Надежда Белякова

Сказки Мухи Жужжалки

Сказки, как старые друзья, их надо навещать время от времени.

Джордж Мартин

Надежда Белякова родилась в Москве. Член Союза художников России, Союза писателей России, Международной гильдии писателей.

По окончании Художественной школы имени Валентина Серова и общеобразовательной школы поступила в Московский полиграфический институт. В студенческие годы совмещала учёбу и работу в московских издательствах как художник-иллюстратор и книжный оформитель, иллюстрируя поэзию и прозу.

Окончив институт в 1981 году, работала на Центральном Телевидении художником-постановщиком и графиком в Главной редакции для детей и юношества. Работу совмещала с оформлением книг в различных издательствах Москвы и других городов. Участвовала во многих художественных выставках. Но с самого детства, чем бы ни занималась, всегда писала сказки, детские стихи, сценарии и прозу.

Выпустила две книги сказок: «Сказки Мухи Жужжалки» и сборник «Сказки», а также публиковалась во многих детских и литературных журналах.

Звукозаписи аудиосказок Надежды Беляковой, созданные ею самой в качестве драматурга, режиссера и композитора, звучали в радиопередачах «Острова детства» на Радио России и на Народном радио в передачах «На золотом крыльце сидели» в исполнении актёров московских театров. Издательством «БИ СМАРТ» выпущено 10 аудиодисков сказок и песен Надежды Беляковой.

Надежда Белякова создает авторскую анимацию по своим сказкам и сценариям. Многие из них демонстрируются на Центральном ТВ, Дмитровском ТВ, Интернет-ТВ. На различных анимационных фестивалях ею были получены дипломы и награды.

В настоящее время Н. Белякова сочетает работу над прозой о жизни современной России с созданием сказок и аудиоспектаклей по сказкам с авторскими песнями и музыкой.

Предисловие

Сказка. Что чувствует человек, когда слышит это слово? Неважно, сколько вам лет, но каждый человек, пусть он еще даже не достает рукой до верхней полки шкафа, сразу представляет себе иные миры, где существует волшебство, где на каждом шагу вы попадаете в захватывающие невероятные приключения, а мир полон неразгаданных тайн. Взрослые улыбнутся и испытают легкий приступ ностальгии, самые юные открыватели вселенских тайн радостно закричат и ринутся навстречу опасностям, которые закружат их в стремительном и сверкающем водовороте приключений и подвигов. Сражения с драконами, полеты, которые захватывают дух, спасение принцесс и поиск сокровищ. Это сказка, сказка, в которую хочется возвращаться, чтобы еще раз испытать то самое чувство свободы, чувство прекрасного и волшебного. Сказка оживает на наших глазах, она окрыляет, наполняет, сказка – это целый мир, куда писатель переносит нас, неважно, взрослый вы или ребенок. Каждый взрослый был когда-то ребенком, и этот ребенок продолжает жить в каждом из нас, просто надо это увидеть. Сказка – удивительный, неповторимый, самый загадочный и сокровенный жанр во всей литературе, она для всех и каждого, здесь нет никаких ограничений, и возможно абсолютно все. Сказка обезоруживает и захватывает, и никто не уйдет разочарованным или огорченным, так как в конце добро всегда побеждает зло, принцессы находятся, драконы, поджав хвост, убегают по норам, а принцы спасают королевства от могучих армий супостатов.

К большому сожалению, дела сейчас в отечественной детской литературе идут не слишком хорошо. И в первую очередь это связано с кризисом 90-х, когда вся отечественная литература получила серьезный удар. В остальных литературных жанрах это было заметно, но проблемы так или иначе были решены, и «проседание» не было таким катастрофическим, как в случае с детской литературой. Детская литература до сих пор не может оправиться от этого удара. Издатели не хотят рисковать и издавать малоизвестных авторов, а авторы-то есть! И хорошие авторы! Авторы, от произведений которых невозможно оторваться! Издатели считают, что вполне хватает Маршака и Чуковского. Да, никто не отрицает заслуг великих писателей, оставивших нам свои чудесные произведения, но это уже прошлый век, а время идет, время меняется, и пора двигаться дальше, нужна «свежая кровь». Нужны новые авторы, новые идеи, новые истории и новые герои!

В конце 2014 года президентом Интернационального союза писателей (ИСП) был избран Сергей Лукьяненко. И уже в начале следующего года состоялось первое заседание редакционной коллегии книжных серий издательства ИСП «Сергей Лукьяненко представляет автора» и «Международная лаборатория фантастики «РосКон»», которое прошло в следующем составе: Сергей Лукьяненко, Александр Гриценко, Андрей Синицын, Дмитрий Байкалов. Серия «Сергей Лукьяненко представляет автора» направлена именно на развитие детской и подростковой литературы.

Книга «Сказки мухи Жужжалки», которую вы держите в руках, – интересная и самобытная работа, следующая всем канонам классической сказки. В «Сказках мухи Жужжалки» читатель найдет и перспективу, и интересный многослойный сюжет, и те самые намеки, которыми так и завораживает сказка. Главные герои этих сказок: Афоня, Ваня, Илья, Иеронимус – обычные люди, борющиеся с опасностями, с царящим беззаконием, обманом и предательством, глупостью стражников, хитростью и злодейством разбойников. И это однозначно плюс, так как еще больше располагает к себе. Преодолевая различные препятствия, герои растут, развиваются и меняются. «Сказки мухи Жужжалки» легко читаются и однозначно придутся по душе как детям, так и взрослым.

Это третья книга в серии «Сергей Лукьяненко представляет автора», и можно с уверенностью сказать, что сказка «поднимается с колен», и будем надеяться, что мрачные времена в отечественной детской литературе подходят к концу. А нам остается только восхищаться мужеством Надежды Беляковой и пожелать ей и другим авторам удачи. Авторам, которые не побоялись вступить на этот тернистый путь, и из-под пера которых с легкостью появляются сказки, те самые сказки, которые захватывают и уносят нас в безумное яркое путешествие, полное приключений и опасностей!

Михаил ЯРКОВ, писатель-фантаст

Белая верблюдица

Третий день суета в избе. Мамонька нашего Ванюши старается; штопает, латает, праздничную рубаху сына обновляет. Одну заплатку краше другой нашивает. И потому – то рукав алыми розами на локтях полыхнет, то бока развесёлым горохом пестреют. И в клеточку, и в полосочку лоскут хорош. Красота, да и только!

Старается матушка к базарному дню поспеть! Чтобы сыночек её ненаглядный, Ванюша, не хуже всех на базаре был. Парень он видный, но молодой еще. И для пущей серьезности кудри свои буйные перед зеркалом то так, то эдак расчесывает. Всё прихорашивается Ванюша, в город на базар собирается. И уж сколько скопила мамонька, столько и спрятала в узелок, что собрала ему в дорогу, с уложенными туда же огурчиками да помидорчиками. Путь-то не близкий.

Утром базарного дня благословила она сыночка и подала ему тот узелок, что припасла накануне. И, провожая его до порога, успела ещё раз вразумить его перед дальней дорогой:

– Ты, Ванюша, на пустяки деньги не трать! Воришек опасайся!

Да не тревожься, мамонька! – целуя её на прощанье, ответил сын. С тем и пошел Ваня в город. А утро выдалось ясное. Денек погожий. Идет Ванюша, посвистывает. А как пришел на базар, так глаза и разбежались. Народ толпится, суетится! Кто товар раскладывает, кто расхваливает, кто торгуется, а кто-то сразу покупает. Со всех сторон звучит:

– Налетай, раскупай! Балалайки!!! Пряники-калачи! Лапти!!! Хватай, пока горячи!!! Будет, чем хлебать щи! Колотушки-погремушки-веселые игрушки! Яблоки моченые! Орехи каленые! Хомуты, топоры, бусы-мониста, расписные коромысла!

– И правда, хорош базар! Шумит, бурлит! – обрадовался Ваня.

И чего только не привезено было в тот базарный день! Дивился разному товару и Ваня, расхаживая по базару, на котором в тот день всё, чего душа пожелает, на возах привезено, на прилавках базарных выложено: и для объедения, и для утепления, и для увеселения – ну всё привезено, ничего не забыто! Ох! Кипит базар! Шумит торговый люд! Покупатели с продавцами торгуются. Зеваки зевают да глазеют. Базар – он и есть базар!

Но особенно поразило Ваню то, что продавали купцы заморские. Они были диковинно, не по-нашему одеты. В ярких шелковых, узорчатых халатах, перстни на их руках ярко сверкали. Даже среди всего базарного роскошества товары их, да и сами они уж очень выделялись.

На их прилавке царила сплошная красота: кувшины да вазы, посуда чистого золота – все сверкало искусной работой и драгоценными камнями.

Толпа изумленных зевак облепила их прилавок. Но наш Ванюша пробился сквозь эту толпу. И остолбенел от восхищения, от того, как на солнце все роскошество переливалось и сияло. Без счета бусы, кольца да броши по прилавку горками свалены были! Отродясь Ваня такой красоты не видал. Сами купцы в шелковых халатах, цветастых, причудливо расшитых. На головах тюрбаны лихо накручены и перьями да каменьями разноцветными украшены. Да! По-всему видать – богатые восточные купцы.

Но главное, от чего Ваня, как увидел, глаз отвести не мог, это не богатства-диковинки, а белая-белая Верблюдица. Такая белая, точно первый снежок, только что выпавший. Стояла она в стороне у забора, неподалеку от прилавка тех восточных купцов. Сбруя ее от сверкания золотых и серебряных украшений с обилием щедро рассыпанных самоцветов ослепляла Ваню невиданным великолепием. Смотрит Ваня – богатейшая сбруя! Но нет, не сбруей залюбовался он! На Верблюдицу смотрит – и насмотреться не может… И в её кареоком взгляде верблюжьем очарованный Ваня отражается, точно в омуте бездонном. А в Ваниных ясных очах Верблюдица застыла, потому что уж больше ни на что другое глаза его не глядят! Кроме ее одной ничего вокруг не Ваня видит. Ее диковинная красота словно впечаталась в самую середку Ваниного сердца. И забилось оно часто-часто от умиления и томления неясного, словно в сладком сне. Но сон этот вмиг развеяли галдящие над самым Ваниным ухом те самые купцы заморские. Они, похлопывая Ваню по плечу, подмигивая ему, стали ему предлагать:

– Эй! Вань! Коль приглянулась тебе Белая Верблюдица – бери ее себе! Вместе со сбруей отдадим. Видишь, как камни драгоценные так и блистают! Мы, восточные купцы, щедрые! Бери, а в обмен – твой узелок всего и возьмем. С огурчиками, с помидорчиками да и с пятаком, что на дне твоего узелка лежит. Смотри! Смотри! Уздечка бесценная, чистым золотом украшена. Бери, а не то передумаем!

Подумать только! Восточные купцы, нисколько не торгуясь, этакое чудо почти задаром отдают! Безо всякого сожаления, вместе со сбруей бесценной, целую верблюдицу. А я-то, когда на базар шел, курицу всего-то сторговать мечтал! – онемев от изумления, думал про себя Ваня.

От счастья стоит, слова вымолвить не может. Только узелок протянул им. Один из купцов отошел, чтобы подвести под уздцы Ване Верблюдицу, а остальные двое скорее развязали узелок, что Ване матушка собрала, и, очень довольные, за обе щеки стали огурчики-помидорчики уписывать. Из опасения, как бы не передумали восточные купцы, Ваня, как только из рук купца уздечку принял, так сразу же поспешил увести Белую Верблюдицу подальше от их прилавка. Ведет он ее прочь с базара и сам с собою в глубоком изумлении рассуждает:

– А ведь чудно всё это! За такую малость, за небогатые наши с мамонькой сбережения в один пятак, а такую красоту, не торгуясь, отдали. И, что того чуднее, так это то, как радостно набросились они на огурчики-помидорчики, что в узелке были! Словно не купцы богатые, а… – но не успел Ваня все это обдумать хорошенько, как услышал вдруг где-то рядом совсем тихий печальный вздох и нежный девичий голосок, который совершенно внятно произнес:

– А проходимцы-оборванцы!

Ваня оглянулся по сторонам, пытаясь понять, откуда дивный голос послышался в ответ на его мысли. И увидел, что эта самая Белая Верблюдица, вздохнув глубоко и печально, продолжила совершенно девичьим голосом, озадачив этим Ваню до крайности:

– Не купцы это вовсе, Ванечка! Не купцы, а обманщики!

– Свят! Свят! Это что же получается? Почудилось мне или вправду животное по-нашему изъясняется? А может быть, ворожба? – пробормотал Ваня, озираясь по сторонам. А Верблюдица ему в ответ:

– Ворожба! Ворожба, Ванюша, самая настоящая и есть. И, знаешь, пойдём-ка побыстрее отсюда, Ваня! Уведи-ка ты меня с базара, а по дороге я тебе все объясню. А пока прими сердечную мою благодарность за то, что выкупил ты меня у обманщиков – купцов-чародеев. И оттого, что вызволил ты меня, спали с меня на свободе чары окаянные – речь человеческая ко мне вернулась! – сказала она, стараясь говорить потише, чтобы только Ваня её мог слышать. Но Ваня возразил ей:

– Да почему же это обманщиков? Я сам их товар видел. Товар отменный. Сам любовался, насмотреться не мог. Вон, оглянись! Сама увидишь, сколько народу и сейчас у их прилавка толпится, любуется! – возмутился Ваня, услыхав такую напраслину. И тут Верблюдица возразила ему:

– Да чары все это! Чары, Ваня. А чары они наводить – ох, умельцы! И меня, честную девушку, околдовали и в верблюдицу превратили! – упорно возражала ему Белая Верблюдица, стараясь объяснить ему, что к чему.

– Да что ты? Для чего это?! – удивился Ваня.

– Чтобы была бессловесной прислугой. Чтобы ту рухлядь, рвань, осколки да обломки, что они перед народом на прилавок выкладывают, огромными тюками покорно перетаскивала с базара на базар. И ни словечком возразить не могла, – горестно вздохнув, объяснила Белая Верблюдица.

– Так ты что же? Не Верблюдица вовсе? – в ужасе переспросил Ваня.

