместе с тем финансирование исследований и разработок остается на низком уровне, принимая во внимание масштабы таких задач, как использование энергии, энергетическая безопасность и потребность в инновациях^8.

На сцену выходят венчурные капиталисты

Еще полдесятилетия назад венчурные капиталисты, по словам одного из них, даже не знали, «как пишется слово “энергетика”». Но они определенно играли роль преобразователей в капитализме и на рынках с середины XX в.

Некоторые утверждают, что венчурный капитал – вложение средств в новые компании, ставка на предпринимателей и новаторов – появился гораздо раньше. «Одним из первых венчурных капиталистов была королева Испании Изабелла, которая оказала финансовую поддержку Колумбу», – сказал Уильям Дрейпер III, венчурный капиталист со стажем. Она поверила в команду управленцев под руководством Христофора Колумба. «Она, заглянув Колумбу в глаза, решила, что этот парень действительно может добраться до какой-нибудь земли и привезти оттуда драгоценные камни». Финансирование, которое Дж. Морган предоставлял электрической компании Томаса Эдисона в 1870-х и 1880-х гг., определенно можно считать прототипом венчурного капитала.

Очертания современного венчурного капитала появились перед Второй мировой войной. Портфель одного из новаторов, J. H. Whitney and Co., включал в себя апельсиновый сок Minute Maid, систему Technicolor и даже фильм «Унесенные ветром». По легенде, один из партнеров J. H. Whitney придумал для этого нового типа инвестирования название «частный авантюрный капитал». Но оно было не очень подходящим, поскольку говорило о чрезмерном риске, даже опрометчивости. Какой же доверительный управляющий пустится в «авантюру» на средства, вверенные ему для осмотрительного управления? Поэтому позже название подкорректировали, преобразовав в «венчурный капитал»9.

Пророк «нации стартапов»

Однако современная индустрия венчурного инвестирования, сконцентрированного на технологиях, родилась благодаря одному человеку, строгому, но харизматичному профессору Гарвардской школы бизнеса – Жоржу Дорио, которого также называют «генералом Дорио». Сын одного из основателей автомобильной компании Peugeot, Дорио эмигрировал из Франции вскоре после окончания Первой мировой войны и поступил в недавно созданную Гарвардскую школу бизнеса. В ней он проработал в качестве профессора 41 год.

Дорио преподавал курс под названием «Производство» студентам-второкурсникам, который впоследствии стал знаменитым. Он не практиковал классический метод анализа конкретных ситуаций, а лишь читал лекции, где рассматривались аспекты управления коммерческим предприятием. Обожавший афоризмы и мудрые советы, Дорио часто говорил своим студентам, что первым делом в The New York Times следует читать некрологи и учиться на жизненном опыте «великих людей». Для тогдашних еще полностью мужских групп у него была даже лекция о том, как выбрать жену.

Вторая мировая война сделала Дорио одним из первых венчурных капиталистов. Он стал главой подразделения исследований и разработок Квартирмейстерской службы, которое должно было «выявлять неудовлетворенные потребности солдат и контролировать процесс разработки новых продуктов, предназначенных для удовлетворения этих потребностей». Дорио контролировал разработку всего – от водоотталкивающей одежды и армейских сапог, необходимых солдатам в Европе, до неприкосновенного запаса продуктов и бронежилетов для морских пехотинцев, получивших название «Дорон». Он также сыграл ключевую роль в разработке синтетического каучука, потребность в котором резко выросла после того, как японцы захватили большинство каучуковых плантаций Юго-Восточной Азии. Из всего этого Дорио вынес важный урок. Как он выразился, современная война – это «на самом деле прикладная наука»10. После войны он применил этот урок на практике в частном секторе.

В 1945 г., когда война завершилась, Дорио – теперь генерал Дорио – вернулся в Гарвард. Используя свой военный опыт, Дорио основал компанию American Research and Development (ARD). Он, как отметил один его коллега, «первым поверил в то, что у организованного финансирования предпринимателей есть будущее». По собственным словам Дорио, его работа как венчурного капиталиста заключалась в том, чтобы связывать крупные компании с ресурсами, но не имеющие возможности заниматься инновационной деятельностью, с учеными и изобретателями с идеями, но без средств, которые «отчаянно пытались стать плохими бизнесменами».

Хотя сам Дорио был тесно связан с Гарвардом, его ARD в основном занималась коммерциализацией технологий, разработанных в Массачусетском технологическом институте (MIT). MIT, в отличие от других университетов, не стеснялся связывать свои лаборатории и учебные аудитории с рынком. Более того, это было частью его миссии, в отличие от большинства университетов Лиги плюща, которые создавались как школы богословия. MIT согласно его уставу 1861 г. должен был способствовать «практическому применению науки в сочетании с… коммерцией».

Несмотря на свой довольно автократичный стиль управления, Дорио привлек ряд талантливых коллег, в том числе молодого кандидата наук, окончившего аспирантуру MIT, Самуэля Бодмана, который позднее стал министром энергетики США. «Жорж Дорио был человеком с неоднозначными качествами, – вспоминал Бодман. – С одной стороны, он был притягательным, обходительным и замечательным. С другой стороны, он был склонен к интеллектуальному доминированию и мог обращаться с людьми довольно бесцеремонно».

Венчурный бизнес был делом нелегким. «Не идите в венчурные капиталисты, если вы хотите спокойной жизни!» – любил говорить Дорио. Каждая компания, какой бы успешной она ни стала впоследствии, прошла по меньшей мере через пару кризисов или катастроф, неотъемлемой частью которых, по словам Дорио, были телефонные звонки «в два часа ночи, когда вам сообщают об очередном происшествии».

В 1960-х гг. территория вокруг большого Кеймбриджа, штат Массачусетс, включавшего в себя и Гарвард, которая тянулась на север и на запад вдоль автострады 128, стала первым крупным инкубатором новых технологий в стране.

ARD соприкоснулась с энергетикой лишь пару раз, один раз с нефтедобывающей компанией Zapata Off-Shore, основанной недавним выпускником Йельского университета Джорджем Бушем-старшим. Но это были исключения. «Энергетика требовала слишком много денег, – вспоминал Бодман. – Именно поэтому мы с ней не связывались. Она считалась вотчиной крупных компаний. Даже мысль о том, что там могли быть перспективы у маленькой компании, представлялась нелепой»11.

Идем на запад

Еще более крупный центр венчурного капитала вырос в другом месте. Этим местом был Стэнфордский университет, а инициатором его создания – Фредерик Терман, декан инженерного факультета, а позднее проректор Стэнфордского университета. Работая над кандидатской диссертацией в MIT, Терман увидел, насколько важна связь исследовательского университета с рынком, и твердо решил создать высокотехнологичную индустрию среди фруктовых садов университетского городка Стэнфорда в долине Санта-Клара. Так «долина услады сердца» превратилась в Кремниевую долину. Среди прочего, Терман создал Стэнфордский технопарк, чтобы связать университет с деловым миром. Именно благодаря Терману познакомились два выпускника Стэнфорда Уильям Хьюлетт и Дэвид Паккард. В результате на свет появилась Hewlett-Packard, крупнейшая компьютерная компания в мире^12.

На основе видения Термана сформировалась оригинальная, со множеством взаимосвязей экосистема Кремниевой долины, которая включает в себя Стэнфорд и Калифорнийский университет в Беркли, венчурных капиталистов с Сэнд-Хилл-роуд, с Юниверсити-авеню и из Сан-Франциско, а также ученых, инженеров и предпринимателей. Одной из первых венчурных фирм, которые оказали большое влияние на формирование Кремниевой долины, была Kleiner Perkins (позднее – Kleiner Perkins Caufield & Byers), основанная в 1972 г. Изначально партнерами в ней были Юджин Кляйнер, семья которого бежала из Вены в годы Второй мировой войны и который позже примкнул к одному из первых стартапов Кремниевой долины, и Том Перкинс, который окончил MIT и Гарвардскую школу бизнеса, работал в Hewlett-Packard и слушал курс «Производство» Жоржа Дорио в Гарвардской школе бизнеса.

Kleiner Perkins решила усовершенствовать модель венчурного бизнеса, превратить его в нечто, отличное от традиционной финансовой деятельности, а также от традиционных исследований и разработок. Это означало непосредственное участие во всем – от управления и разработки стратегий до доводки технологий и поиска талантов. Такая модель стала общей для венчурного бизнеса. В отдельных случаях она включала концептуализацию потребностей и технологий для удовлетворения этих потребностей, а затем поиск технологов и предпринимателей для воплощения идей в жизнь. Весь процесс был сконцентрирован на ускорении выхода на рынок. Верный способ получить отказ в венчурном финансировании тогда заключался в представлении бизнеса стартапа как «научный эксперимент». С тех пор ничего не изменилось. Венчурные капиталисты, по их словам, «отслеживают происходящее в университетских лабораториях», однако они как можно дальше обходят то, что кажется научным экспериментом. Именно в этом заключается главное различие между венчурным капиталом и собственно исследованиями и разработками, где важен именно эксперимент^13.

Genetech, Apple Computer, Adobe, Google, eBay, YouTube, Facebook – все эти компании вышли из Кремниевой долины, наряду со многими другими, которые, может быть, не столь известны, но технологии которых значат очень много для современного мира.

Крест на карьере

Однако долгие годы энергетика не представляла особого интереса для венчурного капитала. Ею занимались Bell Labs и другие крупные лаборатории известных компаний, национальные лаборатории, исследовательские институты и университеты, но только не венчурные капиталисты.

Одним из немногих исключений была Нэнси Флойд. Она создала первую венчурную фирму, специализирующуюся исключительно на энергетике. После распада телефонной монополии AT&T в начале 1980-х гг. она участвовала в создании телекоммуникационной компании, которая позже была продана IBM. «Я увидела, какую роль может сыграть технология в разрушении регулируемой отрасли», – вспоминала Флойд.

В 1994 г. Флойд решила создать свою венчурную фирму Nth Power, чтобы воспользоваться возможностями дерегулирования электроэнергетической отрасли. Однако ни ее, ни Nth Power никто не ждал. Три года она провела в разъездах, встречаясь с инвесторами по всему миру, как оказалось, совершенно незаинтересованными инвесторами. Поскольку ее средства подошли к концу, Флойд стала останавливаться в гостиницах, где за ночь брали $39, что давалось ей непросто, ведь, по ее словам, «она не девчонка, привыкшая останавливаться в номерах по $39 за ночь».

Но она по-прежнему демонстрировала то, что позднее назвала «общим качеством всех успешных предпринимателей», – упорство, и в 1997 г. ей наконец удалось привлечь средства нескольких инвесторов. Легче от этого, правда, не стало. Первые несколько лет напоминали «сизифов труд»14.

Еще одним инвестором, ранее других пришедших в энергетику, был Айра Эренпрайс, партнер компании Technology Partners. Впервые Эренпрайс вложил средства в энерготехнологическую компанию в конце 1990-х гг. «Большую часть своей карьеры я провел в сфере IT, где в соответствии с законом Мура каждые 18 месяцев появляется следующее поколение продуктов, – сказал Эренпрайс. – Когда, как председатель совета директоров энерготехнологической компании, я стал соприкасаться с энергокомпаниями, то узнал, что линза инноваций, через которую они смотрят, – это десятилетия».

Эренпрайс тоже чувствовал себя одиноким в этой сфере. «Мои собратья по венчурному бизнесу считали, что я утратил рассудок, – вспоминал он. – А друзья говорили, что я ставлю крест на карьере»15.

Возможности на $6 трлн

Примерно в 2003–2004 гг. сообщество венчурных капиталистов вдруг увидело возможности в сферах энергетики и экологически чистых технологий. Причиной был не только рост цен на энергоресурсы. «Обеспечение энергетической независимости США, проблема глобального потепления и наличие технологий, которых у нас не было в 1979 г.» – вот как Рэй Лейн, партнер Kleiner Perkins, объяснил решение своей фирмы войти в энергетическую индустрию. Масштабы возможностей впечатляли. В своем анализе Kleiner Perkins оценила годовой рынок информационных технологий в $1 трлн, а годовой рынок энергетических технологий – в $6 трлн.

Ручеек венчурных инвестиций в индустрию экологически чистых технологий превратился в поток. Если в 2001 г. объем инвестиций в эту сферу в США составлял $286 млн, то в 2011 г. он увеличился до $4,6 млрд, т. е. почти в 15 раз. В 2012 г. на экологически чистые технологии приходилось 14 % всех венчурных инвестиций в США^16.

Роберт Меткалф – одна из легенд индустрии информационных технологий. Он изобрел технологию Ethernet, которая сделала возможным создание локальных сетей, связывающих компьютеры в офисах и в домах. Он также был членом совета директоров компании, разработавшей PowerPoint, инструмент подготовки большинства презентаций. Меткалф награжден Национальной медалью в области технологий. Выпускник MIT, он вернулся из Кремниевой долины, чтобы присоединиться к Polaris, бостонской венчурной фирме.

Меткаф присутствовал 6 мая 2005 г. на церемонии введения Сьюзан Хокфилд, нейробиолога по профессии, в должность 16-го по счету ректора MIT. На этой церемонии Хокфилд заявила, что «университет обязан» заниматься энергетическими вопросами. Для венчурного капиталиста, который держал руку на пульсе тенденций в исследованиях MIT, это был ясный сигнал. Вернувшись к себе, он сообщил коллегам: «Сьюзан Хокфилд сказала, что MIT будет заниматься энергетикой, поэтому и мы будем заниматься ею». Так Polaris стала одним из первых инвесторов в сфере экологически чистых технологий.

Но приведет ли кипучая инновационная деятельность к появлению подрывных технологий? Или хотя бы породит новые компании, которые окажут заметное влияние на баланс источников энергии? Винод Хосла, известный венчурный капиталист, специализирующийся на экологически чистых технологиях, сказал, что венчурный капитал сделает с энергетикой то, что он сделал со старой компьютерной индустрией, где господствовала IBM, и старой индустрией телекоммуникаций, где господствовала AT&T, – пошатнет позиции известных компаний, изменит бизнес-модель и приведет новых конкурентов. Существовала и другая точка зрения на этот счет. Роберт Меткалф видел потенциальный пузырь в сфере зеленых технологий, который в конце концов должен был лопнуть. Но если смотреть шире, это все равно ускоряло разработку новых технологий. «Пузыри ускоряют инновационную деятельность», – сказал Меткалф. А один из побочных продуктов инновационной деятельности – «неожиданные открытия»17.

Реальный опыт неоднозначен. Несмотря на несколько стратегических продаж и резонансных IPO, в целом члены сообщества венчурных капиталистов поняли, что энергетика – это более сложный путь, чем они предполагали, исходя из своего опыта в других секторах. Поняли это и предприниматели. Calpers, крупнейший пенсионный фонд в США, вложил почти $1 млрд в экологически чистые технологии. Однако пока, по словам одного из его директоров, инвестирование в них является «выбрасыванием денег на благие цели».

Энергетика, по крайней мере производство энергии, отличается от всего прочего в плане времени, денег и масштабов. «На мой взгляд, между цифровым миром и энергетическим миром мало общего, – говорит Рэй Лейн. – В энергетике закон Мура не действует. Здесь действуют законы термодинамики, физические связи, химические реакции и биологические системы. Это чувствительная к политике, зрелая, капиталоемкая индустрия, которую инвесторы должны понимать. Я советую оставить большинство уроков, вынесенных во время работы в цифровой индустрии, дома». В энергетической сфере время разработки новой продукции существенно больше, энергетической компании необходим гораздо больший начальный капитал, чем типичному стартапу в сфере информационных технологий или программного обеспечения, а затем требуются еще несколько раундов масштабного финансирования. В процессе реализации проектов могут происходить непредвиденные задержки и значительный рост затрат. К тому же продукция продается отраслям, которые настороженно относятся к новым технологиям из-за стоимости и риска перебоев в сложной производственной системе. Кроме того, у энергогенерирующих установок, как правило, большой срок службы. Потребители могут менять компьютеры каждые три года, а мобильные телефоны – каждые два года, энергокомпании обычно эксплуатируют электростанции в течение 50–60 лет.

Короче говоря, на все требуется больше времени. Существенные изменения в энергетике необязательно происходят за три-пять лет – период, привычный для венчурного капитала. Как отметил Стивен Кунин, бывший заместитель министра энергетики по вопросам науки и бывший проректор Калифорнийского технологического института, «даже на ускоренное преобразование в энергетической сфере требуются десятилетия». К тому же здесь очень непросто осуществлять интеграцию систем. Объединить три или четыре десятка различных технологий в рамках одной энергосистемы значительно сложнее, чем создать новое приложение для iPhone.

Поскольку энергетика является жизненно важным сектором, она очень сильно регулируется, и вопросы, связанные с нею, нередко вызывают споры. Как следствие, она является объектом «политических интересов», как отметил профессор Эрнест Мониц, бывший руководитель программы MIT Energy Initiative и нынешний министр энергетики. «Это крайне сильно влияет на то, что требуется для ведения инновационной деятельности, а также для внедрения и расширения новых технологий»18.

Конечно, аналог Google может появиться и в энергетике. Возможно, это происходит прямо сейчас, но осознаем мы это, наверное, лет через пять. В конце концов, сколько людей слышали о Google в 1998 г.? Но энергетика – сфера совершенно иная. Google помогала создать новую индустрию – поиск в Интернете, – а не отбирать рыночную долю у существующих поставщиков товаров, от которых зависит вся экономика.

Единственный способ уйти от этого

В 2009 г. администрация Обамы твердо решила вывести расходы на исследования и разработки в области энергетики на невиданный ранее уровень. Пакет мер по стимулированию экономики администрации Обамы предусматривал вливание десятков миллиардов долларов в энергетику и энергоэффективность. Вливание подкреплялось налоговыми льготами, призванными стимулировать инвестирование в экологически чистую энергетику. Это также означало существенное, пусть и временное, увеличение расходов на исследования и разработки.

Большая часть расходов была направлена на борьбу с изменением климата. Это требовало ускоренной разработки новых технологий. Все это предприятие необходимо было организовать в соответствии с «теорией инновационной цепочки», которая предполагает создание знаний (научной базы для экспериментирования), изготовление опытных образцов, демонстрацию, коммерциализацию и, наконец, выход на рынок. Состав действующих лиц этого предприятия варьирует от физиков-теоретиков и предпринимателей до венчурных капиталистов, крупных компаний и, конечно же, арбитров последней инстанции – потребителей.

Однако здесь не просто что-то изобретается и затем выводится на рынок. Здесь предполагается высокая степень взаимодействия между отдельными этапами, а необходимая обратная связь генерируется посредством «обучения в процессе работы» и «обучения в процессе использования». Роль правительства, по словам Мэтью Роджерса, сотрудника министерства энергетики, курировавшего программу стимулирования, заключалась в «повышении скорости продвижения идей от одного конца цепочки к другому. Экологически чистая энергия считается дорогой. Единственный способ уйти от этого – внедрять инновации». Иными словами, как говорил генерал Дорио во время Второй мировой войны, нужно поставить «прикладную науку» на службу обществу.

В рамках новой программы инновационной деятельности было выделено 10 приоритетов – от автомобильных аккумуляторов и солнечной энергии до биотоплива и улавливания и захоронения углекислого газа. По каждому из направлений цель заключалась в достижении гораздо более высокой эффективности и более низкой стоимости. И по каждому из направлений финансовая поддержка предоставлялась 5–10 проектам – предполагалось, что они будут конкурировать друг с другом и, таким образом, повысят вероятность успеха. Естественно, никто не знал, какие из них в итоге окажутся успешными, а какие – нет. Это природа исследований и разработок. «Инвестирование в исследования и разработки сродни игре в кости, – сказал Чу. – Мы готовы к неудачам, но вместе с тем ожидаем и успехов»19.

Одна инициатива – это ARPA-E, Агентство перспективных исследований в области энергетики. Оно было создано по образцу Агентства перспективных исследований при министерстве обороны (DARPA), в задачи которого входило выявление новых потребностей и проблем, а также «далеких идей», и их финансирование на долгосрочной основе. Благодаря DARPA стали возможными многие из важнейших достижений в области вычислительной техники, в том числе GPS и Интернет. Но даже в случае с Интернетом с момента формулирования проблемы и до запуска технологии в эксплуатацию прошло почти три десятилетия.

Если финансирование и концентрация сил в сфере исследований и разработок останутся на высоком уровне, результаты могут быть весьма существенными и даже удивительными^20.

Природа эксперимента

Одна из заповедей венчурного капитала – «Не занимайся научными экспериментами». Однако сам венчурный капитал, как и все другое в сфере энергетических исследований, является частью очень крупного эксперимента, который должен дать ответ на важный вопрос: может ли сегодняшняя мировая экономика, оцениваемая в $65 трлн, быть уверенной в том, что у нее будет энергия, необходимая для роста в течение двух десятилетий до $130 трлн? И в какой мере такая экономика, 80 % энергетических потребностей которой удовлетворяется за счет углеродсодержащего топлива, может перейти на другие источники энергии? Ответы на эти вопросы не очевидны.

Этот эксперимент – дело не только будущего. Он уже начался. Сегодня он принимает несколько форм, в том числе использование энергии ветра, энергии гигантской печи под названием «Солнце», энергии, того, что растет на земле, повышение эффективности использования энергии и преобразование транспорта, на котором мы ездим.

Глава 28

Алхимия солнечного света

Альберт Эйнштейн, как известно, был настолько гениальным, что в конечном итоге перевернул наше представление о вселенной. Однако летом 1900 г. у него была более неотложная проблема. Ему, дипломированному специалисту, пришлось искать работу. Надежды на должность в университете не осуществились. Ни один из профессоров Эйнштейна не согласился дать ему положительную рекомендацию в какой-то мере из-за посредственной дипломной работы, а также из-за того, что он имел репутацию, как выразился один из его профессоров, «ленивого пса». А ведь этот студент, бунтарь по натуре, обладал не только незаурядными способностями к математике и физике, но и умением добиваться результатов. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы получить работу.

Одновременно с поисками работы Эйнштейн пытался зарабатывать на жизнь частными уроками математики и физики. Он даже дал объявление в местной газете, предложив потенциальным ученикам бесплатные пробные уроки. Его родители, которые жили не в роскоши, не могли оказать финансовой поддержки, но переживали за него. Его отец Герман втайне от Альберта даже обратился к профессору химии с просьбой о помощи. «Мой сын, – писал он, – очень несчастен, с каждым днем он все больше утверждается в мысли, что его карьера не сложилась, и он не может найти того, кто посодействовал бы ему. Еще больше его угнетает мысль, что он – обуза для нас, людей не слишком состоятельных».

Но затем Эйнштейну улыбнулась фортуна. Он получил работу в швейцарском патентном бюро в Берне. В июне 1902 г. Эйнштейн прибыл в офис патентного бюро в новом здании почты и телеграфа неподалеку от железнодорожного вокзала. Рассмотрение патентных заявок было не очень сложной работой для любознательного молодого физика, однако давало ему уверенность в завтрашнем дне и время.

Патентное бюро оказалось для Эйнштейна идеальным местом работы. Его интересовали как практические, так и теоретические аспекты всего, что имело отношение к электричеству, – ведь его отец был инженером. Герман и его самый младший брат Якоб управляли электрогенерирующей компанией в Мюнхене. Как представители первого поколения предпринимателей, воспользовавшихся революцией Эдисона в электроэнергетике, они находились на переднем крае высоких технологий того времени и конкурировали с такими компаниями, как Siemens, за контракты на организацию освещения в небольших и крупных городах Европы. К сожалению, Герман и Якоб Эйнштейны не сумели получить контракт на организацию освещения центральной части Мюнхена, а потому дела у них шли не слишком хорошо. Но по крайней мере Герман Эйнштейн мог теперь не переживать за сына^1.

Десять недель, которые потрясли мир

Обосновавшись в патентном бюро и располагая временем, Эйнштейн в конце концов приступил к работе над проблемами, о которых постоянно размышлял. Всего за 10 недель летом 1905 г. он написал пять работ, которые трансформировали представление людей о вселенной и изменили мир, в котором мы живем. Одна из них называлась «Зависит ли инерция тела от содержащейся в нем энергии?». Это была работа, содержавшая, наверное, самую знаменитую из всех известных нам формул: e = mc^2. Она закладывала теоретические основы для изучения потенциала ядерных реакций в атомной бомбе и для использования ядерных реакций в целях производства мирной энергии.

Другая работа называлась «Об эвристической точке зрения на генерирование и преобразование света». В этой работе, как писал Эйнштейн своему другу, «рассматривается излучение и энергетические свойства света, и она является поистине революционной». В ней Эйнштейн выдвинул гипотезу, что материя и излучение могут взаимодействовать только при помощи обмена отдельными «квантами» энергии. Он продемонстрировал, что эта гипотеза объясняет целый ряд явлений, в том числе то, что в его лексиконе называлось «фотоэлектрическим эффектом»2.

Эта работа стала теоретической основой сегодняшней быстрорастущей индустрии фотоэлектрических преобразователей, индустрии, которую многие считают будущим возобновляемых источников энергии. Значимость данной работы лаконично подчеркнул более чем столетие спустя один из ведущих технологов этой индустрии.

«Эйнштейн, – сказал он, – объяснил все»3.

Солнечные батареи

Сегодня ни одна другая составляющая индустрии возобновляемых источников энергии не представляет такой интерес для ученых, как солнечная энергетика, в частности фотоэлементы, которые также называют солнечными батареями.

Во многом солнечные батареи олицетворяют идеал возобновляемой энергетики. Солнечный свет – это ресурс, имеющийся в изобилии. После изготовления солнечных батарей сложные промышленные установки для их эксплуатации не требуются. Солнечные батареи – базовая система, которая может располагаться на крыше дома, – устанавливаются за считаные часы. Для них не требуются линии электропередачи. Они просто преобразуют солнечный свет в электричество.

Сам процесс преобразования чем-то напоминает работу средневековых алхимиков по превращению обычных металлов в золото. Однако в отличие от магии средневековых колдунов эта современная алхимия реальна: свет проникает в материал, и появляется электричество. Это – фундаментальная физика, великое открытие Эйнштейна.

Рынок фотоэлементов, хотя и существенно вырос с середины 2000-х гг., по-прежнему гораздо меньше рынка ветрогенераторов. Однако ни на что иное в индустрии возобновляемых источников энергии не возлагаются такие большие надежды, как на возможность непосредственного использования энергии солнца, особенно на фотоэлементы. И не случайно – это позволяет не ждать сотни миллионов лет, за которые органические вещества превращаются в ископаемое топливо.

Многие уверены, что солнечная энергия, как выразился министр энергетики США Эрнест Мониц, в конечном итоге станет «самым высоким шестом палатки», основным источником электроэнергии. Но когда? И трансформируют ли фундаментальным образом фотоэлектрические преобразователи нашу электроэнергетическую систему? Превратится ли сеть электростанций и линий электропередачи в систему, где каждый дом и административное здание будет мини-электростанцией, вырабатывающей электричество без угля, природного газа, атомной энергии и даже энергии ветра? Или же распространение получат электростанции нового типа, где электроэнергия производится при помощи солнечных батарей?4

Каким бы ни был путь, одним из препятствий являются масштабы. Чтобы солнечная энергетика стала масштабной, т. е. чтобы солнечные батареи появились на крышах большинства домов в мире, необходимо существенно снизить стоимость. А это требует инноваций. Стоимость, конечно, уменьшается, но пока она все еще выше, чем стоимость энергии из других источников. Массовое производство пока еще не снизило стоимость до уровня, который делает возможными реальные масштабы.

Фотоэлементы конкурентоспособны там, где отсутствует инфраструктура передачи электроэнергии, например в космосе или в затерянных в джунглях поселениях, а также могут быть конкурентоспособны в условиях высоких цен на электроэнергию. В противном случае они нуждаются в значительной поддержке со стороны государства и дотациях, поскольку их энергия во много раз превышает стоимость электроэнергии, генерируемой традиционным образом. Вся индустрия сосредоточена на одной цели – дальнейшее снижение стоимости.

Тщательное исследование

Ученые и инженеры наблюдали фотоэлектрический эффект, т. е. появление электрического заряда под действием света при определенных условиях, задолго до того, как Эйнштейн написал свою знаменитую работу, но они не могли объяснить его. Ряд ученых и инженеров, работая с таким химическим элементом, как селен, получали электрический ток при воздействии солнечного света и даже света свечи. Вернер Сименс, основатель компании Siemens, заявил, что «прямое преобразование энергии света в электрическую энергию является совершенно новым физическим явлением», которое требует «тщательного исследования». Объяснить, почему это происходит, смог только Эйнштейн^5. Свет, писал он в своей работе, посвященной фотоэлектрическому эффекту, состоит из крошечных частиц, квантов (или фотонов), которые перемещаются со скоростью 300 000 км в секунду и являются неделимыми.

Когда солнечный свет падает на фотоэлементы, фотоны поглощаются. Они выбивают электроны в полупроводнике. Свободные электроны вытекают из кремния по мельчайшим каналам – почти как вода – в виде электрического тока. Фотоны – это одна форма энергии, а электроны – другая.

Нобелевскую премию в 1922 г. Эйнштейн получил не за работу, которая заложила основы для атомной энергетики, а за работу о фотонах и квантовой механике – за «открытие закона фотоэлектрического эффекта», как было сказано на церемонии ее вручения^6.

Но теория это одно, а практика – совсем другое. Только полвека спустя произошел прорыв в практическом применении теории. Это случилось в 1953 г. в лаборатории Bell Labs компании AT&T в штате Нью-Джерси. Двое ученых, Джеральд Пирсон и Кэлвин Фуллер, хотели усовершенствовать транзистор для радиосвязи – устройство, которое несколькими годами ранее было изобретено тоже в Bell Labs. В процессе работы они неожиданно обнаружили, что в кремниевых пластинах, легированных галлием, т. е. содержащих галлий, происходит алхимическая реакция, описанная в работе Эйнштейна, – свет превращается в электричество.

Год спустя после еще ряда экспериментов эти ученые из Bell Labs представили на суд общественности «первые солнечные батареи, способные генерировать электроэнергию в полезных количествах». Во время представления открытия в Национальной академии наук в 1954 г. они наглядно продемонстрировали его значимость – при помощи солнечных батарей обеспечили энергией небольшой радиопередатчик. Bell Labs объявила, что новые солнечные батареи «окажут существенное влияние на образ жизни». «Энергию солнца теперь можно использовать при помощи батареи, на основе компонента песка», – возвестила The New York Times, отметив, что это изобретение «может ознаменовать начало новой эпохи» и «осуществление мечты человечества – использования практически безграничной энергии солнца для потребностей цивилизации». Но первый шаг на коммерческом пути был более приземленным – обеспечение электроэнергией сельских телефонных линий в штате Джорджия^7.

Однако эффективность этих фотоэлементов была невысокой, а стоили они очень дорого. Где, помимо сельских телефонных линий, их можно использовать?

Космическая гонка

В октябре 1957 г. Советский Союз запустил в космос первый искусственный спутник Земли. Для США это стало неожиданностью. Запуск спутника на орбиту расценивался как важнейшая политическая и военная победа СССР и стратегическая катастрофа для США. СССР не только превзошел США в области науки, но и разрушил ощущение неуязвимости американцев. Теперь, когда над территорией страны могли летать советские космические аппараты, США уже не были защищены двумя огромными океанами.

Для генсека Никиты Хрущева запуск первого искусственного спутника Земли был возможностью продемонстрировать силу страны и скрыть ее слабые стороны. Но в США на это событие смотрели по-иному. Успех Советского Союза породил там то, что впоследствии охарактеризовали как «близкую к истерии реакцию» со стороны «американской прессы, политиков и общественности». «Тот, кто контролирует космос, господствует в мире», – заявил лидер сенатского большинства Линдон Джонсон. Физик Эдвард Теллер, которого называли «отцом водородной бомбы», сказал президенту Эйзенхауэру на встрече в Белом доме, что первый искусственный спутник Земли – это более серьезное поражение США, чем Перл-Харбор. Специально созданная национальная комиссия порекомендовала президентской администрации построить столько противоатомных убежищ, сколько нужно для размещения всех без исключения американцев.

В то же время правительство развернуло ряд программ, которые существенно повлияли на развитие американских технологий. В 1958 г. было создано Агентство перспективных научных исследований при министерстве обороны (DARPA). В том же году было создано Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA). Государственные ассигнования на научные исследования существенно возросли.

Самым спокойным человеком в Америке в первые дни после запуска спутника был президент. «Сам спутник, – сказал он спустя пять дней после запуска, – не вызывает у меня абсолютно никаких опасений». Тогда, в разгар рецессии, Эйзенхауэра больше заботила возможность безудержного увеличения бюджетных расходов. Он отклонил предложения по самолетам на ядерной тяге и космическому кораблю на ядерной тяге, который предполагалось запустить на Луну, пояснив: «Мне, конечно, хотелось бы узнать, что там на другой стороне Луны, но я не выделю средства на это в текущем году».

Спокоен он был отчасти потому, что знал: у США есть своя программа по созданию ракет и спутников, даже несколько конкурирующих программ под крылом разных военных служб. Эйзенхауэр сознавал, что Америке очень важно запустить в космос свой спутник и сделать это как можно быстрее. При первой попытке запуска, в декабре 1957 г., ракета-носитель со спутником взорвалась спустя всего две секунды после старта. Спутник этот окрестили «капутником». А вот второй спутник, Explorer I, успешно вышел на орбиту в январе 1958 г., правда, он был очень примитивным. По-прежнему требовался такой спутник, который восприняли бы всерьез^8. Это означало, что нужно ускорить осуществление программы Vanguard, которая предусматривала выведение на орбиту исследовательского спутника в 1958 г. в рамках Международного геофизического года.

Но вокруг программы Vanguard разгорелись серьезные дебаты. Откуда спутник Vanguard будет получать электроэнергию на орбите? ВМС, в ведении которых находилась программа, хотели использовать традиционные химические аккумуляторы. Но у этой идеи появился противник в лице немецкого ученого Ханса Циглера, который после Второй мировой войны эмигрировал в США, получил американское гражданство и стал работать на вооруженные силы США в сфере средств связи. Когда Циглер посетил лабораторию Bell Labs в штате Нью-Джерси вскоре после изобретения фотоэлектрических преобразователей на основе кремния, он просто влюбился в эту технологию. Уверенный в том, что в конечном итоге главным источником энергии для человека будет солнце, он развернул в вооруженных силах и конгрессе кампанию, нацеленную «на скорейшее использование этого изобретения на благо человечества».

Однако ВМС не собирались полагаться в энергообеспечении своего первого спутника на непроверенное, «нетрадиционное и не полностью заслуживающее доверия» изобретение. Циглеру все же удалось убедить важную правительственную комиссию, что химические аккумуляторы на Vanguard прослужат всего несколько недель, а эксперименты на борту спутника будут «иметь намного большую ценность, если продлят работоспособность спутника еще на несколько месяцев».

В конце концов, Циглер добился, чтобы на Vanguard установили солнечные батареи. Спутник запустили в космос в марте 1958 г. Работающий на орбите Vanguard помог восстановить доверие к американской науке.

Vanguard также стал прорывом, который поспособствовал росту доверия к солнечным батареям. Значимость этого прорыва подчеркивал заголовок в The New York Times спустя 19 дней после запуска: «Радио Vanguard не отвечает / Химический аккумулятор выработал свой ресурс / Солнечная батарея по-прежнему работает». Находясь высоко над Землей, эти элементы вырабатывали электричество в течение нескольких лет. Там, в вакууме космического пространства, происходило в точности то, что было описано в работе Альберта Эйнштейна «Об эвристической точке зрения на генерирование и преобразование света».

С тех пор солнечные батареи являются стандартными для спутников, которые стали их первой значительной областью применения. Но амбиции Ханса Циглера были гораздо больше. Он рассматривал новую технологию как «важный источник электроэнергии» и заявлял, что «крыши всех наших зданий в больших и малых городах будут снабжены солнечными [батареями]». Увы, солнечные батареи оставались дорогими, очень дорогими, и конкурировать они могли пока что лишь в космическом пространстве^9.

Возвращение на землю

Одно из ключевых событий эпопеи возвращения фотоэлектрических преобразователей на землю произошло 1 августа 1973 г. Именно в этот день в Роквилле, штат Мэриленд, неподалеку от Вашингтона, была создана компания под названием Solarex. Ее основали два беженца из коммунистической Венгрии – Йозеф Линдмайер, блестящий физик, и Питер Варади, талантливый химик. Оба сумели бежать из Венгрии во время восстания против советского режима в 1956 г.

Линдмайер и Варади встретились 12 лет спустя, в 1968 г., когда стали работать в Comsat, квазичастной компании, являвшейся собственником запускаемых правительством США коммерческих спутников. Линдмайер заведовал физической лабораторией Comsat, Варади – химической лабораторией. Одной из главных целей Линдмайера было повышение эффективности и надежности фотоэлементов. За чашечкой кофе эспрессо эти выходцы из Европы беседовали о фотоэлектрических преобразователях и размышляли об их использовании для производства электричества на земле. Но они понимали, что способ изготовления солнечных батарей для космоса – в вакууме для обеспечения очень высоких характеристик – делает их слишком дорогими для наземного использования. Линдмайер снова и снова обдумывал эту проблему и начал экспериментировать с абсолютно иными подходами в подвале своего дома в Бетесде, штат Мэриленд. Он пытался воспроизвести путь, о котором они с Варади говорили. Ходит легенда, что первые солнечные батареи он травил в Coca-Cola и проводил термообработку в духовке.

«Почему бы нам не создать собственную компанию?» – подумали двое ученых. Правда, они понятия не имели, как это делается. Они были беженцами, которые не знали о бизнесе ничего. «Мы долго думали, стоит ли хорошо оплачиваемым ученым браться за реализацию безрассудной идеи, не имея ни технологии, ни продукта, ни рынка, ни денег», – вспоминал Варади.

Все же им удалось собрать немного денег благодаря друзьям и родным. Так появилась Solarex. А потом, через 11 недель после создания компании, ситуация в мире резко изменилась. Нефтяное эмбарго, введенное арабскими странами, породило нефтяной кризис 1973 г.

«Я мог бы сказать, что мы предвидели нефтяной кризис и что именно по этой причине решили создать компанию, – позже говорил Варади. – Но это было бы неправдой. Мы даже не подозревали, что в мире разразится нефтяной кризис». Но, добавил он, «нефтяной кризис сделал нечто важное для нас. Мы осознали, каким невероятным бизнесом занялись». Solarex стала прибыльной в течение года. Это был первый стартап в сфере коммерческих фотоэлектрических преобразователей.

В 1970-х гг. с Solarex соперничали только два серьезных конкурента. Оба являлись структурными подразделениями крупных нефтяных компаний. Одним была компания ARCO Solar, которая объявила о намерении стать «General Motors индустрии солнечных батарей». Вторым – Solar Power Corporation, которая была создана в 1975 г. компанией Exxon. Но основой для производства фотоэлементов по всему миру стала технология, которую Линдмайер начал разрабатывать в подвале своего дома в Бетесде^10.

Однако мечте Линдмайера о конкуренции с энергокомпаниями осуществиться было не суждено. Солнечные батареи оказались слишком дорогими. Существовали, однако, несколько потенциальных нишевых рынков – удаленные места, где люди нуждались в электричестве, но не имели доступа к системе электроснабжения.

Одним из первых покупателей стало правительство США, в том числе Бюро погоды и Бюро по управлению землями, которое ведало обширными территориями в собственности федерального правительства. Solarex занималась в основном коммуникациями, в частности поставляла источники питания для средств связи в отдаленных горных районах. Береговая охрана США устанавливала солнечные батареи вместе с небольшими аккумуляторами на своих буях.

Еще один рынок существовал в нефтяной индустрии. Подвести электричество для определенных целей к трубопроводам или к морским платформам было сложно и дорого. Солнечные батареи генерировали ток, необходимый для предотвращения коррозии на внутренней поверхности труб. На морских платформах солнечные батареи питали аварийные сигнализаторы и ревуны для подачи сигналов судам, находящимся поблизости от платформы.

Третьим рынком были отдаленные районы в развивающихся странах, а также небольшие острова. Отчасти благодаря финансовой поддержке Всемирного банка в африканских деревнях солнечные батареи составляли конкуренцию дизель-генераторам, обеспечивая электроэнергией практически все – от лампочек до водяных насосов.

Один рынок появился совершенно неожиданно. Время от времени солнечные батареи крали с нефте– и газопроводов в разных частях США и Канады. Из-за специфики этого товара продать его, не вызывая подозрений, было очень сложно. Поэтому их стоимость для воров была загадкой. Наконец Королевская конная полиция Канады выяснила, в чем дело: дельцы, выращивавшие марихуану, обнаружили, что выдают себя всплесками потребления электроэнергии при включении освещения в теплицах. Солнечные батареи позволяли им отключаться от системы электроснабжения и таким образом не привлекать внимания. В конце концов операторы трубопроводов положили конец кражам солнечных батарей – они стали устанавливать их в менее доступных местах. Однако «нелегальная сельскохозяйственная деятельность» – выращивание марихуаны – стала одним из первых крупных рынков для индустрии солнечных батарей в Калифорнии^11.

Программа исследований

Первые рынки были весьма ограниченными. Основными препятствиями по-прежнему являлись стоимость и низкая эффективность. Ученые задались вопросом: можно ли снизить стоимость солнечных батарей до такого уровня, чтобы они стали конкурентоспособными не только в отдаленных местах, но и там, где потребители подключены к системе электроснабжения и конкурентом является местная энергокомпания?

В середине 1970-х гг. правительство США назначило физика по имени Пол Мейкок руководителем программы развития солнечной энергетики в организации, которая превратилась в министерство энергетики США. «Было неопровержимо доказано, что солнечные батареи могут быть очень надежным, экономичным, автономным источником электроэнергии», – вспоминал Мейкок. Его задача заключалась в таком снижении стоимости батарей и повышении их эффективности, чтобы они могли конкурировать с энергосистемой. Подстегиваемые грантами, компании, крупные и мелкие, устремились в эту сферу и занялись изучением различных способов повышения эффективности.

Но в начале 1980-х гг. президентом стал Рональд Рейган, и его администрация урезала бюджет программы развития солнечной энергетики на две трети. «Мне пришлось аннулировать большинство контрактов», – сказал Мейкок. Вскоре он ушел из правительства, посвятив себя анализу происходящего теперь уже в увядающей индустрии. Мечта об использовании прямого преобразования солнечного света в электричество для любых целей, а не только в отдаленных районах, с падением цен на энергоресурсы становилась все более призрачной^12.

В целях оптимизации расходов в условиях падения цен на нефть и ввиду сокращения федеральных расходов на исследования и разработки Exxon решила закрыть Solar Power Corporation. Перспективы индустрии солнечной энергетики в США выглядели не слишком радужными. В 1996 г. ARCO продала свое подразделение, специализирующееся на солнечных батареях, немецкой компании Siemens.

Хотя Solarex в этот период сохраняла прибыльность, по мере роста объема продаж росла и ее потребность в капитале. Поэтому Линдмайер и Варади продали Solarex крупной американской нефтяной компании Amoco. Инвесторы при этом получили во много раз больше первоначальных вложений – неплохой результат для ставки на компанию, управляемую двумя учеными, которые не знали о бизнесе ничего^13.

В результате индустрия солнечных батарей осталась на прежних позициях – небольшой бизнес, сконцентрированный на нишевых рынках, – однако теперь оптимизма в отношении ее будущего у ее участников поубавилось.

Проект sunshine

Одна страна все же позаботилась о том, чтобы у индустрии солнечных батарей сохранились перспективы роста и после существенного сокращения американской программы развития солнечной энергетики в начале 1980-х гг. Этой страной была Япония. Ее вклад имел очень большое значение. Для японцев энергетический кризис 1970-х гг. представлялся явлением неустранимым – его можно было только смягчить. В отличие от США Япония, практически не имеющая природных ресурсов, даже мечтать не могла об энергетической независимости. Но зависимость от нестабильного мирового рынка нефти вызывала у японской общественности, по словам вице-министра международной торговли и промышленности, «серьезное беспокойство».

Будто стремясь подчеркнуть этот момент, во время второго скачка цен на нефть, вызванного иранской революцией, правительство страны распорядилось отключить освещение в знаменитом торговом квартале Гиндза в центре Токио.

При Таити Сакайе, упомянутом выше авторе политического триллера Yudan! NEDO, Организация по разработке новых источников энергии и промышленных технологий, активно занялась поиском альтернатив нефти при производстве электроэнергии^14. Япония стала мировым центром развития индустрии солнечных батарей – правительство страны в рамках проекта Sunshine выделяло на исследования в этой области огромные средства. Индустрия двигалась вперед в японском стиле – крупные компании согласовывали свои действия с национальной стратегической целью, но при этом конкурировали друг с другом.

Вскоре солнечные батареи, производимые японскими компаниями, стали появляться везде – не как источники энергии для дома, а как «батареи» для разнообразных устройств с низким потреблением электроэнергии. Одним из таких устройств были электронные наручные часы, а наибольшую известность получило еще одно изобретение компании Sharp – недорогой калькулятор на солнечной батарее^15.

В 1990-х гг. такие компании, как Sharp, Kyocera и Sanyo, производили крышные системы фотоэлектрических преобразователей, которые дотировались государством в рамках проекта New Sunshine. Эти дотации в сочетании с одними из самых высоких тарифов на электроэнергию в мире, падением стоимости и более высокой эффективностью производства благодаря масштабам позволили японским производителям солнечных батарей занять ведущие позиции в мире.

Японии удалось расширить сферы применения солнечных батарей и трансформировать их производство в полноценную индустрию как минимум с зачатками массового рынка^16.

И все же надо смотреть на вещи более реально. На данный момент солнце дает чуть более 1 % всей производимой в Японии электроэнергии. Даже если цель Японии – солнечные батареи на крышах 70 % новых домов к 2020 г. – будет достигнута, солнечные батареи не станут основным источником электроэнергии. Как сказал один японский чиновник, «солнечная энергия будет иметь важное значение, но не первостепенное».

Бум в германии

Одно было бесспорным: Япония в начале 1980-х гг. стала лидером в сфере солнечной энергетики. «Они доминировали в этой индустрии до 2004 г., – говорил топ-менеджер одной из компаний, специализирующихся на солнечных батареях. – Но они не предполагали, что совсем скоро им на пятки станет наступать Германия с ее гораздо более масштабной программой».

Изменения в Германии произошли благодаря введению уже упомянутых стимулирующих тарифов, которые в конце 1980-х гг. стали обеспечивать прибыльность инвестиций в производство электроэнергии с использованием возобновляемых источников энергии. В 1999 г., когда новая коалиция социал-демократов и зеленых объявила о намерении продвигать возобновляемые источники энергии и скорректировать энергетическую политику Германии, немецкий инженер по имени Райнер Лемуан обратился к консультанту по вопросам стратегий Антону Милнеру с бизнес-планом новой компании по производству солнечных батарей. «Возобновляемые источники энергии становятся все более популярными из-за обеспокоенности загрязнением окружающей среды и благодаря появлению новых технологий», – сказал Лемуан. Несмотря на то, что «реальных денег» в сфере солнечных батарей тогда никто не зарабатывал, его план показывал, как этого можно добиться путем быстрого наращивания масштабов и агрессивного снижения затрат. Но компания Лемуана «состояла из двух ученых и инженера, и банки не хотели даже говорить с ними. У нее не было денег, и она не могла платить людям».

Милнер, ознакомившись с бизнес-планом, нашел его, к своему удивлению, убедительным, присоединился к этой крошечной компании и стал ее генеральным директором. Они смогли привлечь немного средств на последней волне интернет-бума и получить финансирование от правительства Германии, согласившись построить завод в одном из депрессивных районов бывшей Восточной Германии. К 2001 г. было запущено производство, а компания насчитывала аж 19 работников. Назвали ее Q-Cells, что расшифровывалось как «качественные солнечные батареи». В Германии как раз вступил в силу новый, гораздо более действенный стимулирующий тариф, предусматривавший пяти– и даже семикратные субсидии для солнечной электроэнергии по сравнению с той, что производилась традиционным способом.

В последующие несколько лет Q-Cells модернизировала процессы и автоматизировала производство, что позволило сократить затраты наполовину. К 2007 г. она стала производителем солнечных батарей номер один в мире. «Фотопреобразователи могли и дальше оставаться дотируемым нишевым продуктом, а мы все равно получали бы хорошие деньги, – сказал Милнер. – Но наша задача заключается в том, чтобы изменить это положение вещей, сделать солнечную энергетику конкурентоспособной по сравнению с недотируемой традиционной электроэнергетикой»17.

Но более серьезными конкурентами оказались производители солнечных батарей из других стран с меньшими затратами. Стоимость Q-Cells составляла $15 млрд в 2007 г. Однако с усилением конкуренции ее рыночная доля, а вместе с ней и стоимость резко сократились. В 2012 г. Q-Cells объявила о банкротстве. Новые конкуренты пришли с востока.

На сцену выходит Китай

Центр тяжести глобальной индустрии солнечной энергетики переместился в Китай, на который сегодня приходится более половины мирового производства модулей на основе кристаллического кремния, получивших наибольшее распространение. Мало кто в стране внес больший вклад в развитие этого сектора, чем Ши Чжэнжун. Ши стал магнатом, по его словам, «случайно». «Люди нашего поколения не имели свободы выбора. Мы просто принимали то, что нам давали»18.

В 1979 г. Ши сумел поступить в университет. Университеты страны, которые в период Культурной революции были закрыты, тогда вновь открылись для студентов. Дэн Сяопин только приступал к постмаоистским реформам. Несколько лет спустя Ши выиграл грант на последипломное образование в Университете Нового Южного Уэльса в Сиднее, Австралия.

Во время учебы он обратился к профессору Мартину Грину, желая получить дополнительную работу. Грин, посвятивший свою жизнь исследованиям в сфере солнечных батарей, предложил Ши работать вместе с ним. Защитив диссертацию, Ши стал работать директором по исследованиям в компании, отпочковавшейся от лаборатории Грина. Молодой китайский исследователь принял австралийское гражданство и стал приобретать недвижимость. Спустя какое-то время, имея уже три дома, он решил, что останется жить в Австралии.

Но однажды за обедом в китайском ресторане в Сиднее его друг, приехавший из Китая, поведал, что ситуация на родине меняется к лучшему: Китай создает благоприятные условия для развития предпринимательства. В 2000 г. Ши отправился на родину, чтобы увидеть все своими глазами. Пораженный тем, как быстро все изменилось, он за несколько дней составил 200-страничный бизнес-план для создания в Китае компании по производству солнечных батарей. Но чтобы найти средства для нее, потребовалось десять месяцев. В конце концов ему удалось получить $6 млн от местной администрации и основать компанию Suntech, которая начала работать в 2001 г. в тот же год, что и Q-Cells.

«Я не думал, что вернусь в Китай, – сказал Ши. – Я не думал, что стану бизнесменом. Я видел свой путь предельно четко – я хотел стать профессором».

Как бизнесмен, Ши сосредоточился на «низкозатратном расширении» и снижении производственных затрат. Он приобретал подержанное оборудование и искал самых дешевых поставщиков. «Единственное препятствие на пути к использованию энергии возобновляемых источников – это стоимость, – говорил он. – Снизить стоимость энергии возобновляемых источников крайне важно. Треть в ней составляет технология, а 70 % – эффективность производства».

Всего через четыре года после создания Suntech Ши вывел свою компанию на Нью-Йоркскую фондовую биржу. В 2011 г. объем продаж превысил $3 млрд.

Успех Ши также можно объяснить глобализацией индустрии возобновляемых источников энергии, потому как компания своим ростом обязана не рынку в Китае, а стимулирующим тарифам в Европе и дотациям в Японии, создавшим спрос на солнечные батареи, который Suntech и другие китайские компании, имевшие важное конкурентное преимущество – низкие затраты, удовлетворяли. Особенно Ши благодарен немецкому стимулирующему тарифу. «Мне очень повезло, – сказал он. – В 2004 г. Германия создала мировой рынок». Сегодня 75 % доходов китайских производителей солнечных батарей поступают не из Китая.

«Предпринимательство в Китае развивается быстрыми темпами, – отметил Ши. – Когда-то мы стремились к американской мечте. Теперь все работают над китайской мечтой. Сегодня у Suntech в Китае множество конкурентов. Конкуренция очень высока. Если я не буду тщательно отслеживать происходящее в индустрии, меня оставят позади. Нам приходится все время обновляться»19.

Низкозатратным производством преимущества Китая не ограничиваются. Китай стимулирует не только спрос на внутреннем рынке, как в США, страны Европы и Япония, но и производство и экспорт. Как следствие, некитайские производители переводят все большую часть своих производств в Китай, чтобы оставаться конкурентоспособными. Тем временем поддержка, предоставляемая Пекином и китайскими местными администрациями производителям солнечных батарей, стала еще одним предметом разногласий между Китаем и Западом.

С 2008 по 2012 г. цена солнечных батарей снизилась очень значительно – на 75 %. Это объясняется в основном десятикратным увеличением производственных мощностей в Китае, в результате которого предложение превысило спрос. На переднем крае индустрии находилась Suntech, ставшая в 2011 г. крупнейшим в мире поставщиком солнечных батарей. Однако ее агрессивный рост обеспечивался использованием заемных средств. И это привело компанию к краху. Проблема обострилась, когда правительство США ввело антидемпинговые тарифы на импорт из Китая. Suntech, сильно зависевшая от американского рынка, не выдержала такого удара. Помощи от Пекина ждать не приходилось. Китайское правительство больше не хотело поддерживать компании, производившие солнечные батареи.

В марте 2013 г. китайские банки принудили Suntech к банкротству. Еще несколько лет назад журнал Time преподносил Ши как глобального «героя защиты окружающей среды». На пути к «китайской мечте» он какое-то время был самым богатым человеком страны в результате взлетевшей до небес цены акций Suntech. Но все это осталось позади. В 2013 г. Ши не допустили на заседание совета директоров, а затем и вовсе отстранили от управления компанией, которую он основал.

Крушение Suntech, впрочем, не лишило Китай доминирующего положения в сфере производства солнечных батарей. Просто сократилось количество компаний в этом секторе, которые, однако, продолжали страдать от избытка производственных мощностей.

Тонкая пленка

Несмотря на смещение центра тяжести индустрии солнечных батарей на восток, в Китай, одним из крупнейших в мире производителей фотопреобразователей является американская компания First Solar, базирующаяся в штате Аризона. Основным ее инвестором поначалу, в конце 1990-х гг., был Джон Уолтон, сын основателя компании Walmart Сэма Уолтона и наследник огромного состояния семьи Уолтонов.

Низкую стоимость солнечных батарей First Solar обеспечивает новаторская тонкопленочная технология. Большинство участников индустрии еще со времен Solarex отдают предпочтение подложке из кристаллического кремния. Тонкопленочная технология – это процесс массового производства с использованием некремниевых подложек. В целом тонкопленочные солнечные батареи имеют меньшую эффективность, но их себестоимость гораздо ниже.

Также First Solar занимается реализацией проектов по использованию солнечной энергии. В 2009 г. First Solar заключила контракт на строительство в китайской провинции Внутренняя Монголия крупнейшей в мире солнечной электростанции мощностью 2 ГВт, площадь поверхности которой составит около 64 кв. км, что чуть больше площади Манхэттена. «По своим масштабам она вполне сопоставима с АЭС», – заявил генеральный директор First Solar^20.

Меню солнечных технологий

Прошло уже больше столетия с тех пор, как Альберт Эйнштейн, работая в патентном бюро, изложил принцип действия фотоэлектрических преобразователей. Но только в начале XXI в. сфера применения солнечных батарей перестала ограничиваться отдаленными районами.

Благодаря снижению стоимости, увеличению производства и государственным дотациям годовой рынок фотоэлементов вырос с 0,6 ГВт в 2003 г. до 30 ГВт в 2012 г. К концу 2012 г. мощность установленных в мире солнечных батарей составила около 100 ГВт, причем большинство из них появилось в последние несколько лет. В целом в 2012 г. в развитие индустрии солнечных батарей в мире было инвестировано примерно $76 млрд. Резкое падение стоимости фотоэлементов связано с двумя факторами. Цена кремния, исходного материала для солнечных батарей, снизилась на 90 % в результате наращивания производственных мощностей. А потом мощности по производству самих батарей стали превышать рыночные потребности. Все это привело к агрессивной ценовой конкуренции. Перспективы роста индустрии зависят как от государственной поддержки, так и от темпов снижения стоимости фотоэлементов^21.

Так или иначе, рост индустрии нестабилен, даже в большей мере, чем рост других составляющих сектора возобновляемых источников энергии. Настроения в среде производителей солнечных батарей и инвесторов быстро меняются, главным образом в результате появления, корректирования или сворачивания стимулов.

По мере роста индустрии солнечных батарей растет и заинтересованность венчурных капиталистов в инвестировании в нее и, как следствие, объем финансирования. Сегодня практически все компании – как известные, так и стартапы, финансируемые венчурными капиталистами, – пытаются снизить стоимость и повысить эффективность^22.

Меню технологий производства фотоэлементов довольно велико. У каждой из этих технологий есть свои плюсы и минусы, которые в целом характеризуются соотношением стоимость/эффективность. Одни типы фотоэлементов дешевле в производстве, но менее эффективны с точки зрения преобразования солнечного света в энергию. Другие более затратны, но преобразуют солнечный свет в энергию с меньшими потерями.

Это меню включает солнечные батареи из кристаллического кремния. Использование монокристаллического и поликристаллического кремния – два основных производственных процесса, которые впервые были освоены Solarex.

Также существуют солнечные батареи на основе тонкопленочной технологии – нанесения на поверхность очень тонкого слоя фотоэлектрического материала. Эта технология, по крайней мере потенциально, позволяет снизить стоимость. Один из подходов предполагает использование аморфного кремния, который не требует такой обработки, как кристаллический кремний. Однако эффективность солнечных батарей, изготовленных таким образом, ниже, чем у батарей, изготовленных другими методами. Еще одна тонкопленочная технология предполагает использование теллурида кадмия, а не кремния: на лист стекла наносится тонкая пленка теллурида кадмия, которая и дает фотоэлектрический эффект. Именно эту технологию применяет First Solar. Третья тонкопленочная технология, которая привлекает значительные инвестиции, называется CIGS (селенид меди-индия-галлия). Она позволяет производить гибкие батареи, которые легче объединяются со строительными материалами.

Ученые работают и над другими инновационными технологиями изготовления солнечных батарей. Одни хотят при помощи нанотехнологий создать материалы, которые можно наносить на поверхность почти как чернила или краску. Другие занимаются разработкой систем, которые позволят встраивать фотоэлектрические преобразователи в кровлю и даже в стены.

Компании и технологии конкурируют друг с другом, стремясь к одной и той же цели. «Цель – более высокая эффективность при снижении стоимости, – сказал Дэвид Карлсон, ведущий ученый BP Solar. – Именно на это направлены усилия всех участников игры». Карлсон знает, о чем говорит – ведь именно он в 1974 г. изобрел аморфный тонкопленочный кремний, работая в RCA Labs. «Было время, когда мы думали, что все будет развиваться очень быстро. Но на то, чтобы выстроить основу, требуется время. Это не компьютеры и не интегральные схемы, где быстродействие удваивается каждые 18 месяцев в соответствии с законом Мура, – заметил Карлсон. – Фотоэлектрические преобразователи развиваются хаотичнее. Есть более эффективные способы использования солнечного света, существует множество различных подходов, но такого, который выделялся бы на фоне других, нет. Люди склонны недооценивать время, которое требуется для внедрения совершенно новых подходов. Вы должны создать научную базу, затем техническую базу, а после – всю инфраструктуру»23.

Значительное снижение стоимости подстегнуло развитие солнечной энергетики в последнее время. Оно также поставило под вопрос существование более затратных производителей тех, кто опирается на неконкурентоспособные технологии. Наиболее заметным стал крах компании Solyndra, которая получила $0,5 млрд в виде стимулирующих кредитов от правительства США. Ее банкротство в 2011 г. превратилось в жаркую политическую полемику, связанную с программой экономических стимулов и энергетической политикой администрации Обамы. Острая глобальная конкуренция также привела в некоторых странах к «всплеску протекционизма в сфере возобновляемых источников энергии» в попытках защитить национальных производителей солнечных батарей и рабочие места. Если стоимость продолжает снижаться, то глобальные перспективы существования льгот и субсидий, которые лежали в основе развития солнечной энергетики, остаются туманными. В некоторых европейских странах бюджетные ограничения ведут к приостановке, сокращению и полной отмене субсидий. В Китае субсидирование, нацеленное на увеличение возобновляемых электрогенерирующих мощностей до 50 ГВт к 2020 г., продолжается. В Японии после аварии на АЭС «Фукусима» вводятся новые стимулы для ускорения замещения мощностей остановленных АЭС солнечной энергетикой. Некоторые страны Персидского залива также рассматривают солнечную энергетику как дополнительную возможность удовлетворения быстро растущего спроса на электроэнергию.

Учитывая размер ставок и серьезность конкуренции, нет ничего удивительного в том, что ученые и инженеры, работающие над различными подходами, убеждены в достоинствах своей технологии и не верят конкурентам. Один венчурный капиталист рассказывал, как он в целях снижения напряженности свел вместе генеральных директоров двух компаний, каждый из которых был приверженцем своей технологии изготовления фотоэлементов. Встреча носила вроде бы дружеский характер, но после оба генеральных директора в частном порядке поведали венчурному капиталисту о своей уверенности в том, что его коллега идет по неверному пути и обречен на провал.