Да нет же! Ваня! Не знала я, чем они промышляют, вот и пошла на свою беду к ним в прислуги. А как узнала, что они обманщики-чародеи, бежать хотела да обличить их, бессовестных. Да не успела я. Околдовали. Кого хочешь – всех околдовать могут! В услужении у них и мухи-чаровницы. Вьются, жужжат перед носом покупателя. Чары наводят. Так от этих чар вся та рвань да обломки то коврами роскошными, узорчатыми, мастерской работы, то бесценной золотой и серебряной посудой кажутся, – объясняла она, позвякивая драгоценной уздечкой. Но крайне озадаченный Ваня ей возразил:

– Да ну! Право слово… Что такое говоришь? Зачем эта напраслина?

– А ты не спорь, Ванюша! А лучше посмотри на мою уздечку, что так крепко в кулаке сжимаешь! – сказала Верблюдица, опуская голову поближе к Ване.

– А вот и посмотрю-ю-юу! О!!! Это что же такое делается?! Это что же такое!!! Люди добрые!!! – воскликнул Ваня в крайнем изумлении, глядя то по сторонам, то на потертую, кое-где в узелках уздечку. Видимо от изношенности, она не раз рвалась, и кому-то приходилось ее связывать. Но за разговором базар был далеко позади. А эта рвань вместо той, сверкающей золотом и драгоценными камнями, уздечки лежала на его ладони.

– А ты мне не верил! Говорю же тебе, Ваня, чары. Чары все это! Так и покупателей своих они обманывают, мерещится людям на рынке, что лежит на их прилавке роскошь невиданная. Всё сверкает-сияет: что посуда золотая, украшенная драгоценными каменьями, что ковры восточные с узорами невиданными, что халаты шелковые, что украшения красоты неописуемой, но это все только кажется людям. А лежит на прилавке тех купцов разложенная ими рухлядь, рвань. Да осколки-обломки – словом, мусор разный. Не хотела я в обманах этих участвовать! Потому и отдали меня в обмен на твой узелок. Понимали: «Кто верблюдице поверит?» У-у-у! Бедная я! Бедная! – пролепетала она, роняя сверкающие не хуже самоцветов крупные слезы.

– Ну… ты… того, ну не плачь. Сердце мне не рви! Да шут с ней, с уздечкой этой. Да не на сбрую же я польстился. Да и негоже честную девушку на поводке водить! А вот сейчас же и сниму! Зачем мне эта старая веревка! Никакая это не уздечка! – И с этими словами Ваня решительно снял с Белой Верблюдицы потёртую уздечку. Белая Верблюдица обрадовалась этим словам и освобождению:

– Ох! Спасибо тебе. Спасибо! Сердечный ты человек! – обрадовалась Верблюдица, прыгая от радости по траве в каком-то диковинном танце, глядя на который Ваня залюбовался. Но тут вдруг Ванино внимание стала отвлекать жужжащая муха. Она вертелась так и эдак, словно хотела Ване всю свою красоту показать и затмить пляску Белой Верблюдицы. Словом, мешала смотреть. И всё пыталась на нос ему сесть. Как будто отдохнуть. Но Ваня решительно отгонял эту назойливую муху, размахивая обеими руками. Белая Верблюдица встревожилась.

– Ой! Ваня, осторожно! Это ж подарок! Не задень ее, подруженьку мою верную, Жужжалку! – сказала ему Верблюдица, увидев, как он отмахивается от мухи. Ваня удивился:

– Подарок? Муха? Мне??? К чему так тратиться, барышня?! У нас этого добра у самих в избытке имеется. Чего-чего, а мух у нас хватает. Спасибочко! – гордо отказался он. Но Верблюдица, подставив ухо своей подружке, пояснила Ване:

– Ха! Ха! Ой! Ваня, да ты не так понял. Я же тебе не Жужжалку дарю. Друзей кто же дарит? Просто она от себя захотела поблагодарить тебя за мое освобождение! – объяснила она ему, заливаясь смехом.

– Не понял я! Так какой такой подарок? – присматриваясь к жужжащей мухе, усевшейся на левом ухе Верблюдицы, переспросил ко всему готовый Ваня.

– Сказки её – вот подарок! Муха Жужжалка – большая мастерица сказки сказывать, – радостно пояснила ему Верблюдица.

– А! Спасибочко, конечно! Но, кажется, не до сказок нам сейчас, – немного разочарованно ответил ей Ваня.

– Сказки всегда нужны! Как же без них? Пусть не сейчас, но поверь – чудесные сказки. Уж очень рада за меня моя подруга, что освободил ты меня. Она тоже не хотела в обманах купцов-чародеев участвовать, улетела вместе со мной.

– Так я – согласен! С тобой, с нами. Я не против сказок, просто тут такое делается, точно сам в сказку попал: чем дальше, тем страшней. Так что давай, рассказывай; как тебя окончательно расколдовать? Что делать нужно, чтобы прежнее девичье обличье тебе вернуть? Может быть, мы с Жужжалкой с этим справимся. А? Как Жужжалочка? – подмигнул Ваня мухе Жужжалке, уже совершенно освоившись в сказочных чудесах-неожиданностях. И муха Жужжалка ответила ему:

– Ж-ж-ж-ж-ж!!!

– Расколдовать меня… Ох, трудно это сделать! – сказала, вздыхая Верблюдица. Но Ваня возразил ей:

– Трудно, значит, всё же возможно! Говори! Как тебя расколдовать?

– Для этого нужно перед всем обманутым ими народом, накупившим днем у них обманного товара, обличить их, чародеев этаких!

– Но как же они чары-то наводят, что в такое заблуждение вводят покупателей? – изумился Ваня.

А чары наводить, чтобы покупателям вместо разложенного на базарном прилавке мусора и рухляди роскошь мерещилась, помогают купцам мухи-чародейки. Они у тех купцов в услужении. Мухи вьются над товаром, и все преображается в глазах покупателей. А уж если сядет на нос муха-чародейка, и зажужжит – уж тогда такие чудеса несказанные увидит человек, что, пока чары не спадут, сам не увидит, что обломков накупил, рухляди да рванины всякой. Вместо хорошего товара! Среди тех мух-чародеек была и подруженька моя – муха Жужжалка. Но не хотела обманом заниматься. Жужжалочка любит чудеса и сказки людям показывать, а не дурачить.

Но купцы хитры: больше одного дня на одном и том же базаре не торгуют. Вечером того же дня уплывают. Есть у них в услужении такой корабль, с матросами у них там всё давно сговорено. На нем и уплывают обратно.

Потому что намять бока купцам-обманщикам вечером этого же базарного дня охотников много. Да и как иначе? Люди щедро платят за ту роскошь, что благодаря чарам видится им на базаре. Купленный народом товар купцы старательно заворачивают, и довольные покупкой покупатели уходят с базара домой. А придя домой, развернут покупку, а домашние их на смех поднимают. Да и как не посмеяться: за обломки да осколки, а сколько плачено! Пока разберутся, что к чему, лиходеев и след простыл. Торгуют-то только с утра, а потом – ищи-свищи! Плывут себе купцы-обманщики под веселыми парусами в другой город, где базар есть. Других там обманывать!

– Понятно! Значит – других обманывать! – вздохнул, выслушав её рассказ Ваня.

– Жжжж! – тревожно заметалась и зажужжала муха Жужжалка. Она металась, быстро кружась перед глазами Вани и Белой Верблюдицы, словно пытаясь на что-то показать им обоим.

Белая Верблюдица посмотрела вдаль. Туда, на то, на что пыталась обратить внимание её верная подруга Жужжалка:

– Да, Жужжалочка, теперь я и сама вижу. Вот те паруса показались вдалеке. Это тот самый корабль, смотри, Ваня, туда!

Ваня посмотрел и, рассматривая приближающийся корабль, присвистнув от удивления, сказал:

– Да уж! Чудные, право слово, паруса. Пестрые какие– то. Э! Да они в заплатках, что ли? Ну да, прямо, как моя рубаха!

– Да, Ваня, тот самый корабль. Значит, что скоро и купцы покажутся. Пойдем отсюда от греха подальше! – испугано прошептала Верблюдица.

– Ха-ха! Пойдем! Да только не подальше, а на корабль! Опередим купцов, а обманщики пусть на берегу остаются. Ох, чую: жарко им тут придется! Давай-ка, Жужжалка, расстарайся, без твоих чар нам сейчас не обойтись! Сделай так, чтоб в глазах у матросов этого корабля в глазах троилось, и я один им тремя купцами разом виделся. А я для пущей достоверности рубашку сниму и, как у них, скручу и на голову надену, – торопливо говорил Ваня, проворно стягивая рубаху.

– Это тюрбан называется. Ой! Как ловко у тебя получилось! Настоящий купец восточный получился! Если бы не глаза голубые и этот непокорный рыжий чуб. Он все время выбивается из-под тюрбана! – рассмеялась Верблюдица, рассматривая Ваню.

– Ну, с этим ничего поделать не могу. Уж какой есть! Хорошо тебе – переодеваться не нужно! – ответил Иван, приглаживая чуб, засовывая его под тюрбан, свернутый из его же рубахи.

– Да! Они же не знают, что купцы меня сегодня продали на базаре. Так что всё, как всегда! Три купца и Белая Верблюдица, – согласилась она.

– Ж-ж-ж-ж-ж-ж!!! – волновалась Жужжалка, кружась вокруг них, словно поторапливала обоих. Ваня подумал и сказал ей:

– Да! Жужжалочка! Ты уж расстарайся, наведи чары и покажи матросам, что все, как и прежде – три купца, а не я один возвращаюсь на корабль. Поспешим подняться на корабль. За хорошее дело – девушку расколдовать да домой проводить – мамонька не заругает! Хотя, конечно, ждет, волнуется! – вздохнул он, загрустив и о матушке, и родном доме. Но встрепенулся и решительно зашагал к кораблю. За ним шла Белая Верблюдица. А муха Жужжалка летела.

И вот все трое – на корабле. Жужжалка старалась, как никогда, чтобы уж такие чары навести, кружась перед носом находящихся на корабле матросов, чтобы они ничего не заподозрили, принимая Ваню за трёх купцов сразу! Тех самых купцов! От её жужжания и мельтешения и без всяких чар в глазах у них рябило и троилось в сгущающихся сумерках. Матросы, довольные тем, что не пришлось долго ждать купцов в промозглом речном тумане, не заметив подмены, проворно подняли якорь. И вскоре корабль отплыл под пёстрыми парусами. И плыл тот корабль, плыл по широкой реке в сторону моря. В те далёкие края, откуда и приплыла на этом же корабле Белая Верблюдица, заколдованная купцами– чародеями. А корабль этот был уж такой – эх! Словом, ветер удачи никогда не дул в его паруса. Купцы платили не щедро. И день-деньской в ожидании их возвращения матросы были заняты починкой и латанием ветхих парусов. Оттого и пестрели их паруса издали, и уж ни с каким другим судном их перепутать было невозможно. И Ваня, и Белая Верблюдица, и Жужжалка были очень рады тому, что им удалось проникнуть на корабль. И Ваня от души благодарил Жужжалку:

– Ну, ты, право слово, – чародейка! Расстаралась, Жужжалка! Такие чары навела, что я один сразу тремя купцами им привиделся!

Так Верблюдица с Ваней в цветастом тюрбане на кучерявой голове и верная их подруга Жужжалка, довольные тем, что всё прошло без сучка без задоринки, стояли на палубе и всматривались вдаль. Вскоре с берега раздались крики:

– Пустите! Ой! Ой! Ааа! Ой-ой!!! Отпустите – мы – это не мы!!! – доносились крики купцов с берега, откуда наши друзья как раз отплыли.

– Слышите?! Слышите? Это никак купцов наших бьют обиженные покупатели! – насторожился Ваня, и он не ошибся. Так оно и было. Досталось по заслугам обманщикам-купцам от обманутых и обиженных покупателей.

– Да! Вот и обличили их перед обманутым ими же народом, – задумчиво произнесла Верблюдица. Ваня внимательно посмотрел на неё. И удивленно спросил:

– Э! А я что-то не понял. Обличить-то обличили купцов, но ты не обратилась – и Верблюдицей, как была, так и осталась. То есть в прежнее девичье свое обличье не вернулась. А я ждал… Или чего еще не достает? Так ты скажи, не таись, что еще сделать нужно?

– Ох! Последнее, Ваня, самое трудное. Уж и не знаю, стоит ли тебе, Ваня, это дело продолжать, – засомневалась Белая Верблюдица.

– Да говори же, не тяни! – уговаривал её Ваня. И, немного подумав, Белая Верблюдица рассказала, что ещё нужно сделать, чтобы освободить её от постылых чар:

– Нужно оказаться в том же месте, где околдовали меня! В тот же день и в тот же час. Тогда, может быть, чары спадут. Так они сами говорили, обсуждая между собой, крепко ли они меня заколдовали, – вспоминала Верблюдица.

– И что ж они не таились? Прямо при тебе безобразия свои обсуждали? – удивился Ваня.

– Не таились, потому что думали: «Кто сироте в беде поможет? Да еще и в обличье обыкновенной верблюдицы?» – сквозь слёзы пояснила Белая Верблюдица.

– Не обыкновенной – Белой! А просчитались, потому как злыдни они, и по себе судили. Так что – плывем дальше, пока дело до конца не доделано – не отступлюсь. А долго ли до того дня, когда беда-то с тобой приключилась? – встревожился Ваня. А Белая Верблюдица призадумалась и, что-то про себя подсчитав, ответила:

– Уж не знаю, поспеем ли? Неделя всего и осталась.

– Неделю можно и потерпеть, чтоб человеку человеческое обличье вернуть. Мамонька, конечно, заждалась, волнуется. Но что делать? – раз взялся доброе дело делать, так нужно до конца довести! – снова вспомнив о матушке и доме, сказал со вздохом сердечной печали наш Ваня.

И они поплыли дальше. Жужжалка сказки жужжала. Какие? Эх! Нам бы свою закончить. Не до чужих сказок нам теперь! И вправду – удивительная мастерица сказки сказывать оказалась Жужжалка. А ещё бывало – пожужжит-пожужжит, перед носом крылышками помашет, и чары ее чудесные позволяют видеть невидаль всякую. Всё то, что в тех сказках расчудесного делалось. Так что с её сказками время стрелой летело. Пригодились чары. Так плыли они, пока однажды ночью не разыгралась страшная буря. Гром гремел! Паруса трещали, точно звери рычали, а потом и вовсе – порвались под ужасными порывами ветра. В кромешной тьме сверкали молнии, освещая огромные волны. Они поднимались над кораблём, точно злобные великаны, и смывали с палубы всё подряд. Одной из таких волн и Ваню швырнуло в бушующее море. Но Ваня не растерялся. Изо всех сил он старался и плыл. Куда – и сам не знал, но плыл, пытаясь рассмотреть: а не мелькнет ли среди волн Белая Верблюдица, не послышится ли знакомое жужжание. И как только услышал он долгожданное:

– Ж-ж-ж-ж-ж! – от радости, что все целы, живы-здоровы, у него словно новые силы появились, и он громко закричал:

– Жужжалка! Жужжалочка! Где ты? Я здесь!!! Здесь я! Белая Верблюдица, где ты?! – захлёбываясь среди волн, кричал Ваня.