Концентрируем солнечную энергию

Фотоэлектрические преобразователи – не единственный путь развития солнечной энергетики. Вкладываются усилия и средства и в другие формы использования солнечной энергии – прежде всего в солнечные системы концентрирующего типа. Эта технология ближе к традиционному способу генерирования электроэнергии. По сути, здесь мы имеем те же электростанции, только вместо угля, природного газа или урана на них используется солнечный свет. Он улавливается при помощи больших зеркал и фокусируется. Сконцентрированный луч нагревает до очень высокой температуры жидкость в трубах, которая используется для превращения воды в пар, приводящий в движение турбину и генератор.

Существует также и комбинированный подход к использованию концентрированной солнечной энергии. Он заключается в том, что при помощи зеркал солнечный свет улавливается, а затем направляется в концентрированном виде на фотоэлектрические преобразователи. Солнечные электростанции концентрирующего типа, на которых осуществляется нагрев жидкости, имеют преимущество перед солнечными батареями – возможность аккумулировать энергию. Тепло может аккумулироваться в расплавленной соли и использоваться для устранения прерывности генерирования электроэнергии.

Тем временем в Северной Африке предполагается реализовать масштабный проект, предполагающий использование концентрированной солнечной энергии. Данный проект получил название Desertec и не имеет отношения к производству электроэнергии. Однако идея заключается в строительстве огромных энергетических центров в пустыне Сахара и поставке вырабатываемой электроэнергии через Средиземное море на европейские рынки. Амбиции весьма велики. Стоимость реализации проекта – тоже. Финансирование и политическая неопределенность в Северной Африке в сочетании с техническими проблемами являются серьезным препятствием.

В целом для солнечных электростанций, использующих концентрированную солнечную энергию, основными сдерживающими факторами являются земля, доступ, передача электроэнергии и стоимость. Их можно строить только в районах, где преобладает безоблачная погода. Подобная электростанция также может требовать большого количества воды, а наиболее подходящие для реализации таких проектов места находятся вдали от водоемов^24.

Сетевой паритет

Многие считают вполне реальной, независимо от технологии, перспективу сетевого паритета. В соответствии с ней электроэнергия, вырабатываемая с использованием солнечной энергии, в конечном итоге сможет конкурировать с электроэнергией, производимой местной энергокомпанией, и станет не дороже нее. Однако определить значение сетевого паритета в числовом выражении довольно трудно, поскольку прямое сравнение здесь не подходит. В самом деле, не совсем понятно, как сравнивать разовую инвестицию с ежемесячным счетом от местной энергокомпании.

Непросто определить значение сетевого паритета еще и потому, что нужно учитывать стоимость изготовления солнечных батарей, расходы на установку, текущую и будущую цены на электроэнергию. И, конечно, очень важно, сколько солнечного света получает конкретный регион в разные времена года и, соответственно, сколько часов в год может функционировать солнечная батарея. В Италии количество солнечных часов в год вдвое больше, чем в Германии, и этот фактор существенно повлияет на сетевой паритет.

Есть и еще одна проблема: электричество, вырабатываемое фотоэлементами, не является передаваемым в отличие от электричества, производимого на электростанции. Как и ветровые установки, солнечные батареи функционируют с перерывами. Они практически не вырабатывают электричество в облачные дни и совсем не вырабатывают его по ночам. Но у них есть преимущество перед ветровыми установками – они могут производить электроэнергию в жаркие, солнечные дни, когда ее потребление резко возрастает, а потому снижают потребность энергокомпаний в пиковых мощностях, которые задействуются только в периоды максимального потребления электроэнергии.

Непостоянный характер выработки электричества солнечными батареями влияет на потребности в инвестициях. Один гигаватт установленной мощности для солнечных батарей и для угольных или атомных электростанций – это не одно и то же, потому как солнечные батареи не работают по ночам и в облачную погоду. Вот почему, говоря о солнечных батареях и ветровых установках, необходимо различать установленную мощность и фактическую выработку электроэнергии. А вот установки концентрирующего типа теоретически могут давать передаваемую электроэнергию.

Некоторые специалисты отмечают, что концепция сетевого паритета рассматривает только прямые затраты для потребителя, а не суммарные затраты для всей системы, которые включают дополнительные инвестиции в резервную мощность и дополнительные инвестиции в линии электропередачи из-за непостоянства выработки электричества, а также дотации и стимулы. Это повышает стоимость и сложность энергетической системы. Само топливо – солнечный свет (или ветер) – является бесплатным, но расходы все же имеются, и полная стоимость выработки электроэнергии каким-то образом «должна покрываться рынком, т. е. в конечном итоге потребителями», говорится в одном исследовании.

Концепция сетевого паритета тесно связана с еще одной концепцией – концепцией чистого измерения. Она позволяет потребителю электроэнергии вычитать количество электричества, которое он вводит в энергосистему благодаря солнечной установке, из количества, которое он получает от системы. На некоторых рынках, где цены на электроэнергию высоки, сетевой паритет, по крайней мере с точки зрения потребителя, близок, но пока еще не достигнут. «Все привязанные к энергосистеме рынки являются дотируемыми, – заметил Пол Мейкок, руководитель программы развития солнечной энергетики при президенте Картере. – Если вы получаете дотации, такой рынок не является рынком в полном смысле этого слова»25.

Все крыши

Ханс Циглер был страстным сторонником фотоэлектрических преобразователей, активно выступавшим в 1958 г. за установку солнечных батарей на спутнике Vanguard. Когда полвека назад он заявил, что «крыши всех наших зданий в крупных и небольших городах» будут снабжены фотоэлектрическими преобразователями, он явно перегнул палку. Более полувека спустя, однако, на эту перспективу ставят все больше участников рынка – в США, в Европе и Азии. Некоторые оценки роста и установленных мощностей в будущем очень оптимистичны. Есть такие, кто полагает, что солнечные батареи могут давать значительную часть производимого в мире электричества уже к середине XXI в.

Может показаться, что фотоэлементы – это нечто сродни алхимии. Однако никакого волшебства в них нет, особенно если принимать во внимание масштабы мировой системы электроснабжения и их текущую стоимость. Один из главных приверженцев солнечных батарей, как это ни странно, довольно сдержан в оценках. Пол Мейкок обладает огромным опытом в сфере разработки фотоэлектрических преобразователей. Он, по его словам, «живет солнечными элементами и питается ими» вот уже больше 40 лет. «Все проекты, над которыми мы работали в Министерстве энергетики в 1970-х гг., реализуются, – сказал он. – Только спустя несколько десятилетий». Тем не менее он «опасается», что «люди могут принять солнечные батареи за единственное зеленое решение, тогда как на деле они являются лишь одним из восьми или девяти вариантов».

«Если мы получим от солнечных батарей 10 % всего производимого электричества к 2050 г., это будет большим достижением, – добавил Мейкок. – Теоретически мы можем выйти и на 15 % или даже 20 % без прорыва в технологии аккумулирования. Но 15 % всей производимой в мире электроэнергии – это очень высокий показатель. Для этого потребуются триллионы долларов. Для бизнеса, который сегодня приносит более $100 млрд в год, это внушительная гора»26.

Глава 29

Загадка ветра

Частный детектив Филип Марлоу по своему опыту знал, что ветрам, дующим из пустыни в лос-анджелесскую низину, следует уделять особое внимание.

«В тот вечер ветер дул из пустыни, – сказал он. – Это был один из тех жарких, сухих ветров санта-ана, которые спускаются с горных перевалов и заставляют вас напрячься. Когда дует санта-ана, может произойти все что угодно»1.

Но ни вымышленному детективу Филипу Марлоу, ни его создателю, писателю Рэймонду Чендлеру, наверное, и в голову не приходило, что калифорнийские ветра могут способствовать появлению глобальной индустрии.

Сильные ветра штата стали ключевым фактором быстрого превращения ветра в самый крупный и самый быстрорастущий источник возобновляемой энергии в мире. В США доля ветровой энергии за 10 лет выросла в 10 раз. В Германии на ветровую энергию приходится около 60 % мощностей, использующих возобновляемые источники энергии, которые были созданы за последнее десятилетие.

Хотя ветроэнергетика стала крупным бизнесом, ее доля пока еще невелика – на нее приходится всего 3 % электроэнергии, производимой в США. Она также более затратна, чем газовые и угольные электрогенерирующие мощности, правда, ее стоимость постепенно снижается.

Но надежды на расширение использования ветра очень велики. Министерство энергетики США, например, поставило цель довести долю ветроэнергетики до 20 % в производстве электроэнергии к 2030 г. А одно из исследований предсказывает, что к 2030 г. ветер будет давать 22 % всей электроэнергии, производимой в мире. Насколько осуществимы столь амбициозные цели?2

На пути развития ветроэнергетики немало препятствий. Чем более она успешна, т. е. чем больше ее доля в производстве электроэнергии, тем сложнее ее интегрировать в существующую систему. Ветер дует не все время и с разной силой. Этот источник непостоянен, и вы не можете рассчитывать на него всегда, когда он необходим. В результате ветровая энергия, как и солнечная, не очень подходит для постоянного покрытия базовой нагрузки. Когда сила ветра недостаточно велика, нужен другой источник. Иными словами, требуются дополнительные инвестиции в новые традиционные энергогенерирующие мощности. Непостоянство ветра также усложняет управление всей энергосистемой и поддержания баланса между различными источниками энергии. К тому же источники ветровой энергии, как правило, рассредоточены и зачастую удалены от населенных пунктов, что обуславливает потребность в сооружении линий электропередачи.

Сегодняшние ветрогенераторы нельзя назвать простыми, и к тому же они очень громоздки. Однако, хотя силовая электроника, средства автоматизированного управления и конструкция современного ветрогенератора высотой с 25-этажный дом довольно сложны, базовая концепция проста. Энергоресурс – ветер – предоставляется бесплатно матерью-природой. Ветра возникают вследствие вращения Земли, наличия неровностей на ее поверхности (горы, низины, океаны) и солнечного излучения – когда воздух нагревается, он расширяется, становится легче и поднимается вверх, а на его место устремляется более холодный воздух. Скорость воздушного потока при этом может быть небольшой (легкий ветерок), а может быть очень высокой (ураган). Прямое влияние солнца на температуру воздуха позволяет считать ветер одной из форм солнечной энергии.

Традиционная ветряная мельница преобразует кинетическую энергию ветра в механическую энергию. В ветрогенераторе механическая энергия преобразуется в электричество. Крупный ветрогенератор представляет собой небольшую электростанцию. Ветер, конечно, бесплатен, однако этого нельзя сказать о системе, необходимой для преобразования энергии ветра в электроэнергию и ее доставки потребителям. Сколько она стоит? Какие нужны инвестиции в другие источники энергии? Ограничивает ли это наши ожидания в отношении ветроэнергетики? Все это – предметы для дискуссий, а также часть загадки ветра – вопроса, насколько значительную роль он может играть в удовлетворении будущих потребностей в электроэнергии.

Бесплатность ветра

Поначалу ветер использовали в качестве движущей силы для судов – он надувал паруса и помогал гребцам. Потом, примерно 1000 лет назад, появились ветряные мельницы. Они давали механическую энергию для выполнения двух важных функций – помола зерна и подачи воды, т. е. ее подъема, орошения и отвода. Это существенно снижало потребность в изнурительном ручном труде.

В Х в., а может, и еще раньше, примитивные ветряные мельницы уже использовались в Персии, а затем распространились по всему исламскому миру, проникнув и в Китай. Ветряные мельницы стали появляться и в Европе. В средневековой Англии они олицетворяли попытку сельских предпринимателей перехитрить власть имущих того времени. Дворянство и церковь ревностно защищали свои эксклюзивные права на берега рек: там могли находиться только их водяные мельницы. Эти монополии были источником богатства и власти, потому как механический помол зерна освобождал для женщины несколько часов, которые она иначе тратила на ручное измельчение зерна для своей семьи.

В XII в. в графстве Саффолк, Англия, близлежащие берега реки, где работали водяные мельницы, контролировал аббат Самсон из аббатства Бери-Сент-Эдмундс. Чтобы обойти монополию аббата, пожилой священник по имени Херберт соорудил примитивную ветряную мельницу. Аббат Самсон, узнав, что его монополии на помол зерна бросили вызов, пришел в ярость и распорядился снести эту ветряную мельницу. Херберт в ответ сказал: «Бесплатным ветром может пользоваться любой человек». Эти слова только разъярили аббата Самсона. Ветряная мельница Херберта была разрушена^3.

Но распространение технологии уже было не остановить. Ветряные мельницы стали расти, как грибы после дождя, по всей Англии и Европе. Дон Кихот, как мы знаем, с копьем наперевес сражался с «30 или более гигантами», несмотря на возражения Санчо Пансы, что «это, скорее всего, ветряные мельницы». В результате благородный рыцарь Сервантеса свалился с лошади, а этот эпизод породил изречение «сражаться с ветряными мельницами».

Ветряные мельницы стали частью ландшафта Голландии, где они использовались не только для помола зерна, но и для осушения болот и озер, благодаря чему за дамбами появились доступные для возделывания земли. В Европе ветряные мельницы использовались и для других промышленных целей – от выжимания оливкового масла и изготовления пороха до приведения в действие мехов доменных печей. Широкое использование ветряных мельниц наряду с водяными мельницами, как писал один историк, «ознаменовало начало заката традиционного мира, где человек зависел от животных или растительных источников энергии. Оно стало первым предвестником промышленной революции». По оценкам, с XIV по XIX в., до появления пара и угля, ветер давал четверть всей промышленной энергии в Европе^4.

Ветер и электричество

В 1883 г., через год после того, как заработала электростанция Эдисона на Перл-стрит, возник вопрос, может ли ветер конкурировать с углем как источник энергии для генерирования электричества? Журнал Scientific American писал: «Непонятно, почему столь доступный ресурс совершенно не находит практического применения». Также затрагивался очень важный вопрос – проблема прерывности: «Как аккумулировать электроэнергию, чтобы она поступала днем и ночью, по выходным и в будни, накапливать ее тогда, когда мы в ней не нуждаемся, и сохранять до момента, когда возникнет потребность в ней? Вот основная проблема».

«Кто же, – вопрошал Scientific American, – тот человек, который решит ее?»

Этим человеком стал Чарльз Браш, один из главных соперников Эдисона. Лампочка Браша, использовавшаяся для освещения улиц, была одним из главных конкурентов электрической лампочки Эдисона. К 1880 г. около 6000 лампочек Браша освещали улицы крупных городов страны. Это сделало Браша богатым.

В 1887 г. во дворе своего дома на Эвклид-авеню в Кливленде, располагавшегося буквально в нескольких десятках метров от особняка нефтяного магната Джона Рокфеллера, Браш приступил к разрешению проблемы преобразования энергии ветра в электричество. Он соорудил 18-метровую ветряную мельницу и подключил ее к динамо-машине и сети аккумуляторов, установленных в подвале. Она обеспечивала освещение его особняка. Установка Браша стала первым устройством по выработке электричества с использованием энергии ветра. Scientific American похвалил Браша, но предупредил читателей, что не следует считать освещение, обеспечиваемое энергией ветра, «недорогим, поскольку ветер ничего не стоит. Стоимость этой установки настолько велика, что она с лихвой перекрывает дешевизну движущей силы». В конечном итоге Браш все же сдался и подключил свой дом к централизованной городской системе электроснабжения, которую разработал его конкурент Эдисон, – она была более удобной. Но Браш доказал, что ветер может быть источником электроэнергии^5.

Быстрое распространение централизованного электроснабжения в крупных и небольших городах привело к исчезновению в них спроса на электричество, генерируемое с использованием энергии ветра. Однако на удаленных американских фермах и ранчо ситуация была иной.

Чтобы удовлетворить потребности фермеров, предприниматели-инженеры разработали небольшие энергогенерирующие ветряные мельницы с системой аккумуляторов для накопления электроэнергии. Традиционные ветряные мельницы использовались для традиционной цели – перекачивания воды. Возможности же ветрового электричества были шире. Оно могло обеспечить фермеров – а также их жен и детей – светом и облегчить утомительный, однообразный физический труд^6.

Однако сельские электрические кооперативы, поддерживаемые федеральным правительством, которые в конце 1930-х гг. стали сооружать свои линии электропередачи и сети электроснабжения, давали электроэнергию более высокого качества, и в течение следующих двух десятилетий ветер как источник энергии для американских фермеров постепенно сошел со сцены.

На грандпа-ноб с палмером путнемом

Зимой и весной 1941 г. колонны грузовиков с оборудованием и деталями весом 500 т, в том числе двумя восьмитонными лопастями, медленно двигались вверх по узкой грунтовой дороге с опасными поворотами к вершине горы Грандпа-Ноб примерно в 20 км от города Ратленд, штат Вермонт. На этой горе велись работы по сооружению ветровой установки, которая должна была вырабатывать 1,5 МВт электроэнергии – почти невообразимая мощность в то время.

Палмер Путнем, руководитель проекта, был внуком основателя издательства G. P. Putnam’s & Sons. Хотя Палмер какое-то время возглавлял это издательство, его душа принадлежала технике. Окончив MIT, он работал геологом в Бельгийском Конго. Позднее, построив дом на мысе Кейп-Код, Путнем обнаружил, что «ветра там на удивление сильные, а тарифы на электроэнергию – на удивление высокие». Для Путнема решение было очевидным – ветровая электроэнергия^7.

Однако Путнема интересовало не обеспечение электроэнергией собственного дома, он думал об энергосистемах общего пользования. Подходящая модель уже существовала, она использовалась в Советском Союзе. В 1931 г. первый ветрогенератор общего пользования был введен в эксплуатацию в Крыму, в Ялте.

Путнем собрал первоклассную команду, в которую вошли видные американские ученые и представители ведущих компаний, в том числе General Electric, помогавшей с электрооборудованием. Выбор Грандпа-Ноб, горы довольно отдаленной и недоступной, был обусловлен высоким качеством ветров на ней.

Осенью 1941 г. 52-метровая ветровая установка Путнема уже вырабатывала электричество. Ее подключили к энергосистеме Центрального Вермонта, подобно угольной электростанции, и она вносила свой вклад в обеспечение штата электроэнергией. Идея о том, что ветровая установка необязательно должна быть автономной и может быть подключена к энергосистеме, стала основным вкладом Путнема в развитие ветроэнергетики. Ветрогенератор, как оказалось, можно включить в существующую систему^8.

Ветрогенератор Палмера Путнема работал примерно до середины Второй мировой войны, когда его пришлось отключить из-за поломки. Починили ветрогенератор на Грандпа-Ноб только в 1945 г. Но всего через несколько недель одна из восьмитонных лопастей оторвалась и разбилась вдребезги. Это был конец. Для ремонта ветрогенератора уже не было ни средств, ни желания.

Тем не менее 52-метровая башня на Грандпа-Ноб стала своего рода маяком, потому как она продемонстрировала возможности ветровой энергии. Как объяснил один ученый на заседании профильного комитета конгресса в 1974 г., ветрогенератор Путнема «был предшественником всего того, что осуществляется сегодня в области ветровой энергетики»9.

Современная индустрия

К середине 1970-х гг., после того, как арабские страны ввели эмбарго на поставки нефти, а западные страны обратили взор на альтернативные источники энергии, ветроэнергетика стала серьезной темой для дискуссий. Однако своим рождением ветроэнергетическая индустрия обязана не только ОПЕК, но и датскому сельскохозяйственному машиностроению и калифорнийским налоговым льготам. Без них эта индустрия вряд ли стала бы такой, какой она является сегодня. А начиналось все так.

После нефтяного кризиса 1973 г. правительство США стало финансировать исследования и разработки в области ветроэнергетики. Чтобы ветровым электричеством заинтересовались энергокомпании, требовались крупные ветровые установки, и правительство обратилось к оборонным компаниям – если они могут строить истребители и бомбардировщики, вертолеты и самолеты с пропеллерами, то смогут создать и вышки с вращающимися лопастями. Но технические характеристики первых ветровых установок оставляли желать лучшего. «Мы тогда были зашорены, поскольку ветряные мельницы использовались более 1000 лет, – сказал один правительственный чиновник, курировавший исследования и разработки. – Мы считали, что технология уже есть, а все, что нужно сделать, – это ввести ее в XX в.»10

Но вскоре после прихода Рональда Рейгана на пост президента США программа исследований в области ветроэнергетики, финансировавшаяся из федерального бюджета, была свернута.

Калифорнийская ветряная лихорадка

Хотя федеральные расходы на исследования и разработки были существенно урезаны, инициативы государства в сфере регулирования и налогообложения остались в силе. Действовал уже упоминавшийся Закон о регулировании деятельности коммунальных предприятий (PURPA), который обязывал энергокомпании покупать электроэнергию у мелких производителей. Кроме того, существовали налоговые льготы, причем довольно щедрые. Налоговые льготы предоставлялись ветроэнергетическим проектам со стороны как федерального правительства, так и администрации штата Калифорния, причем даже проектам, предусматривавшим выработку электроэнергии в незначительных количествах. Очень многое для развития ветроэнергетики в штате и в стране сделал губернатор Калифорнии Джерри Браун. Строителям ветровых установок также разрешалось ускоренно амортизировать ветровые активы, что делало инвестиции практически безрисковыми. К тому же всю электроэнергию, продаваемую энергосистеме, им оплачивали по щедрому тарифу PURPA, в основе которого лежала концепция «альтернативных затрат».

Результатом этого стала калифорнийская «ветряная лихорадка». К сторонникам ветроэнергетики, серьезным разработчикам, квалифицированным инженерам и стратегам присоединились хитрые промоутеры, продавцы налоговых убежищ и любители шальных денег. Так родилась современная индустрия ветроэнергетики.

Эта лихорадка дала толчок инновационной деятельности. Чтобы не зависеть от одной-единственной махины, как Палмер Путнем, строители устанавливали несколько меньших по размеру ветрогенераторов и подключали их к компьютерной сети, чтобы они функционировали как единый механизм. Такие ветрогенераторы, объединенные в сеть, стали называть «ветропарками». Дополнительным преимуществом такого подхода было то, что при выходе даже нескольких установок из строя, система продолжала работать и большая часть вырабатываемой ею электроэнергии по-прежнему поступала в энергосистему.

Калифорния, которая стала Саудовской Аравией ветровой энергетики, располагала тремя ветровыми «месторождениями» с огромным потенциалом. Строители спешили приобрести земельные участки. Многие из лучших мест были труднодоступными, и их освоение требовало изобретательности, больших усилий и смелости. Но только после начала строительства выяснялось, насколько яростными и непредсказуемыми могут быть эти ветра – и как непросто их использовать. Ветер, как тогда выразился один инженер, «треплет вас весь день, не стихая. Глаза начинают слезиться… Вы можете наклониться, и ветер не даст вам упасть». Многие турбины не выдерживали. Лопасти гнулись и отрывались, вышки опрокидывались, электроника выходила из строя. Большинство установок вырабатывали гораздо меньше электричества, чем обещали производители. Надежность и технические характеристики стали главной проблемой^11.

Одним из наиболее приверженных первопроходцев был Джеймс Дельсен. Его компания Zond получила свое название отчасти от зонды, ветра в Аргентине, дующего с Анд, а отчасти – от немецкого слова, которое означает «зонд».

Как и другие участники калифорнийской «ветряной лихорадки», Дельсен обнаружил, что для его финансового положения важное значение имеют налоговые льготы. Поэтому он и его коллеги накануне нового 1981 г. в неблагоприятных погодных условиях – свирепствовала снежная буря – занимались установкой на перевале Техачапи ветрогенераторов, чтобы получить право на налоговые льготы в уходящем году.

«Как только мы включали турбины, они начинали разваливаться, – говорил он. – На следующий день мы собирали обломки. Стало ясно, что нам как можно быстрее нужна более совершенная технологию»12.

Крепкие датчане

В поисках такой технологии Дельсен отправился в Европу – в Голландию. Датский инженер Финн Хансен, семья которого владела компанией по производству сельхозтехники, уговорил Дельсена отправиться вместе в Данию, чтобы поближе познакомиться с его компанией Vestas.

Несколькими годами ранее Финн Хансен решил заняться изготовлением ветрогенераторов, видя рост интереса к ветровому электричеству, который зародился еще в конце XIX в. Во время обеих мировых войн Дания в условиях частых перебоев с поставками энергоносителей большую часть своего электричества производила с использованием ветра, дувшего с моря. После Второй мировой войны ветроэнергетика уже не могла конкурировать с дешевой электроэнергией, передаваемой по централизованной системе электроснабжения. Возродившаяся датская индустрия ветроэнергетики была тесно связана с производством сельхозтехники, более того, ряд компаний, выпускавших ветрогенераторы, были членами Союза кузнецов. Датским конструкциям была присуща долговечность, надежность и прочность – качества, которые очень ценятся пользователями сельхозтехники^13.

Имелось у датчан и еще кое-что – национальная лаборатория Рисё, расположенная во фьорде в 64 км от Копенгагена. Рисё была изначально создана с целью «продвижения мирного использования атомной энергии на благо общества».

К середине 1970-х гг. поддержка атомной энергии в Дании снизилась настолько, что некоторые члены департамента по разработке реакторов Рисё сосредоточились на исследованиях в сфере ветроэнергетики. Они занимались изучением кинетической энергии ветра, составлением атласа ветровых ресурсов Дании, а затем и Европы, а также испытывали конструкции ветрогенераторов. Рисё сыграла важную роль в развитии датской индустрии ветроэнергетики, как, впрочем, и дотации правительства. Но датский рынок ветроэнергетики поначалу составляли «главным образом длинноволосые активисты, живущие коммунами, и фермеры, которым интересны альтернативные источники энергии»14.

С приездом Джеймса Дельсена ситуация изменилась. Они с Хансеном испытали действующие установки Vestas в полевых условиях. По результатам испытаний Дельсен заключил, что установки должны выдержать неистовые ветра калифорнийских перевалов. Практически сразу же он разместил заказ на 150 ветрогенераторов, что намного превышало количество установок, произведенных Vestas до того момента. В последующие 10 лет Zond приобретала почти все ветровые установки, произведенные Vestas. Дельсен сделал очень многое для формирования рынка, способствовавшего развитию датской индустрии ветроэнергетики. Он и другие калифорнийские фирмы, которые заказывали у датских компаний ветровые установки, сделали многое для восстановления доверия к ветроэнергетике. К 1987 г. 90 % всех ветрогенераторов, устанавливаемых в Калифорнии, были датского производства.

Вот так Калифорния стала родиной современной ветроэнергетики. К середине 1980-х гг. 96 % американских инвестиций в ветроэнергетику приходилось на Калифорнию, и 90 % строительства в области ветроэнергетики в мире осуществлялось в «золотом штате»15.

Но возникли сложности. Угроза, которую вращающиеся лопасти представляли для птиц и летучих мышей, вызвала обеспокоенность у защитников окружающей среды и защитников прав животных. Против ветровых установок стали выступать и местные жители, поскольку они шумели, портили пейзаж и ухудшали состояние окружающей среды, особенно когда потрепанные ветром установки падали или разваливались^16.

Спад

Бум продлился недолго. К началу 1990-х гг. калифорнийская «ветряная лихорадка» прошла: Джерри Браун уже не был губернатором, и федеральные налоговые льготы не предоставлялись. С падением цен на энергоресурсы потребность в ветроэнергетике существенно снизилась. Щедрые тарифы на основе «альтернативных затрат» были упразднены^17.

Для индустрии ветроэнергетики наступили непростые времена. «Они хорошо заметны и весьма неприглядны, – писала Washington Post о ветрогенераторах в 1991 г. – Ветроэнергетика никогда не станет больше, чем дополнительным источником электроэнергии». Многие из американских ветроэнергетических компаний обанкротились, как и датская Vestas.

«Это были очень мрачные времена, – вспоминал Джеймс Дельсен. – Мы тогда висели буквально на волоске». Его компания Zond выжила только благодаря тому, что имела долю в каждом из проектов, реализацией которых она занималась, и получала стабильный доход.

Дельсен приобрел важную новую технологию, которую разработала одна обанкротившаяся ветроэнергетическая компания, – технологию регулирования скорости. «Она стала наиболее весомым техническим достижением в этой сфере за все время», – сказал Дельсен. Регулирование скорости при помощи современной электроники позволяло турбинам подстраиваться под низкую и высокую скорость ветра и поддерживать выработку электроэнергии на неизменном уровне, что способствовало стабильности работы всей энергосистемы^18.

Возвращение ветроэнергетики

Но в середине 1990-х гг., когда индустрия ветроэнергетики уже дышала на ладан, ситуация начала улучшаться. Благодаря новым технологиям выросла эффективность и надежность ветровых установок. К тому же на первый план начали выходить экологические соображения, а ветроэнергетика имела очень важное преимущество – при ее использовании не выделялся углекислый газ. Практика предоставления налоговых льгот проектам в сфере ветроэнергетики была возобновлена, но с одним важным отличием. Теперь при определении размеров налоговых льгот принимались во внимание не инвестиции в сооружение ветрогенераторов, как раньше, а время эксплуатации, фактическая выработка электроэнергии. Позже в 1990-х гг. некоторые штаты стали вводить стандарты по возобновляемым источникам в энергетическом портфеле, которые делали обязательным определенный объем мощностей, работающих на возобновляемых источниках энергии.

В роли локомотива индустрии ветроэнергетики в США выступила Enron, крупная компания, специализировавшаяся на природном газе и электроэнергии, которая в то время была одним из новаторов электроэнергетического сектора. Роберт Келли, выпускник Военной академии США и аспирантуры Гарварда, кандидат наук по экономике, после пяти лет управления подразделением Enron в Европе вернулся в Хьюстон. Не зная, чем заниматься дальше, он решил переговорить с генеральным директором Enron Кеннетом Леем. «Мы пытались определить перспективное направление, – сказал Келли. – И подумали, а почему бы не взяться за возобновляемые источники энергии? Над миром нависла угроза глобального потепления. Ветер также был хорошим инструментом хеджирования от взлета цен на природный газ». Enron приобрела часть компании Zond. Или, как выразился Келли, «мы отвели от Zond угрозу банкротства»19.

Передовая технология

Несколько лет спустя Enron приобрела оставшуюся часть Zond, а также немецкую компанию, усовершенствовавшую редуктор. Это позволило Enron Wind строить более крупные, более мощные ветрогенераторы, сделать свой ветроэнергетический бизнес более рентабельным и обрести репутацию ведущей ветроэнергетической компании. Но затем из-за вскрывшихся махинаций с отчетностью дела у Enron стали идти все хуже и хуже, и осенью 2001 г. компания потерпела финансовый крах.

В 2002 г. подразделение Enron, специализировавшееся на ветровой энергии, было приобретено General Electric. Для приведения ветрогенераторов в соответствие со стандартами GE и обеспечения их надежности требовались значительные инвестиции и ноу-хау. «Индустрия, по сути, пребывала в упадке, – вспоминал Виктор Абате, глава ветроэнергетического подразделения GE. – Нам нужно было все тщательно изучить и создать передовую технологию». При этом GE существенно увеличила коэффициент использования ветроэнергетических мощностей^20.

Тем временем в Европе ветроэнергетика переживала бум. В роли лидеров выступали Германия и Испания с их щедрыми стимулирующими тарифами: на эти страны в 2005 г. приходилось 70 % ветроэнергетических мощностей Европы.

В 2005 г. развитие ветроэнергетики ускорилось и в США под влиянием стандартов включения возобновляемых источников в энергетический портфель. С 2005 по 2009 г. установленные мощности увеличивались в среднем на 40 % в год. В абсолютном выражении такой рост был эквивалентен введению в эксплуатацию примерно 25 ядерных реакторов (но с точки зрения фактического производства электроэнергии, из-за непостоянства генерирования, он был эквивалентен введению в эксплуатацию девяти ядерных реакторов)21.

Китай взялся за развитие ветроэнергетики позже других. Но за относительно короткое время он вышел в лидеры по вводу в эксплуатацию новых мощностей, и по темпам роста выработки электроэнергии ветровыми установками ему еще долго не будет равных. Как пояснил Лю Чжэнья, глава Государственной электросетевой корпорации, Китай планирует построить несколько ветровых эквивалентов «Трем ущельям», т. е. существенно превзойти планы по развитию гидроэнергетики – ведь грандиозный гидроэнергетический проект «Плотина трех ущелий» пока остается единственным^22.

Стремление Китая развивать ветроэнергетику обусловлено потребностью страны в новой электроэнергии любого вида, а также серьезной политической приверженностью экологически чистым источникам энергии как сектору, обладающему большим потенциалом роста. Это также позволяет снизить зависимость от угля и, соответственно, уменьшить загрязнение окружающей среды. Необходимые ветровые ресурсы у Китая есть, по большей части на северо-западе страны, в частности в провинции Внутренняя Монголия. «Многие регионы Китая страдают от очень сильных ветров, – сказал У Гуйхуэй, чиновник Национальной энергетической администрации Китая. – Люди всегда считали эти ветра стихийным бедствием, а теперь они – очень ценный ресурс»23.

В глобальном масштабе ветроэнергетика стала серьезной индустрией, ориентированной на рост как в финансовом плане, так и в физическом. В 2012 г. мировой объем продаж ветроэнергетического оборудования составил $73 млрд. Сегодняшний стандартный ветрогенератор производит в 100 раз больше электричества, чем ветрогенератор образца 1980 г.

Лидерами глобальной индустрии ветроэнергетики являются Vestas и GE. Крупные ветроэнергетические компании есть и в развивающихся странах^24.

Тулси Танти управлял компанией, занимавшейся изготовлением полиэстеровой пряжи для сари и платьев, в штате Гуджарат на северо-западе Индии. В 1990 г. в гостях у своего тестя он, перелистывая журнал, увидел фотографию ветрогенератора. Ранее сталкиваться с ветрогенераторами ему не доводилось. Поскольку по специальности он был инженером-механиком, эта установка заинтересовала его. Но затем он забыл о ней. Однако он не мог забыть о серьезных проблемах своей компании, связанных с характерным для Индии отсутствием надежного, бесперебойного электроснабжения. Танти вспомнил о той фотографии и в 1993 г. сказал своим братьям: «Давайте вложим средства в ветрогенератор». Они купили установку у дилера Vestas, однако монтировать и подключать ее к системе им пришлось самим. Благодаря этому они узнали очень многое об установке и эксплуатации ветрогенераторов.

Танти увидел деловую возможность в применении ветроэнергетики для обеспечения электричеством других фабрик, которые, подобно его собственной, работали неполный день из-за перебоев в электроснабжении и нуждались в защите от роста цен на электроэнергию. В 1995 г. он основал компанию Suzlon. Он приобрел часть немецкой компании и стал поставлять ветрогенераторы (а также устанавливать их) другим текстильным фабрикам. Наконец, Танти пришел к выводу, что сооружать ветрогенераторы интереснее и выгоднее, чем изготавливать сари и платья, и в 2000 г. ушел из текстильного бизнеса. К 2011 г. Suzlon действовала в 32 странах мира. «Ветер является отличным средством защиты от дороговизны электроэнергии, – говорил Танти. – В этом вся прелесть ветра». Что же касается развития самой Suzlon, пояснил он, «лучшие идеи приходят тогда, когда вы работаете в жестких условиях»25.

Китайские ветроэнергетические компании имеют два конкурентных преимущества – щедрая поддержка государства и низкозатратная производственная база. Развитию ветроэнергетики в стране также способствует требование правительства о 70 %-ной локализации производства ветрогенераторов. Западным конкурентам остается только наблюдать, как китайские компании становятся глобальными поставщиками с низкими затратами, какими они уже стали в солнечной энергетике. Китай пока что не стал крупным экспортером: китайские компании еще не имеют такой репутации в плане надежности и обслуживания, как западные коллеги. К тому же ветрогенераторы, которые, в отличие от солнечных батарей, могут весить несколько сотен тонн, непросто транспортировать.

На пороге

Производить ветрогенераторы – это одно. Создавать ветропарки, т. е. приобретать земельные участки, получать разрешительную документацию, покупать установки, заключать контракты с энергокомпаниями на покупку вырабатываемой электроэнергии, – это совсем другое. Три из четырех крупнейших компаний – создателей ветропарков в мире – это испанская Iberdrola и португальские Acciona и EDP Renováveis^26.

Крупнейшим создателем ветропарков в Северной Америке – и вторым в мире – является компания NextEra Energy Resources, бывшая Florida Power & Light (FPL). Ее базой является Флорида, где она управляет крупнейшей в штате энергокомпанией, которая обслуживает район, включающий Майами. Деятельность ее ветроэнергетического подразделения охватывает 18 американских штатов и Канаду. Однако NextEra могла и не стать игроком индустрии ветроэнергетики – ведь Флорида располагает, пожалуй, худшими ветровыми ресурсами из всех штатов страны. Помог, как это часто бывает, случай.

В конце 1980-х гг. FPL, как она тогда называлась, осуществляла кредитование под ветроэнергетические проекты в рамках программы диверсификации. Когда для ветроэнергетики наступили тяжелые времена, некоторые из этих проектов прогорели, и FPL неожиданно обнаружила, что теперь она является собственником ветропарков. Также оказалось, что этот бизнес может приносить деньги. Как результат, FPL приобрела технические навыки, необходимые для управления ветропарками.

В конце 1990-х гг. ветроэнергетика мало кого интересовала. Всех привлекали электростанции, работающие на природном газе, и NextEra, хотя и с запозданием, тоже включилась в это движение.

Вскоре «газовый пузырь» лопнул, и ряд компаний электроэнергетической индустрии обанкротились. NextEra очень повезло, что она вошла в эту сферу позже других. Компания почти не пострадала, за исключением одного: на ней висел заказ на изготовление 30 газовых турбин для General Electric. Но тут ей снова улыбнулась удача: General Electric приобрела ветроэнергетическое подразделение Enron и теперь искала клиентов для него. Лью Хей III из NextEra сумел убедить GE заменить заказ на изготовление газовых турбин заказом на изготовление ветрогенераторов. Выиграла от этого и GE, поскольку получила в результате первые заказы на поставку ветрогенераторов.

NextEra стала приверженцем ветроэнергетики, а также крупнейшим собственником и оператором ветропарков в США. Помимо отсутствия выбросов углекислого газа и других загрязнений ветер привлекателен и экономически. Как сказал Хей, «это топливо бесплатно». Его слова поразительно перекликаются со словами Херберта, вышеупомянутого английского священника, одного из первых сторонников использования бесплатного ветра^27.

Насколько велика

Но насколько большой может стать доля ветроэнергетики? Цель 20 % к 2030 г. – это столько же, сколько сегодня дает атомная энергетика.

Важное значение имеют размеры. Разработчики постоянно наращивают габариты ветровых установок. Чем больше, тем лучше, поскольку размеры трансформируются в повышение выработки электроэнергии.

В связи с этим возникает ряд проблем. Первая – как доставить крупный ветрогенератор на место установки. Еще одна проблема – как поднять его и закрепить на месте установки. Также специалистов беспокоят нагрузки на лопасти и другие компоненты. На сегодня мощность стандартного ветрогенератора составляет 2,5 МВт. Многие считают, что из-за транспортировки эксплуатация ветрогенераторов мощностью существенно больше 3 МВт невозможна, по крайней мере на суше. Сегодня основные усилия сосредоточены на усовершенствовании конструкций лопастей и силовой электроники и повышении общей эффективности, а также на разработке и использовании более легких и прочных материалов.

Еще одно ограничение – стоимость. Чтобы можно было использовать ветровые ресурсы менее высокого качества, необходимо либо снизить стоимость эксплуатации ветрогенераторов, либо найти технологию, которая позволит улавливать больше энергии ветра. Если сам ветер бесплатен, то ветроэнергетическая система – нет. Доставка вырабатываемой электроэнергии конечным потребителям может быть дорогостоящей. Если же в расчеты включить стоимость резервной установки для выработки электроэнергии, ветровая энергия может стать более дорогой, чем конкурирующие источники энергии.

Проблема прерывности

Одна из проблем связана с характером потребления электроэнергии и характером ветра. Потребление электроэнергии постоянно колеблется – люди включают и выключают свет в помещениях и компьютеры, на заводах включаются и выключаются электродвигатели, а при повышении температуры воздуха летом в домах и на предприятиях включают кондиционеры. Чтобы реагировать на такие колебания практически мгновенно, энергосистеме нужна электроэнергия, которая, как говорят энергетики, является передаваемой, т. е. такие источники, электроэнергию которых можно передать по системе в течение нескольких секунд. Большинство генерирующих мощностей дают электроэнергию, являющуюся передаваемой с 95 %-ной вероятностью.

Но электроэнергию, вырабатываемую ветрогенераторами, нельзя считать передаваемой. Это усложняет задачу сравнения ветровой энергии с другими источниками. Как и в случае с солнечными батареями, мегаватт установленной ветрогенерирующей мощности дает не то же количество электроэнергии, что и мегаватт угольной электростанции. Из-за прерывности ветра фактическая выработка электроэнергии ветрогенератором – его полезная мощность – составляет лишь треть от номинальной мощности. Даже в районах с очень хорошими ветровыми ресурсами ветрогенераторы обычно вырабатывают электричество только 30–40 % времени (в отдельных районах – до 50 %). К тому же характер ветров и характер потребления электроэнергии необязательно совпадают. Во многих местах наибольшую силу ветер имеет ночью, а также весной и осенью. А пиковое потребление электроэнергии наблюдается днем, а также летом и зимой^28.

Вот что сказал на этот счет топ-менеджер одной калифорнийской энергокомпании: «Ветер дует, как правило, когда мы в нем не нуждаемся, – ночью. А когда становится жарко, он не дует». Ветровую генерирующую систему должна дополнять газовая генерирующая система, что существенно увеличивает расходы. С ростом индустрии ветроэнергетики прерывность ветра будет становиться все более серьезной проблемой и в Китае. Лю Чжэнья, глава Государственной электросетевой корпорации Китая, в связи с этим заметил, что многочисленные ветровые «Три ущелья», которые планируется построить, придется дополнять мощностями, работающими на природном газе, угле и атомной энергии^29.

Вторая составляющая затрат – это так называемые расходы на интеграцию. Ветропарки по своей природе рассредоточены и зачастую находятся в отдаленных районах. В результате, чтобы ввести ветровую электроэнергию в энергосистему и доставить ее потребителям, необходимы значительные дополнительные инвестиции в линии электропередачи. Это требует сотен миллиардов долларов и регулирования, а также ведет к ожесточенной борьбе за полосы отчуждения и к спорам между собственниками линий электропередачи^30.

Приоритетом номер один при управлении энергосистемой является обеспечение стабильности ее функционирования. Если не будет стабильности, энергосистема выйдет из строя, и целые регионы останутся без электричества. Это вызывает сильную обеспокоенность, особенно на фоне продолжающегося роста доли возобновляемых источников энергии.

Однако ряд специалистов утверждают, что такие препятствия, как прерывный характер и интеграция, можно устранить путем расширения и усовершенствования системы передачи электроэнергии и формирования более гибкой энергосистемы, которая может использовать рассредоточенные качественные ветровые ресурсы. «При географической рассредоточенности ветровых ресурсов их надежность выше», – сказал Джеймс Дельсен. Джон Веллингхофф, глава Федеральной комиссии по регулированию энергетики (FERC), отметил, что «многообразие ветров на побережье» означает, что США «могут получать ветровую энергию практически на постоянной основе»31.

Прерывность ветра является серьезной проблемой в контексте роста индустрии в будущем. Коммунальная компания штата Колорадо, отделение компании Xcel Energy, на сегодня имеет наибольшую в стране долю ветровой энергии в структуре производства электроэнергии – почти 15 %. Она пришла к выводу, что может ввести ветровое электричество в свою энергосистему без создания дополнительных резервных мощностей, если изменит практику управления другими источниками электроэнергии, в том числе угольными электростанциями. Но Колорадо, в отличие от многих других штатов, располагает качественными ветровыми ресурсами, причем неподалеку от основных населенных пунктов штата.

Существует и еще одна проблема – противодействие защитников окружающей среды. Большинство природоохранных организаций выступают в поддержку ветровой энергии, но есть и такие, которые выступают против. Они не хотят, чтобы ветропарки строились на федеральных землях и в районах с первозданной природой. Против ветропарков зачастую выступают и местные жители, которым не нравится, что ветровые установки портят вид, а их лопасти издают неприятный звук.

Противодействие строительству ветропарков со стороны местных жителей проявляется во многих странах мира. В Германии общественность в целом положительно относится к ветрогенераторам, а вот в Великобритании – нет. В Соединенном Королевстве, располагающем лучшими ветровыми ресурсами в Европе, противодействие строительству ветропарков на суше очень сильно. «Я пять лет пытался реализовать проект в Великобритании, – сказал один европейский специалист по ветропаркам. – Это был сущий ад»32.

Морской рубеж

Вопрос стоимости становится особенно актуальным при освоении нового рубежа ветровых технологий – морского. Установка ветрогенераторов в океане обеспечивает доступ к более сильному и стабильному ветру. К тому же там отсутствуют препятствия для ветров – горы, долины, здания, деревья. Европейский союз провозгласил морскую ветроэнергетику важной составляющей в контексте своей цели по возобновляемым источникам энергии, 20 % к 2020 г. В 2010 г. в Великобритании у побережья графства Кент заработал крупнейший в мире морской ветропарк стоимостью $1,2 млрд – 100 ветрогенераторов общей мощностью 300 МВт. Сегодня на морские ветропарки приходится лишь незначительная доля ветрогенерирующих мощностей Европы, но цели очень амбициозны. Великобритания планирует выйти на 18 ГВт морских ветрогенерирующих мощностей к 2020 г., а Германия за то же время – на 10 ГВт^33.

Морские ветрогенераторы могут быть гораздо крупнее, поскольку их не нужно транспортировать по дорогам. Их, как и нефтяные платформы, можно собирать в доках и затем перевозить к месту установки на баржах. Таким образом, если мощность наземных установок ограничивается примерно 3 МВт, то мощность морских установок может достигать 7–10 МВт. Некоторые из разрабатываемых сегодня ветровых установок настолько велики, что будут иметь вертолетную площадку.

Однако достичь целей ЕС очень непросто. Стоимость морских ветропарков, по оценкам, в два-три раза превышает стоимость наземных. К тому же в открытом море технические сложности возрастают многократно в силу суровости окружающей среды.

Установить такие гиганты на морском дне очень нелегко. Их также необходимо переработать – «адаптировать к морским условиям». Они должны противостоять постоянному воздействию приливов и волн, соли, ветров и штормов. Серьезной проблемой является коррозия, а также угроза проникновения воды внутрь и повреждения ею электроники. Помимо этого, морские установки гораздо сложнее ремонтировать. На то, чтобы выйти в неспокойное море и починить поврежденный редуктор, может уйти до шести недель, что приведет к существенному уменьшению выработки электричества. «Это довольно парадоксальная ситуация, – сказал один производитель ветрогенераторов. – Вы выбираете самые ветреные места, но вам приходится ждать, пока ветер стихнет и погода улучшится, чтобы попасть туда». Стоимость интеграции тоже выше. Требуются долговечные кабели для соединения установок с подстанцией и с сушей. Эти кабели должны быть значительно более стойкими, чем наземные кабели, что, несомненно, повысит стоимость интеграции^34.

Даже приблизиться к достижению задекларированных целей по морской ветроэнергетике Европе будет нелегко, особенно в намеченные сроки. Для продвижения морской ветроэнергетики будут вводиться стимулирующие тарифы и прочие дотации в сочетании с регулированием. «Морская ветроэнергетика состоится, – сказал один европейский специалист по ветропаркам. – Состоится благодаря силе воли правительств»35.

Несмотря на прогресс и знания, приобретенные более чем за три десятилетия, ветроэнергетика как индустрия пока еще делает первые шаги. Но ее доля определенно будет расти, поскольку правительства и общественность склоняются к электроэнергии, производимой без выделений углекислого газа. Это одна из альтернатив, которые могут давать электроэнергию сегодня. Новые программы исследований нацелены на разработку технологий, оптимизацию эксплуатации и производства, повышение гибкости энергосистемы и снижение стоимости.

Глава 30

Пятый вид топлива – эффективность

Есть еще один энергетический ресурс, который может оказаться самым значимым, по крайней мере, в ближайшие годы. С одной стороны, он очень прост с точки зрения разумности, но с другой – сложен для осмысления. Он не течет как жидкость по трубам и не перемещается как электроны по проводам. Его нельзя залить в машину или хранить в канистре. Он не впечатляет размерами как ветрогенератор высотой с 25-этажный дом. Он не имеет ни ореола новизны электромобиля, ни перспективности возобновляемых источников энергии.

Некоторые называют его «пятым видом топлива», но многие не воспринимают ни как топливо, ни как энергоресурс. Тем не менее с точки зрения значимости это, несомненно, источник энергии. Его называют по-разному – энергосбережение, энергоэффективность, энергопродуктивность. Его даже можно назвать энергоизобретательностью — более разумным потреблением энергии. Независимо от названия это качественный ресурс в условиях роста доходов, большей мобильности и увеличения численности населения. Но использовать его непросто. К тому же он не бесплатен и требует вложения как времени, так и средств.

В течение многих лет энергосбережение рассматривалось как наказание, высокая цена, сокращение, снижение уровня жизни, одна из форм самопожертвования. Развивающиеся страны видели в нем уловку с целью лишить их возможности достижения более высокого уровня жизни. Теперь все изменилось. Ключевую роль энергоэффективности признали все^1.

Традиционно акцент на энергосбережении связывался со стоимостью и высокими ценами, а также с увеличением потребления энергоресурсов и уменьшением воздействия на окружающую среду. Повышение эффективности всегда было неотъемлемой частью инженерной практики. Но в последние годы появились два императива, которые усилили потребность в нем. Первый – это глобальное потепление. Чем эффективнее использование энергии, тем меньше выделяется углекислого газа. Второй – быстрый экономический рост в развивающихся странах, который существенно увеличивает потребление энергии и спрос на энергоресурсы. Все признают, что для поддержания устойчивого экономического роста без чрезмерного давления на мировые энергоресурсы необходимо повышать энергоэффективность.

Изменение отношения к энергоэффективности наблюдается по всему миру. Китай сделал энергоэффективность приоритетом энергетической политики, нацелившись на ее удвоение. Европейский союз намерен добиться 20 %-ного повышения энергоэффективности к 2020 г. Россия заявила о необходимости снизить энергоемкость российской экономики на 40 % к 2020 г. Администрация Обамы сосредоточилась на инвестициях в энергоэффективность как двигателе экономического роста. «Один из самых быстрых, простых и недорогих способов сделать нашу экономику сильнее и чище, – заявил президент Обама, – это повысить ее эффективность»2.

Реальное повышение эффективности

Одна из причин уверенности в потенциале энергоэффективности заключается в нынешних достижениях, которые гораздо больше, чем считают многие. Так, США по сравнению с 1970-ми гг. используют вдвое меньше энергии на единицу ВВП. Это результат главным образом повышения эффективности. В 1970-е гг. у новой машины пробег на литр бензина составлял в среднем 5,7 км. Сегодня же для новой машины он должен составлять в среднем 12,8 км на литр бензина. Теплоизоляция и управление отоплением в новом доме сегодня гораздо более эффективны, чем несколько десятилетий назад. Отчасти повышение эффективности также отображает структурные изменения в американской экономике. Экономика, как выразился бывший председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен, стала «легче». По его словам, «сегодня на то, чтобы произвести единицу продукции, требуется намного меньше материала, чем несколько десятилетий назад». Экономика – и, соответственно, измеримый ВВП – теперь в меньшей степени зависит от энергоемкого производства, и к тому же эти процессы сами по себе стали гораздо более эффективными. В большей степени экономика зависит от услуг и от информационных технологий, а также от более «легких» отраслей, которых в 1970-е гг. просто не существовало. В определенной мере структурные изменения также отображают перевод энергоемкого производства в страны с меньшими затратами. Так, производство чугуна и стали в США за последние три десятилетия сократилось почти наполовину^3.

Однако согласно ряду исследований изменение коэффициента использования энергии только отчасти, а именно от половины до двух третей, отражает реальное повышение эффективности (в отличие от структурных изменений в экономике), т. е. сокращение количества энергии, необходимой для выполнения определенных видов деятельности, будь то перевозка людей, отопление домов или превращение углеводородов в химикаты и пластики^4.

Это глобальное явление. Япония за то же время удвоила энергоэффективность, хотя изначально была гораздо более энергоэффективной страной. Страны Европы тоже добились прогресса, пусть и не такого существенного в процентном отношении, как США. Но, как и Япония, они начинали с более продвинутой исходной позиции.

Для державы, экономика которой сегодня является второй в мире, эта проблема носит иной характер. В начале нынешнего столетия, когда он окончательно утвердился в роли «мастерской всего мира», а его промышленность стала снабжать продукцией мировые рынки, энергоэффективность Китая понизилась. По этой причине и по причине абсолютного увеличения потребления энергии правительство Китая придало энергосбережению национальный приоритет. Чтобы руководители китайской экономики и общественность осознали значимость этой цели, премьер-министр Вэнь Цзябао подчеркнул ее важность в названии своей речи – «Уделять пристальное внимание вопросам энергосбережения и снижения выбросов»5.

Jieneng Jianpai

В 2004 г. руководству Китая был представлен ошеломляющий отчет. В нем утверждалось, что, если бы Китай потреблял столько же нефти на душу населения, сколько и США, к 2030 г. его потребность в нефти превышала бы сегодняшнюю мировую добычу. Это подчеркивало необходимость повышения эффективности. В XI пятилетнем плане (2006 г.) был выдвинут лозунг «Jieneng Jianpai» – «Экономим энергию! Сокращаем выбросы!» – как один из столпов экономического развития. Лозунг «Jieneng Jianpai» присутствовал практически везде – в метро, в автобусах, в газетах и журналах, на телевидении. Однако потребление энергии по-прежнему быстро росло. К 2007 г. оно по сравнению с 2000 г. увеличилось более чем в два раза^6.

Тенденция была настолько тревожной, что стали появляться критические высказывания в отношении ситуации с потреблением энергии и охраной окружающей среды в стране. «Промышленные секторы, потребляющие много энергии и сильно загрязняющие окружающую среду, растут слишком быстро, – заявил один из критиков. – Противоречия между экономическим развитием с одной стороны и ресурсами и окружающей средой с другой становятся все более острыми». К тому же, добавил он, «простые люди сильно жалуются на загрязнение окружающей среды»7.

Этим критиком был премьер-министр Вэнь Цзябао. Потребность в реформе диктовалась многими факторами – ростом потребления нефти, увеличением импорта нефти, возрастающим загрязнением, международным давлением на Китай в связи с выбросами углекислого газа, риском массовых беспорядков, а также усилением опасений среди представителей среднего класса и партийных кадров.

Правительство страны проводит политику уменьшения потребления энергии и снижения загрязнения. Оно устанавливает цели по потреблению энергии и одновременно создает, как выразился премьер-министр Вэнь Цзябао, основу для «новой промышленной системы» – конкурентоспособных новых отраслей, где широко используются технологии с низкими выбросами углекислого газа, которые должны сделать Китай лидером «зеленой энергетики»8. Так, программа «Top 1000» нацелена на сокращение потребления энергии крупнейшими китайскими предприятиями, на которые приходится треть потребляемой в стране энергии^9.

Вместе с тем Пекин осторожно подходит к использованию ценового механизма для сокращения потребления. Одного высокопоставленного чиновника спросили, почему Китай все еще контролирует розничные цены на бензин, частично защищая потребителей от мировых цен. Он был лаконичен: «Из-за крестьян, армии и водителей такси». Иными словами, Пекин стремится смягчить ценовую нагрузку на сельских жителей, многие из которых имеют низкие доходы, чтобы не допустить недовольства и волнений в деревнях. Военные тоже будут не в восторге от повышения расходов на энергию. Что же касается водителей такси, то под ними понимается городское население и его протесты против роста цен на бензин. В результате процесс ослабления контроля за ценами идет постепенно. Инфляционные опасения породили у правительства нежелание отпустить цены на электроэнергию так же, как и цены на уголь, что привело к перебоям в электроснабжении.

Важную роль в изменении структуры спроса на энергию играют чиновники провинциальных и местных администраций, которые претворяют в жизнь политику центрального правительства, а потому оказывают огромное влияние на экономику страны. Работу руководителей местных администраций обычно оценивали по темпам экономического роста и количеству созданных рабочих мест. Но сегодня их работу оценивают еще и по тому, как они способствуют повышению энергоэффективности и защите окружающей среды. «Сегодня даже мэр испытывает существенное давление», – сказал мэр города с населением 8 млн человек. Его роль как главы крупного китайского города куда более многогранна, чем роль его коллег из других городов мира. В его обязанности входит трудоустройство людей и создание рабочих мест, а также повышение уровня жизни и зарплат и уменьшение разницы в доходах. Механизмом для осуществления всех этих целей является ускорение темпов экономического роста. «Я должен стимулировать развитие экономики и при этом заботиться о снижении потребления энергии». Вместе с тем у него есть, как он выразился, «административный рычаг». Например, он имеет право укрупнить заводы по производству бумаги на территории города и уменьшить их количество в целях повышения энергоэффективности с 300 до двух десятков^10.

Промышленность: насколько низко висит плод

В Европе, Японии и Северной Америке наибольшим потенциалом повышения энергоэффективности в экономике обладает промышленность. В США на этот сектор приходится примерно треть потребляемой энергии. Компании стараются получить полное представление о своих расходах и наладить управление ими, а также определить период окупаемости инвестиций. Особенно это справедливо для более крупных, более энергоемких компаний, которые занимаются переработкой сырья в промышленную продукцию, из которой, в свою очередь, изготавливаются товары, покупаемые людьми. У них имеются масштабы, структура и потребность в управлении крупными статьями затрат, такими как электроэнергия. В меньшей степени это справедливо для более мелких предприятий, которые не обладают достаточной гибкостью или возможностями для того, чтобы сосредоточиться на потреблении энергии, а также для компаний, являющихся не столь энергоемкими.

За последние несколько десятилетий энергоэффективность в промышленности повысилась очень значительно. Начало этому процессу положили ценовые шоки 1970-х гг. В 1980-х гг. новые компьютерные системы позволили компаниям управлять процессами гораздо эффективнее, чем раньше, и уменьшить потребление энергии. Сама энергия снова оказалась в центре внимания примерно в 2000 г., когда стала расти ее стоимость. Технологии не стоят на месте, а инновации всегда открывают новые возможности. К примеру, современные датчики и компьютерные средства контроля дают «возможности, которые в 1980-х гг. едва ли можно было себе представить»11.

Изменения в производстве и техническом обслуживании, возможно, подкрепленные небольшими инвестициями, могут дать повышение эффективности при низких затратах. Чтобы получить более серьезную экономию, необходимы более существенные вложения – инвестиции в новое оборудование, производственные объекты или модернизацию либо обновление части имеющегося объекта. Потенциал повышения эффективности в промышленности довольно велик. Однако серьезной проблемой может быть непостоянство цен – их колебания вверх и вниз. Компании охотнее вкладывают средства тогда, когда уверены, что цены будут стабильно высокими, а значит, будут существенно влиять на затраты и финансовые результаты.

Устремления

Dow Chemical, крупнейшая американская химическая компания и один из крупнейших промышленных потребителей электроэнергии в мире, является наглядным примером того, как можно повысить энергоэффективность. За год на энергоресурсы и сырье она тратит почти $30 млрд. В день использует эквивалент миллиона баррелей нефти. С 1995 по 2005 г. Dow сократила потребление энергии на единицу массы продукции на 25 %. В абсолютном выражении такая экономия весьма существенна – этого количества энергии было бы более чем достаточно для снабжения электричеством всех жителей Калифорнии в течение года. С точки зрения Dow, игра стоила свеч – $9 мрлд экономии при инвестициях в $1 млрд. Но как она ее добилась?

В середине 1990-х гг. руководство Dow поставило перед компанией цель: снизить потребление энергии на 20 % за 10 лет. Она представляла собой, по словам генерального директора Dow Эндрю Лайвериса, «цель-устремление» – в том смысле, что не подкреплялась скрупулезными расчетами. «Все составляющие системы вознаграждают инженера, работника, сотрудника, ответственного за управление автотранспортным парком, вагонным парком, и стимулируют их к поиску способов экономии энергии. Это – часть нашей ДНК»12, – сказал Лайверис.

Однако компания столкнулась с двумя серьезными препятствиями. Первое носило организационный характер – энергоэффективность необходимо было рассматривать как самостоятельный важный компонент, а не как побочный продукт надлежащего технического обслуживания. Это требовало перестройки организационной структуры компании. Началась она с учреждения должности глобального менеджера по эффективности, который стал хранителем технологий компании, имеющим право на реализацию агрессивных планов энергосбережения во всех подразделениях. Этот менеджер курировал команды и сети в компании, которые выявляли возможности, а затем определялись с тем, как использовать их. Ответственность за достижение целей устанавливалась на уровне завода, там же формировалось и то, что компания стала называть «мышление, ориентированное на энергоэффективность»13.

Также компания обнаружила, что у нее нет методик количественного определения потребления энергии, а посему их требовалось разработать. Этот процесс, по словам Ричарда Уэллса, который отвечал за энергетическую программу Dow, дополнялся «сбором идей по всей компании. Главным открытием стало то, что какого-то одного верного решения не существует – решения нужно искать методом проб и ошибок».