Жужжалка подлетела ближе и села на тюрбан, который всё ещё красовался на Ваниной голове, чтобы пообсохнуть и набраться сил.

– Ваня! А-а-а! Ваня-я-я!!! – доносился едва различимый среди грохота волн голос Белой Верблюдицы.

– Да здесь я! Держись! Плыву на помощь! – отвечал ей Ваня.

Радость их была неописуемой, когда все трое убедились в том, что все живы. Пока Ваня и Верблюдица барахтались в волнах, Жужжалка полетала над ними, чтобы понять, в какую сторону нужно плыть. И вскоре, благодаря Жужжалке, Ваня и Белая Верблюдица поплыли к берегу вслед за своей верной подругой, показывающей им, куда нужно плыть. Послышалось спасительное:

– Ж-ж-ж-ж-ж! – неслось над стихией.

К рассвету они пообсохли, сидя на песке, а под лучами жаркого утреннего солнца и согрелись. Ваня, разморённый на солнышке, быстро заснул. Вдруг Белая Верблюдица вместо того, чтобы отдыхать после пережитого в бурю, подпрыгнула и закружилась, завертелась на месте в какой-то невиданной, диковинной пляске, непонятно чему радуясь.

– Эй! Да чего ты распрыгалась?! – изумился Ваня, протирая спросонок глаза.

– Ха! Ха! – только смеялась в ответ Верблюдица, выделывая немыслимые выкрутасы всеми четырьмя копытами разом.

– Да чего ты пляшешь? Чему радуешься? – начинал сердиться на неё Ваня.

– Да как же мне не плясать, как не веселиться?!! Ха– ха! Выбросило-то нас в тех самых местах, куда нам и нужно было. Я как увидела на пригорке вот те дома и пальмы, сразу узнала – тот самый городок! – наконец толком объяснила она.

– Да ну, где? – спросил, привстав с горячего песка Ваня, рассматривая городок, что виднелся вдали.

– Вот там. Да нет же, там, – пояснила она.

– А-а-а! Это ж подумать только, что бывает. Да… ладно все складывается, – позёвывая, удивился Ваня, задремывая на теплом песке морского берега. Но его разбудил голос Белой Верблюдицы:

– А и всего-то день остался до того дня заветного, – напомнила Белая Верблюдица, но Ваня возразил ей:

– Да какой день?! Со счета ты сбилась!!! Сегодня поспеть нужно. Всё – вперёд! – спохватился Иван, вскочив. И они поспешили туда, куда так стремились сквозь столько трудностей и испытаний. Довольно долго метались по сонному городку, пока, наконец, Белая Верблюдица не воскликнула:

– Ваня! Ваня! Жужжалочка! Это здесь! Здесь!

– Ж-ж-ж-ж-ж-ж!!! Ж-ж-ж-ж-ж-ж!!! Ж-ж-ж-ж-ж-ж!!! – зажужжала в ответ Жужжалка, подтверждая, что и она узнаёт места, где пришлось им пережить столько невзгод.

– Поторопиться нужно. Войдем вовнутрь! Я должна встать – вот там! В глубине двора, меж двух пальм, – поясняла по дороге Белая Верблюдица, приближаясь почти бегом к воротам какого-то восточного дома, сплошь изукрашенного затейливыми узорами. Потом Верблюдица подкопала копытом под чугунными воротами. И вдруг одним рывком выкинула прямо к Ваниным ногам сверкающий ключ.

Ваня поднял его и, не ожидая дальнейших пояснений, пошел отпирать этим ключом ворота. Как только Ваня отпер ворота, Верблюдица вприпрыжку помчалась туда, прямо к пальмам. И едва приблизилась она к ним, ох! Тут такое сделалось! Среди утра ясного – потемнело разом всё вокруг. Гром грянул!!! А уж как встала Белая Верблюдица меж двух пальм, у беседки с золотым куполом, так и вовсе такое началось!.. Хоть и стремились они сюда всею душой, но когда затряслась земля, разверзаясь под ногами, как налетел вихрь ледяной, свистящий, как заблистали молнии немилосердные, рассыпаясь ослепительными звёздами, так душа Ванина, что греха таить, в пятки от ужаса ушла.

– Господи! Да что же это делается?!! – воскликнул потрясенный Ваня, увидев, как неведомой силой Белую Верблюдицу вихрем над землей подняло и завертело в каком-то звездном сиянии. Он бросился к ней на помощь, но тут вдруг земля пуще прежнего содрогнулась. И вся разломами пошла. И так же внезапно всё стихло. А в разломах тех что-то заблистало. Присмотрелся Ваня, отчего сверкание это исходило, и ахнул. Потому понял:

– Да это же сундуки из земли показались! А что ж это в них? Никак золото?! Ух ты! Клады бесценные, а от сверкания камней драгоценных, от их ослепительного блеска аж в глазах рябит! Тьфу ты ну ты! Жужжалка! Твоя, что ль, работа?! Но не до чар купеческих нам сейчас! – прикрикнул в сердцах Ваня, раздосадованный тем, что нигде не видит Белую Верблюдицу. И тут вдруг он увидел девушку и обрадовался, что сможет расспросить её:

– Ой! Девушка, здрасьте! А Вы тут откуда будете? Верблюдицу здесь, белую такую, красивую, не видали? А? – спросил Ваня у бог весть откуда появившейся здесь девушки-красавицы. – А что Вы всё улыбаетесь? Ба!!! Да это ты и есть – девушка расколдованная??? И стоишь на том самом месте, где до этого светопреставления Белая Верблюдица встала. Славная девушка! Грех было бы такой красавице в верблюдицах век маяться! А хорошо, что мы тебя расколдовали!!! – обрадовался Ваня, любуясь этой красавицей.

– Узнал? Да?! Это – я! А эти сундуки, богатством битком набитые, Ванюша, не чары мухи Жужжалки вовсе. Это богатство самое настоящее. Это купцы всё это для сохранности здесь в саду по ночам подальше от людских глаз закапывали. Но чары их злодейские с такой силой с меня спадали, что аж земля содрогнулась. Вот богатство их и открылось. Но ты, как я вижу, опечален чем– то? – с тревогой в голосе спросила красавица, глядя на Ивана.

– Да как же мне не печалиться? Я тебя от всего сердца расколдовывал-расколдовывал. Что таиться, душой к тебе прикипел. Думал и мечтал: «Вот станешь девушкой, и уж тогда я, честь по чести, посватаюсь к тебе. Повезу с мамонькой своей знакомить». Пусть ты и Верблюдица с виду, а чувствую, нрава ты доброго, сердечного. А это ж дороже всех кладов потаенных! – попытался объяснить свое чувство Ваня. Девушка опечалилась и задумалась над услышанным.

– Не понимаю я тебя, Ваня. Что же, я тебе верблюдицей милее была, что ли? Или передумал, не нравлюсь тебе? – печально поникнув головой, спросила девушка.

– Да нет же! Просто не ровня я теперь тебе, девушке богатой! У тебя вон какие богатства под ногами. Ты теперь завидная невеста. А я гол как сокол! Так что, чувствую, пора мне откланяться. Вот только помогу тебе собрать все это роскошество, – ответил Ваня, собирая с земли запылённые драгоценности.

– Брось. Зачем мне все это? Чужое оно, – раздосадованно остановила его девушка.

– Как чужое?!! А за все твои мытарства, пока в верблюдицах маялась, когда тяжести с базара на базар перетаскивала, кто заплатит? А слёзы горькие твои были? Аль чужие? – возразил ей Ваня. К счастью, тут в их спор вмешалась верная подруга Жужжалка и не дала ни Ване, ни красавице спор продолжить. И громко зажужжала: «Ж-ж-ж-ж!»

Так что вскоре отправились они обратно, в Ванину деревню. Ваня с большущим тюком несметного богатства на плечах шёл впереди. А следом за ним избранница его, смотрящая на спасителя своего, Ванюшу, такими глазами – ох! Нежными, влюбленными. Летящая над ними муха Жужжалка песенки и сказки всё жужжала. Так скоро ли, долго ли, но вернулись они в родную Ванину деревню. Мамоньке невеста Ванюшина сразу по сердцу пришлась. А свадьба была!!! Весёлая! Сколько народу гуляло-веселилось! Многие годы потом вспоминали и внукам рассказывали. И муха Жужжалка при них неотлучно! Бывало, всей деревней заслушивались мы ее сказками. Полюбились сказки Жужжалкины, прижились. Их и теперь у нас детям малым сказывают. Но давно это было, теперь разве вспомнишь, какие сказки – её, а какие – нет!

Злыдень

Было ль? Не было? Что зря голову ломать? Нужно сказку начинать! А там видно будет, чем дело кончится.

И с чего же это всё закрутилось-завертелось?.. Но – все по порядку! Сосед мой, из наших, из деревенских, – Илья, парень был славный. Что ни посадит, что ни посеёт, все растет. Цветёт – глаз радуется! И за какую работу ни возьмётся – все ладно получается. Любо-дорого посмотреть! Но однажды случилась же с парнем однажды такая канитель! Как в сказку попал: чем дальше, тем страшней.

Ох, как досаждали нам в ту пору стражники царские! Житья от них не стало. Всё кошечку царскую ловили. По всему царству-государству. По деревням, садам и огородам бегали, по погребам да закромам лазали. И всё, что под руку подворачивалось, прихватывали, пока искали кошечку-беглянку, царскую любимицу по всему отечеству.

Где послышится то самое – «мяу!» – так вскоре и стражники бегут и все, что не успели люди припрятать, ручищами своими загребущими гребут. Так однажды и в нашей деревне раздалось – «мяу!» И тотчас земля загремела. Бегут стражнички, а за ними следом ни яблочка спелого на яблоне не остается, погреба опустошенные остаются, курятники опустевшие, словом – одно разорение за ними следом стелется. Стражник бежит – земля дрожит! Земля содрогается под их сапожищами коваными. И, сколько ни прихватывают, всё-то им мало. Однажды в злополучный день бежали стражники царские по нашей деревне. Стражники бегут, а навстречу им Илья вышел. Осмелел Илья – сосед наш. Парень он молодой. Вот и, набравшись смелости, спросил их:

– Что же это вы, стражнички царёвы, пока кошечку ловите, нас разоряете?

Но стражнички царёвы всегда найдут, что ответить:

– А что делать? Больно шустрая кошечка царская. Только мы, стражники царевы, изловим её да во дворец на радость царю доставим, так она вскоре опять в бега. А царь-батюшка в грусть-печаль ударяется. И от государственных дел отвлекается. И потому-то себя не щадим! И всю-то державу, день ли, ночь ли, прочесываем, стараемся! Службу государственной важности исполняем.

Но Илья прямо разошёлся в тот день. Осмелел и стал возражать стражникам:

– А нам от ваших стараний только хлопот прибавляется! Огороды да поля вытоптаны! Курятники, закрома пустеют на глазах! И так из года в год!

А ведь чистую правду сказал Илья. Только созреет что– нибудь, так тотчас топот, земля грохочет, стражники бегут следом за этим «мяу».

И уж яблочка спелого на ветке в саду не останется. И так всякий раз, когда проносятся стражники царевы. Да только толку от той смелости никакой, потому что за словом в карман стражники не лезут, на всё у них готов ответ.

Ну будет, будет! Служба у нас такая! Царскую волю исполняем. Любимицу царскую ловим. А ежели самую малость и позаимствовали, так только ради поддержания боевого духа! А это значит, что опять же, на благо всему царству все делаем!!!

И тут опять «мяу!» раздалось, где-то совсем рядом. И опять тотчас помчались стражники царские дальше, крикнув на бегу:

– Слыхали?! Не до разговора нам! Ать-два! Вперед! Кошечку царскую догонять!!!

Остался один-одинешенек Илья посреди деревни.

– Вот и опять убежали. Убежали! Ох! И надоело же все это! Сам изловлю эту беглянку и царю во дворец доставлю! – разозлился Илья. Уж мы, его соседи, как могли, отговаривали парня – бросить это дело:

– Брось ты это дело, Илья! Да, брось, Илья! Ты, парень, остынь! Тут дело не шутейное – со стражниками царскими тягаться! Пусть ловят ту кошку!

А Илья заупрямился:

– Пусть запирает царь-батюшка кошку свою во дворце покрепче! Коль царю жизнь без нее не мила!

А тут, как на грех, опять то самое мерзкое «мяу!» послышалось. И где-то совсем рядом. А мы-то уж знаем: значит, скоро и стражники к нам пожалуют. Уж слышен и грохот сапог, и тяжелое их дыхание. Тут Илья в сердцах и сказал:

– Пойду, выйду к ним, расспрошу, какая она из себя, эта кошечка? Может быть – увижу, поймаю и им отдам.

Как подошел Илья к стражникам, уважительно поклонился и говорит:

– Уважаемые стражнички! Хочу помочь вам кошечку царскую изловить!

– А какой корысти ради не в своё дело суёшься? Службу царскую нести нам мешаешь?! – изумились стражнички царёвы, с подозрением разглядывая нашего Илюшу.

– Да не помеха я вам вовсе! Только в помощь старания мои! – уверял их Илья.

– Да что тебе нужно? – недоумевали стражники.

– Чтобы описали вы мне, какая она из себя, эта кошечка? – спросил Илья.

– Ну, это можно. Да можно! Ну, слушай во все уши! – сказали ему стражники царёвы.

– И то верно, уж сколько лет ее ловлю, запамятовать стал… – призадумался один из стражников. Но стражники пошушукались между собой, и старший из них начал описывать приметы царской любимицы:

– Какая она? Хм! Но вспомнил! Белая она. Вся. Точно снег.

– Да нет же! Рыжая, точно огонь. И полосатая, – добавил другой.

– И что интересно, черна при этом, как смоль. От морды до хвоста, – вмешался самый младший из них.

– Кстати, о хвосте – пушистый, черный хвост! – торопливо перебил его старший.

– Ага! Точно! Весь в крапинку. Только уж очень облезлый хвост. Сама-то вся пушистая, а хвост – стыдоба одна.

– С левого бока бурые пятна, с правого – полосы. Но в целом – вся одного ровного окраса.

– Одно плохо: уж очень облезлая, точно шуба старая, молью траченная. Приглядишься – жалость одна!

– Да что ты говоришь? Ворс в палец толщиной! По хребту разводы. На морде пятнышки, что конопушки у девчушки.

– Одно ухо – рыжее!

– Другое – серое! А оба уха – черные… кажется.

– Глаза, что огоньки, – желтые в черной ночи!

– Но в пасмурную погоду – зеленые.

– В мороз – серые глазищи!

– В жару – карие! – так тараторили они, перебивая друг друга, пока, как по команде, не выкрикнули все разом:

– Словом – особых примет нет!

Изумился Илья:

– Это что же за порода такая диковинная?

– Конечно. Редкой породы кошечка. Царской породы. Так что лови, Илюха, лови! Поймаешь – твоя удача. Иди, лови! – напутствовали его в ответ стражники. С тем и убежали. А Илья с того дня места себе не находил – все обдумывал, как ему дальше действовать. И решил:

– Да, как говорится, нищему собраться – только подпоясаться. Вот возьму с собой хлеба краюху. Лапти новые обую! И в путь! Путь-то не ближний. Кто знает, когда вернусь? Мешок! Мешок-то побольше возьму. Соседи дорогие! Когда вернусь, не знаю. А коль не вернусь, не поминайте лихом.

– Счастливо тебе, Илья! – простились и мы, соседи, с Ильёй. И началась с того дня во всей-то Илюшиной жизни перемена. Бродит он по всему царству-государству с большущим мешком и ищет кошечку царскую. Да по всем тем приметам, что дали ему царские стражники. Эх! Пришлось ему со всего-то обширного нашего царства кошек переловить. А что делать? Уж чем-нибудь – хвостом, ушами ли – но непременно совпадают приметы. Со счета совсем сбился Илья; сколько дней, сколько ночей бродил он в поисках царской кошечки.

Но однажды, когда после пробега по царству, стражники прилегли в тенёчке тесовых ворот царского терема подкрепиться, совсем неподалеку от царского терема, вышел к ним Илья. А они как раз разложили свежий хлебушек, крынки парного молочка – разное, что удалось прихватить по пути в поиске кошечки-беглянки. Душевно расположились стражнички подкрепиться в тенечке, разложив все съестное, как тут вдруг из кустов прямо на них двинулось что-то огромное, устрашающее. Они завопили от страха:

– Ой! Ой! Ой! Ой! Глянь! Что это там такое? Огромное, точно гора! И движется. Прямо на нас. Точно чудище большущее? Спасайся, кто может! Свят! Свят!

И разбежались, по кустам попрятались. Сидят, дрожат! Но как присмотрелись:

– Ба! Так это ж Илюшка наш! Точно, да только его едва видно под огромным мешком.

– А мешок словно живой. Шевелится! А из того мешка раздается: «Мяу, мяу, мяу, мяу!» Словно там тьма– тьмущая кошек притаилась, – изумлялись стражники, обсуждая шепотом между собой увиденное:

– И мяукает мешок, что на плечах у Ильи, словно тьма кошек!

– Ох уж этот Илюша! Всю душевность грубо развеял. А так славно сидели. Ох, и рассердил он нас!

И с этими словами из кустов стражники царские с секирами вострыми повылезали. И на нашего Илюшу наступают, запугивают и угрожают. И подальше от ворот царского терема его стали оттеснять.

А Илья им кричит:

– Пустите меня во дворец! К царю-батюшке!!! Я ему кошек наловил. Пусть выберет, какая из них его любимица.

А стражники отгоняют его от ворот и кричат ему злобно:

– Уходи подобру-поздорову! Ни к чему нам твои хлопоты. Уходи! Илья!!! Уходи отсюда!!!

И такой шум подняли, что на этот шум сам царь за ворота выглянул, разобраться, с кем это его стражники бранятся – захотел посмотреть. Увидел, что перебранка какая-то у самых ворот приключилась.

И, ничего не понимая, спросил царь своих стражников:

– Эй, стражнички мои! Почему в такую рань шум учиняете?

А Илюша, как царя-то близехонько так увидел, обрадовался. И все к нему прорваться пытается. И, желая все объяснить, царю громко прокричал:

– Як Вам, Царь-батюшка! Кошечку Вашу изловил и доставил. Выбирайте, которая тут Ваша! Уж такая она из себя необыкновенная, что ни одной по всему царству не упустил, всех как есть изловил. Вот только стражники теснят меня, к Вашему царскому Величеству не допускают.

Царь подошел поближе. Но драчливые стражники, оказавшиеся между царем и Ильёй, мешали царю разобраться, выкрикивая:

– Не слушайте его, царь-батюшка. Злоумышленник это!!! Злыдень!

– Да ну? – изумился царь, желая рассмотреть настоящего злыдня.

А Илюша от такого обидного обращения рванул вперед, к царю, что было силы. И мешок-то лопнул. Да и как ему не лопнуть? Кошек-то в нем – тьма-тьмущая. Да и сидеть в мешке… Ох, тяжко им пришлось! Их только пожалеть можно. Словом, вырвались кошки, коты и котята на свободу из мешка! И лавиной обрушились прямо на голову подошедшего царя. Ох! Беда! И рычат и мяукают. Когтищи-то свои разъяренные выпустили. Вот так-то вся-то ярость на царя и вылилась. Стражники, конечно, сразу врассыпную. Кошки тоже вскоре разбежались. Хорошо, царевна выбежала, царю на помощь подоспела:

– О! О! Батюшка! Ой, что с тобой сталось! Весь израненный. Потерпи, сейчас обмою твои раны. – успокаивала она отца. А царь в ответ только стонал:

– О! О! У-у! Ах!

Пока царевна примочки царю делала, стражнички из кустов повылезали, отряхнулись. И к царю подошли. И, не глядя на остолбеневшего от всего произошедшего Илью, говорят царю:

– А ведь мы докладывали, что злоумышленник это! Как есть злоумышленник. Прикажите под стражу взять! И заточить злоумышленника до точного разбирательства!

– Повелеваю! О! О! О! – простонал в ответ царь.

И увели стражники нашего Илью в темницу. Но, как только стал царь в себя приходить после заботы и травяных примочек царевны, дочери своей ненаглядной, так повелел привести Илью для беседы. Ведут стражники Илью в тронный зал, где царь весь, точно после побоища, израненный на троне восседает, и галдят, словно вороны:

– Велите казнить его, царь-батюшка. Казнить его, злодея! Казнить!

А царь – то ли от общего нездоровья, то ли просто от неровности настроения, словом, капризность на него нашла. И стал царь возражать стражникам:

– Вам бы все казнить да казнить! А я разобраться желаю! Зачем Илья такое злодейство затеял? Зачем урон здоровью моему нанес?! Да и… молчать! Своим умом жить желаю! – сказал царь, топнув ногой в красном сафьяновом сапожке. И обратился к Илье:

– Рассказывай, Илюшка! Все как есть, не таись! Сознавайся во всем, потому как неизвестно, придется ли тебе когда-нибудь еще с кем-нибудь беседу вести.

И, низко опустив повинную голову, ответил Илья царю:

– Эх! Вижу, царское твое величество, что верные твои слова, что, того гляди, безо всякого покаяния вот так казнят своим порядком и – всё! И не перемолвиться ни словечком уж более ни с одной живой душой на этом белом свете!

И всё, как было, рассказал Илья царю-батюшке. И как работал день и ночь. И как досаждали царские стражники поисками любимой царской кошечки. Как от этих поисков всякий раз служба стражников оборачивалась вытоптанными посевами да поборами немилосердными. А тут царевна, дочка царева, тихонько, чтоб не мешать никому, в тронный зал вошла, свежие примочки батюшке сделать хотела, да заслушалась Илюшиными рассказами про его горести. А как послушала, так и ахнула, возмутившись:

– Ах вы, безобразники! Хороши стражнички царские!

Ничего вразумительно стражники в ответ не отвечали. Только восклицали:

– Да мы что, мы того. Хм. Гм.

Но царевна – руки в боки и потребовала ответа у стражников:

– Это какую же кошечку вы по всему царству-государству ловите? Уж не нашу ли Мурку?

– А. Хм. О-у… – что-то буркнули в ответ стражнички.

– То-то не дозовешься вас, когда нужно. Теперь понятно, чем вы день-деньской заняты!

– А где наша Мурка? – заинтересовался и сам царь. И царевна рассказала отцу:

– Так наша Мурка здесь, во дворце! Она же день-деньской на подушках, шелками да жемчугами вышитых, нежится, налакавшись сливочек со сметаной. Да и дремлет, мурлычет себе под нос в моей девичьей опочивальне. Куда ей бегать, да еще по всему царству?! Она от такой жизни поперек себя толще стала, точно подушка на четырех лапах.

Да мы того. Мы всё больше для пользы отечества старались. Приглядеть – что, к чему и как – всегда не лишнее! Всё ли в царстве спокойно?! Нет ли где беспорядков? Не затевается ли дело дурное против спокойствия в нашем отечестве? А уж что прихватывали… Так только то, что плохо лежало!

– Ах! О! Ну с вами, стражнички дорогие мои, особый будет разговор! И о том, что у народа намурлыкали, и о том, как службу несли. А тебе, Илья, вот что скажу! – сказал царь, поправляя корону на голове. В руки скипетр с державою взял и торжественно объявил:

– Илюшку не казнить, не в темницу заточить. А… домой отпустить! За то, что на всю державу этаким дурнем прославился. Эх ты! Стражничкам моим поверил?! Этим врунам и лоботрясам поверил! Эх! Отпускаю тебя восвояси! Пусть тебя теперь жена твоя пилит, ругает, умишко выправляет. Потому как страшнее наказания, чем сварливая жена, на свете нет!

– Ну почему нет? – удивилась царевна.

– Нет!!! Вот увечья вроде бы никакого, а мука на всю жизнь, – ответил ей царь-батюшка. Но тотчас спохватился:

– Но постой-ка, а жена-то у тебя ворчливая, то есть сердитая?

– И вовсе никакой нет, – признался обрадованный Илья. Но царя это признание Ильи огорчило. Он призадумался и добавил:

– О! Это плохо! Зря радуешься, голубчик! Мои приказания должны в точности выполняться. И потому слушай следующий мой указ! Самую ворчливую, самую кичливую, самую злющую невесту сыскать и с Илюшкой обвенчать!

– Ах! Папа! Это уж слишком! – всплеснув руками, ужаснулась царевна. Но царь строго одернул дочь:

– Молчи, дочка! Вот вы, стражнички, и будете злючку-невесту для Ильи искать! И за ним присматривать! Ты, Илья, чего здесь ждешь, дожидаешься? Иди домой, наказания ожидай.

И пошел Илья домой понурый, печальный. И стала с того дня вся-то жизнь ему не в радость. Всё из рук валится. Все хозяйство забросил, потому что ждет, дожидается злую невесту. А сам-то все думает:

– Как бы мне от напасти этой злой избавиться?

И… И придумал Илья! Придумал, что станет с этого дня злым. Да что там злым! Таким злющим, что уж злее некуда! Чтобы на все царство прославиться своей злостью. И приказ царя выполнить станет невозможно. И уж тогда ни одна злючка за Илью замуж не пойдет, побоится со злыднем жизнь свою загубить! Решил Илья стать Злыднем – и стал им! Страшным Злыднем! И уж так злобством своим прославился на все-то наше царство, что иначе, как Злыднем, никто его с тех пор не величал. Так живет-поживает с тех пор Илья. Злобствует потихоньку. Совсем облик человеческий со временем потерял. Бородища и волосья всегда всклокоченные, в репьях, в соломе. Рубаха нестиранная на нём – драная. Дом – на хлев походить стал. Одичал, огрубел. Ни слова доброго соседям. Зато брани – сколько хочешь! Подраться – это всегда пожалуйста! А стражники царские в поисках невесты для злыдня Ильи не одни сапоги уж износили. Но, как приказано было царём, отыскать самую злющую невесту для злыдня Ильи – так и не смогли! Потому что злючки-невесты словно вывелись в нашей стороне и во всем царстве! А кому охота свой век со Злыднем маяться? Забоялись девушки, кто на выданье, чтобы за Злыдня замуж не угодить! Правда, и нам, соседям, житья не стало от такого Злыдня, в которого превратился наш Илья. Да! Где кого встретит, так уж неизменно заругается. А то и трепку задаст! Да так злобно. Злющий стал Илья. И поэтому решили соседи:

– А ну его, этого Злыдня! Драчуна злобного! Уедем мы отсюда!

И решили подальше от Злыдня поселиться. Убрались из родной деревни подобру-поздорову. Злыдень один– одинешенек в родной деревне остался. Как-то стал и от родной речи отвыкать. Злиться-то не на кого. Целыми днями молчком. Бродит один по опустевшей деревне. Только с псами бродячими перетявкивается. И со временем выучился он по-собачьи, вроде как разговор вести. Особенно в лунную ночь:

– У-у-у! У-у-у-у! – вот так и подпевать-подвывать собакам тоже научился.

Но уж очень одиноко ему было. Порой просто невыносимо! Как-никак, а раньше с соседями поругивался – вроде как общался. А теперь? Эх! Конечно, теперь они, соседи, далеко. Поселились подальше от Злыдня, за лесами, за полями. И стала Злыдня тревога одолевать:

– А вдруг забудут, каким я Злыднем стал? И приказ царя возьмут да и исполнят!

Испугался парень! И решил: «А я им всем, всему царству напомню о себе. А как? Никого ж поблизости нет. А починю-ка я старую мельницу. На крылья мельницы повешу большущие корзины. Наполню их камнями, сорняками. Дождусь, когда ветер посильнее поднимется, и…»

И так и сделал. И посыпались на поля соседей и сорняки, и камни. Так и сделал Злыдень! Словом, себя не щадил – все корзины с этим сором грузил, пока совсем силы его не покинули. Ух!

Да! Испоганил соседские поля! Совсем испоганил! Все камнями да сорняками усыпал.

Казалось бы, радуйся, веселись, Злыдень Иванович. Ан нет! Оглянулся однажды, а ведь и свое-то поле да грядки тоже испоганил! Да! Урожай ему нынче не собирать!

– Оголодал совсем. Эх! Была не была! Пойду к людям, а там будь что будет, – сказал он сам себе.