Это 25 %-ное повышение эффективности стало результатом реализации большого количества проектов. Отчасти оно было получено за счет строительства крупных теплоэлектроцентралей, повышающих эффективность и снижающих потребность в энергии. Отчасти – за счет суммарного эффекта от множества небольших усовершенствований. При производстве химических продуктов Dow использует пар в больших количествах. «Утечка в одном конденсатоотводчике – это мелочь, – сказал Уэллс. – Но вы фиксируете все мелочи, и их оказывается очень много, а их устранение в масштабе компании дает большой эффект». Сегодня Dow поставила перед собой новую цель – повысить энергоэффективность еще на 25 % к 2015 г. «В последующие 10 лет потребуется еще больше технологий, – заметил Уэллс. – Изменения должны происходить на молекулярном уровне».

Сформулировал новую цель – 25 % к 2015 г. – Эндрю Лайверис. «Вам нужно превратить это в часть своего поведения, – сказал он. – Когда у вас есть сигнал, могут происходить удивительные вещи»14.

Международное энергетическое агентство проанализировало мировой промышленный сектор, на который приходится треть потребления энергии и 36 % выбросов углекислого газа. Оно пришло к выводу, что на четверть потребление энергии сектором может быть снижено в результате применения «испытанных технологий и передовой практики». Сокращение потребления энергии, в свою очередь, позволит сократить на 12 % мировые выбросы углекислого газа. Экономия будет эквивалентна количеству энергии, потребляемому Японией за полтора года. Вместе с тем в исследовании не рассматривались новые технологии, которые еще не получили широкого распространения. Последствия? Сокращение потребления энергии промышленностью на 25 % следует рассматривать как «консервативную оценку технического потенциала экономии энергии и сокращения выбросов углекислого газа в промышленном секторе»15.

Отрасль, меняющая правила игры

Отрасль, которая действительно стремится к экономии энергии, – это авиаперевозки. В последние годы ее главной статьей затрат является авиатопливо – на него приходится 25–35 % общих затрат. В результате топливо является наиболее весомым элементом структуры стоимости авиабилета. Это только стимулирует контроль за затратами операторов отрасли, рентабельность которой невысока.

«Повышение эффективности использования авиатоплива – невероятно важная задача для нас, – сказал Джеффри Смисек, генеральный директор авиакомпании United Airlines. – Мы тратим на топливо значительно больше, чем на оплату труда сотрудников, которая является нашей второй по величине статьей затрат. Непостоянство цен просто убивает нас».

Авиакомпании начали искать пути повышения топливной эффективности в 1970-е гг., и с того времени эффективность использования топлива авиалайнерами более чем удвоилась. Используя то же количество топлива, новые авиалайнеры перевозят то же количество пассажиров и грузов на вдвое большие расстояния по сравнению со своими предшественниками. Это повышение эффективности достигнуто за счет целого ряда факторов. Благодаря наличию законцовок – маленьких изогнутых элементов на конце крыла – снижается сопротивление, что дает экономию топлива. На самолетах, выполняющих полеты по некоторым маршрутам, обязательно есть спасательные жилеты, поскольку самолеты больше летают над водой, а не над побережьем в целях экономии топлива. Когда цены на топливо резко возрастают, каждый килограмм дополнительной массы имеет значение. Поэтому самолеты сегодня летают с меньшим запасом питьевой воды, более легкими тележками для еды и напитков и меньшим количеством журналов или вообще без них. Более гладкая обшивка самолета снижает сопротивление, а окрашивание фюзеляжа в светлые цвета позволяет снизить расходы на кондиционирование воздуха. Заход на посадку с непрерывным снижением обеспечивает экономию топлива. В 2012 г. Delta Airlines сделала еще один шаг и приобрела нефтеперерабатывающий завод неподалеку от Филадельфии с целью переориентирования его на производство реактивного топлива. Его стоимость была примерно равна стоимости нового Boeing 777 – $150 млн. Генеральный директор Delta Airlines Ричард Андерсон объяснил эту покупку «инновационным подходом к управлению самыми крупными затратами компании». А он знает, о чем говорит. В предыдущем году Delta Airlines истратила на реактивное топливо $12 млрд.

Помимо этого, правительству США рано или поздно придется потратить около $60 млрд на замену нынешней системы управления воздушным движением, внедренной еще в 1950-х гг., системой управления воздушным движением XXI в. Это определенно даст экономию топлива, поскольку самолеты смогут летать над территорией страны не зигзагами, ориентируясь на наземные навигационные средства, – их будут вести по маршруту спутниковые сигналы. Они также меньше будут летать по криволинейной траектории и смогут более точно заходить на посадку. Все это позволит экономить топливо^16.

Но наибольшее повышение топливной эффективности даст эксплуатация самолетов следующего поколения.

Какие именно 20%

Компания Boeing, пытаясь решить вопрос, каким будет авиалайнер следующего поколения, пригласила в Сиэтл представителей 59 авиакомпаний, чтобы те проголосовали за тот вариант, который им нравится больше. Компания разрабатывала два разных самолета следующего поколения. Оба варианта давали 20 %-ный выигрыш, но различными путями. Первый, Sonic Cruiser, при числе М, равном 0,98, т. е. близко к звуковому барьеру, обеспечивал 20 %-ное преимущество в скорости по сравнению с сегодняшними авиалайнерами. Второй, 7Е7, обеспечивал 20 %-ное повышение топливной эффективности. Sonic Cruiser давал экономию времени. 7Е7, где буква Е означала «эффективность» (Efficiency), давал экономию топлива, что позволяло существенно улучшить экономику эксплуатации.

Голосование в тот день было не тайным. Каждый из представителей авиакомпаний должен был подойти к макетам Sonic Cruiser и 7E7 и прикрепить там свою эмблему. В итоге у макета Sonic Cruiser не оказалось ни одной эмблемы, а у макета 7Е7 – 59. Топливная эффективность взяла верх над временем со счетом 59:0.

В результате этого появился Boeing-787 Dreamliner, самый топливоэффективный из крупных авиалайнеров.

Основной путь повышения топливной эффективности – совершенствование корпуса самолета, т. е. фюзеляжа. Достигается оно за счет перехода с алюминия, основного материала фюзеляжа самолетов с 1950-х гг., на более легкие и прочные материалы, так называемые композитные материалы, в частности углепластик. «Более легкий» означает меньшую массу, а значит, меньший расход топлива. Из углепластика сегодня делают теннисные ракетки. Но одно дело – теннисная ракетка, и совсем другое – авиалайнер на 270 посадочных мест с полной массой 243 т. Это требует технологического прорыва.

Несмотря на множество задержек, Dreamliner, самолет, отвечающий запросам большинства авиакомпаний с учетом перспектив развития индустрии, появился. Объем пассажирских авиаперевозок, особенно международных, стабильно растет. Согласно одной оценке, к 2026 г. количество действующих коммерческих авиалайнеров в мире, парк которых сегодня достигает 18 200, удвоится. Этот рост, являющийся результатом повышения доходов, глобализации и большей открытости рынков, еще больше усиливает потребность в топливной эффективности^17.

Конечно, по мере того как с развитием низкотарифных авиакомпаний расширяются возможности использования авиатранспорта, начинает проявляться и обратная реакция. Некоторые, главным образом в Великобритании, выступают против авиаперелетов, как они утверждают, из «этических» соображений – самолеты вносят вклад в глобальное потепление. Так, основатель серии путеводителей Rough Guide объявил, что сокращает количество авиаперелетов до минимума, а до места проведения летнего отпуска в Великобритании будет добираться поездом. Он также пообещал включить в путеводители Rough Guide раздел о «негативном влиянии полетов». С ним солидарны издатели конкурирующих путеводителей Lonely Planet. Поддержал его и архиепископ лондонский, который заявил, что летать на самолете во время отпуска – это «проявление греха»18.

На гражданскую авиацию приходится 3 % мировых выбросов углекислого газа. Поэтому топливная эффективность – это не только энергетическая стратегия, но и углеродная стратегия. Повышение топливной эффективности на 20 % означает примерно 20 %-ное снижение выбросов углекислого газа. Снижение станет более значимым по мере увеличения количества эксплуатируемых самолетов и по мере распространения на авиакомпании действия национального и международного режимов сокращения выбросов углекислого газа. В 2012 г. ЕС ввел плату за выбросы углекислого газа для всех самолетов, входящих в его воздушное пространство. Это вызвало резкое недовольство авиакомпаний и других стран, включая Китай, который заморозил покупку новых европейских самолетов Airbus. Однако больше всего топливной эффективности будут требовать клиенты, но не пассажиры, а те, кто покупает и эксплуатирует самолеты, – авиакомпании. Для них эффективность использования топлива – это вопрос экономики. Причем не только экономики эксплуатации, но и экономики выживания.

Красная лента

По мере обновления капитальных активов – зданий, транспортных средств, оборудования и заводов – эффективность будет повышаться в силу реализации на практике более высоких стандартов эффективности. Поскольку энергосбережение все больше рассматривается как конкурентоспособный источник энергии, его будут сравнивать с другими инвестициями. Во многих случаях экономические доводы в пользу энергосбережения наверняка окажутся убедительными.

Вместе с тем у эффективности имеется два больших недостатка. Во-первых, у нее нет большого числа сторонников. А во-вторых, эффективность нематериальна – ее нельзя потрогать.

Андрис Пибалгс получил диплом физика еще во времена СССР. После распада СССР он стал дипломатом независимого балтийского государства Латвия, а затем европейским комиссаром по вопросам энергетики, т. е. министром энергетики Европейского союза.

Как-то вечером он находился на званом обеде дома у посла ЕС в Вашингтоне. Пибалгс приехал туда на конференцию по вопросам развития возобновляемой энергетики, которая проходила в здании Washington Convention Center в присутствии 3000 участников в атмосфере энтузиазма и оптимизма. Перед обедом, когда гостям предложили напитки, у Пибалгса спросили с намеком на амбициозные планы ЕС на 2020 г., как он оценивает популярность возобновляемых источников энергии по сравнению с энергоэффективностью.

«Возобновляемые источники энергии более популярны, – сказал он. – Возобновляемые источники энергии – это сторона предложения. Они дают новую энергию. Энергоэффективность же – это то, что окупается очень долго. Она требует огромной незаметной работы, множества стимулов и регулирования. И к тому же она не предполагает торжественного перерезания красной ленты».

Энергосбережение (энергоэффективность), возможно, и является очевидным решением таких вопросов, как затраты и защита окружающей среды. Но тут нет места фото– и телекамерам, торжественным церемониям, на которых чиновники и руководители компании с улыбкой перерезают красную ленту, открывая крупный новый объект. Пибалгс покачал головой, вспомнив один из уроков, усвоенных им за время пребывания в большой политике. «А иметь возможность перерезать красную ленту очень важно»19.

Глава 31

Разрыв в энергосбережении

В XIX в., когда все больше людей переезжали из сельской местности в города, городская жара бывала нестерпимой. «В предчувствии бедствия» и «Восхода солнца сегодня ожидают с ужасом» – такими были газетные заголовки в 1878 г., когда жаркая погода установилась на большей части территории США. В 1901 г., во время одного из самых продолжительных периодов жары за всю историю США, на востоке страны и на Среднем Западе погибло несколько тысяч человек. Местные больницы перестали направлять кареты скорой помощи к жертвам теплового удара, поскольку даже лошади падали замертво, не выдерживая жары. Жара в 1901 г. была настолько сильной, что Нью-Йоркская фондовая биржа впервые в своей истории разрешила трейдерам в торговом зале снять пиджаки^1.

Традиционно здания строились так, чтобы удовлетворять потребность человека в крыше над головой, отоплении, защите от жары и освещении. На юго-западе страны, в таких фортах, как Аламо, стены зданий возводили из самана – кирпича воздушной сушки, чтобы в жаркие дни в помещениях было прохладно, а в холодные ночи – тепло. В городах каменные здания проектировались с утопленными окнами, чтобы в помещения попадало поменьше солнца, и с центральным внутренним двориком, чтобы внутренние помещения получали достаточно света и свежего воздуха. Но по мере того, как численность населения в городах возрастала и здания росли в высоту, а также по мере накопления знаний использовались все более сложные способы организации отопления, охлаждения, освещения и электроснабжения.

Сегодня в США жилой и коммерческий секторы (в том числе системы электроснабжения зданий) потребляют около 40 % всей производимой энергии и три четверти электроэнергии, а также выделяют значительные объемы углекислого газа. В Великобритании на жилые и коммерческие здания приходится 50 % всей потребляемой энергии. В Китае доля зданий в потреблении энергии значительно меньше, но ситуация быстро меняется, поскольку в стране ежегодно возводится не менее 10 млн новых жилищных единиц. Теперь задача не только в том, чтобы строить пригодные для жилья здания, но и в том, чтобы использовать всю поступающую в них энергию более эффективно. Это требует изучения конструкции, свойств и разницы между потенциальной эффективностью и реальностью – того, что называют разрывом в энергосбережении^2.

Искусственно создаваемая погода

В течение XIX в. изобретатели и бизнесмены пытались найти способ регулирования температуры и влажности – факторов, которые могут оказывать негативное воздействие на промышленные процессы. В 1890-х гг. появились первые холодильные установки, призванные улучшить санитарные условия в индустрии переработки мяса в Чикаго. После продолжительного периода жары летом 1901 г. руководство Нью-Йоркской фондовой биржи осознало, что необходимо сделать нечто большее, чем просто разрешить биржевым трейдерам снимать пиджак. Была установлена система охлаждения воздуха, но она функционировала не очень хорошо, а воздух был влажным и некомфортным. Одного охлаждения было недостаточно, нужно было также регулировать влажность. Но как?3

Уиллис Кэрриер, 25-летний инженер из Анголы, штат Нью-Йорк, обладал неплохими познаниями в области машиностроения, математическим даром и умением мысленно представлять решения. Работая в компании Buffalo Forge Company, он помог издателю журналов найти способ регулировки влажности, из-за которой на страницах время от времени появлялись пятна типографской краски.

Но самого Кэрриера это решение не устраивало. Влажность (точнее, обеспечение определенного содержания водяного пара в воздухе) по-прежнему занимала его мысли. Как-то вечером, ожидая поезд на окутанной туманом платформе станции в Питтсбурге, он сделал открытие. Прохаживаясь по платформе, Кэрриер заметил, что, несмотря на туман, воздух довольно сухой. Он стал размышлять о природе тумана, и его, что называется, осенило.

Озарение привело к получению патента № 808897 на «устройство для обработки воздуха», которое нагревало или охлаждало воду в целях регулирования температуры и влажности воздуха, а также его очистки. Но идею «искусственного создания погоды» подняли на смех^4.

Патент № 808897, однако, нашел практическое применение. Он стал основой современного кондиционера и позволил решить одну из самых трудноразрешимых бытовых проблем человечества. В 1911 г. Кэрриер представил на суд общественности формулу, которая стала «Великой хартией вольности» для индустрии кондиционирования воздуха. В 1922 г. Кэрриер установил систему кондиционирования воздуха в театре Grauman’s Metropolitan в Лос-Анджелесе. В 1924 г. система кондиционирования воздуха появилась в одном из универмагов Детройта, где в дни распродаж, когда начиналось столпотворение, некоторые падали в обморок от духоты. Первое офисное здание, оснащенное системой кондиционирования воздуха, было возведено в Сан-Антонио, штат Техас, в конце 1920-х гг. Идея кондиционирования воздуха постепенно распространилась по всему миру. В 1937 г. между Дамаском и Багдадом начал курсировать автобус с кондиционером. После Второй мировой войны Хьюстон, где лето очень жаркое и влажное, благодаря кондиционированию воздуха стал «нефтяной столицей мира» и четвертым по величине городом США. В 1950-е гг. кондиционеры стали частью стандартного набора электроприборов в домах в более теплых штатах США^5.

Небоскребы, возведенные по всему миру в послевоенные десятилетия, без систем кондиционирования воздуха и центрального отопления были бы непригодными для жизнедеятельности.

Благодаря распространению кондиционирования воздуха изменилось направление развития мировой экономики и стало возможным ее расширение. Ли Куан Ю, основатель и бывший премьер-министр современного Сингапура, как-то назвал систему кондиционирования воздуха «самым важным изобретением XX в.», поскольку она позволила людям в тропических широтах работать с высокой производительностью. Министр окружающей среды Сингапура высказался более выразительно, заявив, что если бы не кондиционирование воздуха, «в Сингапуре сегодня не работали бы на высокотехнологичных заводах, а сидели бы под кокосовыми пальмами»6.

Энергия и электричество обеспечили комфорт в жилом и коммерческом секторах. Все было хорошо, пока никто не задумывался о стоимости и доступности энергии, а также о парниковых газах. Но ситуация изменилась.

По одним оценкам, потенциал повышения эффективности использования энергии в зданиях составляет 15–20 %. По другим, он намного больше – 25 % в среднем по сектору и до 50 % в новых зданиях. Но реализовать этот потенциал непросто.

«Многие считают, что все самое простое уже сделано, – сказал профессор Леон Гликсман, который основал кафедру строительных технологий MIT. – Некоторые полагают, что все проблемы уже решены и делать что-то еще нет необходимости. Это одна из самых консервативных отраслей, с которыми я когда-либо сталкивался. Исследований и разработок здесь почти нет. Индустрия сильно фрагментирована, собрать людей очень сложно – все заняты своими делами. И к тому же многие не понимают, что единственного верного решения не существует»7.

Вместе с тем сегодня в этом секторе многое меняется, изменения затрагивают и строительство здания, и его эксплуатацию, и то, как в нем живут люди.

Приоритетное направление

Изменения начались в 1970-е гг., когда возникли перебои в поставках энергоресурсов и резко выросли цены энергоносителей. Результат роста цен на энергоресурсы был ожидаемым. Зимой в отопительный период терморегуляторы устанавливались на более низкую температуру, а летом в период кондиционирования – на более высокую. Домовладельцы устанавливали окна с двойным переплетом. Государственная политика, как на федеральном уровне, так и на уровне штата, стала нацеливать людей на энергоэффективность при помощи налоговых льгот, регулирования и предписаний. Была начата «война с нерациональным использованием энергии»8.

Энергокомпании стали продвигать идею энергосбережения при помощи программ повышения осведомленности и отправки на места специалистов по энергоаудиту, которые обследовали чердаки, измеряли толщину изоляции и проверяли печи, установленные в подвальных помещениях. Позже энергокомпаниями были внедрены программы управления энергопотреблением на стороне потребителя, помогавшие домовладельцам и операторам зданий снизить потребление энергии. В то же время производители под давлением обязательных стандартов и требований стали выпускать более энергоэффективные электроприборы. Федеральное правительство также стало присуждать «энергетические звезды» электроприборам, характеристики которых были выше средних. Архитекторы и строители сосредоточились на более энергоэффективных конструкциях. «Энергосбережение стало приоритетным направлением, – отметил Ли Шиппер, сотрудник Стэнфордского университета. – Строители еще 30 лет назад не понимали, зачем нужны окна с двойным и тройным остеклением. Сегодня они знают зачем»9.

Гаджеватты

Но вот загадка: хотя энергосбережение стало приоритетным направлением, сегодня потребление энергии в жилом секторе США на 40 % выше, чем в 1970-е гг., а потребление энергии в коммерческом секторе почти удвоилось. Причины – рост и появление новинок. Существенно выросло количество частных домов, а также домов, оснащенных кондиционерами. Помимо этого, существенно увеличились размеры домов: жилая площадь среднего дома с 1970-х гг. выросла почти на 70 %. Потребление энергии на холодильник с 1993 г. уменьшилось вдвое, но потребление энергии холодильниками на дом практически не изменилось, поскольку во многих домах сегодня два холодильника^10.

Еще одна причина увеличения потребления энергии в жилом секторе – так называемые «гаджеватты»: все больше электричества сегодня потребляется различными приспособлениями (гаджетами), которых в 1970-х гг. не существовало. В те годы 91 % потребления электроэнергии в домохозяйствах приходился всего на семь статей – кухонные плиты, внутреннее освещение, холодильники, морозильные камеры, водонагреватели, кондиционеры и отопление. На «прочее» оставалось лишь 9 %.

С тех пор доля статьи «прочее» выросла до 45 %. В нее входят некоторые из тех приборов, которые существовали в 1970-х, например посудомоечные машины и телевизоры. К ней относятся и все те устройства и приспособления, которые ныне стали неотъемлемой частью повседневной жизни, – компьютеры, принтеры, видеомагнитофоны, факсы, микроволновые печи, телефоны, кабельные сети, DVD-плейеры, смартфоны, планшетные компьютеры и прочие гаджеты, которые нужно подзаряжать.

Также все больше энергии и электричества потребляется высокотехнологичными офисными небоскребами. Информационные технологии привели к появлению новых комплексов – тысяч центров обработки данных по всему миру, в которых располагается в общей сложности более 15 млн серверов (а к 2020 г. их количество может превысить 120 млн). Эти центры требуют много электроэнергии для поддержания работы процессоров, памяти и других устройств, а также для организации вентиляции с целью отвода тепла, выделяемого серверами^11.

Потенциал экономии энергии в зданиях специалист по экономике энергетики Лоренс Макович называет «разрывом в энергосбережении». Однако реализовать потенциал энергосбережения непросто. Здания служат 50, 75, 100 лет и даже больше. Их можно модернизировать, но только до определенного предела. Существенное влияние на время и средства, вкладываемые домовладельцами и операторами зданий в повышение энергоэффективности существующих построек, оказывает тарифная политика. Эти инвестиции оцениваются по доходности и альтернативам. «Вопросу оценки вариантов при инвестировании в энергоэффективность по сравнению с другими вложениями капитала часто не уделяется должного внимания, – говорится в отчете Всемирного экономического форума. – Вложения в энергоэффективность должны иметь рейтинг не ниже инвестиционного». Как и любым другим инвестициям, инвестициям в энергоэффективность приходится конкурировать с альтернативами^12.

На пути к эффективности имеются барьеры и нефинансового характера. Один из них – отсутствие связи между интересами строительной компании и интересами конечного покупателя. Строительные компании, которые устанавливают изоляцию и оборудование и определяют толщину стен и качество окон, работают в соответствии с «техническими условиями». Для них главное – минимизировать стоимость, чтобы их дома покупали. Покупателям же домов приходится оплачивать счета за электроэнергию, и они заинтересованы в энергоэффективности. Но конструктивные решения строительной компании изменить или подкорректировать очень непросто. Аналогично у владельцев жилья, сдаваемого в аренду, нет стимула устанавливать более энергоэффективные электроприборы, поскольку платят за электроэнергию арендаторы.

Хронической проблемой здесь является недостаток осведомленности. Многие ли домовладельцы имеют представление о том, сколько средств они сэкономят благодаря утолщению изоляции или установке терморегулятора на более низкую температуру? Некоторые из этих проблем можно устранить путем регулирования, связанного с зонированием, и других требований, маркировки энергоэффективности электроприборов и распространения всесторонней информации. В секторе коммерческих зданий должное внимание и соответствующие измерения могут принести неожиданные результаты.

Simon Property Group – один из крупнейших операторов торговых центров в стране, в число ее торговых центров входят, среди прочих, Stanford Shopping Center и Laguna Hills Mall (Калифорния), Houston Galleria и Pentagon City (Вашингтон), а также The Westchester (Нью-Йорк). С 2003 по 2009 г. Simon сократила потребление энергии на 25 %. «Примерно на 60 % это было достигнуто благодаря использованию передовой практики, а также здравому смыслу и должному вниманию, – сказал Джордж Карагиаур, топ-менеджер Simon, ведающий вопросами энергоэффективности. – Нужно выключать свет, закрывать за собой двери и кондиционировать не все помещения. По сути, мы говорим нашим менеджерам о том, о чем говорили нам наши родители»13.

Передовая практика также включает в себя вещи, «которые на первый взгляд не видны», например надлежащее техническое обслуживание систем отопления и кондиционирования воздуха. На 40 % сокращение потребления энергии было достигнуто благодаря инвестициям в освещение, более эффективные системы охлаждения и системы контроля управления. Средства можно вкладывать в очень крупные новые системы, а можно и в перенастройку автоматов для продажи безалкогольных напитков, чтобы они отключались ночью, когда торговый центр закрыт.

Конструкционная эффективность

Конструкционная эффективность становится частью подхода к строительству. «Зеленое здание» – это инициатива, которая зарождалась как нечто побочное, а сегодня стала одним из приоритетных направлений. Она изменила подход к строительству и стимулирует исследования и разработки в индустрии, где этот вид деятельности до недавнего времени не был приоритетным.

Наибольшую известность получили методологии оценки экологических аспектов строительства, эксплуатации и обслуживания зданий организации U. S. Green Building Council, разработанные в рамках программы Leadership in Energy and Environmental Design (LEED). В рамках LEED разрабатываются руководства и выдаются сертификаты на новые здания и модернизацию зданий в целях повышения энергоэффективности и в экологических целях. Организация использует систему баллов с категориями «сертифицировано», «серебряное», «золотое» и «платиновое».

Но разработать систему оценки воздействия зданий и всего того, что в них находится, на окружающую среду непросто. На что, например, должна быть нацелена экологическая оценка здания, на потребление энергии и выбросы углекислого газа или же также на неистощительное лесопользование, утилизацию токсичных отходов, перенаселенность городов? Следует принимать во внимание и географию. Так, в штате Аризона воду необходимо очищать совсем не так, как в штате Мэн. Короче говоря, оценить потребление энергии и воздействие на окружающую среду не так легко, и методологические подходы здесь неясны.

Сегодня ключевым аспектом, позволяющим добиться высокого уровня энергоэффективности во фрагментированной строительной индустрии, является комплексное проектирование. Архитекторы, застройщики, инженеры и консультанты должны работать в тесном контакте на всех этапах – от разработки проекта до строительства. Целью такого сотрудничества является обеспечение совместимости стен здания, системы отопления и охлаждения, вентиляции и освещения, что дает существенную экономию. Например, высокоэффективная оболочка, т. е. наружные стены, устраняет потребность в дополнительных системах отопления у окон и позволяет установить менее мощное оборудование для отопления и охлаждения.

Некоторые из сегодняшних новшеств в зданиях перекликаются с принципами, которые стали частью подхода к строительству еще до XX в., до того, как люди обрели контроль над своей средой и начали «искусственно создавать погоду». Конечно, сегодня все это реализуется на гораздо более высоком уровне с использованием современных технологий и инструментов, а также научных и технических представлений, которых не было еще в недавнем прошлом. Так, теплоемкость здания, как и каменных стен когда-то, используется в дневное время в качестве аккумулятора энергии, которая ночью идет на обогрев.

«В какой-то мере, – заметил Леон Гликсман, – все это восходит к решениям, которые появились много лет назад, только сегодня мы имеем высокотехнологичные версии». Тем не менее он высказал предостережение: «Срок службы здания составляет 50–100 лет. Что если система отработает год, а потом перестанет функционировать? Внедрение новшеств – это всегда большой риск»14.

Mottainai: слишком ценно, чтобы выбрасывать

Фактор, который может оказать решающее влияние на использование энергии в зданиях, – это образ мышления, отношение живущих и работающих в них людей. Представление о воздействии образа мышления дает Япония.

Япония является законодателем мод в сфере оптимизации использования энергии с 1970-х гг. Кризисы тех лет стали для нее серьезным потрясением – она внезапно обнаружила, что ее путь быстрого роста разрушен. Эти удары также напомнили японцам об энергетической уязвимости страны. Вместе с тем кризисы сплотили нацию. «Все работали сообща, – вспоминал Наохиро Амая, вице-министр международной торговли и промышленности, несколько лет спустя. – Но ресурсы, к которым мы обратились, находились не в земле, а в наших головах»15.

Так началась общенациональная кампания за энергоэффективность. Японцы нацелили значительную часть своих технических талантов на энергоизобретательность – на более полное использование каждой единицы энергии. Конечно, не все идеи давали желаемый эффект. Так, в середине 1970-х гг. в целях снижения потребности в кондиционировании воздуха в летнее время для офисных работников предложили новое направление мужской моды – деловой костюм с пиджаком с короткими рукавами. Несмотря на то, что в число его сторонников входил премьер-министр страны, shoene rukku, или «энергосберегающий стиль», не прижился.

А вот вложение ресурсов в повышение эффективности энергетических операций и процессов, являющихся частью повседневной жизни, оказалось плодотворным. Добиться этого было относительно несложно, учитывая многовековую традицию бережливости, связанную с ограниченностью земельных и природных ресурсов. Стоит отметить, что американцы, в отличие от японцев, недостатка в земле и природных ресурсах никогда не испытывали.

Ёрико Кавагути в свое время была министром окружающей среды Японии, а затем министром иностранных дел. Сегодня Кавагути является членом верхней палаты парламента Японии, но она все еще помнит эпизод, произошедший во время ее первой поездки в США по программе школьного обмена. «В Рождество члены моей американской семьи, получив подарки, раскрыли их, а оберточную бумагу выбросили. Это меня удивило, поскольку японцы аккуратно складывали оберточную бумагу, чтобы потом воспользоваться ею снова. Мы называли это mottainai».

Слово mottainai, как она пояснила, непросто перевести на другой язык. Настолько непросто, что как-то в министерстве иностранных дел этому вопросу посвятили совещание. Его участники пришли к выводу, что лучший вариант перевода – «слишком ценно, чтобы выбрасывать».

«Mottainai – это наш подход к вещам, который мы практикуем в течение более чем тысячелетие, поскольку все, чем мы располагаем, имеется в ограниченном количестве, – сказала Кавагути. – Поэтому нам приходится бережливо использовать ресурсы. Меня и каждого ребенка дома учили не оставлять на тарелке ни зернышка риса. Это – mottainai. Слишком ценно, чтобы выбрасывать»16.

Концепция mottainai легла в основу подхода Японии к энергоэффективности, который нашел свое отображение в Законе об энергосбережении 1979 г. В 1998 г. в закон были внесены дополнения в связи с запуском программы Top Runner. Ее идея заключалась в том, что в каждой категории электроприборов или автомобилей определялась самая энергоэффективная модель – «лидер», а остальные модели за определенное количество лет должны выйти на энергоэффективность, превышающую энергоэффективность лидера. Таким образом, программа порождала непрерывную гонку в сфере энергоэффективности. Результаты поразительны: средняя энергоэффективность видеомагнитофонов с 1997 по 2003 г. выросла на 74 %, телевизоров – на 26 %. Более поздние поправки к закону 1979 г. затрагивали здания и заводы – для них стали требовать разработки плана повышения энергоэффективности^17.

Правительство поощряет инвестиции при помощи широкого спектра налоговых льгот. Также оно штрафует предприятия за недостижение целей по энергоэффективности. Приверженность Японии энергоэффективности прошла серьезную проверку во время энергетического кризиса летом 2011 г. Из-за аварии на атомной электростанции «Фукусима-Дайити» в ряде районов страны возник дефицит электроэнергии. При таких обстоятельствах mottainai была уже не альтернативой, а необходимостью.

Интеллектуальная энергосистема

Разрыв в энергосбережении можно устранить при помощи технологий или, скорее, при помощи сочетания технологий, ноу-хау и поведения. Кейтерай Каллахан, глава организации Alliance to Save Energy, отметил, что «если для других видов топлива необходима физическая инфраструктура, как то трубопроводы и линии электропередач, то для энергоэффективности нужна инфраструктура нематериальная – соответствующая государственная политика, разъяснение основных принципов, а также инновационные финансовые инструменты». В эту инфраструктуру нужно интегрировать и технологии.

Все это обуславливает потребность в изменении подхода к регулированию энергокомпаний, чтобы стимул инвестировать в энергосбережение был таким же весомым, как и стимул инвестировать в строительство новых электростанций. Как сказал Джеймс Роджерс, генеральный директор Duke Energy, «нам необходимо создать такую бизнес-модель, где сокращение мегаватт с точки зрения инвестиций не отличалось бы от производства мегаватт»18.

Но это обуславливает и потребность в технологиях, которые десятилетие или два назад были гораздо менее развиты или даже не существовали. Имеется в виду модернизация всей системы передачи электроэнергии: от генерирующих мощностей до конечного потребителя – дома, офиса или завода, иными словами, создание «интеллектуальной энергосистемы». Этот термин обрел огромную популярность – кто же будет против «интеллектуальной энергосистемы» или за «неинтеллектуальную энергосистему»? Но данная концепция имеет несколько определений. Как сказал глава одной из крупнейших энергокомпаний в мире, «концепция интеллектуальной энергосистемы богата, многогранна и непроста для понимания». В конце концов, это не одна технология, а набор технологий. Суть ее сводится к применению цифровых технологий, двусторонней связи, мониторинга, датчиков, информационных технологий и Интернета.

Основные усилия сейчас сосредоточены на разработке продвинутой измерительной инфраструктуры, которая получила название «интеллектуальный счетчик». Показания обычных счетчиков, которые существуют со времен Самюэля Инсулла, можно считывать. Интеллектуальный же счетчик – это прибор с гораздо более широкими функциональными возможностями. Он избавляет от необходимости считывать показания, поскольку направляет информацию непосредственно энергокомпании, которая получает четкое представление о том, как изменяется нагрузка в режиме реального времени. Помимо этого, он предоставляет домовладельцу информацию о том, сколько электроэнергии он потребляет в любой момент времени. При наличии внутридомовой сети эту информацию можно разбить по отдельным электроприборам, чтобы интеллектуальный холодильник или интеллектуальный телевизор взаимодействовал с интеллектуальным счетчиком. Располагая такой информацией, которая может поступать на блок управления, на веб-страницу потребителя или на его мобильный телефон, домовладелец может снижать потребление энергии электроприборами или даже отключать их в целях экономии.

Когда общее потребление электроэнергии достигает максимума, при помощи интеллектуального счетчика энергокомпания может снизить потребление электроэнергии конкретным домом. Например, в жаркую погоду, когда система электроснабжения работает на пределе, энергокомпания самостоятельно может повысить установку терморегулятора в доме (с согласия домовладельца) с 20 до 22 °С. Если электромобиль получит широкое распространение, интеллектуальный счетчик также будет играть важную роль в управлении подзарядкой, чтобы она осуществлялась поздно вечером, когда потребление электроэнергии на минимальном уровне. Интеллектуальный счетчик способен делать и еще одно – подтверждать экономию энергии. Это может иметь важное значение, если энергокомпания «платит» людям за более высокую энергоэффективность.

Все это направлено на достижение двух целей. Первая – снижение пиковой нагрузки, что уменьшает потребность в дорогостоящих генерирующих мощностях и позволяет экономить средства. Вторая цель – общее повышение энергоэффективности, т. е. экономия энергии и сокращение выбросов углекислого газа.

Все это звучит убедительно. Однако внедрение такой системы связано с определенными трудностями. Также важное значение имеет тарифная политика. Чтобы получить максимум от системы с интеллектуальным счетчиком, потребителям нужно экономить средства, для чего в периоды пиковой нагрузки им следует снижать потребление электроэнергии. Но это требует «динамических тарифов» – иными словами, разных тарифов в разное время суток. При динамических тарифах электроэнергия обходится дешевле, если вы запускаете посудомоечную машину в 23.00, а не в 19.00, в период пиковой нагрузки. Однако пока неясно, что предпочитает большинство потребителей – дифференцированные тарифы или стабильные, прогнозируемые цены. Это станет серьезным тестом для интеллектуального счетчика^19.

Помимо этого, существует и проблема конфиденциальности. Готовы ли потребители делиться информацией о потреблении электроэнергии с энергокомпанией и кто будет ведать сбором данных? Готовы ли потребители предоставить энергокомпании и третьей стороне возможность участвовать в управлении работой электроприборов в их доме? Возможно, они станут более сговорчивыми, если энергокомпания предоставит какие-то льготы в обмен на это право. Ответы на подобные вопросы в значительной мере предопределят эффект от интеллектуального счетчика.

Систему передачи электроэнергии просто необходимо сделать более интеллектуальной, а также расширить и реструктурировать, чтобы она и впредь справлялась с возрастающей нагрузкой в виде энергии возобновляемых источников. Электроэнергия, производимая угольной, атомной или газовой электростанцией, прогнозируема и передаваема. Электроэнергия, вырабатываемая ветровой или солнечной установкой, малопрогнозируема, выработка зависит от силы ветра и от того, светит ли солнце. Таким образом, энергосистема должна стать более гибкой и совершенной, чтобы принимать все более внушительную долю непостоянной энергии возобновляемых источников. Это требует инвестиций в линии электропередачи и в цифровое оборудование, необходимые для интеграции большего количества возобновляемых источников энергии в энергосистему, а также для поддержания баланса в энергосистеме, управления напряжением и избежания сбоев в функционировании. Это является основной задачей для Германии, которая планирует удвоить долю возобновляемых источников энергии в выработке электроэнергии к 2020 г.

Движение «интеллектуальная энергосистема» имеет еще одну очень важную цель – повышение надежности и обеспечение способности «самовосстанавливаться». Сделать так, чтобы такие погодные явления, как ледяной дождь или ураган, не приводили к отключению электроснабжения в некоторых районах, невозможно. Однако эта не такая уж серьезная рабочая проблема может вызывать эффект домино – приводить к отключению электроснабжения на большой территории.

Интеллектуальная энергосистема меняет ситуацию. Самовосстанавливающаяся энергосистема имеет датчики, обеспечивающие мониторинг в режиме реального времени, и компьютеры, которые оценивают серьезность проблемы и предлагают операторам варианты ее устранения. Также она обеспечивает двустороннюю связь между контрольными точками энергосистемы и техниками, находящимися в диспетчерских пунктах. Наличие более полной информации о проблеме позволяет энергокомпании значительно сократить время отсутствия электроснабжения и свести к минимуму последствия. Также оно позволяет минимизировать последствия внешнего воздействия – террористической атаки на объекты электроэнергетической инфраструктуры. В целом интеллектуальная энергосистема может ускорить реагирование на возникшую проблему и сократить время работы аварийной бригады^20.

Интеллектуальная энергосистема также может стать большим шагом вперед в применении технологий для повышения энергоэффективности зданий. Вместе с тем внедрение новых технологий, которые необходимо интегрировать в существующую систему, не только сложно само по себе, но и связано с рядом рисков, проблем и перерасходом средств. Структура должна гарантировать, что более сложная, более интерактивная система, которая в большей степени опирается на информационные технологии и Интернет, не станет более уязвимой к действиям хакеров и кибератакам^21.

В целом новые технологии и подходы могут улучшить работу системы электроснабжения и повысить эффективность использования энергии в зданиях. Полное представление об их воздействии можно будет получить только через какое-то время. В непростом сплетении технологий, политики, экономики и повседневной жизни вполне могут возникнуть неожиданные ответы, как озарение Уиллиса Кэрриера на окутанной туманом платформе станции в Питтсбурге в 1902 г.

Часть VI

Дорога в будущее

Глава 32

Углеводный человек

Сонным майским днем 1978 г. в кабинете одного из ученых в Кеймбридже, штат Массачусетс, зазвонил телефон. «С вами будет говорить адмирал Риковер», – сказали на другом конце линии. Мгновение спустя в трубке зазвучал голос самого адмирала. Он только что прочитал статью, написанную этим ученым, и хотел высказать свое мнение.

«Дерево – топливо будущего. Дерево! – заявил он тоном, не терпящим возражений. – Топливо будущего!» Добавив еще пару малозначимых фраз, отец атомного флота и атомной энергетики повесил трубку.

Что хотел подчеркнуть Риковер, так это потенциал биоэнергии и биомассы – энергии, извлекаемой из растительной массы и других источников, а не из ископаемого топлива или урана. Страна только пережила один нефтяной кризис и была на пороге другого, а человек, который в рекордные сроки создал атомный флот, заявлял, что в будущем топливо будут «выращивать».

Сегодня ученые, фермеры, предприниматели, аграрии и венчурные капиталисты предпочитают употреблять такие слова, как «этанол», «целлюлоза» и «биомасса», а не «дерево», но точку зрения Риковера они разделяют.

Самым известным видом агротоплива является этанол – этиловый спирт, который производят из кукурузы или сахарного тростника. Технология его изготовления практически не отличается от технологии приготовления пива или рома. Помимо этого, имеется «священный Грааль» – целлюлозный этанол, получаемый в больших количествах из сельскохозяйственных или городских отходов или специальных сельскохозяйственных культур. Еще один вид агротоплива – биодизель, который изготавливается из соевых бобов, пальмового масла или даже остатков жира в ресторанах быстрого питания. Некоторые утверждают, что более предпочтительны другие виды биотоплива, такие как бутанол. К тому же есть еще и водоросли, которые функционируют как маленькие природные перерабатывающие установки.

Перспективы биотоплива

Какие бы подходы ни преобладали, появление биотоплива свидетельствует о возможности наступления новой эпохи, особенностью которой является использование биологии и биотехнологий, а также знаний о геноме – полной цепочке ДНК организма – в целях производства энергии. Развитие индустрии биотоплива вводит в энергетическую сферу нового участника – ученого-биолога. Биологию стали систематически применять в энергетике только в последние годы.

За это время биотопливо породило масштабное политическое движение в США, начиная, конечно же, с традиционных сторонников – фермеров и их политических союзников, которые всегда рассматривали этанол как возможность диверсифицировать сельскохозяйственные рынки, получить дополнительные доходы и внести лепту в поддержку фермеров и развитие села. Но есть и новые приверженцы – защитники окружающей среды (по крайней мере некоторые), автомобильные компании, миллиардеры из Кремниевой долины, влиятельные представители Голливуда, а также специалисты по национальной безопасности, которые хотят сократить импорт нефти из-за опасений, связанных с ситуацией на Ближнем Востоке и геополитической силой нефти. Позднее к ним присоединились два новых влиятельных игрока – ВМС и ВВС США, которые видят в биотопливе возможности повышения боеспособности и гибкости. ВВС экспериментируют с экологически чистым авиационным топливом. ВМС объявили о том, что их цель – выйти на 50 % биотоплива в структуре жидкого топлива к 2020 г., и представили свое видение под названием «великий зеленый флот».

Широкая политическая поддержка привела к появлению целого ряда программ, дотаций, стимулов, а также федеральных распоряжений и распоряжений штатов, призванных «запустить» индустрию биотоплива в США. Наиболее значимым представляется требование увеличить почти втрое количество биотоплива, добавляемого в моторное топливо, к 2022 г. – с уровня менее 1 млн баррелей в день до 2,35 млн баррелей. Это эквивалентно примерно 20 % всего моторного топлива в США, т. е. сродни включению в мировую структуру поставок еще одной Венесуэлы или Нигерии. Интерес к биотопливу глобален. Европейский союз требует, чтобы к 2020 г. доля энергии возобновляемых источников, включая биотопливо, в транспортном секторе стран-членов составляла не менее 10 %. Индия поставила амбициозную цель – 20 % биотоплива в моторном топливе к 2017 г. Но лидером в этой области является Бразилия, где 40–60 % автомобильного моторного топлива уже сегодня составляет этанол.

На получение биотоплива можно смотреть как на аналог процесса образования ископаемого топлива, т. е. превращения органических веществ в нефть при огромном давлении в недрах Земли, только не за сотни миллионов лет, а всего лишь за несколько месяцев. Все большая доля моторного топлива в мире будет выращиваться, а не выкачиваться из скважин. На смену углеводородному человеку – олицетворению XX в., века нефти – в XXI в. постепенно придет углеводный человек. Если это видение станет реальностью, и биотопливо в течение следующих нескольких десятилетий отвоюет значительную рыночную долю у традиционного топлива, мировая экономика и политика выйдут на качественно новый этап развития. А агродоллары станут конкурировать с нефтедолларами.

Уже отмечено значительное увеличение потребления этанола. Сегодня количество этанола, добавляемого в бензин, в США составляет около 900 000 баррелей в день, или почти 10 % суммарного потребления бензина (включая этанол в смеси). Однако теплота сгорания этанола на треть меньше, чем у бензина, а потому сегодняшнее потребление этанола эквивалентно 600 000 баррелей бензина в день.

Чтобы доля этанола в США росла и дальше, нужно сначала преодолеть «порог», до которого этанол можно добавлять в бензин. Специалисты опасаются, что этанол в более высокой концентрации может причинить вред двигателям, не рассчитанным на биотопливо.

Также существует топливо Е85, которое содержит 70–85 % этанола, однако его можно использовать только в автомобилях с гибким выбором топлива, которые приспособлены как к нефтяному топливу, так и к смесям, и в автомобилях, работающих на чистом этаноле. Сейчас такие автомобили составляют лишь около 3 % автомобильного парка США.

Сказанное выше может показаться чем-то новым для многих, однако это не так.

Первый мультитопливный автомобиль

Генри Форда не особо привлекали большие города. «В городе с населением миллион человек есть что-то дикое и угрожающее, – как-то сказал он. – В полусотне километров от него счастливые и довольные деревни наблюдают со стороны за городским шумом». Но и прелестями сельской жизни он не особо обольщался. «Я прошагал ни один километр за плугом, и обо всех тяготах этого труда я знаю не понаслышке». Автомобиль должен был стать «вестником», освободителем, связывающим фермы и деревни с внешним миром, а трактор – избавить фермера от тягот сельской работы, повысить его производительность и, соответственно, позволить больше зарабатывать. «Плестись долгие часы и дни за медленной упряжкой лошадей – это абсолютно ненужная трата времени, ведь трактор за это же время может выполнить в шесть раз больше работы!»

Форд очень хотел использовать в качестве топлива этанол, производимый фермерами, чтобы связать ферму с большим городом, сделать их взаимозависимыми. «Если мы, промышленники, собираемся сделать американского фермера своим клиентом, нам нужно найти возможность стать его клиентом»1.

Между бензином и этанолом снова развернулась битва за статус «топлива будущего».

Выполняя свои социальные обязательства перед американскими фермерами, Форд позаботился о том, чтобы его Ford Т мог работать как на этаноле, так и на бензине. Он был мультитопливным автомобилем. Позже Форд запустил в серийное производство тракторы Fordson, которые тоже могли работать и на спирте, и на бензине. Однако основным видом топлива оставался бензин, потому как он был втрое дешевле этанола.

Но ближе к концу Первой мировой войны цены на бензин резко выросли в условиях дефицита. Александр Грэм Белл, изобретатель телефона, назвал спирт «отличным полностью сгорающим топливом… которое можно изготавливать из сельскохозяйственных культур, сельскохозяйственных отходов и даже мусора». Один ученый из General Motors предостерегал, что запасы сырой нефти «быстро истощаются». Решением этой проблемы, по его словам, было топливо на основе спирта, «самый прямой путь преобразования энергии от ее источника, солнца, в субстанцию, пригодную для использования в качестве топлива».

Когда Великая депрессия вызвала обвал цен на сырьевые товары и поставила фермеров по всей Америке на грань выживания, этанол стали рассматривать как важный элемент стратегии подъема фермерства в стране. Он должен был расширить рынок сельскохозяйственной продукции и одновременно сделать фермера самодостаточным с точки зрения топлива.

Этанол снова можно было использовать в качестве топлива. К концу 1930-х гг. по меньшей мере на 2000 автозаправочных станций Среднего Запада продавалось топливо Agroblends, которое представляло собой смесь бензина со спиртом. Но оно не получило широкого распространения. Рост цен на зерновые погасил политический энтузиазм. Один из помощников Генри Форда в частной беседе признал, что спиртовое топливо не может экономически конкурировать с бензином^2.

Рождение газохола

После Второй мировой войны этанол снова сошел со сцены. Доходы фермерских хозяйств выросли, и политическое давление ослабло. Но нефтяные кризисы 1970-х гг. и экономические спады, которые наступали вслед за ними, сильно били по фермерам. Многие едва сводили концы с концами, некоторые вообще банкротились. В условиях экономического спада цены на сельскохозяйственную продукцию упали. В то же время цены на важные составляющие структуры себестоимости сельскохозяйственной продукции – дизельное топливо для тракторов, удобрения, изготавливаемые из углеводородов, – резко выросли.

Политическую поддержку этанола обеспечивали сенаторы и конгрессмены из сельскохозяйственных штатов. Приверженцы газохола выражали свою поддержку разными способами, в том числе при помощи уличного театра по-вашингтонски. В рамках одного такого мероприятия в 1977 г. сенатор от штата Индиана Берч Бэй в парке у Капитолия откупорил бутылку водки и торжественно вылил ее содержимое прямо в топливный бак раритетного автомобиля. Его двигатель, к огромному восторгу собравшихся, завелся сразу же. Политическая поддержка трансформировалась в поддержку законодательную – дотацию в размере 40 центов на галлон, а также дополнительные стимулы для инвестиций в производство этанола. Выработка этанола стала расти^3.

Второй нефтяной кризис, разразившийся в конце 1970-х гг., усилил давление на федеральное правительство. В начале февраля 1979 г. вашингтонцы могли наблюдать необычное зрелище: колонна из 3000 тракторов, пройдя по Индепенденс-авеню, добралась до Капитолия, обогнула его и остановилась в парке National Mall. Фермеры были разгневаны, доведены до отчаяния, они хотели продемонстрировать всем, что очень нуждаются в помощи. Они были едины в своем требовании государственной поддержки этанола.

Еще больше политическое давление усилилось в декабре 1979 г. В канун Рождества 1979 г. Советский Союз вторгся в Афганистан. Помимо провозглашения Доктрины Картера, которая гарантировала безопасность Персидского залива, президент Картер также объявил о приостановке экспорта зерновых в Советский Союз, от чего пострадали прежде всего американские фермеры^4. Но он пообещал разгневанным фермерам крупную новую программу по газохолу, предусматривающую существенные дотации и закупки кукурузы, которая теперь была в избытке. Как пояснил заместитель госсекретаря Уоррен Кристофер, «нашим фермерам лучше выращивать кукурузу для того, чтобы решать наши энергетические проблемы, а не для того, чтобы кормить скот в Советском Союзе». Затем, в разгар предвыборной президентской кампании, Картер ввел пошлину на бразильский этанол, чтобы бразильские производители этанола не могли конкурировать с американскими.

Этанол в США обретал все большую популярность. Специальная комиссия министерства энергетики, изучив ситуацию с этанолом, отметила, что скепсис в отношении этанола, преобладавший всего несколькими годами ранее, сменился энтузиазмом. Согласно оптимистичному сценарию, к 2000 г. спиртовое топливо из возобновляемого сырья могло полностью покрыть потребность Америки в моторном топливе.

Однако когда несколькими годами позже цены на нефть рухнули, этанол снова сошел со сцены. В 1986 г. министерство сельского хозяйства заявило, что дотирование газохола является «очень неэффективным» средством поддержки фермеров. В первой половине 1990-х гг. очень небольшая часть кукурузы шла на производство этанола^5.

Зарождение этанолового бума

Однако примерно в это же время этанол получил новый импульс. Согласно Закону о чистом воздухе с поправками 1990 г. бензин должен был иметь более высокое содержание кислорода, чтобы обеспечить более полное сгорание снизить загрязнение окружающей среды. Бензин с кислородсодержащими присадками получил название «реформулированный бензин». Сначала предпочтительной присадкой был MTBE – метил-трет-бутиловый эфир, который получали из природного газа и нефти. Но в конце 1990-х гг. появились опасения, что утечка MTBE из подземных резервуаров может привести к загрязнению грунтовых вод. Некоторые штаты запретили его. Единственной доступной альтернативой был этанол. Поскольку этанол стал заменителем MTBE, спрос на него снова начал расти. Газохол теперь получил новое название – Е10 (90 % бензина, 10 % этанола).

Политическая поддержка тоже стала расти. Террористические акты 11 сентября 2001 г. придали этанолу дополнительный импульс, поскольку теперь этанол стал частичной альтернативой нефти, особенно ближневосточной нефти. Он также должен стать альтернативой традиционной системе сельскохозяйственных дотаций и регулирования и вывести фермеров на еще один рынок^6.

Еще более существенный импульс этанол получил с принятием Закона об энергетической политике 2005 г. Во-первых, этот закон фактически запретил MTBE, удалив тем самым основного конкурента этанола с рынка. Во-вторых, он установил стандарт для топлива из возобновляемого сырья, в соответствии с которым к 2012 г. количество этанола в структуре моторного топлива должно было составить не менее 500 000 баррелей в день. В-третьих, закон утвердил весьма привлекательную налоговую льготу в размере 51 цент на галлон. При этом пошлина на бразильский этанол осталась в силе, что предотвращало поступление больших количеств бразильского этанола.

В США начался этанольный бум. В установки по переработке возобновляемого сырья инвестировали все – фермеры и фермерские кооперативы Среднего Запада, известные бизнесмены, промоутеры и застройщики, предприниматели, специализирующиеся на биотехнологиях, инвестиционные фонды.

Но наибольшую поддержку этанолу оказал Джордж Буш-младший, который начинал независимым нефтепромышленником. Осенью 2005 г., после того как ураганы «Катрина» и «Рита» парализовали добычу нефти в Мексиканском заливе, цены на бензин резко выросли. Это вызвало политическую бурю. К тому же ситуация в Ираке ухудшалась, и Буш все больше утверждался во мнении, что зависимость Америки от импортируемой нефти является ее слабым местом.

Тем временем в Капитолии энергично рекламировали достоинства этанола. Этанол как национальная стратегия стал одной из основных тем обращения Буша к нации в 2006 г. Американцы «нефтезависимы», объявил Буш в своем обращении, и этому нужно было положить конец. Буш понимал, что слово «зависимый» привлечет внимание людей. «Я несколько ошеломил свою страну, сказав в своем обращении к нации, что мы “подсели” на нефть и что нам необходимо уйти от нефтяной зависимости, – заметил он позже. – Некоторые явно не ожидали услышать такое из уст техасца»7.

Теперь этанол был одним из приоритетных направлений. Установки по переработке возобновляемого сырья множились по всей стране, как грибы после дождя. Фермеры объединяли свои ресурсы и сооружали местные установки. Благодаря этому в сельских общинах, где наблюдалось неуклонное сокращение численности населения, появлялись рабочие места. Доходы фермерских хозяйств возрастали, а цены на землю на Среднем Западе просто летели вверх. Углеводная экономика была видением – и мечтой – более столетия. Похоже, теперь она становилась реальностью.

Бразильский спирт

Близ города Рибейро-Прето, примерно в 320 км к северо-западу от Сан-Пауло, дорога сужается до двух полос. Быстро здесь никто не ездит, потому как машинам приходится следовать за длинными, тяжелыми грузовиками с прицепами, доверху груженными сахарным тростником. Наконец грузовики поворачивают к заводу, где выстраиваются большой дугой на открытом пространстве. Они по очереди подъезжают к стене и вываливают тонны сахарного тростника на конвейерную ленту, которая подает тростник на измельчение и переработку. Полученная в результате переработки жидкость сбраживается и поступает в ректификационные колонны, а потом – в резервуары. После этого этанол автоцистернами и по трубопроводам доставляется на автозаправочные станции по всей стране.

Эта сцена, которая повторяется в бразильской глубинке снова и снова, сегодня является частью мирового энергетического рынка, что еще 10 лет назад мало кто мог себе представить. В Бразилии «спирт», как его здесь называют, стал основой национального топливного баланса, а Бразилия вышла на первый план для тех, кто ищет образец для подражания в сфере использования биотоплива. Она уже является крупнейшим мировым экспортером сахара. Географическое положение, опыт, возможности по наращиванию производства делают ее потенциальным новым поставщиком энергоресурсов на глобальные рынки. Усиливает позицию Бразилии и то, что она является наименее затратным производителем этанола в мире благодаря использованию в качестве сырья не кукурузы, а сахарного тростника, из которого получить этанол гораздо проще.

Этанол является в Бразилии важным продуктом не одну сотню лет. Но после Второй мировой войны Бразилию заполонила дешевая нефть, и этанол перестал пользоваться спросом.

В 1970-х гг. Бразилия импортировала 85 % нефти, ее экономика была на подъеме. Но нефтяной кризис 1973 г. положил конец так называемому «бразильскому экономическому чуду». Цены на нефть выросли вчетверо и нанесли сокрушительный удар по экономике страны. Военное правительство вынуждено было перевести экономику на «военное положение», чтобы устранить последствия энергетического кризиса. По общему мнению, Бразилия не имела никаких перспектив в отношении нефти. Единственным реальным энергетическим вариантом был сахарный тростник. В рамках «военного положения» правительство развернуло общенациональную программу Pro-Alcohol. Ее лозунг звучал так: «Объединяемся и производим спирт». Как дополнительный стимул автозаправочным станциям, которые ранее в выходные были закрыты, разрешили работать по субботам и воскресеньям, но продавать в эти дни они могли только этанол. Потребление этанола существенно выросло.

Поначалу этанол добавляли в бензин. Но в 1980 г., пойдя навстречу правительству, бразильские дочерние компании крупных автопроизводителей объявили о том, что запускают в серийное производство автомобили, работающие исключительно на этаноле. Правительство, в свою очередь, пообещало, что этанола на рынке будет достаточно. Это была абсолютная гарантия. Себестоимость этанола в 1980 г. втрое превышала себестоимость бензина, но для потребителей эта разница сглаживалась при помощи огромных дотаций, которые финансировались в том числе за счет налога на бензин^8.

К 1985 г. 95 % новых машин, продаваемых в Бразилии, работали исключительно на спирте. Однако во второй половине 1990-х гг. производство этанола резко упало, возник его дефицит. Это привело в ярость владельцев автомобилей, работавших только на спирте, и подорвало доверие к этанолу. Правительство, давшее гарантию, не сдержало своего слова. В конечном итоге Бразилии, чтобы ликвидировать дефицит, пришлось импортировать этанол из США.

Но с 2000 г. спирт в Бразилии постепенно стал отвоевывать утраченные позиции благодаря трем факторам. Первый – повышение цен на нефть. Второй – 30-летний опыт и непрерывные исследования, которые позволили существенно сократить себестоимость этанола.

Третий – появление мультитопливных автомобилей, автомобилей, в которых бортовой компьютер мог определять вид топлива – бензин, смесь бензина с этанолом или этанол – и регулировать двигатель. Мультитопливные автомобили появились на бразильском рынке только во второй половине 2003 г. Жозе Голдемберг, профессор Университета Сан-Пауло, бывший правительственный чиновник и один из отцов бразильской индустрии этанола, отметил, что мультитопливные автомобили имеют неплохую перспективу. Это был тот малозатратный прорыв, который вернул водителям уверенность. Помимо прочего, всего за $100 можно было переоборудовать свою машину в мультитопливную, чтобы не зависеть от этанола. Примерно тогда же Голдемберг построил на основе анализа так называемую «кривую Голдемберга», которая показала, что бразильский этанол и без дотаций теперь дешевле бензина.

Мультитопливные автомобили обрели в Бразилии огромную популярность: если в 2003 г. в стране было продано 40 000 таких автомобилей, то в 2011 г. они составили около 83 % всего объема продаж новых автомобилей. Мультитопливный автомобиль позволяет водителю на автозаправочной станции выбирать более дешевое топливо и не беспокоиться о дефиците этанола. Хотя бразильский этанол уже не дотируется государством, он очень конкурентоспособен на внутреннем рынке. Фактически бензин стал «альтернативным» топливом. Но это соотношение нельзя назвать устоявшимся. В те годы, когда плохой урожай сахарного тростника приводит к повышению цен на сахар и этанол, рыночная доля бензина увеличивается^9.

У сахарного тростника как сырья для топлива есть еще одно преимущество перед кукурузой. Багассу, волокнистые отходы сахарного тростника, можно сжигать на электростанциях вместо ископаемого топлива, что позволяет сократить расходы. Также фермеры, занимающиеся выращиванием сахарного тростника, имеют дополнительный стимул увеличивать производство: они не зависят от одного рынка, потому как производят и сахар, и этанол, а объемы могут регулировать в зависимости от цен на эти продукты. Тем не менее расширение индустрии этанола нестабильно с позиции инвесторов. Бразилии удалось добиться энергетической независимости, которая казалась невозможной в 1970-е гг. Из страны, зависящей от импорта энергоносителей на 85 %, она превратилась в энергетически самодостаточное государство и нетто-экспортера нефти. С учетом сказанного выше у бразильской индустрии этанола имеются неплохие перспективы. В стране много свободной земли, а потому нет необходимости вырубать тропические леса. (Сахарный тростник в условиях тропического леса не растет.) Есть потенциал для инноваций в таких сферах, как производство сахарного тростника, а также производственные мощности и логистика. Также Бразилия может играть ведущую роль в создании крупного глобального экспортного рынка.

Продовольствие или топливо

Поскольку интерес к биотопливу вышел на первый план по всему миру, разгорелись дискуссии насчет его перспектив, суть которых можно резюмировать как «продовольствие или топливо» и «выбросы углекислого газа». На производство этанола уходит довольно много энергии. Но что мы получаем «на выходе» по сравнению с тем количеством энергии, которое вкладываем? Энергетический баланс, т. е. количество энергии, получаемой на единицу затраченной энергии, рассчитать не так непросто.