Взял посох и пошел. Через лебеду пробирается, о камни спотыкается. От тоски на Луну воет. И наконец, показалось ему, что деревенька вдалеке виднеется:

– Ой! Никак деревня показалась.

А вскоре средь рассветных туманов поля засеянные показались. За окошками жизнь людская шуршит. Шевелится, колобродит. Затосковал наш Злыдень. И от тоски, что было мочи, завопил:

– Эй! Люди! Оголодал я совсем! Дайте работу какую– нибудь! Мочи нет больше злобствовать в одиночестве!

А народ, как увидал его, так топоры да колья похватал! И на него ослабшего, оглодавшего наступают!!! Ох! Кричат ему в ответ:

– А делать-то что можешь? Ты же – Злыдень! Только злобствовать можешь? А? Злее пса сторожевого стал!

– Так псом сторожевым и возьмите!!! Своих – ни-ни, не обижу! От воров, безобразников охранять буду! Кормите только! Не бросайте одного. Одичал я совсем… – сказал Злыдень и завыл от тоски так, что сердце от жалости, того смотри, разорвётся. А люди подумали-подумали и стали советоваться друг с другом. И решили:

– А что? Ведь он прежде-то какой совестливый, сердечный парень был. Нужно бы его пожалеть. Раз покаялся, осознал. Возьмем его сторожем? Возьмем!!! Не чужой он нам, может и впрямь – одумался!

И взяли люди Злыдня-Илью сторожем работать. С тех пор воровства и безобразий всяких поубавилось. А со временем и вовсе не стало. Потому что уж если Злыдень услышит, где-нибудь шумок, так он тут как тут. И такая слава по всему царству про хорошего сторожа – Злыдня пошла. А он старается: день и ночь с колотушкой ходит, смотрит. Нет ли где беспорядков. Со временем стали и другие деревни под его защиту проситься. Тем более что большущая свора при нем собралась верных собак.

Он запросто с ними перетявкивался, по-свойски с ними перегавкивался. И стал ему собачий язык как родной. И потому псы, при нем состоящие, где чего подозрительного видели, мигом ему докладывали.

А времена-то были неспокойные. Соседнего царства войско нашему царству угрожать стало. И повелел царь к войне готовиться. Свое войско собирать. Плач по всему царству слышен. Мужиков в солдаты собирают.

Ох! Как не хотелось Злыдню во дворец идти! Все боялся:

– А ну как вспомнит царь о своем указе, да и женит на первой встречной злюке! И пропадай жизнь молодая!

И собрал он псов со всего нашего царства. И двинулся со своим несметным войском ко дворцу.

– Ав-ав! Гав-гав! – приветствовали Злыдня Иваныча псы.

Идет впереди Злыдень, словно атаман лихой. А от лая собачьего земля содрогается. Он им говорит на их же собачьем языке:

– Ну, верные мои друзья! Гав-гав-гав! Помогите, не подведите в трудный час! Гав-гав-гав! Гав-гав!!! Гав– гав!!! Позлее будьте! Чтобы все видели, что ежели найдется злючка-невеста, то ждёт ее со мной самая собачья жизнь!

– Р-р-р! Гав-гав! – с пониманием ответило ему его хвостатое войско.

– Спасибо вам! Верю, защитите меня от напасти, – поблагодарил он.

Да что там невесты! Весь народ, как увидел его псовую рать, сразу врассыпную, кто куда! Так дошли они до дворца. У ворот, как обычно, все те же стражники в теньке прохлаждались. Но как завидели, как услышали лай, завопили:

– Беги!!! Спасайся, кто может!!!

Этих точно сдуло! Из узорчатого оконца в высокой дворцовой башенке царь выглянул. Посмотрел на нашего Злыдня-Илью с войском его и удивился. И узнал в знаменитом Злыдне прежнего Илью. И сразу же ему крикнул:

– Эй! Это ты стражничков моих разогнал? Да шут с ними! А я тебя помню, мы ведь с тобой давние приятели. Помнишь?

– Как забыть, царь-батюшка! – ответил Злыдень царю с поникшей головой.

– А ты, я вижу, большой затейник. То кошечек по всему нашему царству-государству ловил. Теперь собачками занялся. Но… просьба у меня, Илья, к тебе есть! Соседнее царство войной и разбоем нам грозит. Защита нам нужна! А твоего собачьего войска, думаю, всякий испугается. А кстати, отчего ты Злыднем этаким стал? О твоём злобстве всё царство моё судачит. Или указ тот в точности исполнили, и на злой невесте тебя женили?

– Никак нет! Не нашлось в твоем царстве злой невесты; потому что как только услышит любая злючка обо мне, Злыдне, так сразу шелковой становится, кроткой, нежной голубицей. И никаких капризов!

– Ха! Ха! Так значит тебе благодарность надо за то, что наши девицы далеко славятся и красотой, и кротостью своей. М-да. А теперь шутки в сторону и слушай меня. Коли отечество защитишь, полцарства твои. И, как водится, замуж дочку мою вместе с короной бери, чего уж там.

– Так что же это.? Дочка твоя и есть самая злющая невеста во всем царстве? Это что же, и есть твое наказание за то, прежнее?! – испугался Злыдень.

– Да нет же… что ты! Обидно мне такое слышать. Мне, царю-отцу! Вижу, что самым страшным наказанием для тебя была жизнь в страхе и ожидании наказания.

Так что считай, отбыл ты наказание! А дочка моя – девушка тихая, ласковая, вежливая. Словом, не хуже других невеста.

Хотел царь еще что-то Илье-Злыдню сказать, да тут такой шум со стороны вражеского войска поднялся – это войско соседнего царства на наше войной двинулось.

Лязг, топот, крики, вопли, собачий лай раздавались со всех сторон. А Злыдень, то есть Илья, обратился к своим верным псам.

А те только этого и ждали: когда можно будет броситься в бой.

О! О!!! Как увидело вражеское войско эту тьму– тьмущую разъяренную, так и бросилось бежать. Бежали, только пятки сверкали.

Так наш Илья победил врага и надолго отбил охоту наше царство и войско беспокоить. А уж как увидел Илья после боя дочку царскую, царевну, то есть невесту свою ненаглядную, так и вовсе от души отлегло, потому что увидел, что слово царское – верное! Хорошая девушка. Хоть и царевна, а не спесива, сердечна, приветлива.

И вскоре всё наше царство-государство пировало на свадьбе Ильи и царевны на радость царю и всему царству.

Так что было ль, не было ль? Что зря голову ломать?

Сказка-то наша уже закончилась!

Свистулька

Сын мастерицы глиняных игрушек, мальчонка лет семи, всегда играл теми игрушками, что матушка его лепила. А годикам к пяти и сам для себя игрушки делать научился. Что хотел, то и творил! Сам напридумает, сам вылепит, сам раскрасит, сам и веселится.

И так ловко эти игрушки у него получались, словно, вылепливая свою новую затею вместе со свистульками, солдатиками, кониками да франтихами, смешинку какую-то в них вдыхал. И выходили они из его рук этакие напевные и радостные, что глаз не отвести.

Хотя в тех местах мастерством таким удивить кого– то было мудрено. Ведь промысел этот, лепки из глины на продажу всяких там поделок и игрушек, солонок и подсвечников, кувшинов да кринок, издавна известен был. Всей деревней этим кормились. И матушка его мастерица изрядная была, и потому сердечно радовалась за сына, видя в нем усердие и склонность к лепке. Так что верный кусок хлеба и занятие ему найдено. Красоту руками делать – не впотьмах жизнь прожить.

Так, помогая матери, лепил он свои веселые фигурки. А матушка-мастерица их обжигала, расписывала и на базар, чтобы продать, относила. Как и многие в их селе.

Одно только печалило и тревожило матушку и односельчан ее: истощаться стали залежи глины хорошей, жирной в той местности, где они жили. Потому что давно ее для поделок брали. Целыми семьями и деревнями.

Глины разной много, с песком, с землей, а вот такую, что рукам послушная, лепкая, мягкая, только в одном овраге добывали. Но вот и выбрали с годами.

Разговоры взрослых об этой печали тревожили мальчонку. И однажды, когда мать ушла на несколько дней в город на базар, чтобы продать вылепленные ими поделки, он деловито собрался, оделся и отправился искать новые залежи глины, годной для их работы. Так что надел лыжи и вперед. Шел и думал, где бы ему глину искать. И решил маленький выдумщик, пойти в гору: «Потому что к солнышку там, на горе, – поближе будет. И, может быть, там снег уже растаял. И земля от снега освободилась. Тогда мне легче будет там глину искать», – думал мальчонка, уходя от дома все дальше и дальше.

Сколько шел-пробирался, сам со счету сбился. Совсем из сил выбился. Присел на какой-то торчащий пень и, обессилев, заснул среди наступившей кромешной ночной тьмы.

А когда проснулся, то увидел, что кругом снега и снега. И снегопад немилосердный заносит всё вокруг. И так горестно ему стало, такое отчаяние всю-то душу его сковало, и тоска слезная по матушке, по дому родному его одолела, что, подняв голову, заплакал в голос:

– Эх! Небушко, небо! Где же ты, солнышко ясное! Что ж не щадите, губите! Я ж не на забаву сюда шел. А ради матушки, глину искать, чтобы подспорье нам было. А теперь страшно мне, вижу, что сгину здесь, матушке на горе. Неужто ради нее не пощадите? Совсем замерзну скоро…

И такими горючими слезами заплакал в отчаянье, что падали слёзы в глубокий снег одна за одной. Да уж, видно, так жгуче горячи были его слезы, что снег вокруг пня, на котором он сидел, таять начал. Растопили снега его слезы! Словно круг во тьме слёзы мальчишки очертили вокруг того пня. И стал этот круг земли светиться. Да так сильно, что высоко до неба исходящие из земли лучи поднимались. Но не сразу мальчонка это приметил. Потому что все плакал от страха, голода и холода. Не увидел, не почувствовал сразу, что светло и тепло вдруг стало. А услыхав весеннее журчание, увидев, что на обнажившейся земле зелёные ростки появились, так и замер в изумлении, оглядывая зеленеющую на глазах поляну. Слез он с пня. Хотел обойти, рассмотреть поляну, где средь зимы весна приключилась и ясный день среди тьмы, но поскользнулся и упал. Барахтается, а подняться не может. Пытается ручонками о землю опереться и встать, но опять скользит и падает! И тут он понял, что скользит-то он по глине! Взял ее в руки и обомлел! Хорошая глина!!! Да что там – хорошая: уж такая послушная, прямо готовая к лепке! Мягкая, точно ее только что старательно для работы кто-то размял. Мальчонка проворно из этой глины свистульку вылепил. Получился коник крылатый! И очень довольный, что нашел хорошую глину, стал мальчишка, сколько уместится, в котомку целые комья глины укладывать, радуясь:

– То-то матушка рада будет! А она, наверное, уже домой с базара вернулась и меня ищет. Волнуется. Эх! Кабы ты, коник, настоящим был и к матушке домой меня перенес! – подумалось ему при взгляде на отставленную в сторону свистульку, пока он котомку глиной набивал.

И тут вдруг точно рука незримая его свистульку, крылатого коня, смяла, превратив его в ком глины. И ком этот завертелся, закружился на месте, как юла. И стал ком глины расти на глазах, превращаясь во что-то неописуемое. В рост коня настоящего стала его свистулька. И крылами глиняными машет, точно в полет манит. И копытом бьет, и глиняной гривой трясет конь.

Ох! И жутко ему стало! А все равно – любопытство верх взяло, и, вскинув котомку с чудесной глиной за спину, вскочил мальчонка на коня крылатого. И что тут сделалось! Зарябило у него в глазах! Солнце с Луной поочередно вместе со звездами мелькать стали. Ветер в ушах свистит, воет. А мальчонка летит над родными местами в обратный путь, прямо к дому.

И вдруг стихло все. И сидящий верхом на глиняном коне мальчик опустился плавно, точно пушинка, с неба прямо на крыльцо своего дома. Только дух перевел, а конь тот резвый, что перенёс его домой, на глазах уменьшаться стал. И уменьшался, пока прежней свистулькой, стоящей рядом с ним на крыльце, не замер. Малец взял свистульку в руки, чтобы рассмотреть получше. Но вдруг услыхал голос матери, как раз возвращавшейся с базара:

– Ой! Сынок! А что же ты такой чумазый на крыльце сидишь?

Поднял голову и увидел, что это матушка его только что с базара возвращается, к калитке подошла. И он, обрадованный тем, что все ж раньше ее домой воротился, бросился ей навстречу.

Уж она не знала, чему больше дивиться, рассказам ли сына о чудесном походе или тому, какую хорошую глину он раздобыл.

Свистульку они поставили посреди стола. И стали на следующий день новые игрушки да вещицы на продажу лепить из той самой глины, что нашел на горе и принес домой мальчик.

Лепилось, как пелось из той удивительной глины. Потом все вылепленное расписали и обожгли. А когда готово все было, бережно уложив в короб и переложив для сохранности каждую вещицу соломой, вместе отправились в город на базар. Продавать!

Утром базарного дня расставили они с матушкой на прилавке всю свою глиняную расчудесицу цветастую. Народ подходит, глазеет, любуется. Уж больно хороши игрушки, да и прочие поделки – солонки, кувшины, подсвечники – тоже хороши! Вот так лепились они с легкой душой и веселым сердцем, так смотреть на них отрадно. Но мало этого! Свойство удивительное в той глине, из которой все это вылеплено было, неожиданно открылось.

Стоило кому-нибудь повнимательней на них засмотреться с мечтанием потаенным в голове, как тотчас сминалась глиняная вещица в ком глины. И прямо на глазах у всего честного народа превращалось в то, что тому человеку думалось, в полной ясности отражая, что у кого на уме. Так протиснулись к прилавку девки смешливые, хохотушки румяные. От их взглядов все поделки разом смялись да в свадьбу оборотились. Ну не чудо ли?! Народ любуется, хохочет! Глазам своим не верит! Но подвинула зевак крепким локтем молодая вдовица, что скучала, томилась, проживая оставленное мужем стариком-купцом богатство, и протолкнулась она к прилавку, засмотрелась-залюбовалась и она на диковинные превращения! И – ох! Под её пристальным взглядом тотчас смялась вся эта глиняная свадьба. А взамен образовался один молодой франт с подкрученными усиками, по последней моде расфуфыренный. Модную шляпу с головы сдергивает и ей одной почтительно кланяется. Она вся аж зарделась и под общий смех и прибаутки, заалев, как маков цвет, юркнула в толпу. Но тут купец богатый к прилавку подошел полюбопытствовать: чему там так народ радуется, чему веселится? Растолкал купец народ и протиснулся к прилавку. Да только всё глиняными монетами под его упорным взором становилось. Его на смех подняли. Словом, в тот день весь базар толпился у прилавка, где мастерица с сынком поделки свои на продажу выставляли.