Чтобы произвести энергоресурсы, необходима энергия. Затраты энергоресурсов на производство традиционного этанола включают дизельное топливо для тракторов, которые пашут поля, нефтехимию, которая входит в состав удобрения, топливо для машин, убирающих урожай, тепло для поддержания работы перегонной установки и топливо для автоцистерн, которые перевозят этанол из небольших городков месту потребления. Изменение допущений по этим факторам приводит к получению разных ответов. Сегодня большинство сходится во мнении, что для кукурузного этанола чистый энергетический баланс умеренно положителен. Вместе с тем фактический баланс во многом зависит от того, какие виды топлива используются и какие затраты возникают при производстве и транспортировке этанола. К тому же по мере накопления опыта строительства заводов и роста масштабов баланс должен улучшаться. Также значительную часть затрат энергоресурсов составляют ненефтяные виды топлива, как то уголь и природный газ^10.

Но есть ли пределы увеличения площадей, на которых можно выращивать сельскохозяйственные культуры для производства биотоплива? Основной сельскохозяйственной культурой в США, если исходить из посевных площадей, является кукуруза. Но используется эта кукуруза не так, как предполагают многие. Лишь около 1 % кукурузы непосредственно потребляется людьми. Часть кукурузы используется пищевой промышленностью, в том числе для производства кукурузного сиропа с высоким содержанием фруктозы. Гораздо более значительная часть, примерно половина кукурузы, потребляется косвенно через откорм домашнего скота. Доля же этанола в урожае кукурузы в США с 1995 по 2009 г. увеличилась в семь раз, с 6 до 41 %. Так что в случае американской кукурузы конкурентами являются не «продовольствие и топливо», а «корм для скота и топливо»11.

Повышение цен на кукурузу – хорошая новость для фермеров. Но для животноводов и производителей молока, которые кормят скот преимущественно кукурузой, это плохая новость. Увеличение стоимости кукурузы также сказывается на цене таких потребительских товаров, как безалкогольные напитки и зерновые завтраки, в состав которых входит кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы (а также на цене пива, поскольку сегодня все больше фермеров переходят с ячменя на кукурузу). Так как кукуруза составляет значительную часть рациона домашнего скота, рост цен на нее обуславливает рост цен на продукты питания по всему миру, что, в свою очередь, способствует росту инфляции и вызывает политическую напряженность во многих странах.

Рост цен на кукурузу вызвал кризис в Мексике, которая импортирует из США кукурузу для приготовления тортилий (маисовых лепешек). С повышением цен на американскую кукурузу выросли цены и на мексиканскую кукурузу. Как следствие, в 2007 г. подскочили цены на тортильи. «Мы – страна, которая питается тортильями и фасолью», – сказал министр энергетики Мексики в разгар кризиса. На улицы Мехико вышли 70 000 человек, чтобы выразить протест против высоких цен – цены на тортильи в некоторых районах страны выросли втрое, – что заставило правительство ввести контроль за ценами на тортильи^12.

Благодаря значительным достижениям в области агротехники урожайность кукурузы с 1950 г. выросла вчетверо. Но даже несмотря на увеличение урожайности, посевные площади могут стать ограничивающим фактором для кукурузного этанола.

Голоса против биотоплива стали раздаваться и со стороны защитников окружающей среды, обеспокоенных потреблением воды и выбросами углекислого газа при производстве биотоплива первого поколения. В Европе биотопливо также подвергается критике, особенно пальмовое масло, импортируемое из Малайзии и Индонезии, где из-за выжигания лесов для освобождения земель под плантации выделяется углекислый газ и страдают флора и фауна. Как результат, Евросоюз предпринимает меры, направленные на снижение воздействия на окружающую среду при производстве и использовании биотоплива, в частности вводит пороговые значения по выделениям углекислого газа в процессе производства биотоплива и запреты на обезлесение. Правила землепользования – вопрос более сложный, поскольку здесь необходимо также принимать во внимание так называемое непрямое изменение, вызванное землепользованием, т. е. опосредованное воздействие землепользования, проблему, которая особенно актуальна для ЕС. «Непрямое изменение» – это когда, например, сельскохозяйственная культура, из которой изготавливают биотопливо, вытесняет продовольственную культуру, для которой требуются новые пахотные земли, что приводит к обезлесению и потенциально значительным выделениям углекислого газа. Как оценить его количественно? И, кстати, кто этим должен заниматься?

В конце 2011 г. произошло нечто такое, что было немыслимо всего несколько лет назад – перестали действовать налоговые льготы для этанола и биодизеля, а также повышенные тарифы для импортного этанола. В эпоху бюджетных ограничений исчезла политическая поддержка конгресса. Непросто стало найти и обоснование для «необходимости» в условиях высоких цен на нефть и бензин и достижения целевой рыночной доли для этанола. «Мы, наверное, единственная отрасль в истории США, которая добровольно отказалась от дотирования, – сказал один из представителей этанольной индустрии. – Рынок вполне сформировался»13.

И все же, в США традиционный этанол и биодизель не могут достичь целевых показателей для биотоплива. Из 2,35 млн баррелей биотоплива в день, которые необходимо добавлять в моторное топливо к 2022 г., более половины должно относиться к биотопливу второго поколения. В значительной мере появление биотоплива второго поколения зависит от того, что сейчас существует в лабораториях и стартапах, но не производится в коммерческих масштабах, – от целлюлозного этанола.

Перспективный грибок

Во время Второй мировой войны одни из самых ожесточенных сражений происходили в южной части Тихого океана. Войска союзников, отвоевывая у японцев территории, остров за островом, сталкивались со сложностями, связанными с пребыванием в джунглях. Одной из наиболее загадочных и удивительных была гниль джунглей – плесневый грибок, который разъедал палатки, одежду, рюкзаки, обувь и патронташи. Его образцы (в общей сложности около 14 000 видов) отправлялись в военную лабораторию в Натике, штат Массачусетс, к западу от Бостона. Один грибок под названием Trichoderma viride был извлечен из сгнившего патронташа, привезенного из Новой Гвинеи. Биолог из Натика Лео Спано получил мутантную версию этого грибка, которую он оставил в водном растворе с измельченными листьями. Когда через 36 часов он снова взялся за раствор, то обнаружил, что мутант совершил нечто сверхъестественное – превратил листья в глюкозу, разновидность сахара. Глядя на этот сахар, Спано увидел образ нового будущего. «Я понял, что один фермент может изменить весь мир, – позже сказал он. – Если человек сможет направленно улучшать фермент, то получит субстанцию, способную поглощать ядовитые отходы и превращать их в полезные вещества».

После нефтяного кризиса 1973 г. работа Спано привлекла более широкое внимание. На конференции в Натике в 1975 г. заместитель министра сухопутных сил США Норман Огастин объявил, что «мы обращаемся к неприметным грибкам», чтобы решить проблемы энергоснабжения, обеспечения ресурсами и продовольствием. «Меня поразила, – позже сказал Огастин, – возможность сделать скачок при помощи совершенно нового подхода, который, похоже, имел под собой серьезную научную основу». И крупные компании, и стартапы начали экспериментировать с целлюлозным этанолом^14.

Но в 1980-х гг., когда цены на нефть пошли вниз и затем рухнули, интерес к грибкам исчез. Финансирование долгосрочных исследований и разработок было урезано. Ряд компаний все же продолжали экспериментировать с этой технологией. Так, канадская Iogen, основанная в 1970-х гг., удержалась за счет разработки ферментов, которые, среди прочего, повышали перевариваемость корма для кур и свиней. Однако к началу XXI в. ряд факторов – возобновление поддержки и амбициозные цели по биотопливу, а также энергетическая безопасность и все большее внимание к изменению климата – создали плодородную почву для возрождения интереса к целлюлозному этанолу.

На что это похоже

До 2006 г. очень немногие слышали о просе прутьевидном. Одним из тех, кто точно знал о нем, был Дэвид Брэнсби, профессор родом из Южной Африки, который преподавал в Университете Оберна, штат Алабама. Его диссертация была посвящена сенокосным угодьям, и он в течение нескольких десятилетий изучал травы прерий, одной из которых было просо прутьевидное, растущее плотными пучками высотой 2–2,5 м. Однако его работа до поры до времени не привлекала особого внимания. Затем как-то засеянное просом поле Брэнсби посетил сенатор от штата Алабама, которого поразил потенциал этого растения как сырья для топлива. На встрече в Белом доме перед обращением президента к нации 2006 г. он рассказал о достоинствах проса прутьевидного. Президентская администрация, стремившаяся найти что-то новое в сфере энергетики, взяла его слова на заметку.

Можно не сомневаться в том, что десятки миллионов американцев, слушавших обращение к нации в 2006 г., были озадачены, когда президент Буш призвал к внедрению «передовых методов производства этанола… из древесной стружки, кукурузных стеблей и проса прутьевидного». Древесная стружка – это понятно. Но просо прутьевидное? На что это похоже? Реакция профессора Брэнсби из Университета Оберна была несколько иной. «Я чуть не упал со стула, когда смотрел это обращение в гостиной», – сказал он позднее^15.

Священный грааль

Иногда целлюлозный этанол и другие современные виды биотоплива называют «священным Граалем». Если они получат практическое применение, то могут существенно изменить предложение и в то же время существенно снизить выбросы парниковых газов транспортными средствами. В отличие от электромобиля, для них не потребуется совершенно новая инфраструктура. Для конечного потребителя – водителя или авиакомпании – изменение будет практически незаметным. Жизнь не изменится. Но биотопливо трансформирует энергетическую систему с точки зрения производства энергии, ее производителей и потока доходов.

В их разработку вкладывается много усилий. На помощь энергетикам приходят ученые-биологи. Также эта деятельность, как никогда ранее, подкрепляется финансовыми ресурсами – от правительств, предпринимателей, венчурных капиталистов и инвестиционных компаний.

К тому же в последние годы значительные средства в исследования вкладывают крупные транснациональные нефтяные компании. Венчурные капиталисты, в свою очередь, профинансировали ряд стартапов.

Двигаясь разными путями, венчурные капиталисты стремятся к одной и той же цели – новому источнику моторного топлива, который будет коммерчески жизнеспособным, конкурентоспособным, доступным в больших количествах и для которого не понадобится совершенно новая инфраструктура.

Технология разложения растительных материалов и сельскохозяйственных отходов и превращения их в этанол существует. Проблема в том, как сделать ее экономически выгодной и пригодной для крупнотоннажного производства. Это большая проблема. «Мы всегда знали, что при помощи ферментов дерево можно превратить в сахар, – сказал топ-менеджер одной из первых фирм по производству целлюлозного этанола, которая функционирует с 1970-х гг. – Дело не в этом, а в стоимости и в возможности производства в промышленных масштабах»16.

Неопределенность обусловлена характером проблемы. Исследователи бросают вызов анатомии самого растения. Они пытаются извлечь из растений и других материалов то, что эти органические материалы просто так не отдают.

Основная проблема для этанола – как извлечь сахар, который можно подвергнуть брожению и затем путем перегонки преобразовать в спиртовое топливо. Из сахарного тростника его получить несложно. Кукурузу необходимо размолоть и подвергнуть соответствующей обработке. С целлюлозным этанолом все сложнее. Его получают из сахаров, которые являются составной частью длинной сложной цепочки углеводов, включающей целлюлозу и гемицеллюлозу. Но до топлива им далеко. Они слишком жестки, поскольку составляют «стены» растения. Целлюлоза и гемицеллюлоза наряду с лигнином придают растению структурную целостность. Именно благодаря им дерево стоит.

Эту «броню», которая защищает сахар, нужно разбить. Необходимо отделить целлюлозу и гемицеллюлозу от лигнина и извлечь из них сахара, пригодные для преобразования путем брожения в этанол (этиловый спирт). Это преобразование можно осуществить с помощью специальных ферментов.

Сырье для целлюлозного этанола недорогое. Это могут быть остатки сельскохозяйственных культур или сельскохозяйственные отходы, например остатки зеленой массы, солома, оставшаяся после сбора пшеницы, или багасса, волокнистые отходы сахарного тростника. Это могут быть другие сельскохозяйственные остатки, древесные отходы и даже некоторые виды мусора. Также целлюлозный этанол можно получать из разных видов трав, которые выращиваются на малоплодородной земле, например вышеупомянутое просо прутьевидное, мискант или сорго, двоюродный брат сахарного тростника.

Но стоимость переработки по-прежнему велика. Ее необходимо резко снизить, чтобы эта технология стала конкурентоспособной.

Существует и «забытая проблема» – логистика. По сравнению с нефтью биомасса имеет очень низкую плотность энергии. Соответственно, ее необходимо собирать в больших количествах, и затраты на ее сбор, транспортировку и хранение велики. У нефти плотность энергии такова, что транспортировать ее даже на другой конец земного шара экономически выгодно. Биомасса имеет «местный характер», из-за чего ее транспортировка ограничивается радиусом 80 км. Рассмотрим завод по производству целлюлозного этанола производительностью 6000 баррелей в день. Для обеспечения его сырьем может понадобиться до 50 000 рейсов грузовиков с полуприцепом в год.

Заводу также необходим стабильный источник поставок. Если сырье собирают раз или два в год, то его необходимо где-то хранить, что является еще одной логистической проблемой. Сырье также портится и гниет. Все это повышает стоимость. И к тому же само сырье не бесплатно^17.

Индустрия не выйдет на приемлемые масштабы, если эти логистические проблемы не будут решены. Один из способов сделать это – сменить сырье, т. е. растение.

Более крепкий орешек, чем думали многие

Став кандидатом наук по молекулярной биологии, Ричард Хамилтон год проработал в Гарварде, где опробовал свои идеи по созданию при помощи биотехнологий и генной инженерии новых растений. В 1997 г. он инициировал учреждение компании под названием Ceres, которая занималась генами растений. И только в 2004 г., когда этанольный бум уже набирал обороты, он сосредоточился на создании при помощи биотехнологий растений, которые можно использовать в качестве сырья, решающего проблемы снабжения целлюлозной индустрии. Хамилтон и другие ученые, работавшие в этой сфере, открыли новые возможности для биотоплива.

«Многие сосредоточены на технологиях переработки и почти не думают о сырье, – сказал он. – Но эта ситуация изменится с ростом масштаба. Одним из ключевых факторов, принимая во внимание логистику, является высокая урожайность. В целом целлюлозный этанол оказался более крепким орешком, чем думали многие. Самая большая проблема здесь заключается в том, что сроки определяются жизненным циклом живых организмов. Чтобы увидеть результаты своей работы, нам нужно ждать наступления определенного времени года».

«Наши культуры – не из мифического райского сада, – добавил Хамилтон. – Они выращиваются и совершенствуются человеком». Он показал ноготь на пальце. «Вот такими были первые кукурузные початки. Мы занимаемся сельским хозяйством уже 10 000 лет. До 1946 г. мы не знали, что ДНК – генетический материал. Зеленая революция в конце 1960-х гг. положила начало применению современной биологии в целях усовершенствования растений»18.

Многие из работающих в этой сфере применяют ноу-хау, появившиеся благодаря созданию карты генома человека. Обращаясь к таким новым направлениям, как биоинформатика и вычислительная биология, и занимаясь так называемым высокопроизводительным экспериментированием, они стремятся выделить конкретные гены и установить их функции. Цель – ускорить процесс эволюции, отбирая характеристики, которые позволят высоким травам вроде мисканта и проса прутьевидного расти на малоплодородных землях. Главная задача заключается в том, чтобы существенно увеличить количество «галлонов на акр».

Есть и другие подходы. Один из них предполагает нагрев биомассы до очень высокой температуры с целью получения синтетического газа, который, подобно тому, как уголь превращают в жидкость, можно трансформировать в жидкое топливо. Другой предполагает гидролизное разложение биомассы под давлением и при высокой температуре с целью превращения ее в этанол.

Технологии переработки сосредоточены в основном на «заменимых молекулах» или «зеленых молекулах». Их целью является превращение сахара с помощью катализаторов в углеводороды, которые по своим характеристикам и составу идентичны традиционному углеводородному топливу – бензину, дизельному топливу и авиационному керосину. При больших масштабах это будет означать появление продуктов, которые можно ввести в существующую систему топливоснабжения без изменения инфраструктуры. Пока же этанол необходимо транспортировать и хранить отдельно от бензина, поскольку он легко смешивается с малыми количествами воды, присутствующими в бензопроводах и резервуарах для хранения.

Водоросли: маленькие перерабатывающие установки

Еще одним потенциальным источником биотоплива являются водоросли, одноклеточные создания, находящиеся в самом низу пищевой цепочки и встречающиеся в океанах, озерах и прудах. Водоросли являются маленькими перерабатывающими установками: они поглощают солнечный свет и углекислый газ и выделяют кислород и биомасла. Эти масла по молекулярной структуре очень подходят для производства бензина, дизельного топлива и авиационного топлива. Водоросли теоретически очень эффективны. Они могут размножаться на почве, в прудах с солоноватой водой и в биореакторах и давать примерно втрое больше топлива на единицу площади, чем пальмовая плантация, и примерно в шесть раз больше, чем кукурузная ферма.

Одни пытаются вывести подходящий вид водорослей путем отбора, а другие пробуют использовать геном и вывести суперводоросли, которые могут оказать существенное влияние на ситуацию с энергоресурсами в мире.

Основная проблема при работе с водорослями связана с поиском наиболее продуктивных разновидностей и поддержании на неизменном уровне их популяции (что, как оказалось, непросто), причем в коммерческих масштабах.

Возможности биотоплива

Когда же появятся на рынке целлюлозный этанол и другие современные виды биотоплива и каким будет их влияние? Эти вопросы сегодня активно обсуждаются. Одни говорят, что их появление не за горами, другие считают, что нужны серьезные исследования. Так, выходцы из Кремниевой долины, привыкшие к коротким жизненным циклам программного обеспечения и компьютеров, предсказывают такие же временные рамки и для биотоплива – от 24 до 36 месяцев. Если за базу взять сферу биотехнологий, то временной горизонт может составлять от 5 до 10 лет. Выходцы же из традиционной нефтегазовой индустрии с ее очень продолжительными циклами разработки и сложной и масштабной системой распределения ориентируются на 15–20 лет.

Что же является возможным? Смелую оценку на этот счет дает физик Стивен Кунин, бывший проректор Калифорнийского технологического института, бывший ведущий ученый BP, а ныне – заместитель министра энергетики по вопросам науки. Он считает, что биотопливо в перспективе может покрывать 20 % мирового спроса на моторное топливо «экологически ответственным образом»19.

Если вдуматься, это поразительно, поскольку такое видение предполагает постепенное вытеснение углеводородов углеводами и другими биологическими источниками энергии. Однако, чтобы оно стало реальностью, необходимо получить ответ на множество вопросов о технологии, цене, масштабе и окружающей среде. Лишь после этого «углеводный человек» начнет обходить «углеводородного человека» на автодорогах мира.

Глава 33

Внутреннее сгорание

Томас Эдисон в конце XIX в. был не только самым известным американцем в мире. Его многочисленные изобретения и инновации оказались настолько значительными, что его время назвали «эпохой Эдисона». Он был отцом американской электроэнергетической индустрии. Поэтому неудивительно, что при проведении годового собрания компании Edison Illuminating Companies в августе 1896 г. в Нью-Йорке почетным гостем на банкете был сам великий изобретатель.

За столом для почетных гостей обсуждался один из основных вопросов того времени – аккумуляторные батареи и автомобили. Кто-то обратил внимание присутствовавших на человека, сидевшего чуть дальше за столом, – главного инженера компании Detroit Edison Company Генри Форда. Он недавно создал «четырехколесный автомобиль», который приводился в действие бензиновым двигателем, а не электрическим от аккумуляторной батареи.

Форда попросили сесть возле тугого на ухо Эдисона. В ответ на вопросы Эдисона Форд набросал на обратной стороне меню схему. Эдисона поразило то, что транспортное средство возит запас топлива с собой – топлива, которое он называл «углеводородом». Проблема электрических автомобилей, по словам Эдисона, заключалась в том, что они «не могли уехать далеко от станции подзарядки» и что батарея слишком тяжела. Эдисон порекомендовал Форду сосредоточиться на бензине и на двигателе внутреннего сгорания. Эдисон стукнул кулаком по столу. «У вас есть вещь, – сказал он Форду. – Внедряйте же ее».

Позднее Форд сказал: «Этот удар кулаком по столу значил для меня очень много». Это было своего рода благословение, потому как Форд считал Эдисона «величайшим человеком в мире». «Человек, который знал об электричестве больше, чем любой другой в мире, сказал, что для данной цели лучше подходит бензиновый двигатель», – заметил Форд. А ведь у него были серьезные сомнения. «Я начал было задумываться над тем, не трачу ли время понапрасну», – сказал он. Но, получив одобрительный отзыв Эдисона, «я стал двигаться по меньшей мере вдвое быстрее»1.

Соперничество за индивидуальную мобильность было в разгаре. Однако даже два года спустя, в 1898 г., когда New-York Sun восхищалась тем, что на оживленном углу нью-йоркской улицы «можно увидеть автомобили с пятью разными видами тяги», машина, работающая на бензине, в число фаворитов не входила^2.

Но к 1910 г. соперничество практически завершилось. Победителем стал автомобиль с двигателем внутреннего сгорания. И с тех пор именно он определяет индивидуальную мобильность, которая – наряду с обогревом, освещением и охлаждением – является одной из фундаментальных характеристик современной жизни.

Топливо для будущего

Количество энергии, содержащейся в топливе из нефти, огромно, и это топливо можно без проблем хранить в удобном для использования жидком виде. Если нефть – королева, ее королевство – автомобильные перевозки. Однако мировой спрос на мобильность будет расти, так как все больше людей в развивающихся странах выходят на такой уровень дохода, который позволяет задуматься о покупке автомобиля.

Как этот спрос на мобильность обеспечивается топливом?

Десятилетие назад ответ на этот вопрос представлялся довольно очевидным: так же, как и раньше, т. е. топливом из нефти. Теперь ситуация изменилась. Началось новое соперничество за будущее перевозок. Его исход должен предопределить, на каких автомобилях люди в мире будут ездить через два или три десятилетия и сохранит ли нефть свои позиции на автодорогах (и в воздухе). Будут ли транспортные средства по-прежнему оснащаться двигателем внутреннего сгорания, работающим на бензине или дизельном топливе, но имеющим более высокую эффективность? Будет ли биотопливо важной составляющей топливного баланса и будет ли оно вытеснять нефть при незначительном изменении конструкции автомобилей? Будут ли транспортные средства оснащаться двигателями, работающими на природном газе? Или они станут гибридными – транспортными средствами, в которых двигатель внутреннего сгорания сочетается с электроприводом с целью повышения эффективности? А может, победителем станет электромобиль, который заправляют не на бензоколонке, а подзаряжают от электророзетки? В более отдаленной перспективе возможно появление автомобилей на топливных элементах с использованием водорода.

Не исключено, что появятся новые транспортные системы, меняющие нынешние представления о способах перемещения. Это может быть реакцией на неизбежные автомобильные пробки в большинстве мегаполисов мира.

Вместе с тем понятно, что изменения в мировом автомобильном парке произойдут не скоро. Он слишком велик, и его обновление происходит медленно – срок службы автомобиля составляет в среднем 12–15 лет. Это относится прежде всего к развитым странам. В быстрорастущих развивающихся странах ответ будет несколько, а может быть, совершенно иным, поскольку там нет крупного парка автомобилей, который необходимо обновлять.

Соперничество возобновилось по целому ряду причин – усиление беспокойства относительно энергетической безопасности, конфликт на Ближнем Востоке, риски глобальной системы поставок и нестабильность цен на нефть. Еще одна причина – устойчивое развитие. Когда более 100 лет назад появился автомобиль, он сразу же стал решением такой проблемы, как устойчивое развитие быстрорастущих крупных городов и загрязнение, которое грозило задушить крупные города и причинить вред здоровью людей. Источником проблемы был навоз от увеличивавшегося числа лошадей, которые тянули повозки, телеги, кареты и вагоны. Благодаря автомобилю лошади ушли с городских улиц.

Сегодня мы значительно лучше очищаем выхлопные газы автомобилей. Вместе с тем вредные выбросы по-прежнему являются проблемой многих городов по всему миру. К тому же при сгорании бензина или дизельного топлива выделяется углекислый газ. Тревога, связанная с изменением климата, заставляет искать двигатель, который не повышает содержания углекислого газа в атмосфере. Еще одна причина нового соперничества – масштабы, опасения относительно способности мира удовлетворять растущий спрос на нефть, подпитываемый экономическим ростом развивающихся стран.

Амбиции велики: трансформировать автомобильный парк и автодорожную инфраструктуру, а также предоставить транспортные средства, имеющие необходимые водителям функциональные возможности, по цене, которую они – и общество – готовы платить. На это требуется много времени и усилий. Ставки здесь огромны: топливо будущего для автомобиля, облик транспорта завтрашнего дня и глобальная политическая и экономическая власть. В этот раз суммарный выигрыш победителей будет измеряться триллионами долларов.

В 1712 г. Томас Ньюкомен изобрел первый паровой двигатель, при помощи которого из угольных шахт откачивали воду. Много десятилетий спустя шотландский изобретатель Джеймс Уатт усовершенствовал конструкцию и повысил эффективность парового двигателя, сделав его, как писал один историк, «доступным для всех отраслей экономики». Как результат, наступила «паровая эпоха».

Примерно в это же время швейцарский инженер Никола Жозеф Кюньо на средства французского короля Людовика XV создал транспортное средство на паровой тяге, которое буксировало пушку на поле боя со скоростью около 8 км/ч и вмещало четырех пассажиров. Механическое чудовище Кюньо с трудом передвигалось по сельской местности Франции. В конце концов король разочаровался в Кюньо и перестал давать ему деньги^3.

В XIX в. паровой двигатель существенно усовершенствовали, он приводил в действие не только мельницы и заводы, но также локомотивы и суда. В конце XIX в. паровой двигатель был современной машиной, которая связывала весь мир. Однако уже тогда у него появился конкурент.

Герр отто

Как-то в 1864 г. 31-летний предприниматель Ойген Ланген, направляясь в мастерскую по улице Гереонсвалль в Кельне (Германия), услышал «странные удары». Войдя в мастерскую, Ланген обнаружил, что там Николаус Отто экспериментирует со своим газовым двигателем. Лангену сказали, что Отто занимается чем-то интересным, и ему захотелось встретиться с Отто, который, как и ряд других немецких изобретателей, хотел, чтобы энергия сгорания использовалась более эффективно, чем в паровом двигателе.

Николаус Отто не имел технического образования, но обладал интуицией и был «одержим двигателями». Ему требовался прорыв ввиду кучи долгов. У Лангена с Отто было мало общего. Лангена, который был инвестором, заинтересовали эксперименты Отто, и он решил вложить в них немного денег.

Через три года Отто добился прорыва – разработал гораздо более эффективный двигатель. Двигатель получил золотую медаль на Парижской выставке 1867 г. и вскоре стал пользоваться большим спросом. Ланген и Отто создали компанию и взяли на работу ряд специалистов, в том числе двух блестящих инженеров: Готтлиба Даймлера и Вильгельма Майбаха. Однако перспективы новой компании были туманными. Как они ни старались, им не удавалось превзойти казавшийся в то время непреодолимым барьер – три лошадиные силы.

Среди инженеров компании не было единства. Отто хотел заняться разработкой нового типа двигателя – двигателя внутреннего сгорания. Даймлер же был настроен скептически в его отношении. Их конкуренты, однако, не дремали. Механизм Отто всасывал воздух и топливо в цилиндр через клапан, сжимал его, воспламенял и выпускал отработавшие газы, т. е. совершал четыре такта. Даймлер, теперь главный технолог крошечной компании, по-прежнему был настроен скептически. Он называл идеи Отто «напрасной тратой времени».

Но Ланген все же поставил на Отто. За полгода они создали опытный образец двигателя, который не только превосходил по техническим характеристикам другие двигатели, но и развивал мощность больше трех лошадиных сил. Это был коммерческий успех^4.

Двигатель с «циклом Отто», созданный в 1876 г., стал прообразом современного двигателя внутреннего сгорания. Клапаны, коленчатый вал, свечи зажигания и цилиндр позволяли ему значительно полнее использовать энергию сгорания топлива. К тому же он был более надежным.

К 1890 г. зародилась немецкая автомобильная индустрия, основу которой составлял двигатель внутреннего сгорания. Ее пионерами были Отто и Карл Бенц, который воспользовался патентом Отто при создании своего первого трехколесного автомобиля. А также Готтлиб Даймлер, который отделился от Отто и основал свою компанию. В XX в. фирмы Даймлера и Бенца объединились в компанию Daimler-Benz, но сами Даймлер и Бенц так и не встретились.

Соперничество

Не меньше десятилетия Германия, а также Франция благодаря таким инженерам, как Арман Пежо и Луи Рено, были мировыми лидерами в сфере автомобильного транспорта.

В Великобритании автомобильная индустрия развивалась гораздо медленнее, несмотря на ее превосходство в инженерном искусстве. Все дело в том, что «друзья» железнодорожной индустрии провели через парламент «закон о красном флажке», который должен был сохранить за железными дорогами привилегию в сфере перевозок. В соответствии с законом «дорожные локомотивы», т. е. автомобили, в крупных городах могли ездить со скоростью, не превышающей 3 км/ч. (При том что скорость пешехода составляет 5 км/ч.) В сельской местности машины могли развивать скорость до 6,5 км/ч. К тому же в целях безопасности в 50 м перед автомобилем должен был идти человек с красным флажком в дневное время и с фонарем в ночное. «Закон о красном флажке» делал автомобили неинтересными, поскольку их скорость и полезность жестко ограничивались.

По другую сторону Атлантического океана, в США, автомобили стали появляться на улицах городов, но они в основном были на паровой или электрической тяге. В 1892 г. одна газета сообщила, что «вчера на улицах Чикаго видели новинку – экипаж на электрической тяге… Ресурса у него хватило на 22 минуты. Владельцы нашли это время приемлемым, принимая во внимание уличное движение и то, как непросто было проехать через толпу людей, собравшихся поглазеть на транспортное средство»5.

Только в 1893 г. в США был построен первый успешный автомобиль на бензине благодаря статье в Scientific American, где описывался один из автомобилей Даймлера. После этого двигатель внутреннего сгорания стал привлекать все большее число новаторов, особенно в Детройте. Среди них был сын фермера из Дирборна, штат Мичиган, которого тянуло к технике и который понимал, как работает тот или иной механизм и как он может работать. Это был тот самый молодой главный инженер Detroit Edison Company – Генри Форд^6.

Электричество или бензин

В 1899 г., памятуя о благословении Эдисона, Форд ушел из Detroit Edison, чтобы сосредоточиться на автомобилях с двигателем внутреннего сгорания.

Доминировали по-прежнему автомобиль с паровым двигателем и электромобиль. В 1900 г., по сообщениям прессы, на улицах Нью-Йорка, Бостона и Чикаго насчитывалось 2370 машин. Большинство из них были либо на паровой тяге, как Stanley Steamer, либо на электрической. Автомобилей с бензиновым двигателем было очень мало^7.

Электрическим автомобилям отдавали предпочтение многие, в том числе дамы и позднее врачи, обслуживавшие пациентов на дому. Они были бесшумными, экологически чистыми и удобными в управлении. От них не было копоти, и их не нужно было заводить вручную.

Двигатель внутреннего сгорания, разработанный Николаусом Отто, тем временем совершенствовался, и постепенно оснащенный им автомобиль стал превосходить по мощности и надежности как электромобиль, так и автомобиль с паровым двигателем.

У электромобилей были три серьезные проблемы – стоимость, пробег и подзарядка. Так, для Phaeton 1902 г. пробег до подзарядки составлял всего 29 км, а максимальная скорость – 22 км/ч. У автомобилей на паровой тяге была низкая эффективность. Также им требовалось много времени на разогрев и значительное количество воды. К тому же у автомобилей на паровой тяге был еще меньший пробег. Автомобилям с двигателем внутреннего сгорания требовалось только топливо, пробег до заправки у них был больше, и по сравнению с электромобилями и паровыми автомобилями они имели гораздо более высокую мощность. Но их нужно было заводить вручную^8.

Однако по-прежнему было неясно, какой тип двигателя в конечном итоге возьмет верх.

Секрет природы

К 1900 г. Томас Эдисон все же пришел к выводу, что электрический автомобиль предпочтительнее автомобиля на бензиновой тяге. Он заявил, что эти шумные, вонючие, покрытые копотью, ненадежные безлошадные повозки, работающие на бензине, не могут быть транспортным средством будущего. Эдисон считал, что сможет решить проблему источника питания при помощи легкого, надежного аккумулятора с достаточной емкостью. «Не думаю, что природа будет столь нелюбезной, что утаит секрет хорошего аккумулятора, если заняться его поисками всерьез», – писал Эдисон другу. Ему покорились освещение, производство электроэнергии, звукозапись и кино. Почему бы не взяться за транспорт?

В 1904 г. Эдисон представил на суд общественности аккумулятор, который он назвал «батарея типа Е». Эдисон, всегда любивший делать эффектные заявления на публике, пообещал «миниатюрную динамо-машину в каждом доме… автомобиль для каждой семьи». Но технические характеристики батареи типа Е оказались хуже заявленных, и к тому же она время от времени давала течь. Удрученный, но не собиравшийся сдаваться, Эдисон вернулся в лабораторию и взялся за работу^9.

Конечно, были в то время и те, кто критиковал автомобильный транспорт, как это часто бывает с подрывными технологиями, и представляли они не только «лошадиное лобби». Некоторые считали, что автомобиль – это сиюминутная причуда, «бесполезный источник раздражения», как выразился герой одного популярного романа. Одним из самых ярых критиков автомобиля был ректор Принстонского университета Вудро Вильсон. В 1906 г., за семь лет до того, как он переехал в Белый дом в качестве президента США, Вильсон заявил, что автомобили являются «олицетворением тщеславия богатства» и «ничто так не распространяет социалистические настроения в этой стране, как использование автомобиля»10.

Но такое противодействие не могло сдержать волну энтузиазма. В Америке началась «автомобильная лихорадка». Один писатель заявил: «Автомобиль – это идол современной эпохи… Человек, имеющий автомобиль, получает, помимо удовольствия от поездок по стране, поклонение толпы зевак», а также, что важнее, «является богом для женщин». Однако по-прежнему было неясно, на машине какого типа будет ездить новый бог^11.

Все же один человек ясно видел, каким должен быть транспорт. «Сегодня необходим, – писал Генри Форд в 1906 г., – легкий, недорогой автомобиль с современным мощным двигателем, изготовленный из самого лучшего материала». Именно такой автомобиль он хотел создать.

В 1908 г. Форд представил на суд общественности первый Ford T, легкий, прочный, мощный автомобиль, стоивший всего $825. (Это была базовая цена – фары, ветровое стекло и верх предоставлялись за дополнительную плату.) Несколько лет спустя произошло революционное изменение в производстве: Форд внедрил сборочную линию для массового производства автомобиля. (В основу этой концепции легла «разборочная» линия для крупного рогатого скота на чикагской скотобойне.) Каждые 93 минуты с конвейера сходил новый Ford T. Цена Ford T снизилась на целых две трети – в какой-то момент она составляла всего $260^12.

Между тем неунывающий Эдисон не собирался отказываться от создания электромобиля. К 1910 г. он разработал аккумуляторную батарею типа А. Она обеспечивала пробег до подзарядки 100 км, а на ее подзарядку требовалось семь часов^13.

Но Эдисон опоздал. Ford T завоевывал все большую долю быстрорастущего рынка и вскоре уже пользовался огромной популярностью. К тому же после изобретения электрического стартера водителям больше не приходилось заводить машины вручную, что лишило электромобиль одного из главных преимуществ и обеспечило победу двигателю внутреннего сгорания. Форд выполнил свое обещание создать автомобиль не только для богатых, но и для «широких масс», доступный любому «человеку с хорошей зарплатой». Он превратил автомобиль из предмета роскоши в массовый продукт.

К 1920 г. Ford T составлял половину мирового автомобильного парка. С тех пор двигатель внутреннего сгорания является сердцем и душой современного автомобиля.

Новое топливо

Двигатель внутреннего сгорания также спас нефтяную индустрию, потому как в течение первых 40 лет своего существования она занималась освещением. Ее основным продуктом был керосин, который заливали в лампы и использовали по всему миру в качестве источника света. Но в начале XX в. все большую популярность стало обретать электрическое освещение.

И тут, очень вовремя, на сцену вышел автомобиль.

До этого бензин представлял собой побочный продукт, взрывоопасную и легковоспламеняющуюся фракцию переработки нефти, пользы от которой было немного. Но на заре автомобильной эпохи выяснилось, что бензин является очень эффективным источником энергии, если залить его в двигатель внутреннего сгорания. Открытие ряда крупных нефтяных месторождений на юго-западе США, первым из которых в январе 1901 г. стало месторождение в Спиндлтопе недалеко от Бомонта, штат Техас, обеспечило бесперебойные поставки нефти.

Но имелась еще одна серьезная проблема – дистрибуция, т. е. доставка бензина водителям. В основном бензин продавали в канистрах в бакалейных или универсальных магазинах, что было довольно неудобно. В 1907 г. журнал National Petroleum News сообщил: «Auto Gasoline Co успешно опробовала в Сент-Луисе новый способ доставки автомобильного бензина». Заметка называлась «Станция для автомобилистов». «Перевалочный пункт», как кто-то окрестил ее, был, наверное, первой автозаправочной станцией в США. Сеть автозаправочных станций, которая быстро расширялась (к концу 1920-х гг. она насчитывала несколько сотен тысяч АЗС), теперь имела такое же важное значение, как и дороги. Топливом для этой мобильности стала нефть^14.

Счастливые дни

В 1950-е и 1960-е гг., послевоенные десятилетия, Америка была страной автомобилей. Разрастание пригородов, строительство новых автомагистралей и дорожных систем, а также распространение автомобиля шли, что называется, рука об руку. Машины были главным пунктиком американской жизни. Новые машины выбирались по таким критериям, как внешний вид, мощность, технические характеристики и привлекательность. Топливная эффективность падала, но это мало кого беспокоило, потому как бензин стоил дешево, а автозаправочные станции росли как грибы после дождя.

После нефтяного кризиса 1973 г. все изменилось. В Вашингтоне развернулось ожесточенное политическое сражение вокруг законопроекта о регулировании топливной эффективности автомобилей. Ранее она не регулировалась. Главными противниками этого закона были крупные автопроизводители – General Motors, Chrysler и Ford, которых часто называли «большой тройкой». Топ-менеджеры отрасли считали, что рынок и только рынок должен быть регулятором, т. е. только потребители должны решать, что им нужно. К тому же переход на производство малолитражных автомобилей не дешев, и автопроизводителей беспокоило то, что потребители могут передумать и снова переориентироваться на большие машины, в результате чего сборочные линии будут простаивать, а огромные площадки для автомобилей окажутся забитыми непроданными малолитражками.

Однако это политическое сражение Детройт проиграл. Новый законодательный акт, Стандарт средней топливной эффективности, был принят в 1975 г.; в соответствии с ним автопроизводители должны были удвоить топливную эффективность автомобилей – увеличить пробег на литр бензина с 5,7 км до 11,6 км к 1985 г.15

Давление избирателей

Регулирование зачастую, как и в этом случае, является заменителем рынка. С точки зрения экономиста, более рыночный подход к сдерживанию спроса, т. е. более высокий налог на бензин, эффективнее и предпочтительнее регулирования. Налог дает ясный сигнал, заставляет покупателей автомобилей обращать внимание на топливную эффективность, как это происходит в Европе, где налоги и пошлины на бензин сегодня могут превышать $4 на галлон, тогда как в США они в среднем составляют около 40 центов на галлон (из которых 18,4 цента – федеральный налог). Налоговая нагрузка сильнее бьет по людям с невысоким доходом. Но налог дает автопроизводителям уверенность в том, что они могут вкладывать деньги в совершенствование автомобилей без опасения оказаться с площадками, забитыми никому не нужными эффективными машинами после очередного падения цен на бензин. Налог также является более простым инструментом, и он реже приводит к искажениям. Он дает стимул для непрерывного обновления. А вот целевой показатель, установленный регулирующими органами, становится потолком. После его достижения стимул продолжать движение пропадает.

Это, конечно, точка зрения экономиста. Однако экономисты нечасто баллотируются в законодательные органы, а то, что для экономиста является разумным решением, для политика может стать прямой дорогой к провалу на выборах^16. Поэтому регулирование, несмотря на его относительные недостатки, имеет одно важное преимущество – оно существенно отличается от налога.

Иными словами, регулирование может быть не лучшим решением с точки зрения экономиста, но приемлемым решением с точки зрения политика. Именно так и было в случае закона о топливной эффективности 1975 г. Эффект от экономии бензина был сродни открытию гигантского нефтяного месторождения под Детройтом. К середине 1980-х гг. стандарты топливной эффективности позволяли экономить около 2 млн баррелей нефти в день по сравнению с потреблением при среднем пробеге на литр бензина на уровне 1973 г. Это было эквивалентно добыче нефти в районе арктической низменности на Аляске, еще одному большому прорыву для энергетической политики США в те годы^17. Стандарты также должны были значительно повлиять на мировую автоиндустрию.

На сцену выходят японцы

В конце 1950-х гг. на улицах Лос-Анджелеса и Сан-Франциско можно было увидеть странный автомобиль. Это был Toyopet S30 Crown компании Toyota – первый японский автомобиль, официально ввезенный в США. В Токио Toyopet использовался в качестве такси. Но в США Toyopet не пошел: первые две машины не смогли преодолеть даже холмы в окрестностях Лос-Анджелеса. Toyopet, стоивший $1999, особым спросом не пользовался. За четыре года было продано в общей сложности 1913 автомобилей этой модели. Другие японские автопроизводители тоже стали экспортировать свою продукцию в США, но и их объемы продаж были довольно скромными, а сами машины считались дешевыми, не очень надежными, чудными и больше подходящими для начинающих автомобилистов (им недоставало мощности и стильности тогдашнего импортного автомобиля номер один, Volkswagen Beetle).

Но скачок цен на нефть в середине 1970-х гг., заставивший политиков сосредоточиться на топливной эффективности, способствовал росту импорта автомобилей, особенно из Японии. Экономичные маленькие машины вдруг стали популярными. Со временем японские автомобили становились все более престижными и приобрели репутацию качественных и надежных^18. Иностранные автопроизводители, особенно японские, теперь демонстрировали свою способность удовлетворять запросы более широкой публики. Они утверждались на американском рынке, становясь все менее «иностранными». Японские автопроизводители начали пускать корни – они открывали заводы, исследовательские центры, конструкторские бюро и совместные предприятия на всей территории США. Это позволило им нейтрализовать неистовое противодействие со стороны «большой тройки» и работников автомобильной индустрии, состоявших в профсоюзе.

Новая страсть

С ростом импорта из Японии на американском авторынке сложилось определенное разделение труда. Подчиняясь закону, Детройт выпускал малолитражные машины себе в убыток, ради выполнения стандартов топливной эффективности. Но основные усилия все больше концентрировались на больших транспортных средствах, которые называли «легкими грузовиками», в частности на разновидности автомобиля, которой не существовало ранее.

Это смещение акцента началось в 1980-х гг., когда Chrysler представила легкий грузовик нового типа, получивший кодовое название Т-115. Вскоре он получил известность как мини-вэн.

У мини-вэнов имелось большое преимущество: их можно было позиционировать как нечто совершенно иное – легкие грузовики. Это оказало сильное влияние на потребление топлива. Когда закон о топливной эффективности 1975 г. только разрабатывался, целевые показатели для легких грузовиков были ниже, чем для легковых автомобилей, – 8,8 км на литр бензина против 11,6 км на литр бензина. Более того, такие транспортные средства, по большому счету, не принимали в расчет, поскольку они составляли очень маленькую долю рынка: на автомобили приходилось свыше 80 % объема продаж новых транспортных средств, а на пикапах и вэнах ездили в основном фермеры и торговцы. О мини-вэне и внедорожнике тогда в Детройте даже не думали.

Но теперь в образе мини-вэна появилось транспортное средство, которое обеспечивало функциональные возможности, привлекавшие многих водителей и даже превышавшие возможности универсала, и при этом не загоняло автопроизводителей в угол с точки зрения топливной эффективности. Вэны, когда-то удел работников служб доставки, водопроводчиков и электриков, стали любимым семейным транспортным средством. В новых мини-вэнах было достаточно места для родителей, детей, друзей, спортивного инвентаря, багажа и домашних животных, и они были оснащены такими удобными и полезными вещами, как раздвижная дверь справа и подстаканники. По словам одного из конкурентов, Chrysler с мини-вэном «попала в самую точку».

Chrysler также открыла двери на рынок для еще одного нового транспортного средства, приобретя Jeep у ныне уже не существующей компании American Motors. То, что изначально было грубой «рабочей лошадкой» военного времени, теперь стало внедорожником. В 1990 г. Ford представила на суд общественности свой четырехдверный Explorer, и спрос на внедорожники резко пошел вверх. Все эти транспортные средства – мини-вэны, внедорожники и пикапы – относились к категории «легких грузовиков», и американцы их все покупали и покупали. В середине 1990-х гг. с оптимизмом заговорили о новой «золотой эпохе американских автомобилей». И Chrysler, которая несколько лет назад стояла на грани банкротства, стала «самым успешным автопроизводителем в мире»19.

Ford Explorer быстро превратился в самый популярный внедорожник. General Motors была застигнута врасплох: она в начале 1990-х гг. полагала, что в ближайшие несколько лет цены на нефть и, соответственно, на бензин останутся высокими и что потребители будут предпочитать автомобили с высокой топливной эффективностью. Но увидев, каким спросом пользуются Ford Explorer и другие внедорожники, она все же решила создать и свой. Спустя какое-то время General Motors выпустила Chevy Blazer, однако его скоростные характеристики оставляли желать лучшего.

«Бывает, что определенный тип транспортных средств становится популярным без всяких логических причин», – сказал Рик Вагонер, бывший генеральный директор General Motors. А внедорожники и мини-вэны стали очень популярными. «Спрос превышал предложение, – вспоминал Вагонер. – Каждое утро, изучив рынок, мы обнаруживали, что у нас недостаточно продукции. Нам не хватало мощностей для производства двигателей для этих больших автомобилей. На каждом заседании совета директоров нам задавали один и тот же вопрос: “Почему у вас недостаточно мощностей для производства грузовиков?”»

К концу 1990-х гг. традиционный американский роман с автомобилем превратился в пылкую страсть к внедорожникам^20.

Этот быстрый переход от легковушек к грузовикам имел серьезные последствия для потребления топлива в США, поскольку новый мини-вэн или внедорожник имел на 25 % меньшую топливную эффективность по сравнению с новым легковым автомобилем, а количество легких грузовиков на дорогах быстро росло.

Но за этой «страстью» также стояла «цена». Появлению внедорожников и грузовиков поспособствовало десятилетие дешевого бензина. Цена на бензин держалась на таком низком уровне с учетом инфляции, что потребители практически не обращали на нее внимания. Фактически в 1998 г. доля бензина в расходах американской семьи была меньше, чем в 1950-х и 1960-х гг.21

Эффект цены продемонстрировало исследование, где сравнивались США и Европа. В Европе, где цены на топливо были гораздо выше из-за налогов, 50 % новых технологий в автомобилях были ориентированы на топливную эффективность. В Америке же после достижения целевого уровня топливной эффективности только 20 % новых технологий в автомобилях имели отношение к топливной эффективности. Остальные 80 % новых технологий были связаны с техническими характеристиками, безопасностью, размерами, аксессуарами, полезностью и тем, что называют «роскошью». Так, с 1987 по 2007 г. мощность автомобиля увеличилась на 85%22.

К 2000 г. объем продаж легких грузовиков в США превысил объем продаж традиционных автомобилей, и потребление бензина с 1985 по 2003 г. выросло почти на 50 %.

В целом Детройт сосредоточился на больших машинах – внедорожниках и вэнах, а японцы, корейцы и другие производители все больше увеличивали свою долю рынка легковых автомобилей, выпускаемых в США и импортируемых. Внедорожники были более прибыльными, что помогало американским автопроизводителям справляться со своим конкурентным недостатком (по сравнению с иностранными компаниями) – расходами на медицинское страхование и пенсионные выплаты работникам, размеры которых определялись в ходе переговоров с профсоюзом работников автомобильной индустрии и которых не было у иностранных компаний. Эти расходы, по оценкам, составляли от $1500 до $2000 на транспортное средство – больше, чем стоимость стали, необходимой для него. В таких условиях у американских компаний не было стимула тратить миллиард долларов и пять лет работы на выпуск новой модели с более высокой топливной эффективностью, которая не пользуется большим спросом^23.

В Японии же мыслили иначе.

Переделка автомобиля

В конце 1980-х гг. главу компании Toyota Эйдзи Тойоду, который был двигателем ее феноменального роста, всерьез стало беспокоить самодовольство и самоуспокоенность, которые расцвели в Японии в годы ее быстрого экономического роста, и то, что такие настроения могут поразить и Toyota. В течение последующих двух лет он размышлял о будущем самого автомобиля: как забота о состоянии окружающей среды и энергетической безопасности повлияет на будущее индустрии? Тойода поставил перед компанией задачу создать машину XXI в., которая будет иметь более высокую топливную эффективность, чем лидер продаж Corolla, и будет относительно безвредной для окружающей среды. В основе этой инициативы лежала культура mottainai – «слишком ценно, чтобы выбрасывать». В Японии, где своей нефти практически не было, автопроизводителей беспокоила ненадежность поставок энергоресурсов. Война в Персидском заливе 1991 г. высветила риск зависимости от импортной нефти.

Все эти моменты были учтены при составлении технического задания на новый автомобиль. Исследовательская группа, которой была поручена его разработка, получила название G21, расшифровывающееся как «глобальный XXI в.».

И все же техническое задание было довольно неопределенным. Отталкиваясь от стоимости и качества, группа G21 пришла к важному выводу: электромобили и автомобили на топливных элементах – дело более отдаленного будущего. К 1994 г. группа сосредоточилась на идее параллельного использования двух приводов – бензинового и электрического. Они назвали свой автомобиль «гибрид». Основным преимуществом гибридной конструкции являлось то, что она позволяла использовать существующую инфраструктуру и высокую плотность энергии жидкого ископаемого топлива. Прежде чем определиться с базовой конструкцией, было рассмотрено более сотни различных конфигураций. Некоторые в компании считали, что вероятность успеха составляет всего 5 %. Были и такие, кто сомневался в том, что продукт, над которым работала группа G21, «действительно автомобиль», они полагали, что целесообразнее его называть «мутант»24.

При движении по городу, для которого характерны частые остановки, автомобиль, получивший название Prius, должен был использовать электрический двигатель, а для разгона – небольшой, но суперэкономичный двигатель внутреннего сгорания. На высоких скоростях у него работал только двигатель внутреннего сгорания. Аккумулятор частично подзаряжался от бензинового двигателя, а частично за счет использования кинетической энергии при торможении автомобиля. Разработчики назвали это «рекуперативным торможением». То, что традиционно было побочным продуктом, – тепло – превращалось в нечто гораздо более полезное – электричество. Это тепло было «слишком ценно, чтобы выбрасывать».

Реализовать на практике такую концепцию было очень непросто, поскольку требовалось совместить две разные системы. К 1997 г. автомобиль был готов. Но Prius еще должен был получить признание на рынке. На американском рынке компанию Toyota опередила Honda с гибридом Insight, презентованным в 1999 г. Honda практиковала иную стратегию – она не создавала новый автомобиль, а «гибридизировала» свою известную модель Civic. Prius же был совершенно новым. В США его начали продавать в 2000 г.

В течение пары лет гибриды компаний Honda и Toyota успеха на американском рынке не имели. Только в 2003 г. на волне беспокойства по поводу изменения климата и роста цен на бензин Prius второго поколения, более крупный и мощный, стал обретать популярность среди широкой публики.

Объемы продаж Prius и других гибридов начали расти. Все же они стоили на несколько тысяч долларов больше, чем сопоставимые модели, и специалисты прикидывали, сколько тысяч километров нужно проехать, чтобы нивелировать эту разницу. Хотя покупателям гибрида предоставлялись налоговые льготы, гибрид значил нечто большее, чем льготы и экономика. Езда на Prius была своего рода заявлением – как для других, так и для себя – о том, что владельцу небезразличны состояние окружающей среды, проблема изменения климата и зависимость от нефти. Со временем гибрид обрел статус престижного автомобиля. Так, на церемонию вручения наград Американской киноакадемии многие кинозвезды, демонстрируя заботу об окружающей среде, приехали на Prius^25.

Как насчет «плана б»?

Рост цен на автозаправочных станциях в начале нынешнего столетия вновь заставил покупателей автомобилей обратить внимание на потребление топлива автомобилем. Для Детройта это стало началом кошмара. В 2004 г., впервые со времени их появления, рыночная доля внедорожников и других легких грузовиков сократилась. Однако «плана Б» у американских автопроизводителей не было. «Легкие грузовики» приносили этим компаниям неплохой доход и представлялись именно тем, что нужно покупателям. Но теперь все изменилось. С ростом цен на АЗС объемы продаж внедорожников сокращались, что не могло не беспокоить американские компании. Они попытались выиграть время – снизили цены на свою продукцию, стали предлагать скидки и нулевой первоначальный взнос по кредиту^26.

Политическая ситуация тоже менялась. Рост цен на бензин вызывал у людей все большее раздражение. К тому же часть общественности была серьезно обеспокоена импортом нефти и проблемой глобального потепления. Она сформировала коалицию в поддержку того, что не делалось целых три десятилетия, – повышения стандартов топливной эффективности.

Детройт, который сокращал численность работников, закрывал заводы и терял рынок, уже не имел былого политического влияния. Не менее важно было и то, что, по мнению большинства специалистов, повышение топливной эффективности на 40–50 % к 2030 г. могли обеспечить имеющиеся технологии^27.

Новые стандарты

Когда во второй половине 2007 г. цены на нефть устремились к отметке $100 за баррель из-за непрекращающегося конфликта на Ближнем Востоке, политическое противодействие повышению стандартов топливной эффективности постепенно сошло на нет. Закон об энергетической безопасности и энергетической независимости 2007 г. впервые за 32 года повысил стандарты топливной эффективности – обязал автопроизводителей увеличить пробег на литр бензина до 14,8 км к 2020 г. Эта новая цель относилась и к легковушкам, и к внедорожникам, и к легким грузовикам. Она могла дать экономию в размере 2 млн баррелей нефти в день по сравнению с целевым уровнем, установленным в законе 1975 г. Законом 2007 г. также вводился процесс регулирования топливной эффективности крупных коммерческих грузовиков. К слову, именно в этом законе содержалось требование использовать 2,3 млн баррелей биотоплива в день к 2022 г.

Подписывая закон, президент Джордж Буш-младший отметил, что он позволит «снизить нашу зависимость от нефти, смягчить изменение климата, нарастить объемы производства топлива из возобновляемого сырья», а также сделать страну «более сильной, чистой и обеспеченной энергоресурсами»28.

Но мир меняется. Объем продаж Prius вырос настолько, что глава представительства Toyota в США назвал его «самой популярной машиной, которая у нас была когда-либо». Изменение потребительских предпочтений – и переход от одной автомобильной эпохи к другой – стало очевидным на рынке. В 2007 г. американцы приобрели больше автомобилей Prius, чем Ford Explorer, который ранее был лидером продаж среди внедорожников, а также транспортным средством, в течение десятилетия олицетворявшим внедорожник. Теперь же малолитражный гибрид с высокой топливной эффективностью, который некоторые называли «мутантом», взял верх над мощным внедорожником^29.

Глава 34

Большой эксперимент с электромобилем

Арье Хааген-Смит был заядлым садоводом. Как профессор Калифорнийского технологического института в Пасадене Хааген-Смит изучал растения, в частности химию их ароматов и вкусов. Этот уроженец Дании получил всемирное признание за исследование, посвященное фитогормонам и вкусовым компонентам вина, лука и чеснока. Он также выделил активное вещество из марихуаны^1.

В 1948 г. Хааген-Смит исследовал нечто, что весьма интересовало его, – химическую основу вкуса ананаса. Однажды он вышел из своей лаборатории, чтобы подышать. Но свежего воздуха не было. Вместо него он погрузился в то, что позднее охарактеризовал как «вонючее облако, которое распространялось по округе каждый день». Это был смог, который часто накрывал южную часть Калифорнии и стал неотъемлемой частью жизни в Лос-Анджелесе.

Среди ученых и специалистов развернулись жаркие дебаты о причинах появления смога. Промышленные выбросы или же 1,5 млн мусоросжигательных установок, в которых жители утилизируют отходы? Либо что-то другое, скажем, быстро увеличивающееся количество автомобилей? Хааген-Смит решил, что его знаний в сфере микрохимии «достаточно для определения того, что на самом деле представляет собой смог». Он отложил в сторону ананасы и занялся смогом.

Хааген-Смит оказался прав: это было несложно. «Мы сорвали джекпот первой же монеткой», – позднее сказал он^2. Он установил, что смог – это выбросы из выхлопных труб автомобилей, продукты неполного сгорания бензина, а также газы из резервуаров для хранения топлива и бензобаков. За это открытие, а также потому, что он впоследствии сосредоточился на загрязнении воздуха, Хаагена-Смита прозвали «отцом смога». Сам он от этого прозвища был не в восторге. Если он отец, то кто, спрашивается, тогда мать?

Хааген-Смит выявил причину смога, но ее устранение оказалось сложным и небесспорным процессом, который растянулся на много лет. Некоторых потрясло то, что автомобиль, неотъемлемый атрибут образа жизни жителей южной части Калифорнии, оказался бичом этого образа жизни. Один калифорниец написал в газету Los Angeles Times: «Мы создали одну из лучших сетей автострад в стране и вдруг обнаружили, что одновременно создали монстра»3.

Открытие Хаагена-Смита, сделанное в 1948 г., в конечном итоге привело к самому важному, по мнению некоторых, событию в сфере автомобильного транспорта со времен появления модели Ford T – к возвращению того, что исчезло с автодорог в начале XX в.: электрического автомобиля.

Соперничество возобновляется

Нефть удерживала свои, казалось бы, непоколебимые позиции королевы транспортной сферы почти столетие. Но в начале XXI в. люди стали задаваться вопросом, сколько еще нефть будет сохранять за собой корону. Вместе с тем еще в 2007 г. в дискуссиях о будущем автомобильного транспорта электромобиль был лишь второстепенной темой. Основное внимание уделялось биотопливу.

Однако всего через несколько лет электромобиль вышел на первый план. Он, утверждали его сторонники, вполне мог подорвать господство нефти в транспортной сфере и позволить водителям дистанцироваться от нестабильности в странах – экспортерах нефти и связанных с ней высоких цен на автозаправочных станциях. Он мог помочь снизить загрязнение окружающей среды и сократить выбросы углекислого газа, которые ускоряют изменение климата. И он мог стать ответом на вопрос о том, как мир перенесет увеличение количества автомобилей с одного миллиарда до двух. Электромобилю нужно электричество, которое может вырабатываться с использованием самых разных источников энергии, не обязательно нефти. Электромобиль олицетворяет альтернативный путь к будущему глобальной энергетической системы.

«Электрическое» видение довольно быстро стало столь убедительным, что сегодня ожидания, связанные с электромобилями, существенно превосходят фактическое воздействие, которое они могут оказать в ближайшее десятилетие или два. Однако даже небольшое их присутствие изменяет отношение как к нефти, так и к автомобилям. В последующие десятилетия это влияние может быть значительно масштабнее. Вместе с тем возникают два вопроса: могут ли они обеспечить обещанные технические характеристики при приемлемой стоимости? И станут ли они для потребителей основным продуктом, а не нишевым?

Пока же очень большие ставки делаются на возобновившееся соперничество – между аккумулятором и двигателем внутреннего сгорания, между электричеством и нефтью, – судьба которого, казалось, была решена столетие назад. Его исход имеет огромное значение как с точки зрения экономики, так и с точки зрения геополитики.

Также растет уверенность в том, что электромобили станут большой «новой индустрией», воплощением экологически чистых технологий и способом обретения лидерства в мировой автомобильной индустрии. Это огромная возможность для компаний, предпринимателей и инвесторов. Но она рассматривается как нечто большее. Один из министров правительства Франции заявил, что «сражение за электромобиль» началось. «Электрические транспортные средства – это будущее и двигатель промышленной революции», – отметил один из ведущих экономистов Европы. К 2010 г. администрация Обамы предоставила $5 млрд в виде грантов и гарантий по кредитам производителям аккумуляторов, предпринимателям, крупным автопроизводителям и поставщикам оборудования, чтобы дать старт электромобилям и выстроить необходимую для них инфраструктуру. «Мы здесь, в Соединенных Штатах, – объявил Обама, – создаем новую индустрию»4.

Это и в самом деле игра государств. Такие страны, как Китай и Южная Корея, видят в ней возможность занять доминирующее положение в важном секторе, ориентированном на рост. А для традиционно ведущих стран в сфере автомобилестроения – США, Японии и Германии – успех в области производства электромобилей нужен для сохранения позиций. Если аккумуляторы станут «новой нефтью», лидеры в сфере ноу-хау, связанных с аккумуляторами, и их производства могут обрести новую роль в мировой экономике и получить соответствующие выгоды.

Осажденный город

Задолго до того, как в южной части Калифорнии появились первые испанские поселенцы, местные индейцы назвали этот регион «долиной дымов» – из-за дымки, висевшей над ним, результата естественных выбросов и дыма от пожаров. Южная часть Калифорнии имеет форму чаши, которая с одной стороны омывается океаном, а с трех окружена горами. Это создает условия, которые называют температурной инверсией: холодный воздух, поступающий с океана, застаивается под слоем более теплого воздуха, что способствует загрязнению атмосферы. Загрязняющие вещества поднимаются в слой более теплого воздуха, где под действием солнечного света превращаются в смог, который накрывает всю чашу.