И уж сколькими пуговицами оторванными да валенками потерянными вокруг них усеяно было, да уж не меньше, чем носов битых, девичьего визга да бабьего смеха. Это уж точно!

Раскупили у мастерицы с сыном в тот базарный день игрушки. Одна свистулька только к вечеру на их прилавке осталась. Та, самая первая, что слепил малец сразу же, как только нашел ту чудесную глину.

Так и одна эта свистулька такие фортеля выделывала под взглядом засмотревшегося на неё отставного солдата, что и описать невозможно! Целая баталия из неё вышла. Туда-сюда солдатики глиняные снуют. Пушечки глиняные глиняными снарядами заряжают и палят, как настоящие. Народ разбежался и попрятался от этой пальбы, от греха подальше. Мать с сыном и сами под прилавок забились. Ведь и зашибить ненароком может! Но, сидя под прилавком, услыхали мать с сыном, что стихло всё разом. Выглянули они, чтобы разобраться, что к чему. И еще пуще прежнего оторопели. Потому что увидели, что стоит у их прилавка сам генерал-губернатор тамошний – во всей своей величественности. Он того инвалида, старого солдата, подвинул и грозно на замершую под его взглядом баталию посмотрел. Так она разом в глиняный ком свернулась и медалью оборотилась.

Генерал-губернатор ту медаль сгреб и за обшлаг убрал. А им, матушке с сынком, за ним следом идти повелел. И они покорно пошли.

А как ослушаться?! Пошли за ним. Потом в карету его сели и поехали по городу.

Так в крайнем изумлении и онемении приехали они к особняку того самого генерал-губернатора. Вышли вместе с ним и вошли следом вовнутрь, сторонясь царственно нарядного дворецкого.

Еще от тех чудес не остыли, а уж от такой дивнои красоты, что в особняке генерал-губернатора увидели, и вовсе голова у них кругом пошла.

Вазы малахитовые меж колонн мраморных расставлены вдоль стен, на которых картины прекрасные в золоченых рамах развешаны. Радужные зайчики в люстрах хрустальных мелькают, отражением множества свечей.

Паркет наборный, узорчатый до того хорош, что по нему и ступать-то боязно растоптанными их валенками. Стоят, любуются, как зачарованные, словно в ту щелочку в заборе заглянули, что Рай от нас, грешников, огораживает.

А генерал-губернатор тем временем повелел их на кухне накормить, обогреть и приодеть. Потому что к гостям иностранным предстоит им выйти, когда он их позовет.

А гости в тот вечер весьма именитые ожидались.

Король заморский, что проездом через наше отечество со всей своей свитой проезжал. Вернее – возвращался со свадьбы своей дочери, которую замуж выдал в семейство царя соседнего с нами царства.

Так что тем зимним вечером генерал-губернатору предстояло ответственное дело: принять честь по чести в том особняке именитых гостей.

И потому гудела кухня, как улей, и сновали туда-сюда, как чумовые, слуги в особняке генерал-губернатора.

Особняк сверкал! А приглашенные музыканты играли модные вальсы, пробуждающие в душе и кротость, и умиление. Это ж не балалайка на завалинке!

Генерал-губернатор был человеком обстоятельным и рассудительным. И все-то до мельчайших подробностей продумал, как ему высокого гостя принять. Старался, чтобы не то что придраться было бы не к чему, а чтобы впечатление самое расчудесное о пребывании в Отечестве нашем осталось у короля и всей его свиты. Чтобы уважение к державе у чужеземцев после посещения осталось. Праздник он устроил великолепный!

Старался он, потому что Отечество всею душою любил и всегда радеть для него готов был. Но, зная некую особенность разных иноземцев говорить о нас, если и с почтением, то непременно вроде как в прошедшем времени: «Помним, мол, и почитаем великую вашу историю, о великих свершениях и победах ваших отцов и прадедов не забываем! А вы, нынешние, вроде как жидковаты стали!»

И потому уж очень хотелось генерал-губернатору показать, что не только лучами былой славы освещены деяния наши, но и сами мы, нынешние, – всему былому не пасынки. Потому что понимал, что все эти укоризны со стороны оттого происходят, что главного нашего секрета не знают они там, заграницей. А секрет у нас простой – мы на битьё крепкие. Мы от бед только крепчаем и закаляемся.

Поэтому, как только почувствовал, что настал черед позабавить гостей, дождался, когда тосты стали сменять друг друга все чаще и звучать все непринужденнее. Тут он на один из тостов короля о былой славе нашей литературы и науки в ответ повелел позвать мастерицу с сыном. А сам посреди торжественного стола поставил ту медаль глиняную, которая завертелась юлой и опять свистулькой стала. Той свистулькой, что мальчонка вылепил, которая на базаре под взглядом генерал-губернатора в медаль превратилась. А из медали – опять в свистульку.

И, показывая на нее, сказал королю и всей его свите:

– А вот, извольте, Ваше сиятельство, и вся Ваша королевская свита полюбопытствовать на то, что и самой крестьянской малости, в простонародной забаве в нашем Отечестве всегда чудесам место найдется! Очень наш климат чудесам способствует! Чудеса у нас на каждом шагу процветают!

Те в недоумении рассматривали свистульку, стоящую среди фарфора изысканного, хрусталей, серебра столового. И удивлялись!

Генерал-губернатор глаза закрыл и скоро про себя молитву шепчет. Мысленно крестится, чтобы то чудо, что своими глазами днем на базаре видел, повторилось и в его особняке для изумления и потрясения его именитых гостей.

Возгласы удивления заставили его открыть глаза. Ну что «охи» да «ахи» расписывать! Не подвела свистулька!!! Такие выкрутасы пошла выделывать, что генерал-губернатор про себя только Бога благодарил и радовался, что удалась его затея в самом лучшем виде.

Первыми, по девичьей своей живости, поближе к свистульке протиснулись фрейлины. И уж всю-то их легкомысленность свистулька во всей красе всем на потеху отобразила. Среди тарелок и бокалов кружились в танце глиняные дамы и кавалеры, жеманились, склоняясь в реверансах и танцуя менуэты и полонезы. И время от времени женились.

Фрейлин сменили кавалергарды, но король приказал немедленно отойти подальше, потому как, что у тех на уме, прилюдно показывать нельзя.

Видя, что свистулька честно отображает, что у кого в голове, повелел король всей своей свите поочередно к ней подходить для ознакомления с умонастроением всей королевской свиты. Чтобы король сам мог видеть, что у кого на уме. До глубокой ночи не смолкал смех в том замке. Веселились от души гости и сам генерал-губернатор.

И довольный тем, что увеселение так славно удалось, велел генерал-губернатор под шумок принести сундучок, наполненный монетами, щедрый платеж за свистульку. И приказал привести в зал мастерицу с сыном, чтобы гости увидели, что чудеса у нас творит даже самый простецкий народ. И, подумав, представили: что же народу образованному в таком случае под силу сотворить?!

По его приказу ввели их в зал отогретых, накормленных да наряженных, чтобы гостям представить, мастерицу с сыном. При гостях и вручил им от чистого сердца сундучок генерал-губернатор. А сундучок-то был доверху червонцами наполнен! Король от себя тоже добавил пару золотых за полученное удовольствие.

Мастерица с сыном откланялись и из зала удалились. Как только вышли они из зала, не стали дожидаться, пока зипуны их замызганные им возвратят, а пользуясь тем, что слуги были озабочены обслуживанием гостей, и не до них всем в особняке было, поскорее дёру оттуда дали.

И правильно сделали, что убежали. Потому что в разгаре веселья захотелось королю узнать, что и у палача королевского на уме.

Уж зачем палача-то с собой в путешествие взяли? Непонятно! То ли опыт перенимать, то ли думали, что у нас этого добра мало?

Но отправилась вся свита королевского палача будить. А он уж который сон видел. Потому что в общем празднике не участвовал. Хоть и в свите, но палач есть палач. От него всем подальше быть хочется, и потому он всегда особняком держаться должен был. Стали его будить, шуметь, трясти.

А он спросонок ещё угрюмей, чем обычно. По весёлым и разгорячённым лицам придворных заподозрил, что насмешку над ним учинить хотят. Не иначе. Вытащили его сонного в зал, где царило веселье. И как увидел палач, что подталкивают его к столу. А на столе – тарелка с лежащим на ней комом глины, так и вовсе осерчал и злобу затаил, глядя на прыскающие от смеха лица придворных. А они насмешничали, куражась, приказывали ему смотреть на этот кусок глины как можно внимательнее.

И палач посмотрел в настроении самом злобном! Как заказывали!

Под его взглядом юлой завертелась на тарелке глина. И стала расти, расти прямо на глазах, превращаясь во что-то белое, неясное.

Король, по близорукости своей желая рассмотреть, что это такое, подошел к этой неясности поближе. А она обратилась в тучу, которая заволокла весь зал. И посыпался из той тучи снег. Завыла вьюга, раскачивая хрустальные люстры. Засыпало снегом и самого короля, палача и всю его свиту. И замерли они ледяными статуями посреди зала.

Только генерал-губернатор и все слуги его, как народ, нашими лютыми зимами закаленный, целые-невредимые и ничуть не обледеневшие тут же стояли. И смотрели в глубочайшем изумлении на эти чудеса. Потом, взяв лопаты и метлы, бродили по занесённому снегом залу, утопавшему в снегах, чтобы откопать заснеженного короля и его свиту, проваливаясь в сугробы, завалившие весь паркет зала. А туча плавно выплыла в открытое окно. И больше уж ни свистулькой, ни глиной не оборачивалась.

Слуги ахали да охали. Но чего же тот король другого ожидал в голове палача обнаружить?! Только погибель, конечно! Вот так разом тот праздник и закончился.

Распорядился генерал-губернатор погрузить на возы короля и всю его свиту. Так вповалку, как дрова, уложили на расписные возы разряженных придворных и их короля. И отправили домой с повинной головой. Но виниться-то и не пришлось. Потому что, как добрались те возы к границе их родного королевства, что расположилось вдалеке от нас – на солнечной стороне, так разом все и оттаяли. И, чихая и кашляя, вернулись к прежней жизни. По возвращении в свое королевство об истинной причине недуга своего короля вся свита помалкивала. Да и кто поверил бы, что их король во цвете лет и вся его свита чуть не погибли от русской свистульки? Но слухи, конечно, ходили. Да и сейчас ходят.

А вот генерал-губернатор зачудил после того дня. Не узнать стало его прежнего. Былая сановитость и величественность покинули его, словно пыль сдуло. И всё прежнее перестало его волновать. Службу оставил. Все дела забросил. Занимался только тем, что ездил по базарам, как бы далеко они не были. Так что, коль услышит, что где-то поделки и игрушки глиняные, свистульки, игрушки разные продают – скорей туда. Скупает их, сколько увидит. Расставляет их по своему особняку. И часами смотрит и смотрит на них, во все глаза глазеет. Ждет и надеется, что это игрушки тех самых мастерицы и сыночка её из той самой глины чудесной вылепленные! И всё надеется, что опять те же чудеса вот-вот начнутся.

А это значит, что укрыла их тогда зимняя ночь, замела метель их следы, не обидел в пути их лихой человек. И сохранили они тот платеж щедрый за мастерство свое и терпение. Уж весь особняк заставлен глиняными игрушками, но…

Но пока чудеса не случались. А сам генерал-губернатор, вздыхая, говорил об этом так:

– Это потому стоят под моим взглядом поделки глиняные, как неживые, потому что в голове моей пусто! А потому и отражаться нечему. А они-то те самые – чудесные! Русские народные игрушки!

Тимошка

– Здравствуй, Тимошка! – крикнула соседка, увидев, что её сосед-малыш Тимошка, мальчонка лет пяти от роду, спешил к реке на рыбалку. Он волочил за собой пустое ведро, которое, подскакивая на кочках, гремело, ударяясь о землю и камни. На его детском плечике лежали огромные, настоящие удочки.

Тимошка оглянулся и ответил ей и соседям, собравшимся у колодца и обсуждающим новости в их деревне:

– Здравствуйте, соседи дорогие! Доброго здоровья всем!

– Эй! Тимошка! Да ты опять на рыбалку? Да в такую– то рань? – удивилась соседка.

– Да! На рыбалку! Я рыбалку люблю! – ответил Тимошка и пошел вниз, спускаясь по крутому берегу к реке.

Когда Тимоша скрылся из глаз, все соседи с пониманием вздохнули о судьбе малыша Тимоши, о его сиротской доле.

Да! В нашей деревне чудеса не переводятся! Говорят, что и прадед нашего Тимошки тоже заядлый рыбак был. У них в роду все такие. Сколько захочет, столько и выудит! Вот такой талант, такое наследство в их семье от отца к сыну переходит! И Тимоша наш рыбаком уродился. Как только на ножки встал, первые шажки сделал, так на рыбалку и потопал! Совсем малыш еще, сам-то – дитя малое, а рыбачит всем на удивление, – обсуждали соседи меж собой.

И как рыбачит! Усядется удить там, где ни у кого не ловится. И одну за другой рыбину вытаскивает. Что на пруду, что на реке – всюду Тимошке удача. Идет к нему рыба, как заговоренная. Вот такая милость, такой талант от рождения у него. Да… Такой же и у отца его, и у деда был. Вот ведь повезло мальцу: всегда обед ему, сироте– то. Талант такой ему – просто спасение! А народ удивляется: как такой махонький мальчуган так ловко справляется с уловом?! И… Ну с расспросами к нему:

– Может быть, ты слово заветное знаешь?

А Тимошка возьми да и соври: «Знаю, конечно! Но – не скажу. В этом слове все мое богатство!»

Вот как! Так загордился мальчуган, что зазнаваться стал. Для него, малыша, рыбалка – озорство пустячное! Детская забава, да и сам он – дитя малое, неразумное.

Поспорили как-то раз мужики на сто рублей, что от рассвета до заката удить будут. И наш Тимоша с ними решил пойти на спор удить. И гордо всем заявил:

– Буду удить и поймаю сто отборных рыбин! Мальки, понятное дело, не в счет! Их сразу выпускать будем!

– Чудеса творятся в нашей деревне! Эк! Завирается и хвастает мальчонка! – выслушав Тимошкину похвальбу, решили соседи и разошлись по домам. Но Тимошкино заявление растревожило всю округу! Соседи судачили и спорили об этом между собой. Многие думали, что не поймает Тимоша сто рыбин. Быть такого не может! Потому что оскудела река. Не ловится рыба как прежде! Только Тимоша наш всегда с уловом! Но сто рыбин, это слишком даже для него!

Это он загнул! – решили мужики. И поэтому смело скинулись по рублику, чтобы собрать 100 рублей для спора с Тимошкой. И в назначенный день с удочками да ведрами отправились на рассвете к реке. Толпятся, место выбирают. Угадать пытаются, на какое место наш Тимофей сел бы. Тут и Тимоша идет, ведром пустым для будущего улова гремит. Сам-то росточком чуть повыше ведра. Увидев Тимошу, народ к нему с расспросами:

– О! А вот и сам Тимоша идет! Где удить-то будешь, Тимоша?

– Здравствуйте, люди добрые! Всем мое почтение! А вы садитесь, кто, где хочет. А я сяду, где место свободное останется. Мне-то все равно, где удить. Мне всюду удача!

Подивился народ. Но… И вправду сел Тимоша, где место осталось после того, как все рыбаки расположились поудобнее. И что там к закату??? И к полудню выудил сто рыбин!!! Да таких, каких в этих местах со времен дедов и прадедов не ловили. Некоторым везло: кто три, кто четыре рыбины поймал! Радуются своему улову. А тут вдруг слышат – Тимошкин голосок раздался. Звенит колокольчиком его радостный смех:

– Ха! Ха-ха! Сразу сто! Я выиграл!!! Всё!!! Я выиграл. Выиграл я сто рублей! Ха-ха!

Вот так-то! Выиграл Тимошка! Поймал, как и говорил: ровно сто рыбин!

О Тимошином везенье далеко слух пошел. В других селах народ тоже до диковинок охоч. И там мужики скинулись по рублику – и к чудо-мальцу, к Тимошке нашему, пошли с предложением удить на спор:

– А выудит ли Тимошка на спор триста рыб один против нашего общего улова?

А Тимошка в ответ – нисколечко не смущаясь:

– А вот и выужу! Триста рыбин один поймаю! Выиграю спор! Ха-ха-ха!

Срок оговорили такой же – от рассвета до заката. Чтоб вольготней расположиться – всё ж триста мужиков, и любопытствующих не счесть, – решили у озера собраться. И Тимошке у озера собраться порыбачить затея приглянулась:

– Да! У озера лучше будет! Будет всем место на берегу! Вот увидите, выиграю, ха-ха-ха! Да пока вы свои удочки доставать будете, а у меня весь улов будет готов! Ха-ха-ха! – смеялся Тимошка.

Так и на этот спор Тимошка со смехом согласился. Хоть и отродясь таких денег в руках не держал. Куда ему – малышу! Да и сироте!

А рубль в те поры высоко стоял, дорого стоил. Вот так верил Тимоша в свою удачу, что платить ему не придется! Поговаривали в наших местах, что помогают Тимоше, хм… даже и не знаю, как объяснить такое. Словом, духи речные, что чистоту рек хранят, о рыбах заботятся: Королевна Берегиня Речная, Баламут Прудовой, Князь Озерный и сам Водяной. Но можно ли тому верить? Кто знает? Может, сказки все это? И чего только не рассказывают люди!

Но сказки сказками. А те, о ком те сказки сказывали, духи речные – Водяной, да и Баламут Прудовой, Князь Озерной Глади, и сама Королевна Берегиня Речных Вод – все они были очень озабочены тем, как бездумно ловит рыбу на потеху себе и всем вокруг Тимошка.

Собрала Берегиня Речных Вод всех своих жителей речных, озёрных да болотных на совет. И поведала о своей тревоге:

– Вот ведь, что удивительно, когда вспоминают о нас – так сразу говорят: «Всё это сказки, сказки!» А я и все мы здесь! Вот – живем в реках и озёрах, – обратилась к своим Берегиня Речная. – Да без нас совсем опустели бы реки! Заросли бы ряской, в болота превратились бы! Я – Речная Берегиня, хранительница рек и рыб, в ней живущих, видеть это безобразие не могу!!! Мы все вместе – ты, Баламут Прудовой, Водяной, Князь Озерный! Мы все возмущены!

Баламут Прудовой взметнулся волной среди глади водной и заявил:

– Точно! Меры не знает наш Тимоша!

И Князь Озерный тоже волной вскуражился и прошумел камышами прибрежными:

– Да! Ловит и ловит Тимоша на потеху ради спора нашу рыбоньку! А о будущем не помышляет! Сколько же можно терпение наше испытывать?! Сколько же можно рыбы бездумно истреблять???

Баламут Прудовой и Водяной зашумели водными перекатами:

– Правильно говоришь, Берегинюшка Речная! Королевна ты наша! Мы все одарили его прадеда Тимофея талантом, сколько нужно для его семьи рыбы ловить. Талант в его роду наследовался. Но вот чем закончилось! Нашу милость в потеху этот малыш Тимошка превратил!!! Мы ему помогали, чтоб ему, сироте, всегда помощь была – рыбу посылали, сколько захочет! А он – безобразничает!

– И я, Князь Озерный, и все мы сердимся на него! Ты права, Берегиня Речная! Хватит тебе слезы-жемчуга ронять, рыбу жалея! Давайте решать, что делать, как вразумлять Тимошку будем, что без толку серчать на него! Он дитя неразумное! Королевна – Берегиня Речных Вод, Князь Озерной Глади, Баламут Прудовой, совет держать будем!

– И я – Баламут Прудовой, вот что скажу! Дитя неразумное – Тимошка, потому и шалит! В последний раз! Поможем ему! Быть может, повзрослеет и перестанет бездумно без надобности лишнюю рыбу из вод брать.

– Он же, Тимошка, не знает, не ведает, что милость эта щедрая; рыбу ловить в любой час и время года, дед его Тимофей Тимофеевич от тебя – Берегини, речной Королевны, в дар получил! – возмутился Водяной.

– Да уж, так хороши были его песенки! В благодарность за них и одарила я его талантом рыбака – рыбу ловить, сколько пожелает. Только удочку закинь! – с умилением вспомнила Речная Берегиня.

– И от тебя, Князя Озерного, в дар помощь получил! – напомнил Водяной.

– И от меня тоже! Я сам в его сети рыбу загонял, когда он свои песенки распевал! Да мы все тогда, все вместе одарили прадеда нашего Тимоши этим талантом. А талант наследуется от дедов-прадедов, от отца к сыну. И вы ему подпевали, Дух Прудовой и Баламут Болотный.

– Да, мы все и по сей день поём песенки прадеда Тимошкина, – признались в ответ Дух Прудовой и Баламут Болотный и сосед их Водяной.

– И я, старый Водяной, тоже его песенки ох, как люблю! Потому и согласился вместе со всеми, чтобы прадед Тимошин мог семейство своё прокормить – сколько захочет в любой день и час рыбы выловить. Но он никогда больше, чем нужно, рыбы не брал. Уважал и потому и благодарил за щедрость и заботу всех нас – жителей речных и озёрных вместе с болотными. С берега низко кланялся, когда с рыбалки возвращался, и нашей Королевне – Берегине Речной и Князю Озерному.

Тут и Берегиня Речная припомнила:

– Да… Земли-то у него своей не было. Ни корову пасти, ни овец. Вот этим талантом и жил, и каждый день богат им был. Но не только почтением и пением заслужил он его.

Князь Озерный тоже высказался:

– Дед нашего Тимошки и на деле почтение своё высказал: ряску на реке и в прудах собирал. Чистил воду, чтобы дышала она. Летом нырял, чтобы старые разросшиеся водоросли собирать со дна, как сорняки с грядки. Мостки ладные стругал и сколачивал, чтобы девки где ни попадя воду не мутили, зря не баламутили. Уж чтоб в одном месте. Следил строго, чтобы не рыбачили, когда рыба на нерест пойдет и пояснял: «Сейчас ее нереститься пропустишь, потом улов богаче будет!» Знал он о нас по старинным преданиям. А сердцем чувствовал и верил, что живем мы в водах речных, озёрных, морских да океанских, и соблюдаем миропорядок там под водой, как цари да короли на Земле. Каждый в своей стороне. И так ему по сердцу был этот миропорядок, что аж до умиления, от сердечной нежности слова сами собой слова в песни складывались. Потому что душа его очень явственно красоту ощущала. А где красота истинная, там и правда. Сидит, бывало, дед Тимоши один в лодочке или на бережку. Кругом тишина, ни души. И тихо напевает немудреные светлые свои песенки о непрестанной мудрости жизни под водой и красоте неизъяснимой здесь, над водой, под небесами. И ему хорошо – и мне, Князю Озерному, почтение отрадно!

– А как ты, Королевна-Берегиня, на дне речном пританцовывала и подпевала ему, помнишь? – спросил Баламут Болотный Берегиню Речную. И она согласилась с ним:

– Да, как не помнить такое? – призналась Берегиня Речная и продолжила вспоминать былое:

– От удовольствия, что песенки такие славные, самую лучшую рыбу за полученное удовольствие всегда сама на крючок его удочки насаживала. Ой! Правда! Самую лучшую! Это правда, Баламут Болотный! И этот чудесный дар, полученный дедом за его добродетели, перешел к отцу Тимоши. А от отца к самому Тимошке.

– Эх! Тимоша, Тимошка! Талант – он, как цветок. Уж каким бы расчудесным не был, а питать его, охранять нужно, а не то увянет до срока! – сказала Берегиня и запела песню прадеда Тимоши, чтобы время скоротать до того денька, когда Тимошка опять на спор удить на речку отправится.

Плывет рыба среди звезд.

Распушила красный хвост,

Облака гоняет, слёзоньки роняет:

Стали реченьки грязны, от сетей они тесны!

Ой ты рыба! Не летай!

Нашим птицам не мешай!

Возвращайся, рыба, в реку

И скажи ты человеку:

– Чисти речку, человек!

Ведь короток земной век!

Ты сетями не сори!

Лишней рыбы не уди!

Чтоб хватило твоим внукам,

реку береги, не мучай,

не мути озер воды

и пруды все береги!

Будет рыба в реках плавать,

человека всюду славить!

Уж ты царь наш, человек…

Эх! Тут и сказочке конец!

А кто слушал – молодец!

И наступил тот день спора. И опять победил всех рыбаков наш Тимошка. И опять разнесся его радостный крик над водой:

– Я выиграл!!! На спор еще триста рублей – триста рыбин выудил!!! Накуплю себе пряников медовых, кренделей с маком, игрушек – кучу! Что захочу – то и куплю! – обрадовался невероятному улову Тимошка. Народ, глядя на его улов, изумлялся:

– Экие чудеса Тимошка творит! Сам-то – от горшка два вершка, а этаких рыбин триста штук выудил! А рядом все рыбаки с пустыми ведрами! Ни одной рыбешки никто не поймал!

Удочки его рассматривали, пытаясь разгадать: может быть, в них секрет? Нет! Обычные удочки! И наживку смотрели. Да нет же! Тоже – все, как у нас! А такой улов ни кому и во сне не приснится! – обсуждал народ, стоя на берегу реки, в которой плескалась невидимая людям прекрасная Берегиня Речная среди духов речных, растревоженных за рыб в реках и озёрах:

– Совсем закуролесил Тимошка! Загордился! Хвастается, что и больше выудить может. Нет! Нельзя допустить такого дурного истребления рыбы в наших реках и озёрах! – возмущалась Речная Берегиня. Старик Водяной, расстроенный и опечаленный, даже расплакался. И река от этого чуть из берегов не вышла. И сказал Водяной сквозь слёзы:

– Правильно говоришь, Берегинюшка Речная! Слышал я, что уж на новый спор с Тимошкой мужики скидываются, чтоб пятьсот рубликов собрать! Сети-снасти готовят. Лодки смолят. Хотят в море идти. Посмотреть, а сможет ли Тимошка пятьсот рыб один выудить с рассвета до полудня!

Ой! Ой! Пятьсот рыбин!!! Пятьсот рыбонек наших бессловесных-беззащитных! Как ему не жаль их??? – ужаснулась Берегиня Речная и расплакалась слезами– жемчугами. Но вдруг по тихой этой деревенской речке волны океанские забурлили. Грозно высоко стеной поднялись. И узнали они в волнах грозный лик самого Вседержителя Океанского, приплывшего к ним издалека. Он посмотрел на них так, что Берегине Речной совсем не до слёз от ужаса стало. А он загремел волнами, и все духи вод услышали в рокоте волн его гневный голос:

– Я Царь Морской! Я владыка Океанский! Приплыл сюда бранить всех вас! Тебя – Королевну-Берегиню Речную! И тебя – Князя Озёрного! И вас – Духа Болотного, и Баламута Прудового! И тебя, дуралея старого – Водяного! Потому что слух о безобразиях, которые Тимошка творит при вашем попустительстве до морей и океанов доплыл!

Все вместе только воскликнули от страха, услыхав его грозный рокот.

А Вседержитель Океанский еще громче загремел волнами, так, чтобы все духи вод услышали:

– Да что ж вы делаете, неразумные?! Рыбу без почтения истреблять шалопуту позволяете? Тимошка урон наносит, а вы ради памяти его деда этот урон водам нашим наносить ему позволяете! Я его деда по сей день люблю и уважаю. Но талант был дан ему за его заслуги. А этот безобразник вместо любимца нашего, которому мы ничего не жалели, щедро рыбой одаривали, – безобразничает! Наследник его Тимошка вместо благодарности – разорителем нашим стал! Врагом нашим и погубителем! Раз по добру не внял, другой будет с ним разговор! Гордыня, что сорняк! Душу его заполонила! Всё! Ох, тесно тут у вас! Уплываю от вас обратно! Думайте, как исправлять всё будете! – прогремел он на прощанье.

И, выплеснув свой гнев, Вседержитель Океанский уплыл обратно в свой океан, вспенивая реки и озера на обратном пути.

Да, погоревали, думая об этом, Князь озерный и Дух Болотный с Баламутом Прудовым. И Королевна Берегиня Речная в память о дедушке нашего Тимоши слезами– жемчугами всё дно усыпала. Да только ведь правду сказал Вседержитель Океанский, что каждый, кто талантом одарен, за свой талант ответчик и хранитель всю свою жизнь.