Первые волны современного смога накрыли Лос-Анджелес во время Второй мировой войны, когда резко выросло промышленное производство – необходимо было обеспечивать военные потребности. Для борьбы с этим явлением в 1945 г. в Лос-Анджелесе было создано Управление по контролю за дымом. Но так как волны смога накрывали город и после окончания Второй мировой войны, а их интенсивность увеличивались, стало ясно, что дым не контролируется. Более того, ситуация только ухудшалась.

В первые дни октября 1954 г. город внезапно накрыла волна смога, который не рассеивался несколько недель. Условия для смога были идеальными – погода стояла жаркая и совершенно безветренная. Густая серо-голубая дымка окутала всю территорию Лос-Анджелеса. Она не давала дышать – обжигала горло, раздражала глаза, вызывая зуд, боль и слезотечение, вызывала заболевания дыхательных путей.

Видимость снизилась настолько, что водителям на новых автострадах приходилось включать фары днем, скорость движения упала до минимальной, количество дорожно-транспортных происшествий выросло в несколько раз. Международный аэропорт Лос-Анджелеса был закрыт, а прибывавшие самолеты направлялись в другие города. В школах отменили уроки физкультуры на улице, учеников даже на переменах не выпускали из здания.

Город оказался в осаде. Его охватила паника. Люди обрывали телефоны полиции, но полиция в этой ситуации мало что могла сделать. «Разгневанные жители объявляют войну, требуя что-то сделать со смогом», – гласил заголовок на первой полосе Los Angeles Times. На домохозяйках, вышедших в Пасадене на демонстрацию протеста против смога, были противогазы. Были они и на бизнесменах, собравшихся на очередное заседание «Клуба оптимистов», несмотря на то, что в противогазе обедать довольно сложно. Большой плакат, располагавшийся за ними, гласил: «Зачем ждать до 1955 г. – мы можем не дожить до него». Нужно было что-то делать.

Но в конце октября смог исчез. «Город наслаждается почти идеальным осенним днем без смога», – сообщала Los Angeles Times. Через несколько дней она объявила о победе: «чистое небо» вернулось. Волна смога прошла, но только до следующей волны^5.

Комитет по воздушным ресурсам

Октябрьская волна смога – «самая продолжительная за всю историю» – стала поворотным пунктом. Чтобы прогнать смог навсегда, необходимо было ограничить автомобильные выбросы. Война со смогом была долгой. В течение последующих десятилетий смог в Лос-Анджелесе стоял более 100 дней в году. Во время одной из волн губернатор Рональд Рейган выступил по телевидению с призывом к жителям «воздержаться от поездок на автомобиле». Проблема со смогом усугублялась из-за наплыва новых жителей: с 1950 по 1980 г. население Калифорнии удвоилось, и в штате, по оценкам, наблюдалась «самая высокая концентрация транспортных средств в мире»6.

В 1967 г. губернатор Рейган подписал закон, который предусматривал создание новой организации – Комитета по воздушным ресурсам штата Калифорния (CARB). Этот комитет стал правопреемником Управления по контролю за дымом. Первым главой CARB был назначен не кто иной, как «отец смога», профессор Арье Хааген-Смит. Хааген-Смит приобрел репутацию «главного специалиста по загрязнению воздуха». Теперь как глава CARB он мог что-то сделать. Он стал, по словам топ-менеджера одного автопроизводителя, «судьей и жюри» для автомобильной индустрии, эту роль данная организация выполняет по сей день^7.

Полномочия CARB распространялись и на ряд других штатов, потому как конгресс разрешил другим штатам выбирать – придерживаться федеральных стандартов по выбросам или же стандартов CARB для штата Калифорния. Это сделало Сакраменто наряду с Вашингтоном национальным и в конечном итоге международным регулятором качества воздуха. В результате CARB контролирует выбросы трети продаваемых в стране автомобилей. А если распоряжения распространяются на треть автомобильного парка, то они распространяются и на остальные две трети, поскольку автопроизводителям очень непросто изготавливать две разновидности одной и той же модели. Таким образом, распоряжение CARB, значительно влияющее на конструкцию автомобиля, с большой вероятностью становится квазифедеральным нормативным актом. И, принимая во внимание размеры американского рынка, это влияние ощущается и в других странах мира. Как сказал глава этой организации в 2011 г., немного скромничая, «по сравнению с аналогичными организациями других штатов CARB имеет более высокий вес».

CARB стремился снизить выбросы при помощи распоряжений, нацеленных на технологии и обязывающих отрасль находить решения в определенные сроки. Со временем технологические решения были найдены. Самым важным из них оказался каталитический нейтрализатор отработавших газов, который обеспечивал полное сгорание бензина и, соответственно, гораздо меньшие выбросы. К началу 1990-х гг. количество дней со смогом в году стало меньше 10. А к концу 1990-х гг. вызывающие смог выхлопные газы новых автомобилей составляли лишь 1 % от выбросов в 1970-е гг., т. е. 99 % выбросов были устранены^8.

Ориентированное на технологии регулирование помогло справиться со смогом. CARB также хотел, пользуясь своими полномочиями, полностью устранить автомобильные выбросы. Для этого он установил график выведения на рынок автомобиля с нулевыми выбросами (ZEV). Целью был поиск замены двигателю внутреннего сгорания или переход на альтернативное топливо. Она вновь открыла двери для электромобиля. Полное отсутствие выхлопных газов означало отсутствие самой выхлопной трубы и двигателя внутреннего сгорания.

За разработку электромобиля принялись крупные автопроизводители. В это начинание были инвестированы значительные средства. Однако завершилось оно полным провалом. «Кто убил электромобиль?» – такой вопрос задавался в документальном фильме об электромобиле EV1 компании General Motors, который проектировался с учетом жестких норм CARB и обошелся GM в миллиард долларов. Если в фильме основная вина возлагается на автомобильную индустрию, то на деле это не так. Как сказал один член CARB, «настоящим виновником является аккумулятор». Аккумуляторов, которые могли обеспечить такие пробег и время езды, которые требовались людям, в то время просто не существовало.

Еще одним «убийцей» было отсутствие широкого признания. Помимо предоставления автомобилей в аренду Toyota выпустила в продажу полностью электрическую версию RAV4, своего малого внедорожника.

«Нам все время говорили о неудовлетворенном спросе на электромобили, – вспоминал один из топ-менеджеров Toyota. – На самом же деле первоначальный спрос не превышал 50 автомобилей»9.

Несмотря на «развернутую рекламную кампанию» и значительные правительственные дотации, темпы продаж RAV4 составляли примерно пять автомобилей в неделю. Электромобилями интересовались очень немногие, и CARB в конечном итоге пришлось дать задний ход. Но лишь на время.

Возвращение EV

В нынешнем столетии сочетание целого ряда факторов вдохнуло в электромобиль новую жизнь.

Борьба с загрязнением окружающей среды выхлопными газами стала одним из основных пунктов государственной политики в США. Крупные города других стран, от Мехико до Пекина, тоже стали предпринимать попытки снизить загрязнение воздуха. К тому же теперь имелось нечто новое: обеспокоенность изменением климата. Хотя на транспорт в глобальном масштабе приходится примерно 17 % выбросов углекислого газа, объем выбросов в абсолютном выражении велик и может значительно возрасти. Электромобиль мог защитить потребителей от высоких цен, а также существенно смягчить воздействие скачков цен на нефть.

Росту поддержки способствовало и еще одно событие. Существенное влияние на психологию водителей оказало появление гибридов. Гибриды послужили чем-то вроде мостика к электромобилям, поскольку благодаря им публика признала транспортные средства на аккумуляторной батарее, т. е. свыклась с перспективой значительного повышения роли электричества в транспортной сфере.

В совокупности эти факторы вывели электромобиль из музея на улицы городов. Сегодня, в отличие от столетия назад, существуют два основных типа транспортных средств на электрической тяге. Первый – это прямой потомок электромобиля, созданного Томасом Эдисоном, – электрического транспортного средства, работавшего от аккумулятора (EV). Он работает исключительно на электричестве и подзаряжается от обычной розетки. Но сегодня есть и другой тип транспорта – подключаемый гибридный автомобиль (PHEV). Он – прямой потомок гибрида, но при этом в значительно большей степени является электромобилем, чем Prius. «Подключается» он к своему основному источнику топлива – электросети. Вместе с тем, когда подключаемый гибрид проходит определенное количество километров на электричестве и его аккумулятор разряжается, начинает работать двигатель внутреннего сгорания, либо подзаряжая батарею, либо обеспечивая движение автомобиля или же делая и первое, и второе.

Исследования и эксперименты с подключаемыми гибридами велись в течение нескольких десятилетий, однако на них мало кто обращал внимание. Ситуация изменилась в 2007 г., когда GM представила Chevy Volt, подключаемый гибридный автомобиль, в качестве концептуального спорткара на Детройтском автошоу. Его дебют создал такую шумиху, что GM решила запустить Volt в серийное производство. В течение 12 месяцев эта модель должна стать олицетворением перехода от биотоплива к EV^10.

Дорожная карта

С того времени политическая поддержка как подключаемых гибридов, так и чисто электрических автомобилей по всему миру существенно выросла, как и волна инноваций в энергетической сфере.

В США существенное влияние на ситуацию имеют политические предприниматели, поддерживаемые неправительственными организациями. Так, Коалиция в поддержку электрификации, созданная в 2009 г., обнародовала «дорожную карту» для электромобиля, которую одобрили как демократы, так и республиканцы.

Глава коалиции Фредерик Смит, основатель и генеральный директор FedEx, четко дал понять, что сама FedEx заинтересована в электромобилях, поскольку с их помощью ей будет проще доставлять свои посылки. Вместе с тем Смит видел гораздо более широкую картину. «Мы не можем позволить электромобилям превратиться в еще один нишевый продукт, – сказал он. – Мы не можем позволить, чтобы ими пользовались только те, кто заботится об окружающей среде, и те, кто с энтузиазмом воспринимает новые технологии. Чтобы инвестиции нашего государства дали результат и, что еще важнее, чтобы уйти от нефтяной зависимости, мы должны встать на путь к миллионам, затем к десяткам миллионов, а затем и к сотням миллионов электрических автомобилей и грузовиков».

По мнению Фреда Смита, опираться исключительно на нефть в условиях, когда количество автомобилей в мире вскоре удвоится, непросто и очень рискованно. Это существенно повышает значимость диверсификации источников топлива, и электричество с более совершенными аккумуляторами представляется наиболее практичным способом. Потребность в подзарядке не такое уж большое препятствие. «Вам нужно лишь регулярно подключать свою машину к сети, я ведь подключаю к сети свой BlackBerry каждый вечер, поскольку он мне нужен»11.

Банкротство General Motors и Chrysler во время финансового кризиса 2009 г. и последующее вливание в них федеральным правительством нескольких миллиардов долларов позволили администрации Обамы всерьез заняться продвижением электромобиля. Для этого она прибегла к бюджетному стимулированию. Закон, принятый конгрессом в целях поддержки электромобиля, предусматривал предоставление налоговых льгот производителям электромобилей, покупателям электромобилей, а также станциям подзарядки – дома и в общественных местах.

В новом столетии CARB, теперь больше сосредоточенный на проблеме глобального потепления, издал директиву, обязывающую выпускать автомобили с нулевыми выбросами в соответствии с новым графиком: к 2012 г. автопроизводители должны были вывести ZEV на рынок Калифорнии. Начальная цель была невысокой, и к тому же она включала автомобили на топливных элементах, но затем количество автомобилей с нулевыми выбросами должно было увеличиваться, причем быстрыми темпами. Это заставило автопроизводителей ускорить процесс разработки полностью электрического автомобиля.

Вместе с тем проблема с аккумулятором, из-за которой провалилась первая попытка создать ZEV, все еще не была разрешена.

Аккумулятор – это сердце электромобиля. Для перехода на электромобили требовался технологический прорыв в этой сфере. Исходный свинцовый аккумулятор был создан еще во второй половине XIX в. Впоследствии появились и другие типы аккумуляторов, но свинцовый оставался основным для автомобильной индустрии.

В 1970-х и 1980-х гг. исследователи, поначалу в лаборатории компании Exxon, стали экспериментировать с литием, самым легким из металлов, рассматривая его как потенциальную основу для новой аккумуляторной батареи. Интерес к электромобилю возродили нефтяные кризисы 1970-х гг. и опасения, что дефицит нефти может стать хроническим. В 1976 г. журнал Forbes сообщил, что «возрождение электромобиля такой же очевидный факт, как и необходимость положить конец нашей зависимости от импортной нефти». Над созданием электромобиля работал целый ряд автопроизводителей. Но затем цены на нефть упали, выяснилось, что нефти в мире предостаточно, и интерес к электромобилям снова угас.

Литиевые батареи, однако, можно было использовать в других целях. В 1991 г. компания Sony стала применять литий-ионные батареи в бытовой электронике. Эти более компактные, более энергоэффективные батареи позволяли ноутбукам работать быстрее и дольше без подзарядки. Помимо этого, литиевые батареи оказали весьма существенное влияние на еще одно устройство. Они позволили уменьшить размеры мобильных телефонов, став двигателем революции в области мобильной связи. Теоретически более высокая плотность энергии литиевой батареи в сочетании с невысокой стоимостью могла сделать ее более жизнеспособным вариантом для EV, чем и никель-металлгидридные аккумуляторы, которые использовались в первых гибридах, и свинцовые аккумуляторы, которые используются в автомобилях сегодня. Но в полевых условиях эта идея еще не опробовалась^12.

Электрический привод

Если с одной стороны электромобиль продвигали регуляторы, то с другой – изобретатели, умельцы и предприниматели, а также небольшая группа энтузиастов-разработчиков электромобиля.

В число последних входил и Эл Коккони, который участвовал в потерпевшей фиаско программе General Motors по созданию EV1. Воспользовавшись идеей, которая легла в основу EV1, Коккони создал электрический суперкар под названием Tzero. Он разгонялся до 100 км/ч всего за 4,1 секунды.

В 2003 г. Коккони встретился с двумя предпринимателями из Кремниевой долины, приверженцами доткомов. Один из них, Элон Маск, был в числе основателей PayPal. После ее продажи eBay Маск создал SpaceX, компанию по организации коммерческих космических полетов, которая должна была стать этапом на пути к реализации его основного замысла – предоставления людям возможность колонизировать Марс. Второй предприниматель, Мартин Эберхард, предоставил Коккони $150 000 на эксперименты с аккумулятором иного типа – блоком из литий-ионных батарей. Коккони взял деньги, сделал такой аккумулятор, и его автомобиль стал разгоняться до 100 км/ч всего за 3,6 секунды^13.

Спустя какое-то время Эберхард и Маск объединили усилия и приобрели лицензию на технологию Коккони. Они видели потенциал литий-ионных батарей: меньшая масса и более высокая плотность энергии литиевых батарей могли изменить концепцию EV.

Однако электромобиль не мог конкурировать с традиционными автомобилями с точки зрения экономики. Но Маск и Эберхард рассчитывали, что он сможет составить конкуренцию по параметрам, которым придавали очень большое значение в Калифорнии, в частности в Кремниевой долине, – стиль, энергия, технические характеристики и индивидуальность. Он должен был сочетать в себе достоинства Prius и спортивного автомобиля. Они претендовали на создание не увеличенного в размерах гольф-карта или яйца на колесах, а культового спортивного электромобиля. Он получил название Tesla в честь эксцентричного гения и изобретателя, который создал генератор переменного тока, позволивший Джорджу Вестингаузу взять верх над Томасом Эдисоном.

Двухместный Roadster задумывался как дорогой спортивный автомобиль, доступный только тем, кого не особо заботила цена. В случае успеха он должен был стать ступенькой к поколению менее скоростных, но более конкурентоспособных в экономическом плане электромобилей.

Создать Tesla было нелегко. Чтобы получить супераккумулятор, понадобилось почти 7000 литий-ионных батарей для ноутбуков. Помимо этого, разработчики столкнулись с огромными трудностями технического характера. «Мы здорово недооценили сложность задачи, – заметил Дж. Штробель, директор по технологиям Tesla. – Почти все основные системы автомобиля, включая кузов, двигатель, силовую электронику, трансмиссию и аккумулятор, пришлось переделывать, перерабатывать или заказывать у нового поставщика». Эта было трудно и с технической, и с финансовой точки зрения.

Tesla, однако, продемонстрировала индустрии, что литий-ионную батарею можно установить на автомобиле. Это сделало перспективы EV гораздо менее туманными. По словам Роберта Лутца, бывшего вице-президента GM, это был «лом, который помог расчистить завал». Первый автомобиль Tesla был выпущен в 2008 г. В 2009 г. Tesla получила гарантии правительства США по кредиту в размере $465 млн и вскоре привлекла Daimler и Toyota в качестве инвесторов и партнеров. В июне 2010 г. она осуществила первоначальное публичное размещение акций – первое IPO автомобильной компании в США с 1946 г., – и ее рыночная капитализация достигла $2 млрд. К тому времени Tesla продала около 1000 своих Roadster. Менее чем через год компания открыла автосалон в Вашингтоне, в нескольких кварталах от Белого дома^14.

Tesla Roadster, конечно, быстрая машина – до 100 км/ч она разгоняется менее чем за четыре секунды, – но не для массового рынка. Начальная цена составляла $109 000. К тому же подзарядка автомобиля от стандартной 110-вольтовой сети занимала около 32 часов, от 220-вольтовой сети – 4,5 часа. Правда, в будущем разработчики обещают более быструю подзарядку. Roadster называют «автомобилем с ограниченным тиражом», летом 2012 г. на смену ему пришел седан представительского класса, Model S.

Каковы бы ни были коммерческие перспективы Tesla, компания уже сделала нечто важное. Она продемонстрировала, что экологически чистый автомобиль тоже может быть суперкаром^15.

Тем временем разработкой электромобиля занялись и другие предприниматели, стремясь найти ниши с использованием разных бизнес-моделей.

Автомобиль Leaf

Сегодня все крупные автопроизводители в той или иной мере занимаются электромобилями. Конечно, все они хотят иметь защиту от высоких цен на нефть. Однако никто из них не вкладывает в разработку электромобиля больше времени и усилий, чем альянс Nissan-Renault. И ни один топ-менеджер не является более открытым, чем его генеральный директор Карлос Гон.

Гон, как и подобает топ-менеджеру транснациональной компании, человек интернациональный. Выросший в Ливане и в Бразилии и получивший образование во Франции, он руководил Michelin Tires в США, а затем стал топ-менеджером Renault. После того как Renault создала альянс с японской компанией Nissan, Гон принялся за спасение Nissan, которая находилась на грани краха с $20-миллиардным долгом. С этой миссией он успешно справился и стал генеральным директором обеих компаний.

У Toyota есть гибрид Prius. Honda – «компания, специализирующаяся на двигателях», сосредоточена на повышении характеристик двигателя внутреннего сгорания. А Nissan занимается разработкой полностью электрического автомобиля, благодаря чему она и вышла на лидирующие позиции. Эта возможность представилась ей по воле случая из-за бедственной финансовой ситуацией.

Когда Гон пришел в Nissan в 1999 г., он урезал расходы практически везде. Но программа разработки аккумулятора заставила его задуматься. «Nissan работала над аккумулятором 18 лет, – сказал Гон. – Инженеры, когда я встретился с ними, меня поразили. Они считали доступный по цене электромобиль вполне реальным. Их энтузиазм производил впечатление». Хотя финансовое положение Nissan было очень тяжелым, расходы на эту программу остались нетронутыми. «Иногда мы приходим к правильному выводу только через какое-то время», – добавил Гон.

В 2002 г. Nissan получила то, что она расценивала как прорыв в литий-ионной технологии. «Но меня очень удивляла критика, которая обрушивалась на наши головы из-за отсутствия у нас гибрида, – сказал Гон. – Я задумался, почему это так всех беспокоит, и понял, насколько сильно состояние окружающей среды заботит общественность. В то же время цены на нефть росли. Помимо этого, Калифорния ужесточала природоохранное регулирование. Мы не смогли бы выполнить его требования с имеющимися технологиями. Нам нужно было что-то новое. Нам нужен был электромобиль. Он казался единственно верным решением. Нельзя увеличивать автомобильный парк с 850 млн до 2 млрд, не имея экологически чистого автомобиля». И Гон дал добро на разработку нового, полностью электрического автомобиля.

Уж если тратить миллиарды долларов на разработку нового автомобиля, то только на полностью электрический автомобиль. «Никакой выхлопной трубы, – подчеркнул Гон. – Ни капли бензина. И это не должен быть автомобиль для автошоу. Это должен быть автомобиль для массового рынка». Осенью 2010 г. Nissan представила LEAF, что расшифровывается как ведущий (Leading), безвредный для окружающей среды (Environmentally friendly), доступный по цене (Affordable), семейный (Family) автомобиль. Он был оснащен 270-килограммовым комплектом литий-ионных батарей, его средний пробег до подзарядки составлял 145–160 км, а максимальная скорость – 145 км/ч. Nissan рассчитывает, что к 2020 г. EV будут составлять не менее 10 % ее объема продаж. «Единственное, чего нам недостает, – это реальные масштабы, и чтобы выйти на них, нам нужно сократить стоимость аккумулятора», – сказал Гон.

«Соперничество за нулевые выбросы началось», – заметил он. С его точки зрения, именно таким должен быть мир по CARB. «Это не игра, – сказал Гон. – Единственный вопрос в отношении нулевых выбросов – “Когда?”. Мы должны заниматься этим сейчас или через пять лет? У наших конкурентов, возможно, иная точка зрения на этот счет». Но Nissan считает, что «заниматься этим надо именно сейчас»16.

Подзарядка

Центр мира современных аккумуляторов находился в Азии – в Японии и в Южной Корее. Если США просто двигались вперед, то японские и южнокорейские компании продвигались с удвоенной энергией. Именно южнокорейская компания LG Chem разработала аккумулятор для Chevy Volt. Видя, что Америка проводит новую политику в отношении электромобилей, она поспешила открыть свой завод в Мичигане.

Поддерживаемая серьезными стимулами со стороны правительства, американская индустрия быстро растет. По прогнозам администрации Обамы, к 2015 г. в Америке будет сосредоточено 40 % мировых мощностей по производству современных автомобильных аккумуляторов – притом что в момент прихода Обамы в Белый дом этот показатель составлял всего 2%17.

Но аккумулятор – это половина уравнения, вторая половина – подзарядка, т. е. удобное и быстрое восстановление заряда. Японские компании создали промышленный консорциум, название которого можно перевести как «Не хотите ли выпить чаю?». Идея в том, что время подзарядки необходимо сократить – она должна длиться примерно столько, сколько нужно, чтобы выпить чашку чая. Сегодня подзарядка Chevy Volt занимает от четырех до 10 часов, за это время можно выпить не один десяток чашек чая. Исследователи ищут пути сокращения продолжительности подзарядки, с тем чтобы она была не дольше времени, за которое можно выпить чашку горячего чая.

Откуда возьмется электричество

Нынешняя теория электромобилей предполагает, что они будут подзаряжаться ночью, когда потребление электроэнергии находится на минимальном уровне. Это создаст новый рынок для электроэнергетических компаний и в то же время позволит сбалансировать нагрузку. И рынок этот будет очень большим. На подзарядку электромобиля нужно примерно такое количество электроэнергии, которое потребляется двумя домами за сутки. Иными словами, если EV получат распространение, нагрузка электроэнергетических компаний может вырасти почти вдвое, и при этом им не нужно будет вводить значительные дополнительные мощности.

В последние годы появилось новое видение: необходимая электроэнергия будет вырабатываться ветровыми и солнечными установками, которые не дают выбросов углекислого газа. Эта электроэнергия будет передаваться в города по существенно расширенной и модернизированной системе линий электропередачи и в конечном итоге поступать в аккумуляторы электромобилей. Некоторые даже допускают, что автомобили станут своего рода системой хранения – аккумуляторы, находясь в режиме простоя, будут отдавать неиспользованную электроэнергию энергосистеме.

Но в существующей электроэнергетической системе на возобновляемые источники энергии приходится менее 2 % вырабатываемой электроэнергии. Ли Шиппер, профессор Стэнфордского университета, утверждает, что большинство EV станут, как он их называет, EEV – «автомобилями с выбросами в других местах». Иными словами, выбросы и парниковые газы, связанные с перевозками, будут поступать в атмосферу не из выхлопных труб автомобилей, а из дымовых труб угольных электростанций, на которых будет вырабатываться необходимое для EV электричество. Так что нужно также учитывать, откуда возьмется электричество. Оно будет вырабатываться с использованием урана, угля или ветра? Или чего-то другого? Будет ли это природный газ, который дает в два раза меньше углекислого газа, чем уголь, и запасы которого теперь гораздо более значительны благодаря прорыву в сфере добычи сланцевого газа? Последнее также является альтернативой сжиганию природного газа в двигателях. По сути природный газ становится моторным топливом, но косвенно – он будет давать электричество для аккумулятора электромобиля^18.

Как скоро может наступить это электрическое будущее? В глобальном масштабе доля продаж новых EV и PHEV в 2030 г., по оценкам, может составить в зависимости от сценария от 3 до 25 % суммарного годового объема продаж автомобилей. При самом оптимистичном сценарии проникновение таких автомобилей (иными словами, общее число EV и PHEV в глобальном автомобильном парке) составит около 12%19.

Одними из основных детерминантов фактического результата будет политика правительств, потому как именно политика – регулирование, стимулы и дотации – сегодня продвигает разработку электромобиля и именно от нее зависит экономический аспект. Снижения затрат можно добиться при помощи инноваций, классический пример – внедрение сборочной линии Генри Фордом. Один из главных аргументов в пользу политики, стимулов и дотаций связан с тем, что они направлены на увеличение масштабов и количества инноваций, снижающих затраты. Следовательно, крайне важно, насколько стабильной будет та политика, которая сегодня направлена на превращение электричества в опору автомобильного парка. В конце концов, энергетическая политика нередко носит «маятниковый» характер – сначала она нацеливается на одно, потом на другое, затем вновь на первое.

Тепловой разгон

EV уже производятся и присутствуют на рынке. Но как продукт для массового рынка электромобиль по-прежнему является большим экспериментом, перед которым все еще стоят серьезные барьеры.

Аккумуляторы должны быть менее громоздкими, иметь меньшую массу, быстрее заряжаться и дольше функционировать до подзарядки. Они также должны иметь большой срок службы, несмотря на непрерывную разрядку и подзарядку. К тому же необходимо продемонстрировать, что такие проблемы, как тепловой разгон – разрушительный нагрев, – у них отсутствуют. Помимо движения автомобиля аккумуляторы должны обеспечивать электроэнергией и разного рода устройства – от усилителя руля до кондиционера. Также необходимо существенно снизить стоимость^20.

Сегодня аккумуляторы являются объектом интенсивных и хорошо финансируемых исследований по всему миру. Организации, выполняющие их, конкурируют друг с другом – налицо глобальная «аккумуляторная гонка». В то же время нет единого мнения по поводу того, где на «кривой обучения» мы сейчас находимся и как скоро она пойдет вниз.

Вторая проблема – инфраструктура. Сегодняшняя автомобильная система не может функционировать без густой сети автозаправочных станций, создававшейся в течение десятилетий. Для большого парка электромобилей потребуется аналогичная сеть станций подзарядки. Одна машина в округе никаких сложностей для энергосистемы не создаст. Но что произойдет с трансформаторными подстанциями, если все жители одного, другого, третьего квартала одновременно поставят автомобили на подзарядку?21

К тому же необходимо смотреть дальше «ранних последователей». По словам бывшего генерального директора GM Рика Вагонера, в 1990-е гг. General Motors «очень серьезно дотировала EV1». Но если клиенты не хотят покупать, их тяжело убедить сделать это. EV должен привлечь массовый рынок. Для этого и в городских, и в сельских районах необходимо построить станции подзарядки, чтобы обеспечить удобство, надежность и доступность^22.

Правительство может только издавать директивы, создавать стимулы и предоставлять дотации. Находить автомобиль с подходящими ценой, функциональными возможностями, техническими характеристиками и надежностью должны сами покупатели. На это нужно время. В частности, важным фактором, влияющим на поведение клиентов, является так называемое беспокойство о пробеге – опасение, что автомобиль из-за разрядки аккумулятора встанет посреди дороги.

Ответом на потребности клиентов может быть структурирование этих потребностей – создание разных машин для разных целей. Маленьким электромобилем – современной версией упомянутых выше Detroit Electric и Baker Runabout – люди могут пользоваться для поездок по городу, а большим автомобилем с бензиновым двигателем или гибридным автомобилем – для поездок за пределы города. В то же время, как и при запуске любого другого нового продукта, всегда существует риск непредвиденных эффектов, которые могут оказать негативное влияние на восприятие EV как класса.

Существует еще и проблема обеспечения электроэнергией. Считается, что объем неиспользуемых генерирующих мощностей, особенно в ночное время, достаточен для обслуживания большого парка электромобилей. Но в случае значительного увеличения числа электромобилей энергосистему ожидает серьезное испытание. Что произойдет, если большинство людей будут подзаряжать EV не ночью, а в часы пикового потребления? Справится ли система с возросшей нагрузкой?

Возникают и другие вопросы. Помимо выбросов двигатель внутреннего сгорания создает шум. Поначалу отсутствие шума рассматривалось как существенное преимущество электромобилей (и гибридов). Однако звуки являются важной составляющей формирования сенсорной и ситуационной осведомленности как у водителей, так и у пешеходов и велосипедистов. Организации людей с нарушениями зрения заявили, что бесшумные автомобили представляют угрозу. В Японии автопроизводители, выполняя предписание правительственного Комитета по контрмерам в отношении бесшумных гибридных и других автомобилей, стали производить двигатели, издающие при работе звук. Эту проблему придется решить и США, и странам Европы.

Но каким должен быть звук? Карлос Гон также входит в группу исследователей Nissan, занимающихся этим вопросом. «Звук должен быть характерным для электромобиля, – сказал он, – приятным и не слишком громким»23.

Сначала азия

С учетом всех этих препятствий, где ожидать появления первого крупного рынка EV?

Благоприятные для распространения EV условия есть в ряде азиатских мегаполисов. Их физическая инфраструктура еще находится в процессе формирования, а потому там проще создать сеть станций подзарядки, чем в старых городах США и стран Европы. К тому же для этих мегаполисов характерен высокий уровень загрязнения воздуха, и недовольные жители требуют от властей улучшения его качества.

Плюсом для азиатских стран также может быть и то, что там у гораздо большей части потенциальных покупателей пока еще нет автомобиля. Это означает, что у них, в отличие от развитых стран, отсутствует сложившееся представление о том, какой «должна быть» машина по размеру и техническим характеристикам. К тому же многие жители азиатских мегаполисов, особенно китайских, уже имеют опыт эксплуатации EV, точнее, его двухколесной разновидности, электровелосипеда.

«Люди хотят иметь машину в семье, – сказал один китайский чиновник. – Правительство не может изменить это. Но оно может влиять на выбор вида машины». Новая политика свидетельствует, что Пекин хочет видеть рост доли электромобилей^24. Китайское правительство сделало «автомобили на новом источнике энергии» одним из семи стратегических секторов экономического развития. Приверженность этой линии подкрепляется существенными дотациями, благодаря которым EV становятся более привлекательными. Кроме того, администрации провинций и местные администрации осуществляют закупку EV для своих автомобильных парков, создавая рынок электромобилей^25.

Однако, несмотря на амбициозные цели, достижения Китая в 2012 г. в этой сфере оказались скромными. Первоначальные надежды на быстрое распространение EV в стране не оправдались, и будущее электромобилей в китайских мегагородах остается туманным^26.

Водородная магистраль

Электромобиль – не единственная возможность снизить выбросы до нуля. Теоретически очень привлекательны топливные элементы. Они аналогичны аккумуляторам в том, что генерируют электричество за счет химических реакций. У них также нет движущихся частей. Однако, в отличие от аккумулятора, который необходимо подзаряжать от внешнего источника электричества, и одноразовой химической батареи топливный элемент вырабатывает электричество, потребляя газообразный водород. Это своего рода батарея с газовым резервуаром. В топливном элементе происходит электрохимическая реакция водорода и кислорода, в результате которой образуются электричество и вода. Что немаловажно, топливные элементы могут конкурировать с жидким топливом по удельному энерговыделению.

Впервые водород и топливный элемент привлекли серьезное внимание автопроизводителей после выпуска Калифорнией в 1990 г. директивы о нулевых выбросах. Honda, Toyota и GM с тех пор являются приверженцами топливных элементов.

Однако внедрение топливных элементов сопряжено с серьезными сложностями. Сами топливные элементы – устройства, которые преобразуют водород или другой исходный химический материал в электричество, – дороги и требуют значительных инвестиций и прорывов для коммерциализации. Согласно одной оценке, чтобы топливные элементы стали экономически выгодными, их цену нужно снизить в 20 раз^27.

Дорог и водород, который сегодня используется главным образом на нефтеперерабатывающих и нефтехимических заводах. В чистом виде водород в природе не встречается. Его необходимо извлекать из чего-то. Сегодня водород получают в основном из природного газа, а теоретически его можно производить при помощи атомной энергии. Хранить и транспортировать водород для автомобилей технически сложно и дорого. Также необходимы существенные инвестиции в станции заправки водородом.

Будучи губернатором Калифорнии, Арнольд Шварценеггер с помпой открыл сеть станций заправки водородом, которые он окрестил «калифорнийской водородной магистралью к экологически чистому будущему». Однако на деле эта магистраль ушла не так далеко. К 2012 г. в штате насчитывалось всего 14 станций заправки водородом^28.

Еще один возможный вариант – топливный элемент на природном газе, а не на водороде, так называемый твердооксидный топливный элемент. Однако некоторые считают, что топливные элементы на природном газе больше подходят для стационарных установок, например для автономных генераторов, а не для автомобилей.

Природный газ

Потенциальным конкурентом EV является NGV – автомобиль, работающий на природном газе. Этот автомобиль с двигателем внутреннего сгорания, в котором в качестве топлива используется не бензин или дизельное топливо, а природный газ.

Хотя природный газ стоит значительно дешевле, чем бензин, автомобили, работающие на природном газе, составляют всего 1 % от общего числа легковых автомобилей в мире. Это в основном такси и другие машины в Азии и в Латинской Америке. Не так давно резкое увеличение объема продаж NGV наблюдалось в Италии в результате введения налоговых льгот. В США NGV составляют менее 0,1 % от общего числа автомобилей на дорогах^29.

Существенное увеличение количества NGV связано с серьезными сложностями, даже если не брать в расчет стоимость переоборудования бензинового автомобиля или изготовления автомобиля, работающего на природном газе. На создание сети станций заправки природным газом требуются миллиарды долларов. Из-за меньшей удельной энергоемкости природного газа автомобили, работающие на нем, имеют меньший пробег до заправки. Также у автомобиля, работающего на природном газе, уменьшается объем багажника, поскольку баллон для природного газа больше бензобака. К тому же NGV должен конкурировать с все более топливосберегающими, удобными традиционными автомобилями и с пользующимися значительной политической поддержкой автомобилями, работающими на биотопливе, и электромобилями.

Одним из возможных рынков для NGV являются централизованные парки такси, грузовиков и автобусов, которые ездят на относительно небольшие расстояния и которые можно легко и с небольшими затратами заправлять на центральной базе. Еще один возможный рынок – грузовики для дальних перевозок, которые могут работать на сжиженном природном газе (LNG). Но здесь свои сложности – потребность в терминалах для заправки LNG, более высокая стоимость грузовиков, работающих на LNG, и низкая удельная энергоемкость LNG по сравнению с дизельным топливом. Это также ограничивает вторичный рынок таких грузовиков, который имеет важное значение для бизнеса их владельцев.

Вместе с тем революция в сфере добычи сланцевого газа и последовавшее за ней значительное снижение цен на газ в Северной Америке создают стимул для использования природного газа в качестве транспортного топлива. Уже идет разработка новых двигателей для грузового транспорта, и прорабатываются возможности строительства сетей станций для заправки сжиженным природным газом на основных транспортных магистралях.

В России разница цен нефти и природного газа также может способствовать распространению автомобилей, работающих на газе.

Автомобили будущего

Электромобили, гибриды, автомобили на биотопливе, автомобили на природном газе, автомобили с более эффективным двигателем внутреннего сгорания, автомобили на топливных элементах в перспективе – соперничество за статус «автомобиля будущего» снова в разгаре. Не исключено, что это будет не «автомобиль», а «автомобили будущего». Предыдущее состязание, развернувшееся столетие назад, безоговорочно выиграл автомобиль с двигателем внутреннего сгорания по таким параметрам, как стоимость, удобство, технические характеристики и пробег. Но в этот раз победителей может быть несколько – разные автомобили для разных целей.

Так или иначе, почти абсолютное доминирование нефти в транспортной сфере рано или поздно завершится. Автомобили наверняка станут более эффективными. Это неизбежно. Администрация Обамы ввела новые нормы топливной эффективности, которые требуют снизить расход горючего до 4,4 л на 100 км к 2025 г., что должно очень сильно повлиять на потребление нефти. Электричество, скорее всего, будет играть более существенную роль благодаря гибридам и электромобилям. Значительные средства и усилия вкладываются в разработку биотоплива второго поколения. Также не исключено, что поиски экологически чистого, безопасного вида транспорта приведут к неожиданным решениям.

В формировании облика будущего важная роль отводится развивающимся странам. Они будут способствовать росту мирового автомобильного рынка, а также предопределять направление развития технологий и экологические стандарты. Китай уже обошел США и стал в 2009 г. крупнейшим автомобильным рынком в мире. Как следствие, политика правительств развивающихся стран будет оказывать все большее влияние на мировой автомобильный рынок. Вполне возможно, что однажды Китай благодаря динамизму своего рынка станет определяющей силой мировой автомобильной индустрии.

Ключевыми критериями для победы – или по крайней мере места рядом с победителем – будут топливная эффективность, воздействие на окружающую среду, энергетическая безопасность, стоимость и технические характеристики. Соперничество потребует существенных прорывов в сфере технологий и многомиллиардных инвестиций, и на него наверняка будут влиять преференции правительств. В условиях неопределенности компании стараются застраховаться от возможных потерь, делая ставки на предельно большое количество технологий. «Мы инвестируем многие миллиарды, инвестируем практически во все – от дизельного топлива до аккумуляторов», – сказал Дитер Цетше, генеральный директор Daimler.

«Мы пришли к выводу, что топливная эффективность имеет важное значение для всех покупателей, – отметил Билл Форд, глава компании Ford. – Но мы не знаем, какая технология станет победителем. Все (долгосрочные) прогнозы по объемам продаж сегодня не значат абсолютно ничего, потому как здесь слишком много значимых факторов. Это сродни бросанию дротика при игре в дартс»30.

Новое соперничество

Что же ожидает нефть и двигатель внутреннего сгорания? Возможно, доминирование, как и раньше, по крайней мере в течение следующих двух десятилетий. Но двигатели внутреннего сгорания станут гораздо более экономичными. Автомобили с двигателем внутреннего сгорания могут быстро влиться в сегодняшний автомобильный парк, и к тому же для них не требуется новая инфраструктура.

Двигатели внутреннего сгорания превосходно вырабатывают энергию в доступной форме. Секрет их успеха заключается в удельной энергоемкости жидкого топлива – проще говоря, нефти. Благодаря небольшим размерам и мощности бензиновый и дизельный двигатели и далее будут серьезными конкурентами для других технологий. К тому же имеются возможности для повышения топливной эффективности автомобилей – путем совершенствования бензиновых и дизельных двигателей или же «облегчения» автомобилей за счет применения новых материалов.

«Один из ключевых вопросов – как уменьшить вдвое потребление топлива автомобильным парком к 2035 г.», – отметил Джон Хейвуд, почетный профессор механики Массачусетского технологического института и бывший директор автомобильной лаборатории при MIT. «Мы можем производить автомобили в два раза более энергоэффективные, чем нынешние, – сказал он. – Вопрос только в том, сколько. Если это будет всего 15 % автомобильного парка, то толку мало. Если же это будет 95 %, влияние будет огромным»31.

Практически нет сомнений в том, что транспортная система в ближайшие десятилетия претерпит существенные изменения. Основное внимание по-прежнему будет сосредоточено на энергоэффективности и снижении выбросов. Если будут решены такие проблемы, как стоимость, сложность и масштабы, аккумуляторы постепенно начнут вытеснять нефть, становясь основной движущей силой мирового транспорта. Однако двигатель внутреннего сгорания вряд ли сдастся без боя. Исход нового соперничества, возможно, будет не столь определяющим, как исход соперничества между автомобилем с двигателем внутреннего сгорания и электромобилем немногим более столетия назад.

Но соперничество, несомненно, возобновилось. Его исход на многие десятилетия предопределит то, откуда мы будем черпать энергию, как будем использовать ее и кто будет победителем (или победителями). Однако говорить о том, кто именно совершит круг почета, пока рано.

Заключение: великая революция

Сади Карно, сын одного из военных министров Наполеона и сам солдат, а также ученый, был уверен, что одной из причин победы Великобритании в войне с Францией в начале XIX в. было ее превосходство в использовании энергии, в частности парового двигателя. В стремлении восстановить баланс и понять, как работает паровой двигатель, Карно занялся исследованием, результаты которого он изложил в 1824 г. в научной работе «Размышления о движущей силе огня и о машинах, способных развивать эту силу». К его разочарованию, тогда на нее мало кто обратил внимание. Через несколько лет Карно умер от холеры, но его научная работа оказала значительное влияние на научный мир, поскольку была первым системным анализом использования энергии человеком. Также она послужила базой для формулирования второго закона термодинамики, а «цикл Карно» стал одной из основ техники.

Но сам Карно не сомневался в значимости своего анализа. Он понимал, что описывает не только то, что происходит в двигателе, но и изменение уклада жизни людей, потому как изобретение «тепловых двигателей», использующих «горючие субстанции», «привело к великой революции в цивилизованном мире». Человечество, если не принимать во внимание рудиментарное использование энергии ветра и воды, вырвалось из зависимости от мускульной силы самого человека и животных. Это действительно была революция. Более столетия спустя Хайман Риковер попытался количественно оценить достигнутое. «Машинист локомотива использует энергию, эквивалентную энергии 100 000 человек, – сказал адмирал, – а пилот реактивного самолета – энергию, эквивалентную энергии 700 000 человек». Сегодня эти цифры гораздо больше.

Именно благодаря использованию энергии мир стал таким, каким он является сегодня. Результаты можно увидеть во всем, чем мы занимаемся в течение дня. Но можно ли рассчитывать на это и в будущем?

Рост потребления энергии в мире в ближайшие десятилетия будет весьма существенным. Прирост превысит всю энергию, использованную в мире в 1970 г. Этот рост станет мерилом успеха – процветания мировой экономики, повышения уровня жизни, улучшения благосостояния миллиардов людей, прежде живших в бедности. По нефти Северная Америка, Европа и Япония уже достигли максимума потребления. Ввиду демографической ситуации, повышения энергоэффективности и перехода на другие энергоресурсы потребление нефти там не будет меняться или начнет снижаться.

В развивающихся странах ситуация будет совершенно иной из-за глобализации потребления. В течение следующих двух десятилетий два миллиарда людей – примерно четверть населения планеты – получат существенную «прибавку к зарплате». Они перейдут из категории с доходом до $10 000 в год в категорию с доходом $10 000 – $30 000 в год. Даже если эффективность использования энергии существенно вырастет, рост их доходов обусловит значительное увеличение потребности в энергии. Как удовлетворить эту возросшую потребность? Какое сочетание источников энергии позволит сделать это без кризиса и конфронтации? Ответы на эти вопросы имеют большое значение для будущего человечества.

Вопрос безопасности, связанный с поставками, останется в числе ключевых. Как показывает практика, угрозы надежности и безопасности поставок могут возникать совершенно неожиданно. Кто мог подумать, что ураганы «Катрина» и «Рита», пронесшиеся над Мексиканским заливом, вызовут самые серьезные перебои в снабжении нефтью за всю историю Америки и потребуют поставки нефти из стран Европы и Японии? К тому же по мере развития экономики и технологий обеспокоенность в связи с энергетической безопасностью принимает новые формы. Десятилетие назад американо-китайские отношения не были критическим фактором в контексте глобальной энергетической безопасности. Интернет усилил риски для энергетической системы, для добычи нефти и газа, для трубопроводного транспорта и в особенности для системы электроснабжения, от которой зависит очень многое, в том числе и функционирование самого Интернета.

Большая часть энергоресурсов поступает с Ближнего Востока и Северной Африки, в частности из района Персидского залива, что делает его ключевым для безопасности поставок нефти и природного газа. Волна потрясений, прокатившаяся по Северной Африке и Ближнему Востоку, трансформировала политическую ситуацию в регионе и изменила отношения между правительствами и их народами. Вместе с тем эти потрясения оказали негативное влияние на геостратегический баланс, который является залогом стабильности. В результате повысилась неопределенность будущего региона, в котором сосредоточена значительная часть энергоресурсов планеты. Неопределенность, потенциальная политическая нестабильность, а также вероятность кризиса усиливают беспокойство в отношении уязвимости и энергетической безопасности. Противостояние по вопросу иранской ядерной программы добавляет напряженности. Представление о возросшем риске трансформируется в премию за риск в цене на нефть, которая отражает особенности новой геополитики региона.

Политика в сфере доступа к энергоресурсам и их добыче может оказывать существенное влияние на инвестиции и поставки и, соответственно, на энергетическую безопасность. Политика способна приводить к сокращению поставок и к ограничению доступа. Но последствия этого могут быть и позитивными в результате роста инвестиций и развития технологий. Так, в течение многих лет США импортировали две трети своей нефти. Однако сегодня они импортируют менее 40 % нефти в результате повышения топливной эффективности автопарка, наращивания собственной добычи нефти и более широкого использования биотоплива. Благодаря технологическому прогрессу штат Северная Дакота вышел на второе место в США по объему добычи нефти. Крупнейшим источником импортной нефти для США, которого с коммерческой точки зрения не существовало в 1970-е гг., стали канадские нефтеносные пески.

Обеспокоенность состоянием окружающей среды по-прежнему будет оказывать влияние на рынок энергоресурсов. Главный вопрос здесь – изменение климата и выбросы углекислого газа. Свыше 80 % энергии в мире дают, как их называл Карно, «горючие субстанции» – углеродсодержащие виды топлива. Через два десятилетия этот показатель, по прогнозам, будет составлять 75–80 %. Рост значимости проблемы изменения климата позволяет надеяться, что в дальнейшем доля ископаемого топлива начнет снижаться благодаря политическим мерам и новым технологиям.

Изменение климата – главная проблема, но есть и ряд других экологических проблем. При сжигании угля, который дает 40 % мировой выработки электроэнергии, в атмосферу попадают другие загрязнения. Две из наиболее важных инноваций, которые особенно значимы в контексте энергетической безопасности, – нефтеносные пески и сланцевый газ – столкнулись с серьезным противодействием. Одни хотят, чтобы в технологии их добычи были внесены изменения, другие – чтобы их не добывали вообще. От того, как эти проблемы будут разрешены, очень сильно зависит доступность энергоресурсов и безопасность их поставок. Авария на атомной электростанции «Фукусима-Дайити» в Японии заставила мир задуматься о целесообразности использования атомной энергии, а также ускорить разработку новых конструкций реакторов и пассивных элементов безопасности.

Отход от «горючих субстанций» Карно уже идет, но пока что мы находимся в самом начале этого процесса. С одной стороны, это переход от углеродсодержащих видов топлива, которые доминировали со времен промышленной революции, к безуглеродным видам топлива, а с другой – переход к более экономному использованию энергии и гораздо более высокому уровню энергоэффективности. В транспортной сфере переход к более высокой энергоэффективности уже очевиден как в плане пробега на литр бензина, так и в плане распространения гибридной технологии. Присутствие биотоплива будет расти, но на существенную рыночную долю оно выйдет, скорее всего, только после появления биотоплива второго поколения. Природный газ, похоже, становится транспортным топливом. Что же касается электромобиля, то пока рано давать прогнозы быстроты его проникновения в глобальный автомобильный парк.

В контексте будущего роста выделяется один сектор – производство электроэнергии. За следующие два десятилетия потребление электроэнергии в мире может вырасти почти вдвое. Возобновляемые источники энергии, главным образом гидроэнергия, в течение многих лет играют определенную роль в генерировании электроэнергии. Однако во многих странах увеличение их роли либо ограничивается, либо вообще блокируется защитниками окружающей среды. Еще одна существующая технология производства электроэнергии – использование геотермальной энергии, т. е. тепла из недр Земли. Но если в некоторых регионах геотермальная энергия играет важную роль, то в целом ее использование ограничивает геологический фактор.

Два новых безуглеродных источника электричества – ветровая и солнечная энергия. Здесь со времен «лучей надежды» 1970-х и начала 1980-х гг. наблюдается существенный прогресс. Дальнейшее развитие, которое должно привести к снижению стоимости, – дело времени. На сегодняшний день ветровая энергетика и солнечная энергетика, значимые сами по себе секторы, все еще малы с точки зрения масштабов электроэнергетики. Им по-прежнему необходимо продемонстрировать свою способность обеспечивать стабильную выработку электроэнергии в больших масштабах и при низкой стоимости, хотя, возможно, общество решит, что оно готово покрывать дополнительные затраты при помощи дотаций или налогов на выбросы углекислого газа. К тому же по мере роста значимости этих источников энергии все более актуальным становится вопрос их интеграции с энергосистемой.

Находимся ли мы на пороге нового этапа «великой революции» в сфере энергоресурсов? Как показывает история, переход на другой источник энергии обычно занимает много времени. Так, нефти на то, чтобы обойти уголь и стать энергоресурсом номер один, потребовалось почти 100 лет.

Темпы технического прогресса – не единственный фактор, влияющий на скорость перехода. Еще один фактор – закон большого периода разработки. Энергетическая система велика и сложна, в нее вложен огромный капитал. Темпы обновления для нее несопоставимы с темпами обновления, скажем, мобильных телефонов. Так, срок службы электростанции составляет 60 лет и больше. На крупном новом месторождении с начала разведки и до начала добычи проходит не менее 10 лет. Даже автомобильный парк, несмотря ежегодное представление новых моделей, обновляется не так уж быстро. На разработку новой модели уходит до пяти лет, а автомобильный парк обновляется примерно на 8 % в год.

И тем не менее ситуация может меняться быстро. На вывод сланцевого газа на рынок Северной Америки потребовалось два десятилетия. Однако после того, как он появился, всего за несколько лет кардинально изменилась экономика не только природного газа, но и его конкурентов от атомной энергии до ветровой энергии. Он также оказывает сильное влияние на глобальный LNG-бизнес.

В 2030 г. глобальное потребление энергии может быть на 30–40 % больше, чем сегодня. Структура источников энергии, скорее всего, не будет существенно отличаться от нынешней. Углеводороды будут давать 75–80 % энергии. Оказать значимое влияние на эту картину может целый ряд факторов – политическая нестабильность, военные конфликты, серьезные изменения в мировой экономике, изменения ценовой политики и регулирования, технологические прорывы. Но закон большого периода разработки по-прежнему действует. Посему на серьезные изменения в энергетической системе стоит рассчитывать только после 2030 г., когда кумулятивный эффект инноваций и технологического прогресса проявится в полной мере.

Пока же составляющих, от которых зависит будущее энергетики, очень много, их связи сложны, а расхождения в интересах и взглядах значительны. Все это делает формирование целостной «энергетической политики» непростой задачей. Более того, «энергетическая политика» зачастую формируется веяниями, которые даже не рассматриваются не как «энергетические» по своей сути, а как «экологические». Но, как показывает история, определенные принципы полезны при принятии решений в будущем.

Один из них заключается в том, что для начала следует уяснить масштабы, сложность и значимость энергетического фундамента мировой экономики независимо от того, каков ее объем – сегодняшние $70 трлн или $130 трлн, которые ожидаются через два десятилетия. Тут следует упомянуть о глобальном подходе, который признает вклад всего спектра энергетических вариантов. Знаменитое изречение Черчилля о надежности снабжения энергоресурсами – «разнообразие и только разнообразие» – актуально и сегодня. Помимо диверсификации нефтяных ресурсов, необходима и диверсификация источников энергии, которые условно можно разделить на традиционные и новые. Она отображает осознание того факта, что вариантов без риска не существует и что риски могут иметь разный характер.

Одним из высших приоритетов для растущей мировой экономики остается энергоэффективность. Определенные результаты в этой сфере уже достигнуты, и к тому же сегодня имеются технологии и инструменты, которых не было ранее. Реальный прогресс во многом будет определяться поведением и ценностями, а также инвестициями – новыми процессами, новыми заводами, новыми зданиями, новыми автомобилями. На пути к энергоэффективности множество препятствий – от финансирования до отсутствия возможности позировать перед телекамерами и «перерезать красную ленту».

Одной из фундаментальных ценностей общества сегодня является устойчивое развитие. Экологические приоритеты и впредь должны быть тесно увязаны с добычей и потреблением энергоресурсов. Их следует анализировать и оценивать по таким критериям, как воздействие, масштабы, затраты и выгоды, обеспечение доступа к энергоресурсу.

История «великой революции» Карно – от компании по производству паровых двигателей Джеймса Уатта в XVIII в. и компании по добыче нефти полковника Эдвина Дрейка в XIX в. до революции в сфере нетрадиционных источников нефти и газа, новейших стартапов в сфере экологически чистых технологий с Сэнд-Хилл-роуд и того, что зарождается в лабораториях сегодня, – демонстрирует, что прогресс в энергетической сфере является результатом инноваций и убежденности. Получение новых знаний и «применение науки» сопряжены со значительными расходами. Но без долгосрочной поддержки процесса обновления цена может быть гораздо больше.

Как вы уже видели, поиск включает множество составляющих. Но главная роль отводится поиску знаний, которые являются двигателем технологического прогресса и инноваций. Выражение Сади Карно «великая революция» попало, что называется, в яблочко. Но когда он писал эти слова, то скорее выдавал желаемое за действительное, поскольку находился в самом начале этого энергетического предприятия. Тогда вряд ли кто мог представить себе прогресс, которого человечество добьется менее чем за два столетия. Проблемы удовлетворения растущих потребностей в энергии в предстоящие десятилетия, обеспечения стабильной доступности ресурсов могут показаться ошеломляющими. С учетом масштабов так оно и есть. Для их успешного решения необходимы, среди прочего, ответственное и эффективное использование энергии, разумные решения, стабильные инвестиции, надлежащее государственное управление, сотрудничество, перспективное мышление и интеграция экологических аспектов в энергетические стратегии.

Что дает нам уверенность, так это наличие, пожалуй, самого важного ресурса из всех – человеческой креативности. Один известный геолог как-то сказал: «Нефть находят в умах людей». Мы же, немного перефразируя это изречение, можем сказать, что энергетические решения для XXI в. будут находить в умах людей по всему миру. И эта ресурсная база расширяется.

Глобализация спроса, возможно, предопределяет потребности завтрашнего дня. Но она сопровождается глобализацией инновационной деятельности. Получение знаний и применение науки становятся деятельностью мирового масштаба, а связи и взаимодействия, поддерживаемые и осуществляемые при помощи расширяющихся информационных и коммуникационных систем, многократно повышают темпы и воздействие того, чего можно добиться. Это означает, что ресурсная база знаний и креативности расширяется. Она будет подпитывать проницательность и изобретательность, которые позволят находить новые решения.

Это не слепая вера. Никто не знает, когда именно появятся инновации, изменяющие мир. Не существует и гарантий своевременности осуществления необходимых инвестиций и мудрости политики правительств. Конечно, периоды разработки могут быть большими, и расходы могут возрастать. Как показывает эта книга, риск конфликта, кризиса и прерывания поставок присутствует всегда. Ситуация может серьезно ухудшиться и привести к тяжелым последствиям. Поэтому очень важно поддерживать такие условия, которые способствуют расцвету креативности, потому как этот ресурс имеет решающее значение для решения проблем и обеспечения энергетической безопасности и устойчивости энергоснабжения процветающего, растущего мира. Это суть поиска, тут очень важны как технологии, так и человеческий дух, именно поэтому поиску и нет конца.

Благодарности

Я хотел бы выразить признательность многим людям, ведь работал я над этой книгой ни много ни мало пять лет.

Прежде всего мне очень повезло, что моим редактором в издательстве Penguin Press была Энн Годофф. Она поняла, какой эта книга может быть, до того, как это увидел я, помогла мне концептуализировать ее и продумать основные вопросы. Ее приверженность проекту в течение всего процесса работы имела очень важное значение. Я глубоко благодарен ей.

Я признателен Вирджинии Смит, также из Penguin Press, за заботу и вдумчивое редактирование. Я хотел бы выразить признательность и другим сотрудникам Penguin Press, в особенности Джону Шарпу, Аманде Дьюи, Трейси Лок и Элизабет Каламари.

Я очень благодарен членам команды, с которой работал в ходе сбора материала для этой книги. В течение нескольких лет Леви Тиллеманн-Дик, молодой талантливый ученый, вкладывал в это предприятие свое понимание, креативность и силу духа. Его тонкий анализ и видение значили для меня очень много. Его собственная работа о втором выходе на сцену электромобиля станет важным вкладом в развитие энергетики. Джефф Мейер, который присоединился к команде в критический момент, был полностью предан этому проекту. Мне очень помогли его мнение, любопытство, исследования, а также опыт. И Леви, и Джефф понимали, что последняя миля может быть очень длинной, но прошли ее вместе со мной до финишной черты.

Эйми Кипп со знанием дела управляла всем, что требовало управления, осуществляла координацию и поддерживала баланс. Я очень рассчитываю на нее и в дальнейшем и очень ей благодарен. Эллен Перкинс держала под контролем работу с рукописью и знала ее содержимое как никто другой.

Сьюзан Глак из William Morris Endeavor заинтересовалась этой книгой сразу же. Я полностью полагался на ее мнение как агента, читателя и друга. И конечно же, я очень благодарен своему старому другу Джиму Уайатту, который настоял на том, чтобы я взялся за эту книгу.

Я также признателен Уильяму Гудледу, Карен Браунинг и Лоре Стикни из лондонского отделения Penguin Press за издание этой книги в Великобритании.

Я хотел бы поблагодарить Стива Вайсмана, талантливого писателя и тонкого критика, за его советы, тщательную вычитку и дружеское отношение в рамках многих проектов в течение долгих лет. Также я благодарен Джеймсу Розенфилду, с которым мы основали организацию, известную теперь как IHS Cambridge Energy Research Associates (IHS CERA). Когда я работал над книгой, он привносил в это предприятие свою привычную строгость и чувство структуры.

Фотораздел был самостоятельным проектом. Сделать из него отдельную историю мне помогла превосходная команда. Особенно я благодарен Рут Мендел, эксперту по визуальным представлениям, обладающей даром вводить фотографию в повествование. Маргарет Джонсон, большой знаток архивов и мастер рассказывать истории при помощи изображений, очень вовремя присоединилась к моей команде. Талантливая и креативная Кэти Нейв проделала большую работу, превратив разрозненные изображения в единое целое.

Здесь я выражаю особую благодарность и признание Сью Лине Томпсон, с которой мы плодотворно сотрудничали в течение всех этих лет. Она визуализировала и концептуализировала фотораздел. Также я благодарен ей за привнесенные дух и мудрость, причем не только в эту книгу, но и в «Добычу» и «Командные высоты» (Commanding Heights).

Я благодарю Джинни Мейсон за ее превосходные карты и Шона Макнотона за великолепную графику. Созданные ими изображения помогли добавить географию и цифры в повествование. Пит Рашуорт из IHS также очень помог с картами. Что касается рукописи, я благодарю Энтони Мартинеса, который сотрудничал со мной в начале работы и помог определиться с направлением, а также Расса Бернса и Мэтта Вреденбурга, которые плодотворно поработали с документами. Фреда Амар присоединилась к нашей команде на завершающем этапе.

Джерр Стед, генеральный директор IHS, поддерживал этот проект с самого начала и высказывал соображения в течение всей работы. Именно благодаря его руководству IHS сегодня является ведущей организацией в своей сфере деятельности. Я хотел бы поблагодарить и других сотрудников IHS – Скотта Ки, Майка Салливана, Стива Грина, Джейн Окун Бомбу, Джонатана Гира, Джеффа Сиссона и Дэйва Карлсона, а также Рича Уокера и Эда Маттикса.

В IHS CERA мне посчастливилось работать с превосходными коллегами, которые каждый день со знанием дела помогают выстраивать глобальную картину энергетики. Все они помогли мне тем или иным образом, и я благодарен им. Особенно хотелось бы отметить тех, кто читал и критически оценивал книгу или внес существенный вклад иного рода, – Бхушана Бахри, Джеймса Беркхарда, Тейна Густафсона, Дэвида Хоббса, Питера Джексона, Лоренса Маковича, Джеймса Плака, Мэтта Сэйгерса, Шанкари Сринивасан, Джоун-Лин Ванга и К. Ф. Яна.

В число коллег по CERA, которые также внесли определенный вклад и помогли мне, входят: Атул Арья, Мэри Барселла, Аарон Брейди, Жан-Мари Шевалье, Джеймс Клад, Джеки Форрест, Тиффани Груд, Саманта Гросс, Кейт Хардин, Джон Харрис, Боб Инсон, Ручир Кадакиа, Мэтт Каплан, Алекс Клейн, Роб Лакаунт, Джефф Марн, Томас Маслин, Вольфганг Молер, Гиг Мулино, Дэвид Рани, Лоран Русекас, Сьюзан Рут, Дэн Райан, Уэйд Шейфер, Энрике Сира, Лита Смит, Пит Старк, Майкл Стоппард, Сяолу Ван, Ирина Замарина и Сичжоу Чжоу.

Я также хотел бы поблагодарить коллег-экспертов из родственных организаций – IHS Global Insight, IHS Jane’s, IHS Herold и IHS Emerging Energy Research. Я признателен всем, кто читал части рукописи и помог мне осмыслить и понять некоторые моменты, – Уильяму Антолису, Нариману Бехравешу, Кристоферу Бомэну, Саймону Блейки, Лену Блаватнику, Джону Брауни, Кай Цзинь-Йону, Джемилу Дандани, Джону Дойчу, Эрике Даунс, Чарльзу Эбинджеру, Дэниелу Эсти, Кристоферу Фраю, Джону Фриттсу, Дэвиду Голдвину, Питеру Горелику, Тодду Харви, Джону Хаймлиху, Майклу Хоффману, Крису Ханту, Джеку Айлу, Султану аль-Джаберу, Яну Калицки, Йорико Кавагути, Дугу Киммелману, Пьеру Лапейру, Ричарду Лестеру, Дэвиду Лойшену, Роберту Магвайру, Майклу Маковски, Эрнесту Моницу, Эдварду Морсу, Ибрахиму аль-Муханне, Мойзесу Наирну, Масахисе Наито, Кеннету Поллаку, Питеру Роузу, Тайлеру Присту, Дэвиду Рубенстайну, Ли Шипперу, Гордону Ширеру, Джорджу Шульцу, Фрэнку Веррастро, Чарльзу Уолду, Джулиан Уэст, Мэйсону Уиллричу, Джеймсу Уилсону, Барри Уортингтону и Артуру Яну.

Также я благодарен Строубу Тэлботту и Bookings Institution за возможность принять участие в инициативе по продвижению энергетической безопасности и председательствовать на круглом столе, посвященном вопросам энергетической безопасности; Клаусу Швабу, представляющему Всемирный экономический форум, а также Роберто Бокку и Павелу Конзале, представляющим его энергетическое сообщество; Ричарду Левину, Джону Гаддиса и Эрнесто Зедилло за возможность общаться на регулярной основе с преподавателями и студентами Йельского университета; Патти Домм и ее коллегам из CNBC; Фреду Смиту, Робби Даймонду и всей команде из Securing America’s Future Energy.

Наконец, я выражаю огромную благодарность своей семье, моим главным помощникам и самым строгим критикам. С течением времени они научились быть терпеливыми и снисходительными, по крайней мере до определенного момента. Алекс и Ребекка привнесли свои знания истории и взгляды в это повествование. Моя супруга Анджела Стент принимает активное участие во всех моих книжных проектах. Эта книга определенно выглядит лучше благодаря ее тщательному анализу и критической оценке. Ее любовь и поддержка ощущалась на протяжении всей работы. Моя признательность ей безгранична.

Дэниел Ергин

Примечания

Предисловие

1. George H. W. Bushand Brent Scowcroft, A World Transformed (New York: Vintage, 1999), p. 312 (“Nothing will happen”); “The Gulf War,” Frontline, PBS, aired January 9, 1996 (Egypt’s president); cable, U. S. Embassy in Baghdad to Secretary of State, July 25, 1990 (“disputes”); Al-Hayat, March15, 2008.

2. Bushand Scowcroft, A World Transformed, p. 317 (“crisis du jour”); Richard Haass, War of Necessity, War of Choice: A Memoir of Two Iraq Wars (New York: Simon and Schuster, 2009), pp. 61–62; interview with Boyden Gray.

3. Bushand Scowcroft, A World Transformed, pp. 330, 365.

4. Haass, War of Necessity, War of Choice, p. 148 (“classic containment”); Martin Indyk, Innocent Abroad: An Intimate Account of American Peace Diplomacy in the Middle East (New York: Simon and Schuster, 2009), pp. 40–43, 165 (“dual containment”); Charles Duelfer, Hide and Seek: The Search for Truth in Iraq (New York: Public Affairs, 2009), pp. 117–60.

5. Interview with James Placke; Jeffrey Meyer and Mark Califano, Good Intentions Corrupted: The Oil-for-Food Scandal and the Threat to the U. N. (New York: Public Affairs, 2006), ch. 4; Independent Inquiry Committee into the United Nations Oil-for-Food Programme, Report on the Manipulation of the Oil-for-Food Programme, United Nations, October 27, 2005.

6. Haass, War of Necessity, War of Choice, p. 162.

7. Joseph Stanislaw and Daniel Yergin, “Oil: Reopening the Door,” Foreign Affairs 72, no. 4 (1993), pp. 81–93.

Глава 1. Россия возвращается

1. New York Times, December 26, 1991.

2. Interview with Valery Graifer.

3. Vagit Alekperov, introduction to Dobycha, the first Russian edition of The Prize.

4. Yegor Gaidar, Collapse of an Empire: Lessons for Modern Russia, trans. Antonina Bouis (Washington, DC: The Brookings Institution, 2007), p. 102.

5. Interview with Mikhail Gorbachev, Commanding Heights; Thane Gustafson, Crises Amid Plenty: The Politics of Soviet Energy under Brezhnev and Gorbachev (Princeton: Princeton University Press, 1989), pp. 103–36.

6. Gaidar, Collapse of an Empire, pp. 105–9, 239.

7. Interview with Yegor Gaidar; Thane Gustafson, Wheel of Fortune: The Politics of Russian Oil Under Yeltsin and Putin (forthcoming), p. 10 (government computers); Anders Aslund, Russia’s Capitalist Revolution: Why Market Reform Succeeded and Democracy Failed (Washington, DC: Peterson Institute for International Economics, 2007), p. 107 (“wildly”).

8. Gustafson, Wheels of Fortune, p. 1.

9. Interview with Vagit Alekperov (“revelation”); Gustafson, Wheel of Fortune, pp. 5–14, 54 (“destroying the oil sector”); Vagit Alekperov, Oil of Russia: Past, Present, and Future (Minneapolis: East View Press, 2011), p. 324.

10. Alekperov, Oil of Russia, p. 326; Vadim Volkov, Violent Entrepreneurs: The Use of Force in the Making of Russian Capitalism (Ithaca: Cornell University Press, 2002), ch. 6.

11. Interview with Vagit Alekperov (“hardest thing”); Alekperov, introduction to Dobycha (“Soviet legacy”); Gustafson, Wheel of Fortune, p. 38 (walk to work).

12. Chrystia Freeland, Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution (London: Abacus, 2009), pp. 114–23, ch. 8; David E. Hoffman, The Oligarchs: Wealthand Power in the New Russia (New York: Public Affairs, 2005), chs. 5, 12.

13. Freeland, Sale of the Century, pp. 187, 384; Hoff man, The Oligarchs, ch. 18; Mikhail Fridman, “How I Became an Oligarch,” Speech, Lvov, November 14, 2010.

14. Interviews with Archie Dunham and Lucio Noto.

15. Interview with Archie Dunham.

16. Wall Street Journal, September 27, 2010.

17. John Browne, Beyond Business (London: Weidenfeld and Nicolson, 2010), ch. 8.

18. John Browne, pp. 144–51; German Khan interview in Vedomosti, January 20, 2010.

19. Peter Baker and Susan Glasser, Kremlin Rising: Vladimir Putin’s Russia and the End of the Revolution (Potomac Books, 2007), chs. 15, 17; Vladimir Putin, First Person: An Astonishingly Frank Self-Portrait by Russia’s President (New York: Public Affairs, 2000); Angela Stent, “An Energy Superpower” in Kurt Campbell and Jonathon Price, The Politics of Global Energy (Washington, D. C.: Aspen Institute, 2008), pp. 78, 95.

20. Igor Sechin, Presentation to Financial Analysts, New York City, April 18, 2012; Putin in The Economist, September 3, 2011.

21. BP and Rosneft press conference, March 21, 2013.

Глава 2. Каспийское дерби

1. Peter Hopkirk, The Great Game: The Struggle for Empire in Central Asia (New York: Kodansha International, 1994), p. 1.

2. New York Times, April 26, 2005.

3. Strobe Talbott, “A Farewell to Flashman: American Policy in the Caucasus and Central Asia,” speech, July 21, 1997.

4. New York Times, October 4, 1998 (“our strategy”); Jan Kalicki, “Caspian Energy at the Crossroads,” Foreign Affairs, September – October 2001.

5. Robert Tolf, The Russian Rockefellers: The Saga of the Nobel Family and the Russian Oil Industry (Stanford: Hoover Institution Press, 1976), pp. xiv (“Russian Rockefeller”), 53–55; Steve LeVine, The Oil and the Glory: The Pursuit of Empire and Fortune on the Caspian Sea (New York: Random House, 2007), p. 146; Ronald Suny, “A Journeyman for the Revolution: Stalin and the Labor Movement in Baku,” Soviet Studies, no. 3, 1972; Simon Sebag Montefiore, Young Stalin (New York: Vintage, 2008), p. 187 (“the Oil Kingdom”).

6. Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York: Free Press, 2009), p. 220 (“The Bolsheviks will be cleared”); Geoffrey Jones, The State and the Emergence of the British Oil Industry (London: Macmillan, 1981), pp. 209–11 (Bolsheviks); Alexander Stahlberg, Bounden Duty: The Memoirs of a German Officer, 1932–1945, trans. Patrica Crampton (London: Brassey’s, 1990), pp. 226–27 (“Baku oil”).

7. LeVine, The Oil and the Glory, pp. 50–51; Jeffrey Goldberg, “The Crude Face of Global Capitalism,” New York Times, Sunday Magazine, October 4, 1998.

8. LeVine, The Oil and the Glory, p. 209 “all roads”; Terry Adams, “Baku Oil Diplomacy and ‘Early Oil’ 1994–1998: An External Perspective,” in Azerbaijan in Global Politics: Crafting Foreign Policy (Baku: Azerbaijan Diplomatic Academy, 2009), p. 228 (“disruptive”).

9. LeVine, The Oil and the Glory, p. 179 (“native son”); Heydar Aliyev, interview, Azerbaijan International, Winter 1994, pp. 7–9 (“core leadership”).

10. Adams, “Baku Oil Diplomacy,” p. 2 (“Mission Impossible”).

11. “Early Oil Northor West,” Report, n. d.

12. Interview with Jan Kalicki.

13. LeVine, The Oil and the Glory, p. 350.

14. John Browne, speech, CERA “Tale of Three Seas” Conference, June 20, 2001; Frank Verrastro, “Caspian and Central Asia: Lessons Learned from the BTC Experience,” Center for Strategic and International Studies, White Paper, April 2009 (“arrange and negotiate”).

15. David Woodward to author (fax machine).

16. Nick Butler, “Energy: The Changing World Order,” speech, July 5, 2006 (“engineering project”); Washington Post, October 4, 1998 (“real country”).

Глава 3. По ту сторону Каспия

1. Nursultan Nazarbayev, The Kazakhstan Way, trans. Jan Butler (London: Stacey International, 2008), pp. 88–89; Steve LeVine, The Oil and the Glory: The Pursuit of Empire and Fortune on the Caspian Sea (New York: Random House, 2007), pp. 97–100.

2. Nazarbayev, The Kazakhstan Way, p. 93 (“raw materials”); LeVine, The Oil and the Glory, p. 92 (“frozen in time”).

3. LeVine, The Oil and the Glory, pp. 93–94.

4. Yegor Gaidar, Days of Defeat and Victory, trans. Jane Ann Miller (Seattle: University of Washington Press, 1999), p. 39 (“trump card”); Nazarbayev, The Kazakhstan Way, pp. 1, 112 (“coma,” “fundamental principle”); Nursultan Nazarbayev, Without Right and Left (London: Class Publishing, 1992), p. 148 (“appendage”); LeVine, The Oil and the Glory, p. 117.

5. Nazarbayev, The Kazakhstan Way, pp. 95–96 (“contract,” Yeltsin); interview with Richard Matzke; LeVine, The Oil and the Glory, p. 239 (“prolonged and bitter”); Washington Post, October 6, 1998 (“their oil”).

6. LeVine, The Oil and the Glory, p. 253.

7. Interviews with Ronald Freeman, Lucio Noto, and Jan Kalicki.

8. Interview with Richard Matzke.

9. The Wall Street Journal, August 28, 2007; Petroleum Intelligence Weekly, October 18, 2010.

10. Kabildyn cited a book… need to searchout…

11. John J. Maresca, testimony, U. S. House of Representatives Committee on International Relations, Subcommittee on Asia and the Pacific, February 12, 1998 (“Central Asia,” cost-effectiveness); Interview with John Imle and Marty Miller; Steve Coll, Ghost Wars: The Secret History of the CIA, Afghanistan, and Bin Laden, from the Soviet Invasion to September 10, 2001 (New York: The Penguin Press, 2004), pp. 309–10.

12. Mikhail Gorbachev, “Soviet Lessons from Afghanistan,” International Herald Tribune, February 4, 2010.

13. Ahmed Rashid, Taliban: Militant Islam, Oil and Fundamentalism in Central Asia (New York: Yale University Press, 2000), ch. 3 (Islamic Emirate).

14. Christian Science Monitor, February 9, 2007 (“alien”); interviews; Washington Post, October 5, 1998 (“implement”).

15. Coll, Ghost Wars, pp. 309–13 (“no policy,” “authorized”); interview with John Imle; “Political and Economic Assessment of Afghanistan, Iran, Pakistan, and Turkemnistan/Russia,” Unocal Report, September 3, 1996 (“involvement”).

16. Unocal Report (“scenario”); Coll, Ghost Wars, pp. 331, 342 (“spiritual leaders”).

17. Rosita Forbes, Conflict: Angora to Afghanistan (London: Cassell, 1931), p. xvi (“anathema”); interviews with John Imle and Marty Miller.

Глава 4. Супермейджеры

1. Kenichi Ohmae, The Borderless World: Power and Strategy in the Interlinked Economy (New York: HarperCollins, 1991).

2. The New York Times, December 1, 1997 (“reasonable”); Petroleum Intelligence Weekly, December 8, 1997 (“economic stars”).

3. Carmen Reinhart and Kenneth Rogoff, This Time Is Different: Eight Centuries of Financial Folly (Princeton: Princeton University Press, 2009), pp. 18, 157 (“darling”); Timothy J. Colton, Yeltsin: A Life (New York: Basic Books, 2008), p. 411–15 (93 percent); interview with Stanley Fischer, Commanding Heights; interview with Robert Rubin, Commanding Heights.

4. New York Times, December 26, 1998 (“understatement”), January 10, 1999 (cafeteria).

5. Interview with Robert Maguire (“roster”); Petroleum Intelligence Weekly, August 31, 1998 (“Were he alive today”); Douglas Terreson, “The Era of the Super-Major,” Morgan Stanley, February 1998.

6. Ronald Chernow, Titan: The Life of John D. Rockefeller Sr. (New York: Random House, 1998), pp. 554–55; Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York: Free Press, 2009), chs. 2, 5.

7. Interview with Lucio Noto (“could survive”).

8. Interview with Laurance Fuller; interview with John Browne; interview with Samuel Gillespie; John Browne, Beyond Business (London: Weidenfeld and Nicolson, 2010), pp. 67–71; Joseph Pratt, Prelude to Merger: A History of Amoco Corporation, 1973–1998 (Houston: Hart Publications: 2000), pp. 85–86; U. S. Federal Trade Commission, “BP/Amoco Agree to Divest Gas Stations and Terminals to Satisfy FTC Antitrust Concerns,” press release, December 30, 1998 (“competition”); Amoco Corp., Proxy Statement/Prospectus, October 30, 1998.

9. Browne, Beyond Business, p. 72 (“lap of BP”).

10. Interviews with Lee Raymond, Samuel Gillespie, and Lucio Noto; Exxon Corp., Form S-4 Registration Statement Under the Securities Act of 1933, April 5, 1999; New York Times, December 1, 1998.

11. William J. Baer, testimony, U. S. House of Representatives Committee on Commerce, Subcommittee on Energy and Power, March10, 1999.

12. Wall Street Journal, December 1, 1999.

13. Robert Pitofsky, testimony, U. S. Senate Committee on Commerce, Science, and Transportation, Subcommittee on Consumer Affairs, April 25, 2001 (“prices high”); Jeremy Bulow and Carl Shapiro, “The BP Amoco-ARCO Merger: Alaskan Crude Oil (2000),” in The Antitrust Revolution, ed. John Kwoka Jr. and Lawrence White (New York: Oxford University Press, 2008), p. 141 (half a cent), p. 149 (“protect competition”); Browne, Beyond Business, pp. 73–74.

14. Interviews with Thierry Desmarest and Vera de Ladoucette.

15. Interviews with David O’Reilly and William Wicker, New York Times, October 17, 2000 (Bijur).

16. Washington Post, November 19, 2001; interview with Archie Dunham.

17. Interview with Mark Moody-Stuart; Keetie Sluyterman, Keeping Competitive in Turbulent Markets 19 History of Royal Dutch Shell (Oxford: Oxford University Press, 2007), pp. 381–95.

18. Interview withDavid O’Reilly.

Глава 5. Нефтегосударство

1. Moises Naim, Paper Tigers and Minotaurs: The Politics of Venezuela’s Economic Reform (Washington, DC: Carnegie Endowment, 1993), p. 19; Herbert Adams Gibbons, The New Map of South America (London: Jonathan Cape, 1929), pp. 249, 252–53.

2. Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York: Simon and Schuster, 1990), p. 507 (“the devil”).

3. Terry L. Karl, The Paradox of Plenty: Oil Booms and Petro-States (Berkeley: University of California Press, 1997); Michael L. Ross, “The Political Economy of the Resource Curse,” World Politics 51 (1999): 297–322 (“ rent-seeking behavior”); Christina Marcano and Alberto Barrera Tyszka, Hugo Chávez, trans. Kristina Cordero (New York: Random House, 2007), p. 15 (Venezuelan academics).

4. Naim, Paper Tigers and Minotaurs, p. 24 (“reversed Midas touch”); interview with Ngazi Okonjo-Iweala.

5. Karl, The Paradox of Plenty, p. 71, 123 (“change the world!” “couldn’t lose”); Marcano and Tyszka, Hugo Chávez, p. 5 (“magical liquid”); Gustavo Coronel, The Nationalization of the Venezuelan Oil Industry: From Technocratic Success to Political Failure (Lexington, MA: Lexington Books, 1983).

6. Karl, The Paradox of Plenty, p. 72 (“trap”); Naim, Paper Tigers and Minotaurs, pp. 34–35.

7. Marcano and Tyszka, Hugo Chávez, p. 59; Naim, Paper Tigers and Minotaurs, pp. 100–4.

8. Marcano and Tyszka, Hugo Chávez, pp. 4, 29, 43.

9. Marcano and Tyszka, Hugo Chávez, ch. 17.

10. Interview with Luis Giusti.

11. Interview with Luis Giusti.

12. Middle East Economic Survey, December 8, 1997 (Jakarta).

13. The New York Times, December 6, 1998 (“reeling”).

14. Interview with Luis Giusti (fire Giusti); Nicholas Kozloff, Hugo Chávez: Oil, Politics, and the Challenge to the U. S. (New York: Palgrave McMillan, 2006), p. 13; BusinessWeek (International Edition), October 26, 1998; Marcano and Tyszka, Hugo Chávez, p. 107 (Caldera).

15. Chávez quotes in New York Times, April 10, 1999, May 2, 1999, July 27, 2000; Richard Gott, Hugo Chávez and the Bolivarian Revolution (London: Verso, 2005), p. 13 (“same sea”).

16. Brian A. Nelson, The Silence and the Scorpion: The Coup Against Chávez and the Making of Modern Venezuela (New York: Nation Books, 2009), pp. 125–26 (chief of security); New York Times, July 28, 2000 (“annihilate,” “devils”).

17. Bernard Mommer, Changing Venezuelan Oil Policy, Oxford Institute for Energy Studies, April 1999; Middle East Economic Survey, July 8, 2002.

18. Gott, Hugo Chávez and the Bolivarian Revolution, p. 170.

19. Petroleum Intelligence Weekly, September 18, 2000 (“soaring oil prices”), September 25, 2000 (“brewing energy crisis”).

Глава 6. Глобальный сбой

1. Adam Smith, Paper Money (New York: Summit Books, 1981), p. 229.

2. Petroleum Intelligence Weekly, November 11, 2002.

3. Cristina Marcano and Alberto Barrera Tyszka, Hugo Chávez: The Definitive Biography of Venezuela’s Controversial President (New York: Random House, 2007), p. 145 (“a great human network”); Brian A. Nelson, The Silence and the Scorpion: The Coup Against Chávez and the Making of Modern Venezuela (Nation Books: New York, 2009), pp. 14, 74.

4. Marcano and Tyszka, Hugo Chávez, pp. 173, 175, 180.

5. Nelson, The Silence and the Scorpion, pp. 246–47.

6. Interview with Ngozi Okonjo-Iweala.

7. Ricardo Soares de Oliveira, Oil and Politics in the Gulf of Guinea (New York: Columbia University Press, 2007), pp. 73–79; Nicholas Shaxson, Poisoned Wells: The Dirty Politics of African Oil (New York: Palgrave Macmillan, 2007), pp. 16–19; Xavier Sali-i-Martin and Arvind Subramanian, “Addressing the Natural Resource Curse: An Illustration from Nigeria,” International Monetary Fund Working Paper, July 2003; Peter M. Lewis, Growing Apart: Oil, Politics, and Economic Change in Indonesia and Nigeria (Ann Arbor: University of Michigan Press, 2007), ch. 5.

8. Transparency International, Global Corruption Report 2004.

9. WAC Global Services, “Peace and Security in the Niger Delta: Conflict Expert Group Baseline Report,” Working Paper for SPDC, December 2003 (“criminalization”); Stephen Davis, The Potential for Peace and Reconciliation in the Niger Delta, Coventry Cathedral, February 2009, pp. 67–68, 101–33 (“new dimension”); Stephen Davis, “Prospects for Peace in the Niger Delta,” presentation, CSIS Africa Program, June 15, 2009; IRIN Africa, “Nigeria: Piracy Report Says Nigerian Waters the Most Deadly,” July 27, 2004 (“international waters”); Petroleum Intelligence Weekly, October 4, 2004 (“pushed”).

10. Jane’s World Insurgency and Terrorism, “Nigeria Delta Groups,” March 6, 2006.

11. Financial Times, June 7, 2006 (Greenspan).

12. National Oceanic and Atmospheric Administration, “Hurricane Katrina: A Climatological Perspective, Preliminary Report,” October 2005; Ivor van Heerden and Mike Bryan, The Storm: What Went Wrong and Why During Hurricane Katrina– the Inside Story from One Louisiana Scientist (New York: Viking, 2006), ch. 4.

13. U. S. Department of Energy, Impact of the 2005 Hurricanes on the Natural Gas Industry in the Gulf of Mexico Region: Final Report 2006, p. 2; U. S. Department of Energy, “Hurricanes Katrina and Rita Chronology”; U. S. Department of Energy, “Department of Energy’s Hurricane Response Chronology, as Referred to by Secretary Bodman at Today’s Senate Energy and Natural Resources Committee Hearing,” October 27, 2005.

Глава 7. Война в Ираке

1. Interview with Philip Carroll. Michah Sifry and Christopher Cerf, The Iraq War Reader: History, Documents, and Opinions (New York: Simon and Schuster, 2003), p. 618 (“addiction”); Richard Haass, War of Necessity, War of Choice: A Memoir of Two Iraq Wars (New York: Simon and Schuster, 2009), p. 162; Paul Pillar, “Intelligence, Policy, and the War in Iraq” Foreign Affairs 85, no. 2 (2006) (“broad consensus”), p. 20; Report to the President, March31, 2005, The Commission on the Intelligence Capabilities of the United States Regarding Weapons of Mass Destruction, pp. 157–87.

2. New York Times, February 10, 2003 (“indisputable”); interview (“no evidence”).

3. New York Times, October 7, 2004 (“deceiving”); Sifry and Cerf, The Iraq War Reader, p. 413 (chemical and biological); interview.

4. Catherine Collins and Douglas Frantz, Fallout: The True Story of the CIA’s Secret War on Nuclear Trafficking (New York: Free Press, 2011), p. 23; Laura Bush, Spoken from the Heart (New York: Scribner, 2010), pp. 242, 277; George W. Bush, Decision Points (New York: Crown, 2010), p. 253; Haass, War of Necessity, War of Choice, p. 234 (“unable to prevent”); Pillar, “Intelligence, Policy, and the War in Iraq,” p. 21 (“any analysis”).

5. Thomas E. Ricks, Fiasco: The American Military Adventure in Iraq (New York: Penguin Press, 2007), chs. 2–3; interview with John Negroponte (“toughest message”).

6. The New York Times, August 27, 2002 (“infinitely more difficult”); Sifry and Cerf, The Iraq War Reader, p. 269 (“materialize”); Ricks, Fiasco, p. 30; George Packer, The Assassin’s Gate: America in Iraq (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2005), ch. 4; Michael R. Gordon and Bernard E. Trainor, Cobra II: The Inside Story of the Invasion and Occupation of Iraq (New York: Random House, 2006), pp. 72–73.

7. Haass, War of Necessity, War of Choice, p. 206 (“true threat”); Ricks, Fiasco, pp. 5, 65 (“not have an easy time”).

8. Interview with John Negroponte.

9. Bob Woodward, Plan of Attack (New York: Simon and Schuster, 2004), p. 323; interview (“proposal to invest”).

10. Donald Rumsfeld, “The Future of Iraq,” speech, School of Advanced International Studies, Johns Hopkins University, Washington, DC, December 5, 2005 (“speed and agility”); Washington Post, February 27, 2003 (Gen. Shinseki); Donald Rumsfield, “Beyond Nation Building,” speech, Intrepid Sea-Air-Space Museum, New York City, February 14, 2003; Gordon and Trainor, Cobra II, pp. 459, 506 (Franks). Also Donald Rumsfeld, Known and Unknown: A Memoir (New York: Sentinel, 2011), pp. 482–83; 649–51.

11. Pillar, “Intelligence, Policy, and the War in Iraq,” p. 22 (“strong wind”); Brent Scowcroft, “Don’t Attack Saddam,” Wall Street Journal, August 15, 2002; interview with Brent Scowcroft; Haass, War of Necessity, War of Choice, p. 226 (“all else is jeopardized”); International Monetary Fund, “Iraq: Macroeconomic Assessment,” October 21, 2003 (government revenues); Ricks, Fiasco, pp. 96–98 (“its own reconstruction”).

12. Gordon and Trainor, Cobra II, p. 459.

13. Interview with Philip Carroll; Thomas Ghadhban, CERA, “Expansion of Iraq’s Crude Oil Production Capacity,” presentation, “Tale of Three Cities” conference, January 20–22, 2006 (twenty-three were put into production); Issam al-Chalabi, “Oil in Postwar Iraq,” presentation, CERA “Tale of Three Cities” conference, January 11–13, 2003.

14. Interview with Philip Carroll; L. Paul Bremer III and Malcolm McConnell, My Year in Iraq: The Struggle to Build a Future of Hope (New York: Simon and Schuster, 2006), p. 61.

15. Gordon and Trainor, Cobra II, p. 481 (“civil servants”); interview with Aleksander Kwaśniewski; Bremer and McConnell, My Year in Iraq, pp. 36–39; Terence Adams to author.

16. “Iraq’s Come Back: Consequences for the Oil Market and the Middle East,” CERA, January 2004; The New York Times, March 17, 2008 (expletive); Gordon and Trainor, Cobra II, pp. 483–84 (“incendiary”).

17. Rumsfeld, Known and Unknown, pp. 473–78 (“stuff happens”); Gordon and Trainor, Cobra II, pp. 46, 465, 472, 575; The New York Times, October 19, 2004; Bush, Decision Points, pp. 257–59.

18. Gordon and Trainor, Cobra II, pp. 489–95, 579.

19. Jeremy Greenstock, “What Must be Done Now,” Economist, May 6, 2004.

20. Interview with Rob McKee; Vera de Ladoucette and Leila Benali, “Iraqi Production: More (but Slower) Growth ahead,” CERA, November 12, 2003 (Baath plan).

21. Petroleum Intelligence Weekly, June 21, 2004; Michael Makovsky, “Oil’s Not Well in Iraq,” Weekly Standard, February 19, 2007; Michael Makovsky, “Iraq’s Oil Progress,” Weekly Standard, August 25, 2008.

Глава 8. Шок спроса

1. Michael Wallis, Oil Man: The Story of Frank Phillips and Phillips Petroleum (New York: Doubleday, 1988), p. 123 (“oil fever”).

2. Petroleum Intelligence Weekly, February 6, 2004; interview.

3. Guy Caruso, testimony, U. S. Senate Subcommittee on Energy and Water Development, June 25, 2008; Wall Street Journal, April 26, 2004 (“guidelines,” “curious,” “skeptically”).

4. IHS CERA, “Capital Costs Analysis Forum– Upstream,” January 2009.

5. Ke Tang and Wei Xiong, “Index Investment and the Financialization of Commodities” January 2011, p. 13 (“co-move”).

6. Daniel O’Sullivan, Black Gold, Paper Barrels and Oil Price Barrels (London: Harriman House, 2009).

7. Joe Roeber, The Evolution of Oil Markets: Trading Instruments and Their Role in Oil Price Formation (Royal Institute of International Affairs, 1993).

8. CME Group, “2010 Commodities Trading Challenge: Competition Rules and Procedures” (“anticipating”).

9. Interview.

10. Jim O’Neill to author; Jim O’Neill, “Building Better Global Economic BRICs, Goldman Sachs Global Economics Paper No. 66, November 30, 2001; Financial Times, January 15, 2010.

11. Interview with Mark Fisher.

12. Interview with Robert Shiller. Шиллер дает следующее определение спекулятивного пузыря: «Ситуация, в которой новости, касающиеся цены, подогревают энтузиазм инвесторов, и в силу психологии они начинают заражать энтузиазмом друг друга. К тому же процесс усиливается историями, оправдывающими рост цены и привлекающими все больше и больше групп инвесторов, которые, несмотря на сомнения по поводу реальной стоимости вложений, поддаются соблазну в какой-то мере из-за зависти к другим, а в какой-то из-за азарта». В случае нефти, однако, большинство инвесторов уверены и практически не сомневаются в том, что они считают «реальной» (или будущей) стоимостью нефти. См. Robert Shiller, Irrational Exuberance, 2nd ed. (New York: Broadway Books, 2005), p. 2.

13. Peter Jackson and Keith Eastwood, “Finding the Critical Numbers: What Are the Real Decline Rates of Global Oil Production?” IHS CERA, November 2007.

14. Mohsin S. Khan, “The 2008 Oil Price ‘Bubble, ’” policy brief, Peterson Institute for International Economics, August 2009; Wall Street Journal, August 17, 2010.

15. CalPERS, “CalPERS Sets Guidelines for New Asset Class – Commodities, Forestland, Inflation-Linked Bonds,” February 19, 2008; Bloomberg, February 28, 2008; Petroleum Intelligence Weekly, May 12, 2008; interview with David Davis.

16. The Wall Street Journal, May 17, 2008 (“more oil”); Jeffrey Curie et al., “A Lesson from Long-Dated Oil: A Steadily Rising Price Forecast,” Goldman Sachs Energy Watch, May 16, 2008 (“structural bull market”).

17. Edward Morse, “Oil Dot-com,” Lehman Brothers Energy Special Report, May 2008; interview with Edward Morse; Petroleum Intelligence Weekly, June 2, 2008 (“biggest ramification”).

18. New York Times, May 23, 2008 (“gouging the American public”); May 22, 2008 (“ethical compass”).

19. Interview, Bloomberg, June 16, 2008 (travel industry); interview with David Davis.

20. The New York Times, June 23, 2008, June 20, 2008 (“deliberately chosen”); The Wall Street Journal, June 23, 2008, Associated Press, June 20, 2008 (memo).

21. Interview with David Davis; Oil Bubble or New Reality: How Will Skyrocketing Oil Prices Affect the U. S. Economy: Hearings Before the Joint Economic Committee, U. S. Congress, 110th Congress, 2nd Session, June 25, 2008, p. 10.

22. California State Board of Equalization, Fuel Taxes Division, Statistics & Reports – 2008, at http://www.boe.ca.gov/sptaxprog/spftrpts08.htm.

23. The Pew Campaign for Fuel Efficiency, A History of Fuel Economy: One Decade of Innovation, Two Decades of Inaction, January 2, 2011.

24. Admiral Dennis Blair, testimony, U. S. Senate Committee on Commerce, Science and Transportation, May 3, 2007; Energy Security Leadership Council, Recommendations to the Nation on Reducing U. S. Oil Dependence, December 2006.

25. Interviews; James Hamilton, “Oil and the Economy: The Impact of Rising Global Demand on the U. S. Economy,” hearings, Joint Economic Committee, U. S. Congress, May 20, 2009, pp. 27–29; interview with Rick Wagoner, Petroleum Intelligence Weekly, July 14, 2008.

26. International Energy Agency, World Energy Outlook 2010 (Paris: OECD/IEA, 2010), pp. 605–11.

27. The New York Times, July 16, 2008; Petroleum Intelligence Weekly, July 21, 2008.

28. Benjamin S. Bernanke, “Economic Policy: Lessons from History,” speech, Center for the Study of the Presidency and the Congress, April 8, 2010; Hilary Till, “The Oil Markets: Let the Data Speak for Itself,” EDHEC Working Paper, October 2008, p. 22.

29. Financial Times, September 8, 2009.

30. Interview with Robert Shiller.

Глава 9. Подъем Китая

1. PetroChina Company Limited, Global Offering, March27, 2000.

2. Cheng Li, ed., China’s Emerging Middle Class: Beyond Economic Transformation (Washington, D. C.: Brookings Institution Press, 2010).

3. George W. Bush, Decision Points (New York: Crown, 2010), p. 427.

4. Interview with Zhou Qingzu; interview with Wang Tao; Eliot Blackwelder, “Petroleum Resources of China and Siberia,” Mining and Metallurgy 187, July 1922 (“never produce”).

5. H. C. Ling, The Petroleum Industry of the People’s Republic of China (Palo Alto: Hoover Institution Press, 1975), p. 237; Yu Qiuli, minister of petroleum from 1958 to 1964, from Yu Qiuli, YuQiuli: Huiyilu (Memoirs) (Beijing: Liberation Army Press, 1996), p. 1003, cited in Erica Downs, “China’s Quest for Oil Self-Sufficiency in the 1960s,” unpublished manuscript, 2001, p. 5 (“cut off”).

6. Erica Downs, “China’s Quest for Oil Self-sufficiency in the 1960s.”.

7. Ling, The Petroleum Industry of the People’s Republic of China, pp. 152–59, 188–89, 209, 230–39; interview with Zhou Qingzu.

8. Interview with Zhou Qingzu.

9. Henry A. Kissinger to the President, May 7, 1971; Kissinger to Ambassador Farland, June 22, 1971; Kissinger to Farland, late June 1971, the National Security Archive; Henry A. Kissinger, White House Years (Boston: Little Brown, 1979), pp. 738–41.

10. Erica Downs, “China’s Energy Rise,” in Brantly Womack, China’s Rise in Historical Perspective (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2010), p. 181 (“petroleum export – led”); Downs III, p. 24 (“must export”); Daniel Yergin and Joseph Stanislaw, The Commanding Heights: The Battle for the World Economy (New York: Simon and Schuster, 2002), ch. 7.

11. Joseph Fewsmith, Dilemmas of Reform in China: Political Confl ict and Economic Debate (New York: M. E. Sharpe, 1994), p. 17.

12. Interview.

13. Interview with Zhou Qingzu; PetroChina Company Limited, Global Off ering, p. 73.

14. Interview with Zhou Jiping.

15. Julie Jiang and Jonathan Sinton, Overseas Investments by Chinese National Oil Companies (Paris: International Energy Agency, 2011), p. 22; Erica Downs, Inside China Inc.: China Development Bank’s Cross-Border Energy Deals, John L. Thornton China Center Monograph Series, no. 3, March 2011 (Washington, DC: Brookings Institution, 2011).

16. Moscow Times, September 28, 2010 (“new start”).

17. Interview (“throwing a match”); Frank J. Gaffney Jr., Statement of Frank J. Gaffney Jr., hearing, “National Security Implications of the Possible Merger of the China National Off-shore Oil Corporation (CNOOC) with Unocal Corporation,” before the Committee on Armed Services, House of Representatives, July 13, 2005, pp. 6, 8; interview with Fu Chengyu; Xinhua, October 12, 2006 (“talking about the win-win”); Chevron, “Chevron Acquires Interest in Three Deepwater Exploration Blocks in China,” September 7, 2010 (“welcome the opportunity”); interview.

18. Erica S. Downs, “Business Interest Groups in Chinese Politics: The Case of the Oil Companies” in China’s Changing Political Landscape: Prospects for Democracy, ed. Cheng Li (Washington, DC, Brookings Institution, 2008); interview with Zhou Jiping; Jiang and Sinton, Overseas Investments by Chinese National Oil Companies, pp. 7, 25; Erica Downs, “Who’s Afraid of China’s Oil Companies?” Energy Security: Economics, Politics, Strategy, and Implications (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2010), ch. 4; Fu Chengyu, speech, CERAWeek, February 2006; interviews.

Глава 10. Китай на полосе обгона

1. Interviews.

2. Far Eastern Economic Review, February 2004 (“certain powers”).

3. Time, June 28, 2004; Wall Street Journal, July 9, 2004.

4. Voice of America, July 29, 2010 (“lifeline of our commerce”).

5. Far Eastern Economic Review, April 2006; Wall Street Journal, October 4, 2010 (“hegemon”); Office of the Secretary of Defense, U. S. Department of Defense, “Military and Security Developments Involving the People’s Republic of China 2010”; Washington Post, July 31, 2010; See Wang Jisi, “China’s Search for a Grand Strategy,” Foreign Affairs, March – April 2011, p. 71 (“reckless”). For a discussion of the emergence of the “core interest” concept, see Michael Swaine, “China’s Assertive Behavior, Part 1, ‘On Core Interests, ’” China Leadership Monitor, No. 34 (2011).

6. Hu Jintao, speech, G8 Summit, St., Petersburg, July 2006 (dilemmas); interview (“exporting to America”); Zhou Jiping, “Embracing the Low Carbon Economy of Sustainable Energy Development,” speech, International Petroleum Technology Conference, Doha, December 7, 2009.

7. Martin S. Indyk, Kennet G. Lieberthal, and Michael O’Hanlon, Bending History: Barack Obama’s Foreign Policy (Washington D. C.: Brookings Institution, 2012), pp. 29 (“own rise”), 43 (“closed loop”); Michael D. Swain and M. Taylor Fravel, “China’s Assertive Behavior: Part Two: the Maritime Periphery”, China Leadership Monitor, Summer 2011.

8. Xi Jinping, Speech, Washington D. C., February 16, 2012.

9. Interview.

10. Kelly Sims Gallagher, China Shift s Gears: Automakers, Oil, Pollution, and Development (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology Press, 2006), pp. 2, 34–36, 63–79, 172; Jim Mann, Beijing Jeep: A Case Study of Western Business in China (Boulder: Westview Press, 1997); The Wall Street Journal, June 8, 2004.

11. The New York Times, December 22, 2010.

12. The World Bank and State Environmental Protection Agency of the People’s Republic of China, Cost of Pollution in China: Economic Estimates of Physical Damages, 2007; Daniel H. Rosen and Trevor Houser, China Energy: A Guide for the Perplexed, China Balance Sheet Project, Center for Strategic and International Studies and the Peterson Institute for International Economics, May 2007, pp. 13, 42.

13. Liu Zhenya, “Strong Smart Grid,” speech, July 26, 2010.

14. Julie Jiang and Jonathan Sinton, Overseas Investments by Chinese National Oil Companies: Assessing the Drivers and Impacts (Paris: International Energy Agency, 2011), p. 20.

Глава 11. Кончается ли в мире нефть

1. Kenneth S. Deffeyes, Hubbert’s Peak: The Impending World Oil Shortage (Princeton: Princeton University Press, 2001), pp. ix, 10, 158 (“chaos,” Thanksgiving); Michael C. Ruppert, “Colin Campbell on Oil: Perhaps the World’s Foremost Expert on Oil and the Oil Business Confirms the Ever More Apparent Reality of the Post 9–11 World,” The Wilderness Publications, 2002 (“extinction”); Oil Depletion Analysis Centre, “New Oil Projects Cannot Meet World Needs This Decade,” The Wilderness Publications, November 16, 2004 (“unbridgable”); Independent, June 14, 2007; UK Energy Research Centre, Global Oil Depletion: An Assessment of the Evidence for a Near Term Peak in Global Oil Production (London, 2009), p. x.

2. International Energy Agency, World Energy Outlook 2010 (Paris: International Energy Agency, 2010), p. 139.

3. Ali Larijani, speech, Arab Strategy Forum, Dubai, UAE, December 5, 2006 (“expiration date”).

4. Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York: Free Press, 2008), p. 36 (Archbold).

5. H. A. Garfield, Final Report of the U. S. Fuel Administrator, 1917–1919 (Washington, DC: GPO, 1921), p. 8 (“walk to church”); Francis Delaisi, Oil: Its Influence on Politics, trans. C. Leonard Leese (London: Labour Publishing, 1922), pp. 86–91 (Curzon); National Petroleum News, October 29, 1919, p. 51 (“ ever-increasing decline”); Dennis J. O’Brien, “The Oil Crisis and the Foreign Policy of the Wilson Administration, 1917–1921,” Ph. D. dissertation, University of Missouri, 1974 (“necessary supply”).

6. Robert Goralski and Russell W. Freeburg, Oil & War: How the Deadly Struggle for Fuel in WWII Meant Victory or Defeat (New York: William Morrow, 1987); Arthur J. Marder, Old Friends, New Enemies: The Royal Navy and the Imperial Japanese Navy (Oxford: Oxford University Press, 1981), pp. 166–7 (“scarecrows”); Basil Liddell Hart, The Rommel Papers, trans. Paul Findlay (New York: Da Capo Press, 1985), p. 453.

7. Donella Meadows, Dennis Meadows, Jorgen Randers and William Behrens III, The Limits to Growth: A Report for the Club of Rome’s Project on the Predicament of Mankind (New York: Signet Books, 1974).

8. Chemical Week, July 19, 1978 (“twilight”).

9. Independent, June 14, 2007 (“glass”).

10. William E. Akin, Technocracy and the American Dream: The Technocratic Movement 1900–1941 (Berkeley: University of California Press, 1977), ch. 6. The Leading Edge 2, no. 2 (February 1983) (“manpower and raw materials”); Tyler Priest, “Peak Oil Prophecies: Oil Supply Assessments and the Future of Nature in U. S. History,” unpublished paper, p. 17 (“hieroglyphics”); Fred Meissner, “M. King Hubbert as a Teacher,” presentation, Geological Society of America Annual Meeting, Seattle, Washington, 2003 (“comprehend”); David Doan, “Memorial to M. King Hubbert,” Geological Society of America, Memorials 24 (1994), p. 40.

11. Interview with Pete Rose; Priest, “Peak Prophecies,” pp. 18, 21–22 (“mathematician that he is”), fn. 52–53 (Broussard).

12. Washington Post, April 7, 1974 (“light post”).

13. M. King Hubbert, speech, American Petroleum Institute, March8, 1956 (“blip in the span of time”); Chemical Week, July 19, 1978 (lifetimes); T. N. Narasimhan, “M. King Hubbert: A Centennial Tribute,” Ground Water 41, no. 5 (2003), p. 561 (“period of non-growth”).

14. Colin Campbell and Jean Laherrere, “The End of Cheap Oil,” Scientific American, March1998 (“only minor deviations”); Peter Jackson, “Why the ‘Peak Oil’ Theory Falls Down,” IHS CERA, November 2006, Steven Gorelick to author; Peter R. Rose to author.

15. Interview with Pete Rose (“very static view”); William L. Fisher, “How Technology Has Confounded U. S. Gas Resource Estimates,” Oil and Gas Journal 42, no. 3 (1994).

16. Leonardo Maugeri, “Squeezing More Oil from the Ground,” Scientific American, October 2009, pp. 56–63; “The Benefits of DOFF: A Global Assessment of Potential Oil Recovery Increases,” IHS CERA, August 19, 2005 (digital oil field).

17. Matthew R. Simmons, Twilight in the Desert: The Coming Saudi Oil Shock and the World Economy (Hoboken: John Wiley, 2006) (central tenet).

18. Interview with Khalid Al-Falih (“robust”).

19. Interview with Mark Moody-Stuart; Peter McCabe, “Energy Resources: Cornucopia or Empty Barrel?” AAPG Bulletin 82, no. 11 (1998), pp. 2110–34 (revisions and additions); McCabe, “Energy Resources,” p. 2131 (“symmetrical”). A good case study of “not running out” is provided by the Permian Basin, one of only two “super giant” oil fields in the Lower 48.

20. Peter Jackson, Jonathan Craig, Leta Smith, Samia Razak and Simon Wardell, “’Peak Oil’ Postponed Again,” IHS CERA, October 2010. For two thoughtful and highly informative analyses on depletion and “running out,” see Steven Gorelick, Oil Panic and the Global Crisis: Predictions and Myths (Oxford: Wiley-Blackwell, 2010) and Leonardo Maugeri, The Age of Oil: The Mythology, History, and Future of the World’s Most Controversial Resource (Westport: Praeger, 2006), chs. 16–20.

Глава 12. Нетрадиционные углеводороды

1. Rod Lathim, The Spirit of the Big Yellow House (Santa Barbara: Emily Publications, 1995), pp. 33–47; William Leffler, Richard A. Pattaroizzi, and Gordon Sterling, Deepwater Exploration and Production: A Non-Technical Guide (Tulsa: Pennwell, 2011), ch. 1.

2. Peter Jackson, Jonathan Craig, Leta Smith, Samia Razak, and Simon Wardell, “Peak Oil Postponed Again: Liquids Production Capacity to 2030,” IHS CERA, 2010.

3. John S. Ezell, Innovations in Energy: The Story of Kerr-McGee (Norman: University of Oklahoma Press, 1979), pp. 152–69.

4. Tyler Priest, The Off shore Imperative: Shell’s Search for Petroleum in Postwar America (College Station: Texas A& M Press, 2007), p. 245.

5. James Burkhard, Pete Stark, and Leta Smith, “Oil Well Blowout and the Future of Deepwater E& P,” IHS CERA, 2010. In the late 1970s, deepwater was considered anything over six hundred feet. Today two thousand feet is a customary definition for the point at which deepwater begins.

6. New York Times, December 26, 2010, May 7, 2010, September 7, 2010, May 28, 2010; Wall Street Journal, May 27, 2010; BP, Deepwater Horizon Accident Investigation Report, September 8, 2010; National Commission on the BP Deepwater Horizon Oil Spill and Off shore Drilling, Deep Water: The Gulf Oil Disaster and the Future of Off shore Drilling, January 2011. Det Norske Veritas, Forensic Examination of Deepwater Horizon Blowout Preventer, final report, Volume 1, March20, 2011.

7. Tony Hayward, speech, Cambridge Union Society, November 10, 2010 (“could not happen”).

8. U. S. Department of Interior, “Increased Safety Measures for Energy Development on the Outer Continental Shelf,” May 27, 2010, p. 6.

9. National Commission on the BP Deepwater Horizon Oil Spill and Offshore Drilling, “Stopping the Spill: The Five-Month Effort to Kill the Macondo Well,” Staff Working Paper, number 6; Bloomberg, September 19, 2010.

10. Federal Interagency Solutions Group, Oil Budget Calculation: Deepwater Horizon; November 2010.

11. Terry Hazen et al., “Deep Sea Oil Plume Enriches Oil-Degrading Bacteria,” Science 330, no. 6001 (2010), pp. 204–8; New York Times, September 20, 2010.

12. Wall Street Journal, January 7, 2011.

13. Barack Obama, speech, Andrews Air Force Base, March31, 2010.

14. BP America, Deepwater Horizon Accident Investigation Report, pp. 11, 32.

15. National Commission on the BP Deepwater Horizon Oil Spill and Offshore Drilling, Deepwater: The Gulf Oil Disaster and the Future of Off shore Drilling, ch. 4.

16. IHS Global Insight, The Economic Impact of the Gulf of Mexico Offshore Oil and Natural Industry and the Role of the Independents, July 21, 2010, pp. 9–11.

17. Interview with José Sergio Gabriellide Azevedo (“had to go off shore”); Upstream Online, May 4, 2009 (Lula).

18. U. S. Senate Foreign Relations Committee, Subcommittee on International Economic Policy, “Overview on Global Energy Security Issues,” April 8, 2003.

19. IHS CERA, The Role of Canadian Oil Sands in US Oil Supply, Canadian Oil Sands Dialogue, April 2010.

20. Paul Chatsko, Developing Alberta’s Oil Sands: From Karl Clark to Kyoto (Calgary: University of Calgary Press, 2004), pp. 97–98 (“promising way”); Arthur M. Johnson, The Challenge of Change: The Sun Oil Company 1945–1977 (Columbus: Ohio State University, 1983), p. 131 (“enamored”); Peter McKenzie Brown, Gordon Jaremko and David Finch, The Great Oil Age (Calgary: Detselig, 1993), p. 75 (“important role”).

21. Chatsko, Developing Alberta’s Oil Sands, p. 218 (“single most important”); IHS CERA, Oil Sands Technology: Past, Present, and Future, Canadian Oil Sands Energy Dialogue, January 2011.

22. Energy Resources Conservation Board, “ERCB Conditionally Approves Tailings Plan for Shell Muskeg River Project,” press release, September 20, 2010.

23. Interview (“addiction”).

24. IHS CERA, Oil Sands, Greenhouse Gases, and US Oil Supply: Getting the Numbers Right, Canadian Oil Sands Dialogue, September 2010.

25. U. S. Geological Service Survey, “An Estimate of Recoverable Oil Resources of the Orinoco Oil Belt,” October 2009; Associated Press, May 2, 2007 (“bosses made us come”); Reuters, May 2, 2007; Houston Chronicle, May 5, 2007 (“our bosses”); EFE news service, May 1, 2007; Financial Times, May 1, 2007.

26. Guy Elliott Mitchell, “Billions of Barrels Locked Up in Rocks,” National Geographic, February 1918, p. 201; Washington Post, June 16, 1979 (“doing without”).

27. Leta Smith, Sang-Won Kim, Pete Stark, and Rick Chamberlain, “The Shale Gale Goes Oily,” IHS CERA, 2011.

28. Interview with John Hess.

29. Peter Jackson, Jonathan Craig, Leta Smith, Samia Razak, and Simon Wardell, “‘Peak Oil’ Postponed Again: Liquids Production Capacity to 2030,” IHS CERA, 2010.

Глава 13. Энергетическая безопасность

1. Rondo Cameron and Larry Neal, A Concise Economic History of the World (Oxford: Oxford University Press, 2002), p. 118.

2. Randolph S. Churchill, Winston Churchill, vol. 2, Young Statesman, 1901–1904 (London: Heinemann, 1968), p. 529; Winston S. Churchill, The World Crisis, vol. 1 (New York: Scribners, 1928), pp. 130–36 (“navel supremcy”); Winston S. Churchill, Churchill, vol. 2, Companion Volume, part 3, 1926–27 (“less size”).

3. John DeNovo, “Petroleum and the United States Navy Before World War I,” The Mississippi Valley Historical Review 41, no. 4, March1955, pp. 641–56; Aurthur A. Hardinge, A Diplomatist in the East (London: Jonathan Cape, 1928), p. 280 (“knocked down”); Parliamentary Debates, Commons, July 17, 1913, pp. 1474–77 (“variety”).

4. Interview with Richard Fairbanks.

5. James Woolsey.

6. Robert J. Lieber, The Oil Decade: Conflict and Cooperation in the West (New York: Praeger, 1983), p. 19.

7. 106th Cong. Rec., 2nd Session, vol. 146, part 13, p. 19330 (“SPR was created”).

8. Bruce A. Beaubouef, The Strategic Petroleum Reserve: U. S. Energy Security and Oil Politics, 1975–2005 (College Station: Texas A& M University Press, 2007), ch. 5, epilogue.

9. The Wall Street Journal, July 29, 2003; Bassam Fattouhand Coby van der Linde, The International Energy Forum: Twenty Years of Consumer-Produce Country Dialogue in a Changing World (Riyadh: IEF, 2011), pp. 51, 61, 99–100; interviews.

10. Saudi Gazette, December 10, 2012; Financial Times, December 10, 2012; Reuters, December 9, 2012; The New York Times, October 23, 2012.

11. Leon Panetta, “Remarks on Cybersecurity,” Speech, October 11, 2012; Time Magazine, October 12, 2012.

12. North American Electric Reliability Corporation and the U. S. Department of Energy, High-Impact, Low-Frequency Event Risk to the North American Bulk Power System, June 2010, pp. 29–30. Dennis C. Blair, “Annual Threat Assessment of the U. S. Intelligence Community for the Senate Select Committee on Intelligence,” February 2, 2010 (“severely threatened”); The Wall Street Journal, May 18, 2011 (“bad new world”).

13. Joseph McClelland, Testimony Before the Committee on Energy and Natural Resources, U. S. Senate, May 5, 2011 (smart grid).

14. Cybersecurity Two Years Later: A Report of the CSIS Commission on Cybersecurity for the 44th Presidency (Washington, DC: CSIS, 2011), p. 1 (“steamboats”); Charles Ebinger and Kevin Massey, “Enhancing Smart Grid Cybersecurity in the Age of Information Warfare,” Brookings Energy Security Initiative, February 2011; Bruce Averill and Eric A. M. Luijf, “Canvassing the Cyber Security Landscape: Why Energy Companies Need to Pay Attention,” Journal of Energy Security, May 2010.

15. U. S. Energy Information Administration, “World Oil Transit Chokepoints,” EIA website.

16. Donna J. Nincic, “The ‘Radicalization’ of Maritime Piracy: Implications for Maritime Energy Security,” Journal of Energy Security, December 2010; Jane’s Navy International, September 28, 2010.

Глава 14. Зыбучие пески Персидского залива

1. R. W. Ferrier, The History of the British Petroleum Company, Vol. I, 1901–1932 (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), p. 161 (Albania); Mira Wilkins, The Maturing of Multinational Enterprise: American Business Abroad from 1914 to 1970 (Cambridge: Harvard University Press, 1974), pp. 215–17 (“total loss”); Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York: Free Press, 1991), ch. 20 (“prize”) and chs. 24, 27, 29, Epilogue for the oil crisis.

2. Ali Al-Naimi, “Achieving Energy Stability in Uncertain Times,” speech, CERAWeek, February 10, 2010; Ali Al-Naimi, speech, Center for Strategic and International Studies, May 2, 2006.

3. Jane’s Intelligence Review, January 1, 2007 (legitimate target); Thomas Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia (Cambridge: Cambridge University Press, 2010), p. 215 (safe house).

4. Jane’s Intelligence Review, May 1, 2006; Financial Times, August 27, 2007; Peter Bergen and Bruce Hoffman, Assessing the Terrorist Threat: A Report of the Center’s National Security Preparedness Group, Bipartisan Policy Center, September 10, 2009; The National Interest, May 13, 2009 (economic warfare); Ali Al-Naimi, speech, Center for Strategic and International Studies, May 2, 2006.

5. HIS Jane’s, “The Siege of Tigantourine,” January 23, 2013; The Guardian, January 25, 2013; Time, February 11, 2013 (“did not predict”); “Al Qaeda Cenrtal control tightened over hostage operations,” The Long War Journal, January 17, 2013, http://www.longwarjournal.org/archives/2013/01/analysis_al_qaeda_ce.php.

6. Washington Post, March 26, 2011.

7. United Nations Development Programme and Arab Fund for Economic and Social Development, Arab Human Development Report 2002 (New York: United Nations, 2002).

8. Navtej Dhillon and Tarik Yousef, eds., Generation in Waiting: The Unfulfilled Promise of Young People in the Middle East (Washington, DC: Brookings Institution, 2009).

9. Clay Shirky, “The Political Power of Social Media,” Foreign Affairs 90, no. 1 (2011), pp. 28–41.

10. Marcus Noland and Howard Pack, The Arab Economies in a Changing World (Washington, DC: Peterson Institute, 2007), pp. 99–111.

11. David Hobbs and Daniel Yergin, “Fiscal Fitness: How Taxes at Home Help Determine Competitiveness Abroad,” IHS CERA, August 2010; interview with Lucian Pugliaresi.

12. Bhushan Bahree, “Fields of Dreams: The Great Iraqi Oil Rush: Its Potential, Challenges, and Limits” IHS CERA, March 2010.

13. Middle East Economic Survey, October 11, 2010, October 18, 2010.

14. Michael Axworthy, A History of Iran: Empire of the Mind (New York: Basic Books, 2010), p. 271 (“stupidity”).

15. Kenneth Pollack, The Persian Puzzle: The Conflict Between Iran and America (New York: Random House, 2004), pp. 267, 286.

16. Karim Sadjadpour, Reading Khamenei: The World View of Iran’s Most Powerful Leader (Washington, DC: Carnegie Endowment for International Peace, 2009), pp. vi, 15; interview with Archie Dunham.

17. Interview.

18. The New York Times, March10, 1995 (Christopher).

19. Pollack, The Persian Puzzle, pp. 272, 282 (executive order); interview with Archie Dunham.

20. Axworthy, A History of Iran, p. 277 (“constitutional government”); Robin Wright, The Iran Primer: Power, Politics, and U. S. Policy (Washington, DC: US Institute of Peace Press, 2010), p. 140.

21. Madeleine Albright, Madame Secretary: A Memoir (New York: Miramax, 2003), pp. 319–26.

22. David Frum, The Right Man: An Inside Account of the Bush White House (New York: Random House, 2005), ch. 12 (“axis of evil”); James Dobbins, After the Taliban: Nation-Building in Afghanistan (Washington, DC: Potomac Books, 2008), pp. 121–22, 142–44 (“hunt down the Taliban”); Pollack, The Persian Puzzle, pp. 346–47 (military cooperation).

23. The New York Times, September 24, 2010 (“declining American economy”); Twenty Quotes (embraces Shia islam); Joshua Teitelbaum, “What Iranian Leaders Really Say About Doing Away With Israel,” Jerusalem Center for Public Affairs, 2008 (“wipe Israel off the map”); Axworthy, A History of Iran, pp. 290, 321 (“erased from the pages of time”).

24. Islamic Republic News Agency, December 5, 2006 (“good neighborliness”).

25. U. S. Energy Information Administration, “Strait of Hormuz,” World Oil Transit Chokepoints, February 2011 (Strait of Hormuz).

26. Rodney A. Mills, “Iran and the Strait of Hormuz: Saber Rattling or Global Energy Nightmare,” Naval War College, 2008, p. 1 (“unlimited period”); U. S. Energy Information Administration, “China,” Country Analysis Brief, November 2010; Anthony H. Cordesman, “Iran, Oil, and the Strait of Hormuz,” Center for Strategic and International Affairs, March 26, 2007; Caitlin Talmadge, “Closing Time: Assessing the Iranian Threat to the Strait of Hormuz,” International Security 33 no. 1 (2008) pp. 82–117; William D. O’Neil, “Correspondence: Cost and Difficulties of Blocking the Strait of Hormuz,” International Security 33, no. 3 (2008/2009), pp. 190–98.

27. Pollack, The Persian Puzzle, pp. 258–59.

28. Christian Science Monitor, September 24, 2008 (“end of times,” “heavens”); The New York Times, November 28, 2010.

29. Guardian, November 28, 2010 (“46 seconds”); The Wall Street Journal, January 4, 2010 (“Iranian Tactic”).

30. Eric Edelman, Andrew Krepinevich Jr., and Evan Braden Montgomery, “The Dangers of a Nuclear Iran: The Limits of Containment,” Foreign Affairs 90 no. 1 (2011), pp. 66–81.

31. 31. Implementation of the NPT Safeguards Agreement and relevant provisions of the Security Council resolution in the Islamic Republic of Iran, report dated November 18, 2011 by the Director General of the International Atomic Energy Agency; USA Today, April 17, 2012; Msnbc.com news services, April 20, 2012 (“glass of water”). Более глубокий анализ военных возможностей Ирана см. в Anthony Cordesman and Alexander Wilner, Iran and the Gulf Military Balance, parts I and II (CSIS: 2012) and Anthony Cordesman, “Iran the ‘Threat’ to Close the Gulf” (CSIS: 2012).

32. 32. Face the Nation, Transcript, January 8, 2012 (Dempsey); English.news.cn, January 19, 2012 (Premier Wen): Ali Naimi in Financial Times, March 28, 2012.

Глава 15. Газ по морю

1. Thomas D. Cabot, Beggar on Horseback: The Autobiography of Thomas D. Cabot (Boston: David R. Godine, 1979), pp. 46 (“opinion”), p. 75 (“dreamt”); Cabot II, p. 118 (“expropriated”).

2. Cabot II, p. 131 (extreme refrigeration); Malcolm Peebles, Evolution of the Gas Industry (New York: New York University Press, 1980) p. 187 (“intrigued”); Bureau of Mines study (investigation).

3. Hugh Barty-King, New Flame: How Gas Changed the Commercial, Domestic, and Industrial Life of Britain between 1813 and 1984 (Tavistock: Graphmitre, 1984), pp. 237–42 (“high speed gas”); Stephen Howarth, Joost Jonker, Keetie Sluyterman and Jan Luiten van Zanden, The History of Royal Dutch Shell: Powering the Hydrocarbon Revolution 1939–1973, vol. 2 (New York: Oxford University Press, 2007), p. x.

4. Fred von der Mehden and Steven W. Lewis, “Liquefied Natural Gas from Indonesia: The Arun Project,” in Natural Gas and Geopolitics: From 1970 to 2040, eds. David G. Victor, Amy M. Jaffe, and Mark H. Hayes (Cambridge University Press, 2006), p. 101 (Cook Inlet).

5. Roosevelt to Ickes, August 12, 1942, OF4435, Franklin D. Roosevelt papers (“lying idle”).

6. Robert Stobaugh and Daniel Yergin, eds., Energy Future: Report of the Energy Project at the Harvard Business School (New York: Vintage, 1983), p. 70.

7. Cabot II, p. 134 ($ 5 million).

8. Interview with Gordon Shearer.

9. Fred von der Mehden and Steven W. Lewis, “Liquefied Natural Gas from Indonesia: The Arun Project,” 2006; interview (“crown jewels”).

10. Interviews (“able to do much”).

11. Kohei Hashimoto, Jareer Elass, and Stacy Eller, “Liquefied Natural Gas from Qatar: The Qatargas Project,” prepared for the Geopolitics of Natural Gas Study, a joint project of the Program on Energy and Sustainable Development at Stanford University and the James A. Baker III Institute for Public Policy of Rice University, December 2004, p. 10.

12. Interview with Lucio Noto.

13. Interview with Abdullahbin Hamad al-Attiyeh.

14. Blake Roberts and Marcela Rosas, “Ripple Effect: Increased LNG Demand in Japan and the United Kingdom to Reduce LNG Flow to North America,” CERA, July 20, 2007; Institute for Energy Economics Japan, “Impacts on International Energy Markets of Unplanned Shutdown of Kashiwazaki-Kariwa Nuclear Power Station,” April 2008.

Глава 16. Газовая революция

1. Dan Steward, The Barnett Shale Play: Phoenix of the Fort Worth Basin -A History (Fort Worth: Fort Worth Geological Society, 2007), p. 32 (geological research).

2. Houston Chronicle, November 14, 2009 (“what we’re going to do”).

3. Steward, The Barnett Shale Play, p. 122–23, 141–42 (shut down, good deal of money); interview with Dan Steward.

4. Steward, The Barnett Shale Play, p. 142 (“light sand fraccing”); interview with Dan Steward; interview with Lawrence Nichols.

5. Teddy Muhlfelder, “The Shale Gale,” IHS CERA, 2009; 6. IHS CERA, Fueling North America’s Energy Future: The Unconventional Natural Gas Revolution and the Carbon Agenda, March2010; MIT Energy Initiative, The Future of Natural Gas: An Interdisciplinary MIT Study (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology, 2011).

6. Secretary of Energy Advisory Board (“The Deutch Committee”), Shale Gas Subcommittee 90 Day Report, August 18, 2011, pp. 1, 5.

7. Leta Smith, “Shale Gas Outside of North America: High Potential but Difficult to Reach,” IHS CERA, April 2009 (recoverable shale gas).

8. John C. Harris, “Australian LNG: First Come, First Served,” IHS CERA, January 28, 2011.

9. Time, February 16, 1970; Willy Brandt, My Life in Politics (New York: Viking, 1992); Angela Stent, From Embargo to Ostpolitik: The Political Economy of West German-Soviet Relations 1955–1980 (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), p. 173 (“Economics”).

10. Angela E. Stent, Soviet Energy and Western Europe (New York: Praeger, 1982), p. 81.

11. New York Times, September 5, 1982 (“wounded by a friend”); August 3, 1982 (ignore the embargo).

12. Bloomberg, June 27, 2008.

13. IHS CERA, Securing the Future: Making Russian-European Gas Interdependence Work (2007), ch. 1.

14. Thone Gustafson and Matt Sagers, “Gas Transit Through Ukraine: The Struggle for the Crown Jewels,” CERA, 2003.

15. Christine Telyan and Thane Gustafson, “Russia and Ukraine’s New Gas Agreement: What Does It Mean and How Long Will It Last,” IHS CERA, 2006; Robert L. Larsson, Russia’s Energy Policy: Security Dimensions and Russia’s Reliability as an Energy Supplier (Stockholm: Swedish Defense Research Agency, 2006) (shockwaves); New York Times, January 5, 2006 (“dependence on Russia”).

16. Katherine Hardin, Sergej Mahnovski, and Leila Benali, “Filling a Southern Gas Pipeline to Europe: Export Potential and Costs for Gas Sources Compared,” IHS CERA, 2010 (Kurdistan).

17. Peter Jackson, “Evolution of the Structure of the European Gas Market,” IHS CERA, March2011; Peter Jackson, et al., “The Unconventional Frontier: Prospects for Unconventional Gas in Europe,” IHS CERA, February 2011.

Глава 17. Переменный ток

1. Jone-Lin Wang, “Why Are We Using More Electricity?” The Wall Street Journal, March 10, 2010.

2. Jill Jonnes, Empires of Light: Edison, Tesla, Westinghouse, and the Race to Electrify the World (New York: Random House, 2004), p. 84.

3. Thomas Hughes, Networks of Power: Electrification in Western Society 1880–1930 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1993), p. 42 (“dynamos”); IEEE Global History Network, “Pearl Street Station,” at http://www.ieeeghn.org/wiki/index.php/Pearl_Street_Station (electricity bill).

4. Matthew Josephson, Edison: A Biography (New York: Wiley, 1992), pp. 133–34 (“most useful citizen”) p. 434; Robert Conot, Thomas Edison: A Stroke of Luck (New York: Bantam, 1980), p. 132 (“could not explain”); Jannes, Empires of Light (“minor invention”).

5. Paul Israel, Edison: A Life of Invention (New York: John Wiley & Sons, 1998), p. 166 (“subdivided”); Jonnes, Empires of Light, p. 59 (“scientific men”); Hughes, Networks of Power, pp. 19–21 (“Edison’s genius”).

6. Hughes Networks of Power, p. 22; Israel, Edison, p. 167 (“enabled him to succeed”).

7. Robert Friedel, Paul Israel and Bernard Finn, Edison’s Electric Light: The Art of Invention (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2010), p. 30–31 (“expensive experimenting”); Jonnes, Empires of Light, p. 76 (“Capital is timid”), pp. 3–11 (“experimental station”).

8. Randall Stross, The Wizard of Menlo Park: How Thomas Edison Invented the Modern World (New York: Three Rivers Press, 2007), p. 126; Jonnes, Empires of Light, pp. 195–97 (“Westinghoused”).

9. There were 27. 5 million recorded visitors to the Chicago World’s Fair in 1893, at a time when the total population of the United States was 65 million; Erik Larson, The Devil in the White City: Murder, Magic, and Madness at the Fair That Changed America (New York: Vintage Books, 2004), pp. 4–5; J. P. Barrett, Electricity at the Columbian Exposition (Chicago: R. R. Donnelley & Sons Company, 1894), pp. xi, 16–18; David Nye: Electrifying America: Social Meanings of a New Technology (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology Press, 1992), p. 38.

10. John F. Wasik, The Merchant of Power: Sam Insull, Thomas Edison, and the Creation of the Modern Metropolis (New York: Palgrave Macmillan, 2006), pp. 7, 10–11; Forrest McDonald, Insull: The Rise and Fall of a Billionaire Utility Tycoon (Washington, DC: BeardBooks, 2004), pp. 15–20.

11. Hughes, Networks of Power, p. 220 (“had to go to Europe”).

12. Richard F. Hirsh, Technology and Transformation in the American Electric Utility Industry (Cambridge: Cambridge University Press, 1989), p. 19 (“begin to realize”).

13. Alfred E. Kahn, The Economics of Regulation: Principles and Institutions, vol. 2. (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology Press, 1998), p. 117; Hughes, Networks of Power, p. 206.

14. Alfred E. Kahn, The Economics of Regulation: Principles and Institutions, vol. 1 (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology Press, 1998), pp. 11–12, 43 (“fair interpretation”); Samuel Insull, The Memoirs of Samuel Insull: An Autobiography, ed. Larry Plachno (Polo, Illinois: Transportation Trails, 1992), pp. 89–90.

15. Hughes, Networks of Power, p. 182 (“most important city,” “toasted bread”), p. 227 (“remaining last”).

16. Hirsh, Technology and Transformation in the American Electric Utility Industry, p. 17; Jonnes, Empires of Light, p. 368; New York Times, July 17, 1938 (“cheapest way”).

17. Time, May 14, 1934 (“presiding angel”); McDonald, Insull, p. 238 (“my name”).

18. McDonald, Insull, p. 282.

19. U. S. Energy Information Agency, “Public Utility Holding Company Act of 1935: 1935–1992.” January 1993, p. 6; Time, May 14, 1934 (“I have erred”).

20. Frederick Lewis Allen, Since Yesterday: The 1930’s in America (New York: Harper & Row Publishers, 1986), p. 75 (“I wish my time”); New York Times, June 12, 1932 (“foresight”); McDonald, Insull, p. 277 (“too broke”).

21. Wasik, The Merchant of Power, p. 236; Time, May 14, 1934; McDonald, Insull, p. 314 (“to get” the Insulls); New York Times, July 17, 1938.

22. Arthur Schlesinger, Jr., The Age of Roosevelt, vol. 3, The Politics of Upheaval (Boston: Houghton Mifflin, 1960), p. 304 (FTC).

23. Hughes, Networks of Power, p. 204 (“difficult concepts”); Schlesinger, The Age of Roosevelt, vol. 3, The Politics of Upheaval, pp. 303–12 (“private socialism”); Kennth S. Davis, FDR: The New Deal Years 1933–1937 (New York: Random House, 1986), pp. 529–37.

24. Robert Caro, The Path to Power (New York: Vintage Books, 1990), pp. 379, 504.

25. Kenneth T. Jackson, Crabgrass Frontier: The Suburbanization of the United States (New York: Oxford University Press, 1987), pp. 231–33; Michael J. Bennett, When Dreams Came True: The G. I. Bill and the Making of Modern America (Washington, DC: Brassay’s, 2000), p. 287.

26. Ronald Reagan, Reagan: A Life in Letters, eds. Kiron Skinner, Annelise Anderson and Martin Anderson (New York: Free Press, 2003), p. 143 (“won’t fly”).

27. Ronald Reagan with Richard G. Hubler, Where’s the Rest of Me? (New York: Duell, Sloan and Pearce, 1965), p. 273 (“most electric house”); Lou Cannon, Governor Reagan: His Rise to Power (New York: Public Affairs, 2003), p. 111 (“more refrigerators”), ch. 6; Nancy Reagan with William Novak, My Turn: The Memoirs of Nancy Reagan (New York: Random House, 1989), p. 128 (Hoover Dam).

28. General Electric, “Ronald Reagan and GE,” webpage at http://www.ge.com/reagan/video.html.

Глава 18. Ядерный цикл

1. David Holloway, Stalin and the Bomb: The Soviet Union and Atomic Energy 1939–1956 (New Haven: Yale University Press, 1996), p. 220.

2. Richard G. Hewlett and Jack M. Holl, Atoms for Peace and War, 1953–1961: Eisenhower and the Atomic Energy Commission (Berkeley: University of California Press, 1989), ch. 1.

3. Hewlett and Holl, Atoms for Peace and War, 1953–1961, pp. 23–65 (“national importance”), (“Project Wheaties”); Stephen E. Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York: Simon and Schuster, 1990), p. 339 (“scare the country”); Robert Ferrell, ed., The Eisenhower Diaries (New York: W. W. Norton, 1981), p. 234 (“racing towards catastrophe”); Dwight D. Eisenhower, speech, 470th Plenary Meeting of the United Nations General Assembly, December 8, 1953 (“Peaceful power”).

4. Jimmy Carter, White House Diary (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2010), p. 28 (“Widely considered”).

5. Hyman Rickover, No Holds Barred: The Final Congressional Testimony of Admiral Hyman Rickover (Washington, DC: Center for Study of Responsive Law, 1982), p. 78 (“coincidence”).

6. Interview with Admiral Hyman Rickover, 60 Minutes, CBS, December 1984 (“stay alive”); Francis Duncan, Rickover: The Struggle for Excellence (Annapolis: Naval Institute Press, 2001), chs. 1–3.

7. Duncan, Rickover, p. 83 (“foremost engineers”); interview with Admiral Hyman Rickover, 60 Minutes, CBS, December 1984 (“get things done”).

8. Hyman Rickover, testimony, Joint Economic Committee, U. S. Congress, January 31, 1982.

9. Duncan, Rickover, p. 143 (“unknown to industry”).

10. Interview with Admiral Hyman Rickover, 60 Minutes, CBS, December 1984.

11. Jimmy Carter, Why Not the Best? (New York: Bantam Books, 1976).

12. Duncan, Rickover, pp. 2, 157–58; Time, January 11, 1954; William Anderson, Nautilus 90 North (New York: World Publishing Corp, 1959), p. 203.

13. Robert Darst, Smokestack Diplomacy: Cooperation and Conflict in East-West Environmental Politics (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology, 2001), pp. 138–39.

14. Hewlett and Holl, Atoms for Peace and War, 1953–1961, pp. 192–95; Time, November 2, 1953; New York Times Magazine, December 20, 1953; The New York Times, September 17, 1954 (“too cheap to meter”).

15. Duncan, Rickover, p. 2 (“first full-scale”); Hewlett and Holl, Atoms for Peace and War, 1953–1961, p. 421.

16. Irving C. Bupp and Jean-Claude Derian, Light Water: How the Nuclear Dream Dissolved (New York: Basic Books, 1978), p. 50 (“cheapest of all”).

17. Bupp and Derian, Light Water, ch. 4, including p. 82 (“traumatic”).

18. Daniel Yergin, “The Terrifying Prospect: Atomic Bombs Everywhere,” Atlantic Monthly, April 1977, p. 47.

19. Interview with George Kistiakowsky.

20. Bupp and Derian, Light Water, p. 122 (“copious amounts”); Report of the President’s Commission on the Accident at Three Mile Island, October 1979.

21. Report of the President’s Commission on the Accident at Three Mile Island; The New York Times, April 2, 1979; Time, April 9, 1979.

22. Letter from H. G. Rickover to President Jimmy Carter, December 1, 1979, staff officer, office to the senator, Box 158, Folder 12/5/79, Canton Library.

23. Interview with Jean Blancard; Bupp and Derian, Light Water, pp. 105–11.

24. Philippe de Ladoucette to author.

25. Time, May 26, 1986.

26. Philippe de Ladoucette to author.

27. Masahisa Naitoh to author.

Глава 19. Выбор топлива

1. International Energy Agency, World Energy Outlook 2010 (Paris: International Energy Agency, 2010), p. 227.

2. Jone-Lin Wang, “Playing to Strength – Diversifying Electricity,” The Wall Street Journal, February 2006.

3. U. S. Energy Information Administration, “International Energy Statistics,” 2009.

4. The Sierra Club, “Stopping the Coal Rush” Web page, at http://www.sierraclub.org/environmentallaw/coal/.

5. Ayaka Jones and Patricia DiOrio, “Staying Power: Can US Coal Plants Dodge Retirement for Another Decade?” IHS CERA, 2011.

6. Massachusetts Institute of Technology, The Future of Coal: Options for a Carbon-Constrained World, 2007, p. x.

7. MIT, The Future of Coal, pp. ix, 15, 43.

8. John Deutch, The Crisis in Energy Policy: The Godkin Lecture (Cambridge: Harvard University Press, 2011), ch. 3; IHS CERA, Fueling North America’s Energy Future: The Unconventional Natural Gas Revolution and the Carbon Agenda, 2010, pp. vii – 2.

9. Interview with Shirley Jackson.

10. United States Nuclear Regulatory Commission, “Reactor License Renewal,” February 16, 2011, at http://www.nrc.gov/reactors/operating/licensing/renewal.html.

11. Carol Browner, CNBC interview, February 16, 2010.

12. Gregory Jaczko, “A View from the Nuclear Regulatory Commission,” speech, March1, 2010.

13. IHS CERA unpublished paper, “Small Nuclear Reactors – The Promise and the Reality.”.

14. Douglas Frantz and Catherine Collins, Fallout: The True Story of the CIA’s Secret War on Nuclear Trafficking (New York: Free Press, 2011), pp. 82–86; Robert G. Joseph, Countering WMD: The Libyan Experience (Fairfax, VA: National Institute Press, 2009), ch. 1.

15. William Langewiesche, The Atomic Bazaar: The Rise of the Nuclear Poor (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2007), p. 173.

16. World Nuclear Association, “Reactor Database.”.

17. Reuters, December 27, 2009.

18. Interview.

19. World Nuclear News, June 10, 2008 (“absolutely wrong”); Reuters, November 10, 2010.

20. European Nuclear Society, “Nuclear Power Plants, Worldwide,” at http://www.euronuclear.org/info/encyclopedia/n/nuclear-power-plant-world-wide.htm.

21. World Nuclear News, January 8, 2011 (“insufficient”); New York Times, March 21, 2011 (“changed everything”); Reuters, April 15, 2011 (“exit”).

22. Dallas Morning News, April 19, 2011 (“month after month”).

23. John Rowe, speech, CERAWeek, March 2011.

Глава 20. Ледниковая эпопея

1. John Tyndall, The Glaciers of the Alps (Boston: Ticknor and Fields, 1860), p. 11.

2. Tyndall, The Glaciers of the Alps, p. 21 (“sentiment”); A. S. Eve and C. H. Creasey, Life and Work of John Tyndall (London: Macmillan, 1945), p. 23 (“language”).

3. Tyndall, The Glaciers of the Alps, p. 17 (“ancient glaciers”).

4. Horace Bénédict de Saussure, Voyage dans de Alps (Geneva: Chez Les Principaux Libraires, 1834).

5. James Rodger Fleming, Historical Perspectives on Climate Change (New York: Oxford University Press, 1998), p. 61 (“mathematical theory”).

6. Elizabeth Cary Agassiz, ed., Louis Agassiz: His Life and Correspondence, vol. 1 (Cambridge: Riverside Press, 1886), pp. 263–64 (“shroud”); Edward Lurie, Louis Agassiz: A Life in Science (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1988), pp. 80–102 (“beloved fossil fishes,” “God’s great plough”).

7. Eve and Creasey, Life and Work of John Tyndall, p. 86 (“gases not natural”); Fleming, Historical Perspectives on Climate Change, pp. 68–69 (“in my hands”); Mike Hulme, “On the Origin of the ‘Greenhouse Effect’: John Tyndall’s 1859 Interrogation of Nature,” Weather 64, no. 5 (2009), pp. 121–23 (“experimentally based account”).

8. Fleming, Historical Perspectives on Climate Change, pp. 58–71 (“tendency to accumulate,” “every variation”); Eve and Creasey, Life and Work of John Tyndall, p. 279 (“my poor darling”).

9. Svante Arrhenius, “On the Influence of Carbonic Acid in the Air Upon the Temperature of the Ground,” The London, Edinburgh and Dublin Philosophical Magazine and Journal of Science, April 1896, pp. 237–76 (“absorption of the atmosphere”); Julia Uppenbrink, “Arrhenius and Global Warming,” Science 272, no. 5265 (1996), p. 1122.

10. Spencer Weart, “The Discovery of Global Warming” and “The Carbon Dioxide Greenhouse Effect,” The Discovery of Global Warming, at http://www.aip.org/history/climate/co2.htm (three thousand years); Svante Arrhenius, Worlds in the Making: The Evolution of the Universe, tr. H. Borns (New York: Harper & Brothers, 1908), p. 63 (“more abundant crops”).

11. Gustaf Arrhenius Oral History, Scripps Institution of Oceanography Library, April 11, 2006.

12. John Steinbeck, The Grapes of Wrath (New York: Penguin Books, 2006), p. 4.

13. G. S. Callendar, “Can Carbon Dioxide Influence Climate?” Weather 4 (1949), pp. 310–14 (“chequered history”).

14. Fleming, Historical Perspectives on Climate Change, p. 115.

15. Weart, “The Discovery of Global Warming” and “The Carbon Dioxide Greenhouse Effect,” (“marketplace of ideas”); Fleming, Historical Perspectives on Climate Change, p. 113 (“abandoned”).

Глава 21. Эпоха открытий

1. Roger R. Revelle Oral History, The Bancroft Library, University of California, Berkeley, 1986; Judith Morgan and Neil Morgan, Roger: A Biography of Roger Revelle (San Diego: Scripps Institution of Oceanography, 1996), p. 89 (“a lot of imagination”), pp. 44–45.

2. San Diego Daily, June 27, 1990.

3. Morgan and Morgan, Roger, p. 19; Gustaf Arrhenius Oral History Project, Scripps Institution of Oceanography Library, April 11, 2006 (“extreme stretch”); David M. Hart and David G. Victor, “Scientific Elites and the Making of US Policy for Climate Change Research, 1957–74,” Social Studies of Science 23 (1993), p. 648 (“ carbon-cycle”).

4. Nancy Scott Anderson, An Improbable Venture: A History of the University of California, San Diego (La Jolla: University of California San Diego Press, 1993), pp. 32–33 (“unexpected discoveries”); October 10, 1949, Proposed University of California Mid-Pac Expedition, p. 20 (“featureless plain”); Morgan and Morgan, Roger, p. 86 (“ best-known”).

5. Ronald Rainger, “Patronage and Science: Roger Revelle, the U. S. Navy, and Oceanography at the Scripps Institution,” Earth Sciences History 19:1 (2000), pp. 58–89; Arrhenius Oral History (“stratified”).

6. R. Revelle and H. Suess, “Carbon Dioxide Exchange Between Atmosphere and Ocean and the Question of an Increase of Atmospheric CO2 During the Past Decades,” Tellus, 9, no. 1, 1957; Spencer Weart, “Roger Revelle’s Discovery,” The Discovery of Global Warming, http://www.aip.org/history/climate/Revelle.htm.

7. Arrhenius Oral History (“grand experiment”); Hart and Victor, “Scientific Elites,” p. 656 (“curiosity”).

8. Mark Bowen, Thin Ice: Unlocking the Secrets of Climate Change on the World’s Highest Mountains (New York: Henry Holt, 2005), pp. 110–11.

9. Sydney Chapman, IGY: Year of Discovery (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1959), p. 54 (“metal loses its strength”); Time, May 4, 1959.

10. Stephen E. Ambrose, Eisenhower: Soldier and Statesman (New York: Simon & Schuster, 1990), pp. 13–39; David Eisenhower, Eisenhower at War: 1943–1954 (New York: Random House, 1986), pp. 241–53; Sverre Petterssen, Weathering the Storm: Sverre Petterssen, the D – Day Forecast, and the Rise of Modern Meteorology, ed. James Rodger Fleming (Boston: American Meteorological Society, 2001), chs. 16–19; The New York Times, June 6, 1964.

11. Roger R. Revelle, “Sun, Sea and Air: IGY Studies of the Heat and Water Budget of the Earth,” Geophysics and the IGY, Geophysical Monograph, no. 2. American Geophysical Union, July 1958, pp. 147–53 (“dark age”); Ronald Fraser, Once Around the Sun: The Story of the International Geophysical Year (New York: Macmillan Company, 1958), p. 37 (“ man-made”).

12. Hart and Victor, “Scientific Elites,” p. 651 (“adequately documented”); Arrhenius Oral History (“historic event”).

13. Charles David Keeling, “Rewards and Penalties of Monitoring the Earth,” Annual Review of Energy and the Environment 23 (1998), pp. 25–82.

14. Keeling, “Rewards and Penalties of Monitoring the Earth,” p. 30.

15. Revelle Oral History (“never been interested”); Keeling, “Rewards and Penalties of Monitoring the Earth,” pp. 78–79 (“keen interest”).

16. Spencer Weart, The Discovery of Global Warming (Cambridge: Harvard University Press, 2003), pp. 128–29.

17. Revelle Oral History (“most beautiful”); Arrhenius Oral History (“I’m sorry”).

18. Keeling, “Rewards and Penalties of Monitoring the Earth,” p. 48 (“present trends”); Weart, The Discovery of Global Warming, p. 38 (“central icon”).

19. Alan D. Hecht and Dennis Tirpak, “Framework Agreement on Climate Change: A Scientific and Policy History,” Climactic Change 29 (1995), p. 375.

20. The White House, Restoring the Quality of Our Environment: Report of the Environmental Pollution Panel, November 1965, pp. 126–27 (“almost certainly”); Hubert Heffner to Dr. Daniel P. Moynihan, January 26, 1970, Moynihan Papers, Nixon Library; Steven R. Weisman, Daniel Patrick Moynihan: Portrait in Letters of an American Visionary (New York: Public Affairs, 2010), p. 202 (“get involved”).

21. Betty Friedan, “The Coming Ice Age,” Harper’s, September 1958; G. J. Kukla and R. K. Matthews, “When Will the Present Interglacial Period End?” Science 178, no. 4057 (1972), pp. 190–91 (“global cooling”); Hecht and Tirpak, “Framework Agreement on Climate Change,” p. 376 (Defense Department climate analysis); S. I. Rasool and S. H. Schneider, “Atmospheric Carbon Dioxide and Aerosols: Effects of Large Increases on Global Climate,” Science 173, no. 3992 (1971), pp. 138–41 (“trigger an ice age”); James Fleming, Historical Perspectives on Climate Change (New York: Oxford University Press, 1998), p. 132 (U. S. National Science Board report); Wallace Broecker, “Climate Change: Are We on the Brink of a Pronounced Global Warming?” Science 189, no. 4201 (1975), pp 460–63 (“discount the warming effect”).

22. Hecht and Tirpak, “Framework Agreement on Climate Change,” p. 377 (“propelling concern”) Thomas Peterson, William Connolley, and John Fleck disagree, strongly arguing that it is a “popular myth” and a “falsehood” to say that “in the 1970s the climate science community was predicting ‘global cooling.’ “The Myth of the 1970s Global Cooling Scientific Consensus,” Thomas C. Peterson, William M. Connolley, John Fleck, “The Myth of the 1970s Global Cooling Scientific Consensus,” Bulletin of the American Meteorological Society, Volume 89, Issue 9, pp. 1325–37. Они пришли к такому выводу на основе анализа публикаций, включая цитаты из различных статей, за период с 1965 по 1979 г. Вину за «миф» они возложили в определенной мере на «средства массовой информации». Вместе с тем, как свидетельствует ответ Мойнихану, между учеными в те годы существовал ясный раскол. Как заметил отец моделирования климата Сюкуро Манабе, «в то время глобальное потепление никого не волновало… Некоторые считали, что надвигается новый ледниковый период». Однако к концу 1970-х гг. акцент сместился с похолодания на потепление, если не считать, конечно, «ядерной зимы». Короче говоря, все это десятилетие характеризовалось отсутствием «согласия».

23. Newsweek, April 28, 1975; “What Is Happening to Our Climate,” National Geographic, November 1976, Time magazine, August 19, 1976.

24. R. P. Turco, O. B. Toon, T. P. Ackerman, J. B. Pollack, and Carl Sagan, “Nuclear Winter: Global Consequences of Multiple Nuclear Explosions,” Science 222, no. 4630 (1983), pp. 1283–92.

25. Hart and Victor, “Scientific Elites,” pp. 657–61 (“advertant”); Weart, The Discovery of Global Warming, p. 5 (Kennedy); Martin Campbell-Kelly and William Aspray, Computer: A History of the Information Machine (Boulder, CO: Westview Press, 2004), p. 79 (“considerable temerity”).

26. Norman Macrae, John von Neumann: The Scientific Genius Who Pioneered the Modern Computer, Game Theory, Nuclear Deterrence, and Much More (American Mathematical Society, 2008), pp. 5, 248 (“last words”).

27. Macrae, John von Neumann, pp. 52, 250, 266, 325, 369; Stanislaw M. Ulam, Adventures of a Mathematician (Berkeley: University of California Press, 1991), pp. 4, 203, 245.

28. Campbell-Kelly and Aspray, Computer, pp. 3–4 (“computers”); Macrae, John von Neumann, p. 234 (“modern mathematical modeling”).

29. Macrae, John von Neumann, pp. 298, 302 (“phenomena”).

30. Spencer Weart, “Government: The View from Washington, DC,” The Discovery of Global Warming, at http://www.aip.org/history/climate/Govt.htm (“warfare”); Macrae, John von Neumann, pp. 298, 316 (“jiggle,” “weather predictions”); New York Times, February 9, 1957 (“electronic brain”).

31. 31. Norman Phillips, “Jule Charney, 1917–1981,” Annals of the History of Computing 3, no. 4 (1981), pp. 318–19; Norman Phillips, “Jule Charney’s Influence on Meteorology,” Bulletin of the American Meteorological Society 63, no. 5 (1982), pp. 492–98; John M. Lewis, “Smagorinsky’s GFDL: Building the Team,” Bulletin of the American Meteorological Society 89, no. 9 (2008), pp. 1339–53; Macrae, John von Neumann, pp. 316–20.

32. 32. “‘Suki’ Manabe: Pioneer of Climate Modeling,” IPRC Climate 5, no. 2 (2005), pp. 11–15; Syukuro Manabe and Richard Wetherald, “Thermal Equilibrium of the Atmosphere witha Given Distribution of Relative Humidity,” Journal of Atmospheric Sciences 24, no. 3 (1967), pp. 241–59; Spencer Weart, “General Circulation Models of Climate,” The Discovery of Global Warming, at http://www.aip.org/history/climate/GCM.htm.

33. 33. Interview with Fred Krupp.

34. 34. Macrae, John von Neumann, p. 3245–326 (most prominent meteorologist); James G. Speth, Red Sky at Morning: America and the Crisis of the Global Environment (New Haven: Yale University Press, 2005), p. 3; interview with Rafe Pomerance; Report of an Ad Hoc Study Group on Carbon Dioxide and Climate, Woods Hole, Massachusetts, July 23–27, 1979, to the Climate Research Board, Assembly of Mathematical and Physical Sciences, National Research Council (Washington, D. C.: National Academy of Sciences, 1979) (“incontrovertible evidence”).

35. 35. “Effects of Carbon Dioxide Buildup in the Atmosphere,” Hearing, U. S. Senate Committee on Energy and Natural Resources, April 3, 1980.

36. 36. George M. Woodwell, Gordon J. MacDonald, Roger Revelle, and Charles Keeling, “The Carbon Dioxide Report,” Bulletin of the Atomic Scientists 35, no. 8 (1979), pp. 56–57.

37. 37. Speth, Red Sky at Morning, pp. 2–9.

38. 38. Jonathan Overpeck, “Arctic Environmental Change of the Last Four Centuries,” Science 278, no. 5341 (1997).

39. 39. Walter Munk, “Tribute to Roger Revelle and His Contributions to Studies of Carbon Dioxide and Climate Change,” Colloquium on Carbon Dioxide and Climate Change, National Academy of Sciences, Irvine, CA, November 13–15, 1995 (“exile”); Revelle Oral History.

40. 40. Roger R. Revelle, Lecture Notes, Mc6 Box 55, Folder “Natural Sciences 118,” Scripps Institution of Oceanography Archives.

41. 41. Al Gore, An Inconvenient Truth (New York: Rodale Books, 2006), p. 10; Al Gore, Earth in the Balance: Ecology and the Human Spirit (New York: Rodale Books, 2006), p. 5 (“rest of my life”); Hecht and Tirpak, “Framework Agreement on Climate Change,” p. 381 (“deeply disturbed”).

Глава 22. Дорога до Рио

1. Mathew Paterson, Global Warming and Global Politics (London: Routledge, 1996), p. 32; interview with Robert Stavins, New York Times, June 26, 1988 (“For the Midwest”).

2. Interviews with Tim Wirth and David Harwood; Tim Wirth interview, Frontline, PBS.

3. The New York Times, June 23, 1988; James Hansen interview, Frontline, PBS; James Hansen, testimony, U. S. Senate Energy and Natural Resources Committee, June 23, 1988.

4. “‘Suki’ Manabe: Pioneer of Climate Modeling,” IPRC Climate 5, no. 2 (2005), p. 14 (“They weren’t too impressed”); interview with Tim Wirth (“huge event”); New York Times, August 23, 1988 (“almost overnight”).

5. Roger R. Revelle to Mancur Olson, September 2, 1988, Mc A6, Box 19, Folder “Correspondence August 1988,” Revelle papers.

6. Spencer Weart, The Discovery of Global Warming (Cambridge: Harvard University Press, 2003), p. 151 (Villach); Mohamed T. El-Ashry, “Climate Change, Clean Energy, and U. S. Leadership,” AAAS Science and Technology Policy Fellows Programs, 30th Anniversary Symposium, May 13, 2004.

7. Richard Elliott Benedick, Ozone Diplomacy: New Directions in Safeguarding the Planet (Cambridge: Harvard University Press, 1998).

8. Richard Kerr, “Hansen vs. the World on the Greenhouse Threat,” Science 244, no. 4908 (1989), pp. 1041–43.

9. Tim Wirth to Roger R. Revelle, July 15, 1988, Roger R. Revelle to Tim Wirth, July 18, 1988, Roger R. Revelle to Jim Bates, July 14, 1988, Mc A6, Box 19, Folder “Correspondence July 1988,” Revelle papers.

10. James E. Hansen, Wei-Chyung, and Andrew A. Lacis, “Mount Agung Eruption Provides a Test of Global Climactic Perturbation,” Science 199, no. 4333 (1978), pp. 1065–68 (“simultaneous studies”); Audubon, November – December 1999 (“captivated,” “best proof”); James Hansen, “Climate Threat to the Planet: Implications for Energy Policy and Intergenerational Justice,” Jacob Bjerknes Lecture, American Geophysical Union, December 17, 2008 (“Venus Syndrome”).

11. Andrew Revkin, “Endless Summer: Living with the Greenhouse Effect,” Discover, October 1988.

12. George H. W. Bush, press release, September 1, 1988, George Bush Presidential Library; The New York Times, September 2, 1988 (“White House effect”); Alan D. Hecht and Dennis Tirpak, “Framework Agreement on Climate Change: A Scientific and Policy History,” Climactic Change 29 (1995), p. 383.

13. Time, August 20, 1923, June 11, 1934, June 19, 1939, August 19, 1955.

14. Sports Illustrated, March13, 1989; Time, August 6, 1934 (“U. S. Sahara”); New York Times, September 4, 1988 (“packing our bags”); Irving M. Mintzer and J. A. Leonard, “Visions of a Changing World,” in Negotiating Climate Change: The Inside Story of the Rio Convention, eds. Irving M. Mintzer and J. A. Leonard (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), p. 52 (“science fiction”).

15. Daniel Yergin and Joseph Stanislaw, The Commanding Heights: The Battle for the World’s Economy (New York: Touchstone, 2002), pp. 95–96.

16. Margaret Thatcher, The Downing Street Years (London: HarperCollins, 1993), pp. 640–41; Margaret Thatcher, speech to the Royal Society, September 27, 1988.

17. Weart, The Discovery of Climate Change, p. 12 (“indispensable man”); Bert Bolin, A History of the Science and Politics of Climate Change: The Role of the Intergovernmental Panel on Climate Change (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), p. 23 (“As chairman”); interview with Danel Esty.

18. Bolin, A History of the Science and Politics of Climate Change, pp. 48–49, 58; James Baker, speech, in Department of State Bulletin, April 1989.

19. Interview with Daniel Esty.

20. Bolin, A History of the Science and Politics of Climate Change, p. 63.

21. W. K. Reilly, Breakdown on the Road from Rio: Reform, Reaction, and Distraction Compete in the Cause of the International Environment, 1993–94, Arthur and Frank Payne Lecture, Stanford University (“bet your economy”); interview with William Reilly (“dined out”); George Will, Washington Post, May 31, 1992 (“red roots”).

22. Interview with John Sununu; Los Angeles Times, March2, 1990 (“nuclear power fights”).

23. Cable from American Embassy in Bonn to White House, March13, 1992, Folder 45045–020, George H. W. Bush Presidential Library; New York Times, May 9, 1989; New York Times, March 24, 1992.

24. George H. W. Bush, press conference, April 10, 1992.

25. The New York Times, June 13, 1992 (“lone holdout”).

26. The New York Times, June 14, 1992 (“second to none,” “Darth Vader”); interview with William Reilly.

27. Irving M. Mintzer and J. Amber Leonard, eds., Negotiating Climate Change: The Inside Story of the Rio Convention (Cambridge: Cambridge University Press, 1994), ch. 1, appendix (“dangerous anthropogenic interference”).

28. Interview with William Reilly.

Глава 23. Создание рынка

1. Michael Sandel, “It’s Immoral to Buy the Right to Pollute,” op-ed, New York Times, December 17, 1997; interview with Fred Krupp.

2. Ronald Coase autobiography, Nobel Prize Web site (“underrate your abilities”).

3. Ronald Coase, “The Problem of Social Cost,” Journal of Law and Economics, vol. 3, (1960), pp. 1–44 (“externalities”).

4. John H. Dales, Pollution, Property & Prices: An Essay in Policy-making and Economics (Toronto: University of Toronto Press, 1968), ch. 6; David Montgomery, “Markets in Licenses and Efficient Pollution Control Programs,” Journal of Economic Theory 5, no. 3 (1972), pp. 395–418.

5. Richard Nixon, “Message to the Congress,” August 10, 1970 (“war on pollution”); Robert W. Hahn, “Economic Prescriptions for Environmental Problems: How the Patient Followed the Doctor’s Orders,” Journal of Economic Perspectives 3, no. 2 (1989), pp. 97–98.

6. Richard Conniff, “The Political History of Cap and Trade,” Smithsonian, August 2009 (Canadian prime minster).

7. Interview with C. Boyden Gray; Bruce A. Ackerman and Richard B. Stewart, “Reforming Environmental Law: The Democratic Case for Market Incentives,” Columbia Journal of Environmental Law 171, no. 3 (1988).

8. Interviews with Fred Krupp and C. Boyden Gray.

9. Kathy McCauley, Bruce Barron, and Morton Coleman, Crossing the Aisle to Cleaner Air: How the Bipartisan “Project 88” Transformed Environmental Policy (Pittsburgh: University of Pittsburgh, 2008), p. 25 (“totally different concept”); Robert N. Stavins, “What Can We Learn from the Grand Policy Experiment? Lessons from SO2 Allowance Trading,” Journal of Economic Perspectives 12, no. 3 (1998), p. 74 (“ decision-making”).

10. Joseph Goffman and Daniel J. Dudek, “The Clean Air Act Acid Rain Program: Lessons for Success in Creating a New Paradigm,” presentation, 88thAnnual Meeting, Air & Waste Management Association, June 18–23, 1995, pp. 5, 7, 9. Догадывались ли Гоффман с Дудеком об этом или нет, но они проводили идеи «ученого писаки». На деле это повторение сути исторической статьи Фридриха фон Хайека, датированной 1945 г., об использовании знаний в обществе: о том, что рассредоточенный рынок с множеством лиц, принимающих решения, который координируется системой ценообразования, оказывается лучше информированным, действует и обновляется быстрее, чем централизованно управляемая экономика. См. Frederich A. Hayek, “The Use of Knowledge in Society,” American Economic Review 35, no. 4 (1945), pp. 519–30.

11. Stavins, “What Can We Learn from the Grand Policy Experiment?” p. 69.

12. Environmental Protection Agency, “Acid Rain and Related Programs: 2008 Highlights,” December 2009; Environmental Defense Fund, “The Cap and Trade Success Story,” February 12, 2007; Lauraine G. Chestnut and David M. Mills, “A Fresh Look at the Benefits and Costs of the U. S. Acid Rain Program,” Journal of Environmental Management 77 (2005), pp. 252–66.

13. A. Denny Ellerman, Paul L. Joskow, Richard Schmalensee, Juan-Pablo Montero, and Elizabeth M. Bailey, Markets for Clean Air: The U. S. Acid Rain Program (Cambridge: Cambridge University Press, 2000), p. 314 (“impossible to believe”); interview with Joseph Goffman; Fred Krupp, “The Making of a Market-Minded Environmentalist,” Strategy + Business 51 (2008), pp. 1–7.

14. Bert Bolin, A History of the Science and Politics of Climate Change: The Role of the Intergovernmental Panel on Climate Change (Cambridge: Cambridge University Press, 2008), pp. 87–89, 112–13 (“best estimated”); Richard A. Kerr, “It’s Official: Humans Are Behind Most of Global Warming,” Science 291, no. 5504 (2001), p. 566.

15. Bolin, A History of the Science and Politics of Climate Change, pp. 108, 139.

16. Bolin, A History of the Science and Politics of Climate Change, pp. 137, 182, 196 (“lacked the scientific knowledge”); Richard S. Linzden, “Taking Greenhouse Warming Seriously,” Energy and Environment 18, no. 7–8 (2007), pp. 937–50 (“iconic claim”).

17. Interview.

18. Interviews with Stuart Eizenstat, David Sandalow, and Joseph Goffman.

19. Interview with Stuart Eizenstat.

20. Interview with Chuck Hagel.

21. Krupp, “The Making of a Market-Minded Environmentalist,” pp. 1–7 (policies and measures); interview with Stuart Eizenstat (“three issues”).

22. Interview with Stuart Eizenstat.

23. Bolin, A History of the Science and Politics of Climate Change, pp. 151, 159.

24. Interviews with Chuck Hagel and others.

Глава 24. Проблема мирового значения

1. Tony Blair, A Journey: My Political Life (New York: Knopf, 2010), pp. 554–60.

2. Nicholas Stern to author; Nicholas Stern, The Global Deal: Climate Change and the Creation of a New Era of Progress and Prosperity (New York: Public Affairs, 2009), p. 204.

3. Interviews with James Connaughton (“zippo”) and Jeffrey Kupfer; Christine Todd Whitman, It’s My Party Too: The Battle for the Heart of the GOP and the Future of America (New York: Penguin, 2005) pp. 170–73; Ron Suskind, The Price of Loyalty: George W. Bush, the White House, and the Education of Paul O’Neill (New York: Simon & Schuster, 2004), pp. 88, 99, 121–22; Paul O’Neill, Science, Politics, and Global Climate Change (Pittsburgh: Alcoa, 1998).

4. Interview with Donald Evans.

5. Interview with James Mahoney; Granger Morgan, H. Dowlatabadi, M. Henrion, D. Keith, R. Lempert, S. McBrid, M. Small, T. Wilbanks, eds., Best Practice Approaches for Characterizing, Communicating, and Incorporating Scientific Uncertainty in Decisionmaking (Washington, D. C.: National Oceanic and Atmospheric Administration, 2009).

6. Blair, A Journey, p. 311 (“masterstroke”).

7. Interview with David King; David King, “The Science of Climate Change: Adapt, Mitigate or Ignore?” The Ninth Zuckerman Lecture, October 31, 2002; David King, “Climate Change Science: Adapt, Mitigate, or Ignore?” Science 303, no. 5655 (2004), pp. 176–77.

8. CENTRA Technology Inc. and Scitor Corporation, “Russia: The Impact of Climate Change to 2030: Geopolitical Implications,” September 2009.

9. Interview with Richard Sandor; Richard Sandor, “Market Based Solutions for Climate Change,” paper, September 1, 2004.

10. Intergovernmental Panel on Climate Change, Climate Change 2007: The Physical Science Basis (New York: Cambridge University Press, 2007), pp. 2, 12, 85–88; Al Gore remarks at the Wall Street Journal Eco-Nomics conference, March3, 2009.

11. Nicholas Stern, The Economics of Climate Change: The Stern Review (Cambridge: Cambridge University Press, 2007); Economist, November 2, 2006.

12. Interviews with William Nordhaus and Nicholas Stern.

13. John Browne, Beyond Business (London: Weidenfeld and Nicolson, 2010), p. 80; John Browne, speech, Stanford University, May 19, 1997.

14. Daniel C. Esty and Andrew S. Winston, Green to Gold: How Smart Companies Use Environmental Strategy to Innovate, Create Value, and Build Competitive Advantage (New Haven: Yale University Press, 2006); Global Climate “Backgrounder,” February 25, 1997 (“radical reductions”).

15. Al Gore, Nobel Peace Prize Lecture, Oslo, Norway, December 10, 2007.

16. Rajendra Pachauri, “Energy and Growth: Beyond the Myths and Myopia,” Energy Journal 10, no 1 (1989), p. 12 (“continuing insularity”); “A Conversation with Nobel Prize Winner Rajendra Pachauri,” Yale Environment 360, June 3, 2008 (“alarm”); interview with Rajendra Pachauri, CERAWeek, February 11, 2008 (“no room”).

17. Nancy Pelosi, speech, Johns Hopkins University Commencement, May 21, 2009.

18. Transcript, “Departments of Veterans Affairs and Housing and Urban Development and Independent Agencies Appropriations for 1999 – Part 7 – Environmental Protection Agency,” U. S. House of Representatives Appropriations Committee, 1998; Carol Browner, speech, MIT Energy Initiative, April 13, 2009; George W. Bush, letter to Chuck Hagel, March13, 2001 (“not a ‘pollutant’”).

19. Edward Markey, speech, MIT Energy Initiative, April 13, 2009 (“most important”); Opinion of the Supreme Court, Massachusetts et al. v. Environmental Protection Agency, April 2, 2007, 549 U. S. 497, pp. 2–3, 16; New York Times, October 30, 2006.

20. Interviews with Samuel Bodman and Paula Dobriansky; George W. Bush, State of the Union Address, Washington, D. C., January 23, 2007; George W. Bush, Decision Points (New York: Crown, 2010), p. 347.

Глава 25. В поисках консенсуса

1. Barack Obama, “Remarks on Jobs, Energy Independence, and Climate Change,” January 26, 2009.

2. Interview with Ed Markey.

3. Erica Downs, “China’s Energy Rise” in China’s Rise in Historical Perspective, ed. Brantly Womack (Lanham, MD: Rowman and Littlefield Publishers, 2010), p. 190.

4. Joanna A. Lewis, “China’s Strategic Priorities in International Climate Change Negotiations,” Washington Quarterly 31, no. 1 (Winter 2007–8), pp. 155–74 (four-year study); National Development and Reform Commission, “China’s National Climate Change Program,” People’s Republic of China, June 2007 (“further intensify”); Kenneth Lieberthal, “U. S.-China Clean Energy Partnership: Progress, Prospects and Recommendations,” Brookings Institution, September 2009 (possible consequences); New York Times, September 8, 2009 (“win-win”).

5. Isabel Hinton, “In India, A Clear Victor on the Climate Front,” Yale Environment 360, March1, 2010 (“kiss of death”); Jairam Ramesh, speech to Parliament, December 3, 2009; Wall Street Journal, March 8, 2010 (“ bread-and-butter”).

6. United Nations Framework Convention on Climate Change, “Draft Decision: Proposal by the President, Copenhagen Accord,” December 18, 2009 (“international measurement”); William Antholis and Strobe Talbott, Fast Forward: Ethics and Politics in the Age of Global Warming (Washington, D. C.: Brookings Institution Press, 2010), ch. 5 (“variable geometry”); interview with David Sandalow; Eric Pooley, The Climate War: True Believers, Power Brokers, and the Fight to Save the Earth (New York: Hyperion, 2010), pp. 423–41.

7. Pennsylvania State University, “RA-1O Final Investigation Report Involving Dr. Michael E. Mann,” June 4, 2010.

8. Hindu, January 19, 2010 (many glaciers, “iota”); Guardian, November 9, 2009 (“standstill,” “arrogant”); Isabel Hinton, “In India, A Clear Victor on the Climate Front,” Yale Environment 360, March 2, 2010 (“copied”); Times (London), January 21, 2010 (“astrologer”); Bloomberg, January 20, 2010 (“pathetic state”).

9. Dmitry Medvedev, speech, August 4, 2010; Reuters, August 23, 2010 (Vladimir Putin).

10. The New York Times, December 16, 2010 (“command-and-control”); Associated Press, January 3, 2011 (“unable to legislate”); New York Times, December 9, 2010.

Глава 26. Возврат к возобновляемым источникам энергии

1. Jimmy Carter, White House Diary (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2010), p. 332; New York Times, June 21, 1979; Time, July 7, 1979.

2. The White House, “Fact Sheet: President Obama Highlights Vision for Clean Energy Economy,” April 22, 2009; Evan Osnos, “Green Giant: Beijing’s Crash Program for Clean Energy,” New Yorker, December 21, 2009 (Hu Jintao); Guardian (London), May 14, 2010 (Cameron).

3. Harvey Strum, “Eisenhower’s Solar Energy Policy,” Public Historian 6, no. 2 (1984), pp. 37–55.

4. Interview with Denis Hayes; New York Times, April 23, 1970 (“speech somewhere”); Time, January 4, 1971 (“issue of the year”).

5. Interview with Scott Sklar.

6. New York Times Magazine, March16, 1975 (“eco-freaks”); interview with Denis Hayes; Amory B. Lovins, “Energy Strategy: The Road Not Taken?” Foreign Affairs, October 1976; Denis Hayes, Rays of Hope: The Transition to a Post-Petroleum World (New York: W. W. Norton, 1977).

7. Jimmy Carter, speeches, February 2, 1977, and April 18, 1977; Carter, White House Diary, p. 41; interview (sweater).

8. Interview with Denis Hayes; BusinessWeek, October 9, 1978 (“public imagination”).

9. BusinessWeek, September 8, 1980.

10. Jimmy Carter, speech, July 15, 1979 (“crisis of the American spirit”); The Wall Street Journal, December 11, 2008 (“gnawing on a rock”).

11. Robert W. Righter, Wind Energy in America: A History (Norman: University of Oklahoma Press, 1996), p. 222 (white elephants); interview with Denis Hayes; discussion.

12. Interview with A. L. Shrier.

13. Washington Post, May 14, 2008 (“joke”); Economist, September 25, 1993 (“graveyard”); The Wall Street Journal, December 11, 2008; interview with Scott Sklar.

14. Interview with Taichi Sakaiya (Kotaro Ikeguchi).

15. Business Japan, February 1978 (“bureaucrat-novelist”); interview with Taichi Sakaiya.

16. Rolf Wustenhagen and Michael Bilharz, “Green Market Development in Germany: Effective Public Policy and Emerging Customer Demand,” Energy Policy 34 (2006), pp. 1681–96 (“almost accidental”).

17. Interviews with Gerhard Schroeder, Hermann Scheer, and Hans-Josef Fell; Time, August 26, 2002 (“solar crusader”).

18. Interview with Gerhard Schroeder.

19. The New York Times, May 16, 2008 (“turbocharger”).

20. Interview with Hans-Josef Fell; Ministry for Environment, Conservation, and Nuclear Safety, “Development of Renewable Energy Sources in Germany in 2009 – Graphics and Tables,” Federal Republic of Germany, September 2010; “Renewables Support Policies in Europe: 2011 Country Comparisons,” IHS Emerging Energy Research, 2011.

21. The New York Times, April 22 and April 23, 1990 (Earth Day); interview with Scott Sklar.

22. Barry G. Rabe, Statehouse and Greenhouse: The Emerging Politics of American Climate Change Policy (Washington, D. C.: Brookings Institution Press, 2004), pp. 49–62; “North American Renewable Power Outlook, 2010–2015,” IHS CERA, November 2010; Sacramento Bee, April 13, 2011 (“can’t be afraid”); Los Angeles Times, April 13, 2011 (“didn’t get my name”).

23. Interview with Michael Eckhart.

24. “Green Tech” blog at CNET News, March5, 2008.

25. Interview with Takayuki Ueda.

26. Huang Liming, “Financing Rural Renewable Energy: A Comparison Between China and India,” Renewable and Sustainable Energy Reviews 13, no. 5 (2009), pp. 1096–1103; Yingqi Liu and Ari Kokko, “Wind Power in China: Policy and Development Challenges,” Energy Policy 38, no. 10 (2010), pp. 5520–29.

27. Interview.

28. “Renewable Energy Law” People’s Republic of China, February 28, 2005; “Medium-and Long-Term Development Plan for Renewable Energy,” People’s Republic of China, September 2007.

29. Wen Jiabao, speech, World Economic Forum, January 28, 2009; The New York Times, September 8, 2010.

30. International Energy Agency, World Energy Outlook 2010 (Paris: International Energy Agency, 2010).

31. 31. Barack Obama, State of the Union Address, January 27, 2010.

32. 32. REN21, Renewables 2012 Global Status Report.

33. 33. Christian Science Monitor, September 10, 2010; The New York Times, October 6, 2010.

Глава 27. Научный эксперимент

1. Clay Christensen, The Innovator’s Dilemma (Cambridge: Harvard University Press, 2003).

2. Steven Chu autobiography, Nobel Prize Web site.

3. Interviews with Raymond Orbachand John Tully.

4. Chu autobiography, Nobel Prize Web site.

5. Vernon W. Ruttan, Is War Necessary for Economic Growth?: Military Procurement and Technology Development (Oxford: Oxford University Press, 2006), pp. 21–27.

6. Robert Solow, “Growth and After,” Nobel Prize lecture, November 18, 1987; Steven Koonin, “From Energy Innovation to Energy Transformation,” pp. 4, 8–10 (scrubbers); MIT Energy Initiative, The Future of Natural Gas: Interim Report (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology Press, 2010) (coal bed methane).

7. DOE, “DOE Nobel Laureates” and “Laboratories,” U. S. Department of Energy.

8. Secretary of Energy Advisory Board, Task Force on Strategic Energy R& D, Energy R&D: Shaping Our Nation’s Future in a Competitive World (Washington, DC: GPO, 1995), p. 1 (“deficit”); Kelly Gallagher, Ambuj Sagar, Diane Segal, Paul de Sa, and John P. Holdren, “DOE Budget Authority for Energy, Research, Development, and Demonstration Database,” Ending the Energy Stalemate: A Bipartisan Strategy to Meet America’s Energy Challenges (Washington, DC: National Commission on Energy Policy, 2004) (low point).

9. Interview with William Draper III, Commanding Heights, PBS; New York Times, June 26, 1989 (“adventure capital”).

10. Spencer E. Ante, Creative Capital: Georges Doriot and the Birth of Venture Capital (Boston: Harvard Business Press, 2008), pp. 80–88, 198.

11. Interview with Samuel Bodman; Ante, Creative Capital, pp. 109, 126 (“peaceful life”), 198; Charter of the Massachusetts Institute of Technology, at http://libraries.mit.edu/archives/mithistory/charter.html.

12. David Packard, The HP Way (New York: Collins Business Essentials, 1995), p. 22.

13. Tom Perkins, Valley Boy: The Education of Tom Perkins (New York: Gotham Books, 2007); interview with Ray Lane.

14. Interview with Nancy Floyd.

15. Interview with Ira Ehrenpreis.

16. Interview with Ray Lane; Kleiner Perkins, “MoneyTree Report,” PricewaterhouseCoopers, January 21, 2011, at https://www.pwcmoneytree.com/MTPublic/ ns/moneytree/filesource/exhibits/10Q4MTRelease_FINAL.pdf.

17. Interview with Robert Metcalfe; Susan Hockfield, Inaugural Address, Massachusetts Institute of Technology, May 6, 2005, at http://web.mit.edu/hockfield/speeches/2005-inaugural-address.html.

18. Steven Koonin, “From Energy Innovation to Energy Transformation,” p. 6 (“decades”); interviews with Ray Lane and Ernest Moniz.

19. Steven Chu, speech, CERAWeek, March9, 2010; interview with Matt Rogers; U. S. Secretary of Energy Advisory Board Meeting, TK, p. 16 (“rolling the dice”); President’s Council of Advisors on Science and Technology, Accelerating the Pace of Change in Energy Technologies Through an Integrated Federal Energy Policy (Washington, DC: Office of the President, 2010), pp. 3–5.

20. President’s Council of Advisors, Accelerating the Pace of Change in Energy Technologies through an Integrated Federal Energy Policy, pp. 13–14 (comparative funding). ARPA-E was proposed in the influential National Academies: report, Rising Above the Gathering Storm: Energizing and Employing America for a Brighter Economic Future (Washington, DC: National Academies Press, 2007).

Глава 28. Алхимия солнечного света

1. Walter Isaacson, Einstein: The Life of a Genius (New York: Simon and Schuster, 2009), ch. 4 (“lazy dog”); Albrecht Folsing, Albert Einstein: A Biography, tr. Ewald Osers (New York: Penguin, 1997), pp. 77, 95 (“exceedingly thorough,” “depressed”).

2. John Stachel, ed., Einstein’s Miraculous Year: Five Papers That Changed the Face of Physics (Princeton: Princeton University Press, 1998), pp. 177–98; Isaacson, Einstein, pp. 94–101.

3. Interview with Jean Posbic (“explained it all”).

4. Interview with Ernest Moniz.

5. John Perlin, From Space to Earth: The Story of Solar Electricity (Cambridge: Harvard University Press, 2002), p. 18 (Siemens).

6. Albert Einstein, Nobel Prize in Physics, 1921, at http://nobelprize.org/nobel_prizes/physics/laureates/1921/.

7. Perlin, From Space to Earth, pp. 4, 25–26, 31, 202; The New York Times, April 26, 1954 (“almost limitless”); Time, October 17, 1955.

8. Stephen E. Ambrose, Eisenhower: Soldier and President (New York: Simon and Schuster, 1984), chs. 18, 19; Deborah Cadbury, Space Race: The Epic Battle Between America and the Soviet Union for Dominion of Space (New York: HarperPerennial, 2006), p. 173 (“Kaputnik”).

9. Perlin, From Space to Earth, pp. 41–44 (“roofs”); John Perlin, “Solar Power: The Slow Revolution,” Invention and Technology 18, no. 1 (2002).

10. Interview with Peter Varadi; Peter Varadi, lecture, 19th European Photovoltaic Solar Energy Conference, June 7–11, 2004.

11. Interview with Paul Maycock.

12. Interview with Paul Maycock.

13. Interview with Peter Varadi.

14. Interviews with Naohiro Amaya (“very apprehensive”) and Taichi Sakaiya; Daniel Yergin, The Prize: The Epic Quest for Oil, Money, and Power (New York, Simon and Schuster, 1991), p. 688 (Ginza).

15. Paul D. Maycock and Edward N. Stirewalt, A Guide to the Photovoltaic Revolution: Sunlight to Electricity in One Step (Emmaus: Rodale, 1985), pp. 67–69.

16. Sanyo Corporation, “Solar Global Site,” at http://www.sanyo.com/solar/history/index.html; Sharp Corporation, “Solar Global Website,” at http://sharp-solar.com/index.html; International Energy Agency, “National Survey Report of PV Power Applications in Japan 2002,” May 2003 (“solar roofs”); interview with Atul Arya (“shocked”).

17. Interviews with Jean Posbic, Hermann Scheer, and Anton Milner.

18. Wall Street Journal, October 12, 2006 (“by accident”); Time, October 17, 2007; Bill Powell, “China’s New King of Solar,” Fortune, February 11, 2009.

19. Interview with Shi Zhengrong.

20. Associated Press, September 8, 2009; New York Times, September 9, 2009.

21. European Photovoltaic Industry Association and Greenpeace, Solar Generation 6: Solar Photovoltaic Electricity Empowering the World 2011, http://www.epia.org/.

22. Cleantech Group, “Clean Technology Venture Investment Totaled $ 5.6 billion in 2009 Despite Non-binding Climate Change Accord in Copenhagen, Finds the Cleantech Group and Deloitte,” press release, January 6, 2010; Peachtree Capital Advisors, 2010 Greentech M&A Review, January 12, 2011.

23. Interview with David Carlson.

24. Daniel Clery, “Sending African Sunlight to Europe, Special Delivery,” Science 329, no. 5993 (2010) pp. 782–83 (Desertec); Fortune, July 21, 2008 (land rush).

25. Lawrence Makovich, Patricia DiOrio, and Douglas Giuffre, “Renewable Portfolio Standards: Getting Ahead of Themselves,” IHS CERA, 2008 (another layer); interviews with Paul Maycock and Anton Milner.

26. Interview with Paul Maycock.

Глава 29. Загадка ветра

1. Raymond Chandler, “Red Wind,” in Trouble Is My Business (New York: Vintage, 1988), p. 162.

2. U. S. Department of Energy, 20 % Wind Energy By 2030: Increasing Wind Energy’s Contribution to U. S. Electricity Supply (Springfield, VA: U. S. Department of Commerce National Technical Information Service, 2008); Global Wind Energy Council and Greenpeace International, “Global Wind Energy Outlook 2010,” October 2010.

3. Edward J. Kealey, Harvesting the Air: Windmill Pioneers in Twelfth-Century England (Berkeley: University of California Press, 1987), ch. 6.

4. Lynn White Jr., Medieval Technology & Social Change (London: Oxford University Press, 1964), pp. 88–89; Carlo M. Cipolla, Before the Industrial Revolution: European Society and Economy 1000–1700 (New York: W. W. Norton, 1993), p. 144 (“distant announcement”).

5. W. O. A., “The Storage of Wind Power,” Scientific American XLIX, no. 2 (1883), p. 17; Robert Righter, Wind Energy in America: A History (Norman: University of Oklahoma, Norman Press, 1996), pp. 45–47, 52 (“more than offset”).

6. Righter, Wind Energy in America, p. 94 (“Cheapest Power”).

7. Palmer Putnam, Putnam’s Power from the Wind, ed. Gerald Koeppl (New York: Van Nostrand Reinhold, 1982), p. 3 (“surprisingly high”).

8. New York Times, August 31, 1941.

9. Righter, Wind Energy in America, p. 136 (“precursor”).

10. Righter, Wind Energy in America, p. 174 (“We thought”).

11. John Berger, Charging Ahead: The Business of Renewable Energy and What It Means for America (Berkeley: University of California Press, 1997), p. 157 (“suspend you”); interview with Chris Hunt; Righter, Wind Energy in America, p. 171 (“eyesore”).

12. Interview with James Dehlsen.

13. Interview with James Dehlsen; Ole Sonnichsen, The Winner: The Dramatic Story of Vestas (Copenhagen: Gads Forlag, 2009).

14. Henry Nielsen, Keld Nielsen, Flemming Petersen, and Hans Siggaard Jensen, “Riso National Laboratory: Forty Years of Research in a Changing Society,” Riso National Laboratory, 1998, pp. 3, 19 (“peaceful use”); Ole Sonnichsen, The Winner, p. 18.

15. Interview with James Dehlsen; Peter Asmus, Reaping the Wind: How Mechanical Wizards, Visionaries, and Profiteers Helped Shape Our Energy Future (Washington, DC: Island Press, 2001), pp. 42–43, 119; Righter, Wind Energy in America, p. 181 (90 percent).

16. Berger, Charging Ahead, p. 155; Righter, Wind Energy in America, pp. 230–31.

17. Forbes, July 18, 1983; Righter, Wind Energy in America, p. 209; Asmus, Reaping the Wind, p. 127 (“tax farms”).

18. Interview with James Dehlsen; Washington Post, November 17, 1991.

19. Interview with Robert Kelly.

20. Interview with Victor Abate.

21. World Wind Energy Association, World Wind Energy Report 2009 (Bonn: World Wind Energy Association Head Office, 2010).

22. Liu Zhenya, speech, Washington, D. C., April 24, 2009.

23. Interview (“precious resource”).

24. IHS Emerging Energy Research, “Global Wind Turbine Markets and Strategies: 2010–2025,” p. 1.13.

25. Interview with Tulsi Tanit (“beauty of wind”); Wall Street Journal, April 18, 2008 (“under pressure”).

26. IHS Emerging Energy Research, “Global Wind Plant Ownership Rankings 2009,” June 2010, p. 5.

27. Interview with Lew Hay III.

28. Lawrence Makovich, Patricia DiOrio, and Douglas Giuffre, “Renewable Portfolio Standards: Getting Ahead of Themselves,” IHS CERA, February 2008 (6 percent).

29. “PG& E Corp. Q2 Earnings Call,” transcript, August 6, 2008 (“gets hot”); Liu Zhenya, speech, Washington, D. C., April 24, 2009.

30. Interview (“awfully long way”).

31. 31. Interview with James Dehlsen; Jon Wellinghoff interview, GreenMonk, April 15, 2010, at http://www.ferc.gov/media/videos/wellinghoff/2010/04-15-10-wellinghoff-transcript-part-2.pdf.

32. 32. Interview.

33. 33. BBC News, September 23, 2010.

34. 34. Interview (“windiest places”).

35. 35. Interview.

36. 36. Boston Globe, April 28, 2010.

Глава 30. Пятый вид топлива – эффективность

1. National Academy of Sciences, Real Prospects for Energy Efficiency in the United States (Washington, DC: National Academies Press, 2010), p. 4; ExxonMobil, Outlook for Energy: A View to 2030, December 2010.

2. World Economic Forum and IHS CERA, Energy Vision Update 2010: Towards a More Energy Efficient World, 2010, p. 12; Barack Obama, “Remarks by the President on Energy,” June 29, 2009.

3. Alan Greenspan, The Age of Turbulence: Adventures in a New World (New York: Penguin Press, 2007), p. 492.

4. Scott Murtishaw and Lee Schipper, “Disaggregated Analysis of U. S. Energy Consumption in the 1990s: Evidence of the Effects of the Internet and Rapid Economic Growth,” Energy Policy 29, no. 15 (2001) pp. 1335–56.

5. Wen Jiabao, speech, National Teleconference on Energy Conservation and Emission Reduction, April 27, 2007.

6. Erica Downs, “China’s Energy Rise,” in China’s Rise in Historical Perspective, ed. Brantly Womack (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2010), p. 181 (Jieneng Jianpai).

7. Wen Jiabao, speech, National Teleconference on Energy Conservation and Emission Reduction, April 27, 2007.

8. BBC Worldwide Monitoring, March5, 2010.

9. Joanna I. Lewis, “Decoding China’s Climate and Energy Policy Post-Copenhagen,” German Marshall Fund Policy Brief, June 2010; Hongyan H. Oliver, Kelly Sims Gallagher, Donglian Tian, and Jinhua Zhang, “China’s Fuel Economy Standards for Passenger Vehicles,” Energy Technology Innovation Policy research group, John F. Kennedy School of Government, Harvard University, March 2009.

10. Allison Hannon, Ying Liu, Jim Walker, Changhua Wu, Delivering Low Carbon Growth: A Guide to China’s 12thFive Year Plan (The Climate Group with HSBC: March, 2011).

11. Neal Elliott and Anna Shipley, “Impacts of Energy Efficiency and Renewable Energy on Natural Gas Markets,” American Council for an Energy-Efficient Economy, April 2006, pp. 11, 21.

12. Andrew Liveris, speech, CERAWeek, March11, 2010.

13. Dow Corporation, “Dow Sustainability – Energy Efficiency and Conservation,” at http://www.dow.com/commitments/goals/energy.htm.

14. Andrew Liveris, speech, CERAWeek, March11, 2010; interview with Richard Wells; Andrew Liveris, Wall Street Journal 2008 Eco-Nomics Conference; interview with Andrew Liveris.

15. International Energy Agency, Tracking Industrial Energy Efficiency and CO2 Emissions: In Support of the G-8 Plan of Action (Paris: International Energy Agency, 2007), pp. 19, 34.

16. Jeffery Smisek, speech, CERA Week, March11, 2011; John Heimlich, “The Economic Climbout for US Airlines,” ATA Economics, June 2, 2011, presentation, January 24, 2007 (higher fuel efficiency).

17. U. S. International Air Passenger and Freight Statistics, Federal Communications Commission, 2007 (sharp ascent); David Nielson, chief engineer for Airport Strategy at Boeing, “Boeing’s Contribution to Aviation Sustainability,” Pacific Basin Development Council, August 27, 2007 (By 2026); Jeffery Smisek, speech, CERA Week, March11, 2011.

18. Observer, January 29, 2006 (“negative effects”); Rough Guides, press release, March 1, 2006; Times (London), July 23, 2006; Lonely Planet: Discover Europe (2010), p. 790.

19. Interview with Andris Piebalgs.

Глава 31. Разрыв в энергосбережении

1. Chicago Tribune, July 16, 1878 (“Apprehension”).

2. Leon Glicksman, “Energy Efficiency in the Built Environment,” Physics Today 61, no. 7 (2008), p. 2.

3. Gail Cooper, Air-Conditioning America: Engineers and Controlled Environment, 1900–1960 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998), pp. 9–10; Mechanical Engineering, May 2000 (jackets).

4. Claude Wampler, “Dr. Willis H. Carrier: Father of Air Conditioning,” The Newcomen Society of England, 1949; Margaret Ingels, Willis Haviland Carrier: Father of Air Conditioning (Louisville: Fetter Printing Company, 1991), pp. 33–34 (“manufactured weather”).

5. Ingels, Willis Haviland Carrier, pp. 63–79 (Madison Square Garden); “The Milam Building,” American Society of Mechanical Engineers, 1991 (high-rise); Popular Mechanics, July 1939 (Damascus and Baghdad).

6. New York Times, June 2, 2002.

7. Interview with Leon Glicksman.

8. Gary Simon to author.

9. Interview with Lee Schipper.

10. National Association of Home Builders, Housing Facts, Figures, and Trends, May 2007, p. 13; National Petroleum Council, “Residential Commercial Efficiency,” July 18, 2007, p. 12.

11. Jone-Lin Wang, “Why Are We Using More Electricity?” Wall Street Journal, March10, 2010 (“gadgiwatts”); The Climate Group, “Smart 2020: Enabling the Low Carbon Economy in the Information Age,” 2008 (120 million); G. I. Meijer, “Cooling Energy-Hungry Data Centers,” Science 328, no. 5976 (2010), pp. 318–19.

12. Lawrence Makovich, “Meeting the Power Conservation Investment Challenge,” IHS CERA, 2007 (“conservation gap”); World Economic Forum and IHS CERA, Energy Vision Update 2010: Towards a More Energy Efficient World, 2010, p. 4 (“investment grade”).

13. Interview with George Caraghiaur.

14. Glicksman, “Energy Efficiency in the Built Environment,” pp. 3–6 (“high-tech versions”); interview with Leon Glicksman; U. S. Green Buildings Council Web site, http://www.usgbc.org.

15. Interview with Naohiro Amaya.

16. Interview with Yoriko Kawaguchi.

17. Ministry of Economy, Trade and Industry, Top Runner Program, rev. ed., March 2010, at http://www.enecho.meti.go.jp/policy/saveenergy/toprunner2010.03en.pdf.

18. Kateri Callahan, “Building the Infrastructure for Energy Efficiency,” in World Economic Forum and IHS CERA, Energy Vision Update 2010: Towards a More Energy Efficient World, 2010, p. 24 (“public policy support”); James Rogers, speech, CERAWeek, February 15 2008.

19. IHS CERA, Smart Grid: Closing the Gap Between Perception and Reality (2010); Brookings Institution Center for Technology and Innovation, “Smart Grid Future: Evaluating Policy Opportunities and Challenges after the Recovery Act,” forum, July 14, 2010.

20. Scientific American, August 13, 2008.

21. Sewart Baker, Natalie Filipiak, and Katrina Timlin, “In the Dark: Crucial Industries Confront Cyberattacks,” (CSIS and McAfee: 2011).

Глава 32. Углеводный человек

1. Henry Ford and Samuel Crowther, My Life and Work (Garden City: Doubleday, Page & Co., 1923), pp. 188–200; Henry Ford, “Automobiles and Soybeans: An Interview with Arthur van Vlissingen, Jr.,” Rotarian, September 1933.

2. Bernton, Kovarik, and Sklar, The Forbidden Fuel, pp. 1–13 (“wonderfully clean-burning,” “rapidly depleted,” “direct route,” “potential speakeasy”); Reynold Wik, Henry Ford and Grass-roots America (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1973), p. 249 (secretary).

3. Washington Post, October 13, 1977 (Birch Bayh); Fortune, October 1, 1990.

4. Steve Coll, Ghost Wars: The Secret History of the CIA, Afghanistan, and Bin Laden, from the Soviet Invasion to September 10, 2001 (New York: Penguin Press, 2004), pp. 46–52; Jimmy Carter, White House Diary (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2010), p. 382 (“sharpest message”); Jimmy Carter, Address to the Nation, January 4, 1980.

5. New York Times, January 7, 1980 (Warren Christopher); Bernton, Kovarik, and Sklar, The Forbidden Fuel, p. 105 (high scenario); Washington Post, August 3, 1986 (“very inefficient”).

6. Interview with Richard Lugar; Brent D. Yacobucci, “Fuel Ethanol: Background and Public Policy Issues,” Congressional Research Service, March3, 2006 (E10); Richard G. Lugar and R. James Woolsey, “The New Petroleum,” Foreign Affairs 78, no. 1 (1999), pp. 88–102 (mandatory targets).

7. The New York Times, November 7, 2005 (“good old-fashioned”); “President Bush and President Lula Discuss Biofuel Technology,” White House, March 9, 2007 (“truly obsessed,” “couldn’t have lunch”); George W. Bush, State of the Union Address, January 31, 2006 (“addicted to oil”); “Bush, da Silva Deliver Joint Remarks,” CNN, November 6, 2005; Wall Street Journal, August 9, 2006 (“kind of startled”).

8. Interview with José Goldemberg; Frederick Johnson, “Sugar in Brazil: Policy and Production,” The Journal of Developing Areas 17, no. 2 (1983), pp. 243–56 (prices collapsed); William S. Saint, “Farming for Energy: Social Options under Brazil’s National Alcohol Programme,” World Development 10, no. 3 (1982), pp. 223–38 (“wartime economy”); Werner Baer and Claudio Paiva, “Brazil,” in The Political Economy of Latin America in the Postwar Period, ed. Laura Randall (Austin: University of Texas Press, 1997), pp. 70–110 (no prospects); Marc Weidenmier, Joseph Davis, and Roger Aliaga-Diaz, “Is Sugar Sweeter at the Pump? The Macroeconomic Impact of Brazil’s Alternative Energy Program,” National Bureau of Economic Research, Working Paper No. 14362, October 2008; U. S. Congress, House of Representatives, Committee on Science and Technology, Subcommittee on Energy Development and Applications, 96th Congress, Venezuela and Brazil Visit – January 13–20, 1980 (Washington, DC: GPO), January 1980.

9. Interview with José Goldemberg; José Goldemberg, “Ethanol for a Sustainable Energy Future,” Science 315, no. 5813 (2007), pp. 808–10; UNICA Sugarcane Industry Association Web site, at http://english.unica.com.br/dadosCotacao/estatistica/ (flexfuel).

10. The sometimes intense debate about the energy balance for ethanol has been going on since the late 1970s. John Deutch, Energy Policy in Crisis: The Godkin Lecture (Cambridge: Harvard University Press, 2011), ch. 5.

11. Corn Farmers Coalition, “Factbook,” at http://www.cornfarmerscoalition.org/fact-book/; U. S Department of Agriculture Economic Research Service, “U. S. Domestic Corn Use,” at http://www.ers.usda.gov/Briefing/Corn/Gallery/Background/CornUseTable.html.

12. Interview with Georgina Kessel Martínez; Washington Post, January 27, 2007.

13. International Energy Agency, Technology Roadmap: Biofuels for Transportation (Paris: OECD/IEA, 2011), pp. 16–20.

14. Bernton, Kovarik, and Sklar, The Forbidden Fuel, pp. 74–75 (Leo Spano); Washington Post, Outlook, “Some Trash Can Be Really Sweet,” November 11, 1975, p. 1011 (“lowly fungi”); Norm Augustine to author (“quantum leap”).

15. Nightline, ABC, aired January 23, 2007 (Bransby); Bush, State of the Union Address, January 31, 2006.

16. Government of Canada, “Iogen – Canada’s New Alchemists,” Innovation in Canada Series, February 15, 2005.

17. Tiffany Groode, “Breaking through the Wall: Identifying the Main Barriers to Increasing Biofuels Production,” IHS CERA, 2009 (“daunting logistics,” “local nature”); Paul A. Willems, “The Biofuels Landscape: Through the Lens of Industrial Chemistry,” Science 325, no. 5941 (2009), pp. 707–10.

18. Interview with Richard Hamilton; Newsweek, October 27, 1980.

19. Interview with Steven Koonin.

Глава 33. Внутреннее сгорание

1. William Adams Simonds, Edison: His Life, His Work, His Genius (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1934), pp. 273–75; Douglas Brinkley, Wheels for the World: Henry Ford, His Company, and a Century of Progress (New York: Viking, 2003), pp. 25–26; Henry Ford (with Samuel Crowther), Edison as I Knew Him (New York, Cosmopolitan, 1930), pp. 1–12.

2. David A. Kirsch, The Electric Vehicle and the Burden of History (New Brunswick: Rutgers University Press: 2000), p. 1 (“five different methods”).

3. C. Lyle Cummins, Internal Fire: The Internal Combustion Engine, 1673–1900 (Wilsonville, OR: Carnot Press, 1976); David Landes, The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial Development in Western Europe, from 1750 to Present, 2nd ed. (New York: Cambridge University Press, 2003), p. 102 (“within reach”); “The Lotus Leaf: Evolution and Standardization of the Automobile Source,” Lotus Magazine 7, no. 4 (1916), pp. 183–92 (Cugnot).

4. Cummins, Internal Fire, pp. 138–72.

5. Chicago Tribune, August 8, 1892 (“a wagon propelled”); James Flink, The Automobile Age (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology Press, 1990), p. 2 (Red Flag Act).

6. Flink, The Automobile Age, p. 13.

7. Brinkley, Wheels for the World, p. 32; Akron Beacon Journal, June 20, 1999 (first police car); Carl Sulzberger, “An Early Road Warrior: Electric Vehicles in the Early Years of the Automobile,” IEEE Power and Energy Magazine 2, no. 3 (2004), pp. 66–71.

8. U. S. Department of Energy, “History of Electric Vehicles: The Early Years (1890 to 1930)” (Phaeton, steamers); James Flink, America Adopts the Automobile, 1895–1910 (Cambridge: Massachusetts Institute of Technology Press, 1970), pp. 242, 273.

9. Matthew Josephson, Edison: A Biography (New York: John Wiley and Sons, 1992), pp. 407–14.

10. Brinkley, Wheels for the World, pp. 114–15 (“useless nuisance”).

11. John B. Rae, American Automobile Manufacturers: The First Forty Years (Philadelphia: Chilton Company, 1959), p. 33 (“fever”); Flink, America Adopts the Automobile, 1895–1910, pp. 50, 64 (“god to the women”).

12. Brinkley, Wheels for the World, p. 100 (“greatest need today”); Ford Corporation, “Model T Facts,” at http://media.ford.com/article_display.cfm?article_id=858.

13. Josephson, Edison: A Biography, p. 423 (“electric Pigs”).

14. National Petroleum News, February 5, 1936 (“dump”).

15. Robert Stobaugh and Daniel Yergin, eds., Energy Future: A Report of the Energy Project at the Harvard Business School (New York: Ballantine Books, 1979), p. 183 (“handouts”); Henry Ford II, speech, White House Conference on Balanced National Growth and Economic Development, January 30, 1978 (“moved us faster”); Los Angeles Times, January 21, 1979 (“give up”).

16. Interview with Philip Sharp.

17. Popular Science, July 1992; Amory Lovins, “Energy Strategy: The Road Not Taken?” Foreign Affairs 55, no. 1 (1976), pp. 65–96.

18. David Halberstam, The Reckoning (New York: Avon Books, 1994), p. 304; Daniel Sperling and Deborah Golden, Two Billion Cars: Driving Toward Sustainability (Oxford: Oxford University Press, 2009), p. 19, Toyota Web site.

19. Interview with Rick Wagoner (“home run”); Fortune, May 1, 1995; Fortune, April 11, 1994 (“Golden Age”); Fortune, January 10, 1994 (“most successful”).

20. Interview with Rick Wagoner (“truck capacity”); New York Times, October 20, 1996; The New York Times, October 27, 1996.

21. IHS CERA, “Gasoline and the American People,” November 2006.

22. David L. Greene, “Policies to Increase Passenger Car and Light Truck Fuel Efficiency,” testimony, U. S. Senate Committee on Energy and Natural Resources, January 30, 2007.

23. Ibid.

24. Toyota Motor Corporation spells its name differently from the name of the family that founded the company. The motor company was established in 1937 as a spin-off of the family’s weaving concern. Fortune, June 26, 2009; Toyota Motor Corporation, at http://www.toyota.com/html/hybridsynergyview/ 2005/summer/hybridhistory.html; Fortune, February 24, 2006 (“global twenty first century”); Fortune, February 24, 2006 (“really cars”).

25. Sperling and Golden, Two Billion Cars, p. 170 (missed the point); Fortune, February 24, 2006 (Academy Awards).

26. Congressional Budget Office, Effects of Gasoline Prices on Driving Behavior and Vehicle Markets (Washington, DC: GPO), January 2008, p. 32.

27. Time, October 6, 1961 (“vice versa”); International Herald Tribune, March7, 2007 (“warriors”); National Research Council, Effectiveness and Impact of Corporate Average Fuel Economy Standards (Washington, DC: National Academies Press, 2002), pp. 4–5 (“marked inconsistency”).

28. The New York Times, December 19, 2007.

29. Associated Press, December 20, 2007 (“slap in the face”); Sperling and Golden, p. 65 (“hottest car”); Financial Times, January 11, 2008.

Глава 34. Большой эксперимент с электромобилем

1. “A. J. Haagen-Smit,” in World of Chemistry (Thomson Gale Publishers, 2005). Arie Haagen-Smit, et al., “A Physiologically Active Principle from Cannabis Sativa (Marihuana),” Science 91, no. 2373 (1940), pp. 602–3.

2. Los Angeles Times, March19, 1977 (“stinking cloud,” “not be difficult”).

3. Los Angeles Times, November 5, 1954.

4. Tiffany Groode and Levi Tillemann-Dick, “The Race to Build the Electric Car,” Wall Street Journal Special Section, March 9, 2011; Agence France-Presse, October 1, 2009 (“battle”); Reuters, July 30, 2008 (“Industrial Revolution”); Barack Obama, speech, February 19, 2010.

5. Los Angeles Times, October 14, 1954; Los Angeles Times, October 21, 1954 (“dangerous intensity,” Housewives); Los Angeles Times, October 26, 1954; Los Angeles Times, October 27, 1954 (“City Revels”); Los Angeles Times, November 7, 1954 (“clear, bright skies”).

6. Kevin Starr, Golden Dreams: California in an Age of Abundance, 1950–1963 (New York: Oxford, 2009), p. 260 (“worst attack ever”); South Coast Air Quality Management District, “Upland, Calif., Had Last Stage III Smog Alert in U. S.,” May 1997, at http://www.aqmd.gov/news1/Archives/History/stage3.html (“auto travel”); Chip Jacobs and William Kelly, Smogtown: The Lung-Burning History of Pollution in Los Angeles (New York: Overlook Press, 2008), p. 162 (“greatest concentration”).

7. Los Angeles Times, March 22 1977; Los Angeles Times, March 19, 1977.

8. South Coast Air Quality Management District, The Southland’s War on Smog: Fifty Years of Progress Toward Clean Air, May 1997; Mary Nichols, remarks, Wall Street Journal Eco-Nomics Conference, March4, 2011.

9. Daniel Sperling and Deborah Golden, Two Billion Cars: Driving Toward Sustainability (Oxford: Oxford University Press, 2009), p. 24 (“real culprit”); interview with Tom Stricker.

10. Bloomberg, July 18, 2008.

11. Interview with Fred Smith; Fred Smith, testimony, U. S. Senate Energy and Natural Resources Committee, June 22, 2010.

12. Seth Fletcher, Bottle Lightning: Superbatteries, Electric Cars, and the New Lithium Economy (New York: Hill and Wang, 2011), pp. 30–35; National Research Council, Transition to Alternative Transportation Technologies: Plug-in Hybrid Electric Vehicles (Washington, DC: National Academies Press, 2010), p. 9.

13. Fortune, July 11, 2008.

14. Fortune, July 1, 2010 (lithium-ion batteries); New Yorker, August 24, 2009 (“hugely underestimated,” “logjam”); Elon Musk, “In the Beginning,” Tesla Blog, June 22, 2009 (“redesigned”); Wired, October 2010; Robert Lutz to author.

15. Scott Doggett, “32 Hours Needed to Charge at Tesla Roadster Using Common Electrical Outlet,” Edmonds.com, July 7, 2008, at http://blogs.edmunds.com/greencaradvisor/2008/07/32-hoursneeded-to-charge-a-tesla-roadster-using-common-electrical-outlet.html.

16. Interview with Carlos Ghosn; Fortune, February 19, 2010 (“mermaid,” “not a bet”).

17. Bloomberg, July 15, 2010.

18. Interview with Lee Schipper (“emissions elsewhere”).

19. IHS CERA, “Automotive Scenarios 2010”; Electrification Coalition, Electrification Roadmap: Revolutionizing Transportation and Achieving Energy Security (Washington, DC: Electrification Coalition, 2009).

20. Interview with Steve Koonin.

21. Calvin Timmerman, “Smart Grid’s Future: Evaluating Policy Opportunities and Challenges after the Recovery Act,” Brookings Institution, July 24, 2010.

22. Interview with Rick Wagoner.

23. Interview with Carlos Ghosn.

24. Zhang Guobao, speech, U. S.-China Strategic Forum on Clean Energy Cooperation, Brookings Institution, January 18, 2011.

25. Fortune, April 13, 2009.

26. Reuters, December 29, 2009.

27. Interview with Tom Stricker.

28. California Fuel Cell Partnership, “Station Map,” at: http://www.cafcp.org/stationmap.

29. Mary Barcella, “Natural Gas for Transportation: Niche Market or More?” IHS CERA, October 13, 2010.

30. Dieter Zetsche, remarks, Wall Street Journal Eco-Nomics Conference, March 13, 2008; Bill Ford, remarks, Wall Street Journal Eco-Nomics Conference, March 3, 2011.

31. Interview with John Heywood.

ФОТОГРАФИИ

Иракские войска, отступая из Кувейта во время войны в Персидском заливе в 1991 г., подожгли нефтяные скважины. С огнем справились через девять месяцев, и тогда казалось, что на Ближнем Востоке наступила эпоха мира и стабильности

«Наверняка каких-то ошибок можно было избежать, многое сделать лучше», – сказал президент Михаил Горбачев, выступая по телевидению в декабре 1991 г. Он объявил о прекращении своей деятельности на посту президента СССР и о том, что такой страны, как Советский Союз, больше не существует

Гейдар Алиев, высокопоставленный советский чиновник, стал президентом и «сыном своего народа». Он стремился с помощью нефти сделать Азербайджан «настоящим государством», помня, что столетие назад этот регион был ведущим экспортером нефти в мире

Нурсултан Назарбаев (справа), президент независимого Казахстана, подписал в 1993 г. с компанией Chevron «контракт века» на разработку огромного Тенгизского нефтяного месторождения. Он заявил, что этот контракт является фундаментом будущего его страны

Еще до того, как он занял кресло президента России, Владимир Путин заявил, что природные ресурсы являются той основой, которая «позволит России стать великой экономической державой»

Для осуществления двух масштабных проектов на острове Сахалин у восточного побережья России потребовались западные технологии, которые позволяли решить сложные технические задачи в тяжелых субарктических условиях. Эти проекты ознаменовали возвращение западных энергетических компаний в Россию

Американская компания Unocal пыталась осуществить «полет на Луну» – проложить нефте– и газопроводы из Туркменистана в Пакистан и Индию через Афганистан. В 1996 г. вице-президент Unocal Марти Миллер (слева) подписал в Афганистане соглашение с Северным Альянсом. Компания также вела переговоры с его противником, Талибаном, и преподнесла обеим сторонам в подарок факсимильные аппараты

Министры нефтяной промышленности стран ОПЕК приветствовали аплодисментами решение увеличить добычу нефти, принятое на встрече в Джакарте, Индонезия, в ноябре 1997 г. Но вскоре после этого цены на нефть рухнули, навсегда отбив у стран – экспортеров нефти желание повторять то, что получило название «джакартского синдрома»

Джон Браун, глава BP (слева), и Лоренс Фуллер, глава Amoco, в августе 1998 г. объявили о слиянии своих компаний, положившем начало крупнейшему переформатированию нефтяной индустрии со времен расчленения Standard Oil в 1911 г.

В декабре 1998 г. Ли Реймонд, глава Exxon (слева), и Лусио Ното, глава Mobil, объявили о крупнейшем слиянии промышленных компаний в истории, лишний раз подтвердив наступление эпохи нефтяных супермейджеров

В болотистой дельте реки Нигер вооруженные до зубов боевики группы MEND объявили о намерении «полностью лишить нигерийское правительство возможности экспортировать нефть»

В 2005 г. ураганы «Катрина» (показан на этом спутниковом снимке) и «Рита» практически парализовали добычу нефти в Мексиканском заливе, что вызвало самые серьезные перебои в снабжении нефтью за всю историю США

Президент Венесуэлы Уго Чавес агитирует за боливарианскую революцию; на голову попугая, сидящего у него на пальце, надет красный берет

После вторжения коалиционных войск во главе с США в Ирак в 2003 г. нефтедобывающая инфраструктура страны стала объектом мародерства и диверсий

В своем послании о положении в стране 2006 г. президент США Джордж Буш-младший осудил то, что он назвал «болезненной зависимостью нации от нефти». Одним из предложенных им решений проблемы был этанол, получаемый не только из кукурузы, но и из проса прутьевидного

Министр финансов Мексики Агустин Карстенс (позже он стал главой центрального банка страны) захеджировал весь экспорт нефти в 2008 г., сохранив для страны $8 млрд. Благодаря этому он получил известность как «самый успешный, но самый низкооплачиваемый в мире нефтяной менеджер»

В 1872 г. торговцы создали в Нью-Йорке биржу масла и сыра. В 1882 г. она стала Нью-Йоркской товарной биржей (NYMEX)

Инспекция куриных яиц – в 1920-е гг. на бирже начали торговаться фьючерсы на яйца

Торговать нефтяными фьючерсами – «бумажными баррелями» – на NYMEX (нижнее фото) начали в 1983 г. Оживленная торговля на биржевой площадке, дополняемая электронными торгами по всему миру, связана с нефтью, которая хранится в Кушинге, штат Оклахома (верхнее фото). В июле 2008 г. цена барреля нефти марки WTI достигла $147,27

Сунь Ятсен, отец современного Китая (крайний справа), предложил Генри Форду повторить свой успех в «более широких и значительных масштабах» в Китае. Сам Сунь ездил на машине Buick компании General Motors, к которой он питал слабость

«Железный человек» Ван Цзиньси, «образцовый рабочий страны», бросился в чан с жидким цементом, чтобы предотвратить выброс нефти. Открытие в 1959 г. огромного нефтяного месторождения Дацин положило начало развитию нефтяной индустрии Китая. Сегодня Китай занимает четвертое место в мире по добыче нефти

Дэн Сяопин, запечатленный здесь во время встречи с президентом США Джеральдом Фордом, инициировал революционные реформы, благодаря которым Китай стал экономической сверхдержавой. В основу экономического роста он положил экспорт нефти, заявив: «Взамен мы получим много полезных вещей»

Китай по-прежнему зависит от угля, который дает 70 % потребляемой в стране энергии

В 2009 г. Китай стал крупнейшим в мире автомобильным рынком, обойдя США. Запруженные когда-то велосипедистами улицы китайских мегаполисов теперь заполнены автомобилями

«Больше внимания вопросам энергосбережения и снижения выбросов» – так называлась речь премьер-министра Китая Вэня Цзябао, посвященная энергетическим вопросам. Энергосбережение стало для руководства страны национальным приоритетом

Президент России Дмитрий Медведев и глава КНР Ху Цзиньтао в сентябре 2010 г. открыли новый нефтепровод из Восточной Сибири в Китай, занимающий сегодня второе место в мире по импорту нефти

Когда во время Первой мировой войны США столкнулись с дефицитом нефти, были введены «воскресенья без бензина». Президент Вудро Вильсон грустно заметил: «Полагаю, что и мне отныне придется ходить в церковь пешком»

В 1956 г. геолог Кинг Хабберт, автор теории пика нефти, впервые заявил о приближающемся сокращении объема добычи нефти в США. Его предположение о том, что пик нефти в США придется на начало 1970-х гг., оправдалось, но более долгосрочные прогнозы добычи нефти в США и в мире оказались чересчур пессимистичными

В ноябре 1973 г., когда цены на нефть росли, президент Ричард Никсон заявил, что США должны стать «энергетически независимыми». После него подобное заявление делают все президенты

Скважины, пробуренные с эстакад неподалеку от Санта-Барбары, штат Калифорния, в 1890-е гг., положили начало добыче нефти на шельфе

Первую скважину за пределами видимости с суши успешно пробурили в 1947 г. в 17 км от побережья штата Луизиана

Нефтяная платформа компании Petrobras на месторождении Marlim у побережья Бразилии, где глубина достигает 780 м, открыла в 1992 г. «глубоководную границу». Сегодня морская нефть составляет 30 % мирового объема добычи нефти

Взрыв на буровой платформе Deepwater Horizon в апреле 2010 г. привел к крупнейшему разливу нефти за всю историю США. Из скважины Macondo в воды Мексиканского залива вылилось несколько миллионов баррелей нефти, ее заглушили только в июле 2010 г.

На нефтеносных песках в канадской провинции Альберта для транспортировки нефтесодержащего грунта, добытого карьерным способом, используются самые большие грузовики в мире. Нефть здесь добывают также путем подземного нагрева пород. Нефтяные пески стали крупнейшим источником нефти для США

Босфор, пролив, который делит надвое Стамбул, а также разделяет Европу и Азию, имеет важное стратегическое значение. Через него проходит российская и центральноазиатская нефть, поставляемая на мировые рынки

С диспетчерского пункта в Дахране, Саудовская Аравия, (верхнее фото) осуществляется управление потоками нефти, добываемой Saudi Aramco, крупнейшей в мире нефтяной компанией, в том числе на новом огромном месторождении Shaybah (фото снизу) в пустыне Руб-эль-Хали. Саудовская Аравия является крупнейшим экспортером нефти в мире

Сотни тысяч демонстрантов на площади Тахрир в Каире смотрели трансляцию выступления президента Египта Хосни Мубарака в феврале 2011 г. Через 11 дней он, правивший страной 30 лет, объявил об уходе в отставку. Это была большая победа «арабской весны», которая, однако, усилила неопределенность в регионе

Супертанкеры идут через Ормузский пролив – главное «бутылочное горло» для глобальных поставок нефти. Через этот узкий пролив, разделяющий Иран и Оман, проходит 40 % мирового экспорта нефти

Президент Ирана Махмуд Ахмадинежад на заводе по обогащению урана, где можно производить оружейный уран – уран для атомной бомбы. Такое оружие помогло бы Ирану занять доминирующее положение в районе Персидского залива

Эмир Хамад бен Халифа аль-Тани (справа) и министр Абдулла бен Хамад аль-Атия превратили небольшой эмират Катар в одного из крупнейших экспортеров природного газа. Из огромного комплекса в Рас-Лафан сжиженный природный газ транспортируется специальными танкерами на мировые рынки

Джордж Митчелл отмечает сдачу в эксплуатацию 3000 скважины в северной части Техаса. Его настойчивость привела к революции на рынке сланцевого газа. На скважины для добычи сланцевого газа, такие как эта в Пенсильвании (нижнее фото), сегодня приходится четверть поставок природного газа в США

В 1882 г. «Джамбо», динамо-машины, установленные на первой в мире электростанции Томаса Эдисона на Перл-стрит, начали снабжать электричеством Нижний Манхэттен, давая свет, который «приятен для глаз» и «совершенно не мерцает»

Самюэль Инсулл, который начинал секретарем Эдисона, стал отцом современной электроэнергетической индустрии. Когда обремененная долгами империя Инсулла развалилась, он бежал из страны, но США добились его экстрадиции, и ему пришлось предстать перед судом

Рональд Рейган и его супруга Нэнси демонстрируют портативный радиоприемник в рекламном ролике компании General Electric 1957 г. До того, как стать борцом за свободу, Рейган был приверженцем «электрического дома», который символизировал трансформацию американского образа жизни

Адмирал Хайман Риковер, «величайший инженер в истории человечества», рассказывает об устройстве ядерного реактора, установленного на Nautilus, первой атомной подводной лодке. Он является отцом атомного флота и атомной энергетики

Атомная электростанция в Бельвиль-сюр-Луар в центральной части Франции. После нефтяного кризиса 1973 г. Франция отдала приоритет атомной энергетике. Сегодня атомные электростанции дают почти 80 % электроэнергии, производимой в стране

В марте 2011 г. одно из самых сильных землетрясений за всю историю наблюдений в Японии и последовавшее за ним разрушительное цунами привели к крупной аварии на АЭС Фукусима-Дайити

Джон Тиндаль, великий ученый XIX в. и заядлый альпинист, дал научный ответ на вопрос, почему небо голубое. Увлечение швейцарскими ледниками привело его к открытию механизма удержания тепла атмосферой и парникового эффекта

С 1837 г. Луи Агассис жил в хижинах на швейцарских ледниках в поисках подтверждения своей теории существования ледникового периода в истории Европы. Его работа доказала, что климат изменяется

Гай Каллендар, инженер-теплотехник по профессии, заявил в 1938 г., что углекислый газ в атмосфере может влиять на глобальную температуру. Профессиональные метеорологи не восприняли всерьез его доводы

Роджер Ревелл (на фото ниже; на верхнем фото стоит, опершись на релинг) в современную эпоху открытий занимался составлением карт океанского дна. Он помог трансформировать представления о роли атмосферы и был одним из основоположников современной науки об изменении климата. Он предупреждал, что «человечество сегодня проводит масштабный геофизический эксперимент»

Чарльз Дэвид Килинг на вершине вулкана Мауна-Лоа на Гавайских островах, где он отслеживал содержание углекислого газа в атмосфере. Он хотел «измерять уровень углекислого газа, измерять его всеми возможными способами». Его «кривая Килинга» говорила об увеличении концентрации углекислого газа в атмосфере

В 1890-х гг. Сванте Аррениус рассчитал влияние роста содержания углекислого газа на температуру у поверхности Земли. Результаты его расчетов находятся в пределах диапазона, полученного при помощи современных суперкомпьютеров. Аррениус, которого называют отцом моделирования климата, полагал, что глобальное потепление станет благом для планеты и «позволит получать гораздо более обильные урожаи»

Дуайт Эйзенхауэр, командующий союзными войсками в Европе, накануне дня высадки в Нормандии, в июне 1944 г., побывал в расположении своих войск. «Практически непредсказуемая» погода вынудила его перенести высадку. Позднее, будучи президентом США, он оказывал всестороннюю поддержку исследованиям в области метеорологии

Джон фон Нейман у вычислительной машины, созданной им в начале 1950-х гг. Один из величайших гениев XX в., он внес огромный вклад в развитие математики, физики и экономики. Его называют отцом вычислительной машины, с помощью которой он моделировал ядерные реакции и погоду

День сенатских слушаний по вопросу глобального потепления, организованных сенатором Тимом Уиртом, 23 июня 1988 г., стал одним из самых жарких в году. Выступление Джеймса Хансена (справа), по словам одного из пионеров моделирования климата Сюкуро Манабе (слева), «произвело эффект разорвавшейся бомбы»

Маргарет Тэтчер до того, как пришла в политику, работала химиком-пищевиком. Будучи премьер-министром Великобритании, она первой из глав государств выступила с речью, посвященной проблеме изменения климата

«Незаменимый человек», шведский ученый Берт Болин, создал структуру для международного сотрудничества в области изучения климата

Во время предвыборной кампании 1988 г. Джордж Буш-старший пообещал противопоставить парниковому эффекту «эффект Белого дома». Однако во время саммита «Планета Земля» (Рио-де-Жанейро, 1992 г.) Буша (в центре) и руководителя Агентства по охране окружающей среды Уильяма Рейли (справа) СМИ называли «Дартом Вейдером» и «Сатаной»

«Главный писака» Рональд Коуз стал лауреатом Нобелевской премии по экономике и продемонстрировал, как рынки могут помочь в решении экологических проблем

На съезде Демократической партии США в 1980 г. конгрессмен Эд Марки призвал США стать «по-настоящему солнечным обществом» к 2030 г.

В 2007 г. Эл Гор и Раджендра Пачаури получили Нобелевскую премию мира за деятельность в области изменения климата. Пачаури, «бородатое лицо IPCC», принимал награду как глава Межправительственной группы экспертов по изменению климата

Верховный Суд США заслушивает аргументы сторон в ходе рассмотрения дела, в результате которого в апреле 2007 г. углекислый газ был признан загрязняющим веществом. Судья Стивен Брейер (крайний слева) отметил, что контроль за уровнем углекислого газа в атмосфере позволит предотвратить глобальное потепление и «спасти мыс Кейп-Код»

Джимми Картер, первый президент, поддерживавший возобновляемые источники энергии, в июне 1979 г. представил общественности солнечный водонагреватель на крыше Белого дома. Он, как выразился Картер, «станет частицей одного из самых больших и увлекательных предприятий, которые когда-либо осуществлялись американским народом», или «музейным экспонатом». В конечном итоге этот солнечный водонагреватель стал музейным экспонатом

Когда во время нефтяных кризисов 1970-х гг. в стране возник дефицит бензина, длинные очереди на автозаправочных станциях стали обычным явлением

В 1970 г. аспирант Денис Хейз организовал День Земли, общенациональное мероприятие, которое мобилизовывало защитников окружающей среды в течение нескольких десятилетий

Японский чиновник Таити Сакайя написал роман о нефтяном кризисе, парализовавшем Японию. После нефтяных кризисов 1970-х гг. он возглавил организацию, занимавшуюся продвижением возобновляемых источников энергии

Губернатор Джерри Браун, запечатленный здесь во время выступления на сенатских слушаниях по вопросу возобновляемых источников энергии в 1979 г., положил начало ветровой энергетике в Калифорнии

«Дерегулирование по-калифорнийски» привело к электроэнергетическому кризису в 2000 г., причинив значительный вред как штату в целом, так и репутации губернатора Грея Дэвиса в частности. «Нет ничего хуже, чем быть губернатором в плохие времена», – заявил Дэвис после поражения на губернаторских выборах

Снова став губернатором Калифорнии через 37 лет, Джерри Браун подписал закон, в котором говорилось, что к 2020 г. треть вырабатываемой в штате электроэнергии должны давать возобновляемые источники энергии

Генерал Жорж Дорио на обложке журнала Business Week, вышедшего в свет в 1949 г. (фото внизу), и на занятии в Гарвардской школе бизнеса, где он читал свой знаменитый курс «Производство» (фото сверху). Во время Второй мировой войны он контролировал разработку экспериментальной продукции для американской армии, а после войны создал индустрию венчурного капитала

Название Сэнд-Хилл-роуд прочно ассоциируется с венчурным капиталом. Двигатель Кремниевой долины, венчурный капитал всерьез вошел в сферу энергетики только в середине 2000-х гг.

Нэнси Флойд одной из первых среди венчурных капиталистов сосредоточилась на энергетике. Поначалу, в 1990-х гг., привлечение средств напоминало «сизифов труд»

За 10 недель в 1905 г., работая в швейцарском патентном бюро, Альберт Эйнштейн написал пять научных работ, которые изменили мир. В одной из них речь шла о потенциале атомной энергии. В другой закладывались теоретические основы индустрии фотоэлектрических преобразователей – солнечной энергетики

В 1953 г. ученые из лаборатории Bell Labs в штате Нью-Джерси обнаружили фотоэлектрический эффект в кремниевых пластинах. В апреле 1954 г. они продемонстрировали солнечные батареи, «способные генерировать электроэнергию в полезных количествах»

Солнечные батареи продемонстрировали, на что они способны, в 1958 г. в разгар космической гонки между США и СССР. После того, как химические аккумуляторы на американском спутнике Vanguard выработали ресурс, солнечные батареи генерировали электроэнергию в течение нескольких лет

В 1998 г. Скотт Склар, давний приверженец солнечной энергетики, представил президенту Биллу Клинтону солнечную батарею, встраиваемую в кровлю

Солнечная установка башенного типа, где под действием сконцентрированного с помощью зеркал солнечного света генерируется перегретый пар, который приводит в движение турбину и генератор

Монгольские пастухи пользуются солнечными батареями. Фотоэлектрические преобразователи обеспечивают электроэнергией те районы, которые не подключены к энергосистеме

Ши Чжэнжун, вернувшись из Австралии в Китай, основал компанию Suntech Power, которая стала крупнейшим в мире производителем фотоэлектрических преобразователей

В 1887 г. в Кливленде, на заднем дворе особняка на Эвклид-авеню, был сооружен первый крупный ветряк для выработки электроэнергии

Джеймс Дельсен у ветрогенераторов ветропарка Victory Garden на перевале Техачапи в южной части Калифорнии. Благодаря датским ветрогенераторам, калифорнийским налоговым льготам и своему упорству Дельсен стал одним из основателей современной ветроэнергетики

Сегодня глобальная ветроэнергетика в поисках масштабов и качественных ветровых ресурсов выходит на морские просторы

Идея кондиционирования воздуха пришла к Уиллису Кэрриеру (фото сверху) тогда, когда он прохаживался по окутанной туманом железнодорожной платформе. К середине 1930-х гг. систему кондиционирования воздуха имели кинотеатры, универмаги, конгресс США и даже автобусы, курсировавшие между Багдадом и Дамаском (фото внизу)

Ли Куан Ю, основатель современного Сингапура, назвал систему кондиционирования воздуха «самым важным изобретением XX в.»

Здание Kroon Hall, открытое в 2009 г., – суперэнергоэффективный корпус Школы лесоводства и экологических исследований Йельского университета. Оно потребляет вдвое меньше энергии по сравнению с другими зданиями подобных размеров

«Экономим энергию! Сокращаем выбросы!» – это теперь в Китае общенациональный лозунг

Рекламируя спиртовое топливо, сенатор Берч Бэй в 1977 г. в парке у Капитолия откупорил бутылку водки и вылил ее содержимое в топливный бак раритетного автомобиля

В 1979 г. доведенные до отчаяния фермеры проехали колонной из нескольких тысяч тракторов через Вашингтон, требуя от федерального правительства поддержки «газохола» (так тогда называли этанол)

В 2011 г. в США количество этанола, добавляемого в бензин, составляло почти 10 % от суммарного потребления бензина

Сахарный тростник доставляют на перерабатывающий завод в Бразилии, где из него делают этанол или сахар. Этанол сегодня является в Бразилии основным моторным топливом

В 1950-е гг. Лос-Анджелес неоднократно накрывала волна смога, который раздражал глаза, обжигал горло и вызывал заболевания дыхательных путей. В 1954 г. даже члены местного «Клуба оптимистов» надели противогазы в знак протеста

Арье Хааген-Смит, химик Калифорнийского технологического института, разрешил загадку смога – основной его составляющей, как оказалось, были выхлопные газы автомобилей. Позднее он возглавил Комитет по воздушным ресурсам штата Калифорния, который сегодня является ведущим регулятором, поддерживающим электромобиль

В 1896 г. Томас Эдисон (в центре) посоветовал молодому Генри Форду (слева от него) сосредоточиться на бензине и на двигателе внутреннего сгорания. Позднее Эдисон изменил свою точку зрения и не один год потратил на разработку аккумулятора для электромобиля

В начале XX в. электрических автомобилей на улицах городов было больше, чем автомобилей с двигателем внутреннего сгорания

Столетие спустя электромобиль вернулся на дороги под давлением беспокойства за состояние окружающей среды и государственной политики. В 2010 г. Карлос Гон, генеральный директор альянса Nissan-Renault, подключил к сети полностью электрический LEAF

Toyopet, первый официально ввезенный в США автомобиль компании Toyota, не отличался ни стилем, ни качеством. Но с годами все изменилось. Гибрид Prius, экологически чистый автомобиль, стал в США законодателем мод, в том числе для Джорджа Клуни (фото снизу), который на церемонию вручения наград Американской киноакадемии 2006 г. приехал на Prius

Президент Барак Обама пробует первый американский подключаемый гибрид Chevy Volt. Позже он сказал, что проехал всего «около 30 сантиметров», поскольку служба безопасности «сегодня не позволяет мне долго находиться за рулем»

Электромобиль Roadster компании Tesla стал наглядным подтверждением того, что электрический автомобиль тоже может быть суперкаром. Сейчас компания делает ставку на полностью электрический седан представительского класса – Model S. Однако говорить о перспективах электромобиля как класса пока еще рано

Сноски

1

Согласно древнегреческому мифу фригийский царь Мидас получил от богов дар – все, к чему он прикасался, превращалось в чистое золото. – Прим. пер.

Content

Дэниел Ергин
В поисках энергии. Ресурсные войны, новые технологии и будущее энергетики

Предисловие

Пролог

Не торопитесь

Буря в пустыне

Новая эпоха глобализации

Закат возобновляемых источников энергии?

Стабильный Ближний Восток

Политика сдерживания

Новые горизонты и «тихая революция»

Часть I Новый нефтяной порядок

Глава 1 Россия возвращается

У нас не хватает хлеба

Дорогой Джон, помоги!

Новая Россия: за штурвалом никого нет

Преобразование нефтяной отрасли

«Лукойл» и «Сургутнефтегаз»

Юкос: сделка века

Нефтяная отрасль открывает двери

На периферии

В святая святых

Значительная экономическая мощь

ТНК-BP: 50 на 50

Юкос

Нефть и будущее России

Глава 2 Каспийское дерби

Новая большая игра

Игроки

Нефтяное королевство

Музей под открытым небом

Все дороги ведут сюда

Сын своего народа

Контракт века

Куда потечет ранняя нефть?

Стратегия двух трубопроводов: никто не должен остаться в обиде

Каким путем пойдет большая нефть

Момент настал

Наша главная цель: нефть и суверенное государство

Глава 3 По ту сторону Каспия

Казахстан и «четвертое поколение» нефти

Тенгиз: идеальное месторождение

Борьба за трубопровод

Главное, чтобы нефть выходила из страны

Кашаган

Еще одна сделка

Туркменистан и трубопроводы, которых никогда не было

TAP и CAOP

Нестабильность нарастает

Туркменбаши

Победа оптимизма над здравым смыслом

Никакой политики

Который из сценариев?

Конец пути

Глава 4 Супермейджеры

Джакарта: парад планет для ОПЕК

Там ничего не было: азиатский финансовый кризис

Джакартский синдром

Шок

Был бы он жив сегодня…

Слияние, которого не было

Прорыв: BP и AMOCO

Слишком хорошо, чтобы быть правдой

Не надо впадать в крайности: Exxon и Mobil

Призрак Джона Рокфеллера

Французское воссоединение: Total и ELF

Нам пришлось объединиться: Chevron и Texaco

Остались последние: Conoco и Phillips

Одиночка: Shell

Глава 5 Нефтегосударство

Кризис для экспортеров

Антипод царя Мидаса

Нам нельзя терять время

Это ловушка

Переворот

Уго Чавес

La Apertura

Картина вырисовывается

Нефтяная война

Выборы: у него не было даже малейшего шанса

Чавес во власти

Нефть: восстановление рынка

Глава 6 Глобальный сбой

День, который изменил все

Венесуэла: «Алло, президент»

Позвоните Фиделю!

Всеобщая забастовка

Нигерия: этнический конфликт

Насилие в дельте

Парни

Стихийное бедствие

Глава 7 Война в Ираке

Почему снова война?

Нефть

По ту сторону государственного строительства

Не простая прогулка

Нефтяная промышленность: плачевное состояние

Дебаасификация и роспуск армии

Необузданные грабежи

Мятеж и гражданская война

Крушение надежд на Ирак

Глава 8 Шок спроса

Цены растут

Рынок с недостаточным предложением

Где взять инженеров-нефтяников?

Финансиализация

От яиц к нефти: бумажный баррель

Хеджеры против спекулянтов

БРИК: новые инвестиционные возможности

Торговые площадки

Внебиржевой рынок

Система представлений

А имеет ли значение цена?

Взрывной рост

Нефтяной дотком

Этому нужно положить конец

Джидда против Bonga

Переломный момент

Автомобильный парк: перемены

Великая рецессия

Фонды национального благосостояния

Пик

Холодный ветер неизвестно откуда

Глава 9 Подъем Китая

Китайский риск

«Застройка» Китая

Рост и тревога

Беден нефтью

Дацин: «великое празднество»

«Железный» Ван

Хунвейбины

Экспортировать столько нефти, сколько мы сможем

Конец самообеспечения

Стратегия выхода в мир: идти на двух ногах

Горящая спичка в комнате с бензином

Международные национальные нефтяные компании

Масштабы

Глава 10 Китай на полосе обгона

Борьба за нефть?

Ответственные заинтересованные стороны

На полосе обгона

Выход в мир – теперь на колесах

Цена успеха

Скачок напряжения

Энергия и внешняя политика

Пересечение интересов

Часть II Безопасность поставок

Глава 11 Кончается ли в мире нефть

Риски

Нефть заканчивается снова и снова

В пятый раз

Кинг Хабберт

На пике

Почему поставки продолжают расти

Супергигант

Открытие месторождений или прирост запасов

Сколько осталось нефти

Глава 12 Нетрадиционные углеводороды

Жидкости в природном газе

В открытом море

Северное море и рождение «неОПЕК»

На новые рубежи

Deepwater Horizon

У нас проблема

Как остановить нефть?

Борьба с разливом

Правительство и компании

Подсолевые месторождения: следующий рубеж

Из второстепенных источников в основные: канадские нефтяные пески

Мегаресурсы

Надземные риски

В автоклаве матери-природы

Нефть из малопроницаемых пластов

Глава 13 Энергетическая безопасность

Возвращение проблемы энергетической безопасности

Составляющие энергобезопасности

Пределы «энергетической независимости»

Стратегическое значение

Формирование международного режима

Стратегические запасы

Диалог

Работоспособная система

Кибератаки: новый преступный мир

Вовлечение Китая и Индии

Узкие места и цепочки поставок

Глава 14 Зыбучие пески персидского залива

Мировой центр добычи нефти

Персидский залив

«Опора» мировой экономики

Критический узел

Нападение на газодобывающий комплекс Amenas

Социальные причины

Потенциал Ирака

В стремлении к гегемонии

Великий сатана

Нормализация?

Новый виток противостояния

Ормузский пролив

Новая игра

Баланс сил

Стимулы и санкции

Глава 15 Газ по морю

Криогеника Кэбота

Смертоносный смог

Закон о «неиспользовании топлива»

Драгоценность короны

Глава 16 Газовая революция

Прорыв

Сланцевый бум

Экология

Глобальный газ

Рана, нанесенная другом

Рождение «Газпрома»

Украина против России

Диверсификация

Топливо будущего

Часть III Эра электричества

Глава 17 Переменный ток

Мудрец из Менло-парка

Общедоступное освещение

Постоянный против переменного

Человек, внедривший счетчик

Естественная монополия: соглашение с регулирующим органом

Электрополис: передача технологии через океан

Стремитесь к вершине

Я ошибся: слишком много долгов

Новый курс: завершение электрификации Америки

Повышайте качество жизни с помощью электричества

Глава 18 Ядерный цикл

Адмирал

Атомный флот

Настолько дешевая, что можно не ставить счетчики

Великое атомное движение

«Будда улыбается»: распространение

Three Mile Island

Последствия

Трансформация Франции

Черная полынь

Исключения

Что станет топливом будущего?

Глава 19 Выбор топлива

Производство электроэнергии

Уголь и выбросы углекислого газа

«Большая углекислая»

Возвращение атомной энергии

Новый импульс

Захоронение в глубоких геологических формациях

Распространение ядерного оружия

Ядерный ренессанс

«Фукусима-дайити»

Электроэнергия и сланцевый бум

Часть IV Климат и углекислый газ

Глава 20 Ледниковая эпопея

Ощущение чуда

Новый энергетический вопрос

Увеличение концентрации углекислого газа

Почему не слишком жарко и не слишком холодно

Альпийский «термоящик»

Атмосфера: «Как плотина на реке»

Аррениус: благотворный эффект потепления климата

Эффект гая каллендара

Глава 21 Эпоха открытий

Масштабный геофизический эксперимент

Неожиданный эффект международного геофизического года

Стратегическая значимость погоды

Килинг и его кривая

Глобальное похолодание: следующий ледниковый период?

Моделирование климата

Движение в защиту климата

«Ссылка» ревелла

Глава 22 Дорога до Рио

Озоновая дыра: пример для подражания

«Синдром венеры» джеймса хансена

Жаркое лето 1988 г. и «Эффект белого дома»

Госпожа Тэтчер

IPCC и «незаменимый человек»

Перепалка в Сундсвалле

Подготовка к Рио

Ехать или не ехать

Разглагольствования на высшем уровне

Дипломатическая говорильня

Что дала рамочная конвенция

Глава 23 Создание рынка

Главный писака

Война с загрязнением

Испытание кислотным дождем

Решения с наименьшими затратами

Большой политический эксперимент

Заметное влияние человека на климат

Дифференцированные обязательства

Ставки растут – противостояние усиливается

Битвы в Киото

Европа против США

Развивающиеся страны против развитых

Расходы, расходы и расходы

Насколько реалистично

Глава 24 Проблема мирового значения

Снова Киото

21 вопрос

Паника в связи с ящуром

Создание рынка углекислого газа

Сила зрительных образов

Забота об окружающей среде

Нобелевская премия

Штат Массачусетс против Epa: дело рассматривает верховный суд

Глава 25 В поисках консенсуса

Кнуты и пряники

Китай: подход, выигрышный для всех

Индия: агностик в вопросе климата

«Хопенгаген»

Здоровье гималаев

Экстремальные погодные явления

От пряника к кнуту

Наследие ледников

Часть V Новые источники энергии

Глава 26 Возврат к возобновляемым источникам энергии

Что такое возобновляемые источники энергии

День земли

Моральный эквивалент войны

Установки purpa

Прощай, солнечная энергия

Эпитафия?

Чиновник-романист

Возобновляемая энергетика в германии

От «солнечной энергии» к «возобновляемым источникам энергии»: возрождение и ребрендинг

Штаты как лаборатории

Экологически чистые технологии

Три брата дэнти

Зеленый дракон

Энергетика как никакая другая сфера созрела для инноваций

Глава 27 Научный эксперимент

Большое кипение

Не просто научные интересы

Главный двигатель

На сцену выходят венчурные капиталисты

Пророк «нации стартапов»

Идем на запад

Крест на карьере

Возможности на $6 трлн

Единственный способ уйти от этого

Природа эксперимента

Глава 28 Алхимия солнечного света

Десять недель, которые потрясли мир

Солнечные батареи

Тщательное исследование

Космическая гонка

Возвращение на землю

Программа исследований

Проект sunshine

Бум в германии

На сцену выходит Китай

Тонкая пленка

Меню солнечных технологий

Концентрируем солнечную энергию

Сетевой паритет

Все крыши

Глава 29 Загадка ветра

Бесплатность ветра

Ветер и электричество

На грандпа-ноб с палмером путнемом

Современная индустрия

Калифорнийская ветряная лихорадка

Крепкие датчане

Спад

Возвращение ветроэнергетики

Передовая технология

На пороге

Насколько велика

Проблема прерывности

Морской рубеж

Глава 30 Пятый вид топлива – эффективность

Реальное повышение эффективности

Jieneng Jianpai

Промышленность: насколько низко висит плод

Устремления

Отрасль, меняющая правила игры

Какие именно 20%

Красная лента

Глава 31 Разрыв в энергосбережении

Искусственно создаваемая погода

Приоритетное направление

Гаджеватты

Конструкционная эффективность

Mottainai: слишком ценно, чтобы выбрасывать

Интеллектуальная энергосистема

Часть VI Дорога в будущее

Глава 32 Углеводный человек

Перспективы биотоплива

Первый мультитопливный автомобиль

Рождение газохола

Зарождение этанолового бума

Бразильский спирт

Продовольствие или топливо

Перспективный грибок

На что это похоже

Священный грааль

Более крепкий орешек, чем думали многие

Водоросли: маленькие перерабатывающие установки

Возможности биотоплива

Глава 33 Внутреннее сгорание

Топливо для будущего

Герр отто

Соперничество

Электричество или бензин

Секрет природы

Новое топливо

Счастливые дни

Давление избирателей

На сцену выходят японцы

Новая страсть

Переделка автомобиля

Как насчет «плана б»?

Новые стандарты

Глава 34 Большой эксперимент с электромобилем

Соперничество возобновляется

Осажденный город

Комитет по воздушным ресурсам

Возвращение EV

Дорожная карта

Электрический привод

Автомобиль Leaf

Подзарядка

Откуда возьмется электричество

Тепловой разгон

Сначала азия

Водородная магистраль

Природный газ

Автомобили будущего

Новое соперничество

Заключение: великая революция

Благодарности

Примечания

Предисловие

Глава 1. Россия возвращается

Глава 2. Каспийское дерби

Глава 3. По ту сторону Каспия

Глава 4. Супермейджеры

Глава 5. Нефтегосударство

Глава 6. Глобальный сбой

Глава 7. Война в Ираке

Глава 8. Шок спроса

Глава 9. Подъем Китая

Глава 10. Китай на полосе обгона

Глава 11. Кончается ли в мире нефть

Глава 12. Нетрадиционные углеводороды

Глава 13. Энергетическая безопасность

Глава 14. Зыбучие пески Персидского залива

Глава 15. Газ по морю

Глава 16. Газовая революция

Глава 17. Переменный ток

Глава 18. Ядерный цикл

Глава 19. Выбор топлива

Глава 20. Ледниковая эпопея

Глава 21. Эпоха открытий

Глава 22. Дорога до Рио

Глава 23. Создание рынка

Глава 24. Проблема мирового значения

Глава 25. В поисках консенсуса

Глава 26. Возврат к возобновляемым источникам энергии

Глава 27. Научный эксперимент

Глава 28. Алхимия солнечного света

Глава 29. Загадка ветра

Глава 30. Пятый вид топлива – эффективность

Глава 31. Разрыв в энергосбережении

Глава 32. Углеводный человек

Глава 33. Внутреннее сгорание

Глава 34. Большой эксперимент с электромобилем

ФОТОГРАФИИ

Сноски