Но настал день спора и пятисотрублевого. Толпа идёт – гремит, аж земля дрожит. Народ к морю с песнями потянулся. Идут по берегу с песнями, с плясками. Веселятся, приплясывая, вечерний праздник предвкушают. На рожках, на волынках музыку развеселую наяривают. Тимоша тоже идет развеселый, песни поет, шутки шутит. А сам-то думает, как на пятьсот рублей пряников-кренделей медовых накупит!

Когда пришли к морю – лодки выкатили. Море спокойное, волны небольшие. Небо ясное. Солнышко теплом радует. Сел наш Тимошка в лодку. Такой махонький, что почти и не видать его с берега. Но грёб изо всех силёнок. Вышел Тимоша в море и поплыл вперед, подальше от берега.

Плывет Тимошка и с пребольшим удивлением видит:

– Ой! Да что-то вокруг моей лодки волны морские совсем затихли. Стала вода спокойной, как озерная гладь. И прозрачная такая, что глубоко видно! О!!! А в глубине – под водой дворец красоты неописуемой виднеется. От богатства украшений из самоцветов и золота сверкание от стен его исходит. Свет неземной из-под воды льётся! Так и слепит нестерпимо ярким сиянием! Из дворца выходит подводный повелитель, сам Вседержитель Океанский – величественный и царственный. И прямо мне в глаза глядит. И как-то насмешливо глядит. Прямо к лодке моей шагает, рыбёшек распугивает. Что это он? Ой! Ко мне плывет, приближается к лодке. А дворец глубоко на дне остался. А он всё ближе и ближе… И подзывает кого-то? А, это он косяк рыб к себе зовет. А сам рукой захватил сеть, спущенную в море. И вроде как расправляет ее в воде. Оказалось, что расправлял он ее, чтобы позванным им рыбам скорее в сеть заплывать. А вода прозрачная. Каждую рыбину видно. Стоит Морской Царь – Вседержитель Океанский и каждую рыбину, что по его воле в сеть заплывает, подсчитывает. И я хоть от страха и дрожу, а тоже считаю! Ура!!! Знаки какие-то царь морской подает! Никак не пойму! Чего он хочет?

Тут Вседержитель Океанский крикнул Тимоше:

– Поднимай сеть, ротозей! Ох! Тимошка-Тимошка! Ух!

А чтобы попроще было, он там, под водой, ручищами своими размером в три лодки снизу сеть подталкивает. Вроде как приподнимает. А чтобы сподручнее в лодку сеть с рыбой забросить, взмахнул рукой под водой. И среди этой глади волна поднялась и так удачно приподняла тяжеленную сеть, что прямо в лодку опустила. И прогремел Тимошке Вседержитель Океанский:

– Всё! Получил ты, Тимоша, пятьсот рыбин здоровущих безо всяких усилий. И кроме тебя, никто не увидел меня, Царя Морского, Вседержителя Океанского. Ни рыбаки, ни люди с берега. Что смотришь на меня, как завороженный?

– Да я так, смотрю себе, просто так смотрю… – пролепетал испуганный Тимошка.

– Что рыба? Ерунда! А вот такое видывал? А? Хм, – хмыкнул в ответ Царь Морской – Вседержитель Океанский. И показал Тимошке сеть, полную хрустальных сундуков. А в сундуках тех камни драгоценные редкой красоты. А еще больше и еще красивее камни рыбы во рту держат. Подплывают с ними. Хороводом кружат вокруг лодки. Хвостиками помахивают! А царь морской манит рукой, манит. И, подмигнув Тимошке, сказал:

– Иди! Иди сюда, твоё всё будет!

Потрясённый увиденным великолепием, Тимошка решил и выкрикнул:

– Эх! Где же еще такую красоту увидишь?! Все! Прыгаю!!!

А тем временем народ на берегу разволновался:

– Где там Тимошка-то?! Выплыл?

Смотрим из своих лодок и дивимся на Тимошу. То волной прямо в лодку его сеть, рыбой набитую, неведомая сила закинула, хотя море тихое было. И откуда та волна набежала? А после того еще чудней. Высматривая что-то в море, Тимоша сам бросился в море ни с того ни с сего. Не видать мальца! Где Тимошка? А ну, плывем к нему! Не случилось ли беда?

Ай! Ай! Поначалу никто не испугался даже. Ну перегрелся мальчишка, с кем не бывает. Видимо, искупаться в воду прыгнул. Тем более, что рыбалка его удалась. Подождали. А только голова-то на поверхности не показывается. Тут всполошился народ. Нырять стали. Тимошку искать.

Но нигде нет Тимошки! Не выныривает. Полна рыбы лодка на волнах качается. Вот тебе и праздник!

А тут, как на грех, вдруг взбаламутилось море. И лодку Тимошкину волной высоко подняло и на берег швырнуло. Пропал Тимошка – решил народ. И пятьсот рублей на помин души Тимошиной пошли.

Но! Да… не утонул Тимошка вовсе! А заманил его в пучину морскую Царь Морской, Вседержитель Океанский.

Как прыгнул Тимоша в воду за сокровищами, что Царь Морской ему показал… тут его тот за шкирку и хвать. И давай уму-разуму учить. Такую трепку задал. От этого на море буря такая страшенная поднялась, что рыбаки едва успели к берегу приплыть. А его же полную лодку на берег целехонькую и полную рыбы на берег швырнул… Берите мол, пользуйтесь! Пользуйтесь, охальники!

Раз выудил рыбу, негоже ею морскую воду мутить. Принимайте подачку от Морского Царя!

А потрепанному вразумлением Тимоше повелел:

– За каждую пойманную рыбу на всю оставшуюся жизнь день честно отработать. Чтоб прочувствовал, что вся жизнь на земле и под водой цену свою имеет. И брать ее можно только ради самой этой жизни!

А рыбки, уж кто-кто, а наш Тимошка наловил, как никто другой!!! Так что подметает Тимоша с того дня дно морское, дно океанское и речное дно, как обычный дворник улицы. По руслам рек и озер с метлой ходит – все вокруг чистит: от мусора и ила. Сети рваные собирает! Раненую рыбу лечит-врачует! А все подводные жители, русалки и девы морские, да и сама Королевна-Берегиня Речная, Князь Озерный, да и сам Царь Морской – Вседержитель Океанский поют ему для вразумления и для собственного удовольствия светлые песни его деда Тимофея Тимофеевича. И так душевно у них там живется, что и прижился там наш Тимоша. Не хочет из вод выходить и к прежней жизни возвращаться. Тревожится: а ну как без него непорядок какой-нибудь сотворится!

И сам Тимоша прочувствовал, что не по злобе все это сотворил с ним Царь Морской – Вседержитель Океанский, а из любви к порядку. Чтобы устыдился Тимоша, что на потеху тратил тот дивный талант, который от родного деда унаследовал. Но иногда все же выходит Тимоша к нам из вод на землю. На берег подышать. Красотой земной полюбоваться. Да только что-то он все обратно спешит!

Когда Тимоша из вод выходит и в наших местах появляется, весь народ сбегается к берегу, всегда к нему с расспросами. И Тимоша так пояснял, что к чему:

– Конечно, спешу обратно! Погощу немного на Земле – и обратно! Да и как не спешить? По всем морям-океанам по дну с метлой хожу и порядок навожу! Красотой несказанной любуюсь! Рыб раненых лечу. Они – и морские и речные – про меня знают. За помощью ко мне плывут. Как же я их оставлю?

Да! Гостит у нас Тимоша! Но всё больше работает-хлопочет! Ряску на прудах чистит, из рек сети брошенные вытаскивает. Заботится о чистоте вод. По вечерам рассказывает, каково житьё-бытьё на дне океанском, какая красота в морях разных, о реках далеких. Но частенько не своими словами рассказывает, а всё стихами и песнями нас радует. Совсем, как и дед его – Тимофей Тимофеевич стал! И вскоре обратно, в речные просторы, а оттуда в морские и океанские погружается – и в путь! Да! Чудеса в нашей деревне не переводятся!

Зыбь-трава

Княжил когда-то князь, обо всем радел, заботился. И о том, чтобы жителям его княжества жилось хорошо. И о том, чтобы от врагов защищено было отечество. Богатырь был человек, красивый, мудрый.

И чем сильнее становилось его княжество, тем больше появлялось завистников у князя. Завидовали процветанию его княжества и тому, что полноводны реки, текущие по его землям. Что тучные стада пасутся на его лугах. Что смелы и ловки его воины, метки стрелы его лучников, быстры кони под его всадниками.

Слава о воинских победах князя заставляла его завистников затаиться. Много громких побед одержал князь! Но и раны, полученные князем в тех битвах, оставили горькую память, постоянно дававшую знать о себе. Мучили князя ранения, покоя не давали князю ни днем, ни ночью. Но ради княжества терпел и воевал князь. Но стал уставать он от набегов врагов княжества.

Особенно досаждал его княжеству Чёрный Тать – лихой кочевник. Бог весть откуда стремительно налетал Чёрный Тать и безжалостно сокрушал всё на своём пути. Чёрным смерчем нежданно-негаданно возникал он у самых границ княжества. Несметное войско, покорное его воле, мчалось следом за ним. Откуда появлялся? Из какого сброда войско своё собрал? Кто так назвал его – Чёрный Тать? Никто не знал, не сказывал.

Поначалу налетал внезапно. А со временем и таиться перестал. Разбил пёстрые шатры, расставил их по границе с нашим княжеством. Ночами костры высокие жёг. И понеслись оттуда песни заунывные, тоску чёрную веющие по ночной степи. Оттуда он и совершал дерзкие свои набеги. Но решительные победы княжеского войска теснили злого кочевника, и отступал Чёрный Тать. Таяло его войско во тьме ночной. Но ненадолго затихало оно. Копило силы на чёрные свои дела и опять нападало. А князь со своим войском разбивал и вновь отгонял прочь врагов от пределов родного княжества. Однажды до того жаркий бой разгорелся меж ними, что уж, казалось, не подняться больше никогда войску вражескому. Истощенный в боях Чёрный Тать поражение признавать не хотел. А прислал вместо гонца старушку ветхую с посланием, в котором сообщал, что из милости передумал идти дальше войной на княжество. И что решил Чёрный Тать замириться с князем. И в знак своей доброй воли посылает к князю в полное его распоряжение знахарку свою личную. Большую мастерицу раны лечить. И любую боль усмирять искусницу. Прочитав это послание, князь даже рассмеялся, размышляя над прочитанным, «Ну, хитер Чёрный Тать! Но ладно! Лучше худой мир – чем хорошая драка! Да и устал я».

– Ступай к своему хозяину, знахарка!. Не нужна ты мне! В моем княжестве свои лекари есть! – сказал он старушке и повернул своё войско за крепостные валы с бойницами, за высоченные неприступные островерхие ворота. И, как только последний воин княжеского войска прошел внутрь, заперли на большие и тяжелые чугунные засовы ворота, защищавшие вход в княжество.

Наш князь был даже рад, что враг решил замириться. Потому что хоть победа и близка была, но устал князь. Так устал, что думы, заботы о княжестве и ноющие раны спать не давали. Призвал он знахарей. Но те мало помогали. А коль заснет, всё-то ему бои снятся. И вдруг однажды, откуда ни возьмись, бессонной ночью влетела ворона в опочивальню князя. И принялась громко каркать. Князь встал, чтобы ту ворону в окно выгнать, а она словно рассыпалась прямо на глазах и целой стаей оборотилась. И чем больше он по опочивальне своей ее гонял, пытаясь выгнать ворон в окно, тем больше их становилось. Целая стая! И вдруг замерли они все на лету, а потом, точно по чьей-то воле незримой, в одну ворону оборотились все разом. Тут он эту каркающую жуть в окошко и выгнал. Отошел от окна, оглянулся. И увидел, что посреди его опочивальни – та самая старуха-басурманка, что Чёрный Тать в знак примирения посылал к нему. В руках она держала чашу узорчатую, сверкающую каменьями бесценными, – золотую чашу искусной работы.

– Ты как в моей опочивальне появилась? – изумился князь.

– Твоя хвороба меня позвала, князь! Боль твоя привела меня сюда. Вот трава заветная, от неё спать будешь, как младенец ясный, безмятежный. Не бойся, не отрава это! Это Зыбь-трава! Я и сама могу сначала испить из чаши для твоего успокоения, – вкрадчиво шептала ему старуха. А от шёпота её гул по терему шел. И, точно воле своей не хозяин, принял князь из её рук чашу диковинную. Взглянул, что за зелье на дне притаилось.

Но сколько ни всматривался князь, а дна той чаши не увидал. От первого же глотка стало князю так хорошо, как в жизни ни разу не бывало. Всю мучительную явь и боль его ран словно зыбью, как пеленой покрыло. Обволокло и растворило, неведомо как. Освободило от тягот. И даже от памяти обо всём плохом и тяжёлом. И вошел он в сон, точно в терем светлый. И увидел он себя в том сне повелителем мира, мудрым и всесильным правителем. Тот терем его – то по морю плавал в заморские страны, где он был желанным гостем, то средь небес летал, куда хотел. А помогала князю понять языки далеких стран девица необычайной красоты. Она неотступно с ним везде рядом была. Богатство вокруг себя видел князь несметное. Голос ветра стал князю понятен – он превращался в дивное звучание неведомой песни. Эти вещие напевы открывали князю сокровенные знания. Тайный смысл предметов становился ясен. Что было и что будет – всё стало понятно ему. Стоило о чём– либо лишь помыслить, то к нему тотчас же приближалось. Ежели кто-то что-то замышлял злое-потаённое – ему о том шептали травы. Словом, этакая расчудесица, что и вообразить невозможно. Даже князю порой от всего этого страшновато становилось. Сам он в тех снах ходил в тончайших одеждах, золотом расшитых. Словом, сон – наслаждение одно. Уж более думы и заботы его не тяготили.

Как проснулся утром, сразу за дела за хлопоты о сохранении и процветании княжества. И так весь день с утра до вечера. А хлопоты те – в радость, потому что жизнь всего княжества – самое сердце его жизни. А жители дороги ему, точно дети родимые. Но к вечеру опять знахарка Чёрного Татя, подарок вражеский, подступает с чашей. А в ней Зыбь-трава плещется да булькает, словно голос назойливый: «Пей, князь, пей! Хорошо выспишься, хорошо работать на благо княжества будешь. Спать будешь – силы копить будешь! Пей, пей, князь!»

И князь, вспомнив, как славно выспался в прошлый раз, после выпитой чаши Зыбь-травы, выпил снова. Кое– как доделал намеченные на вечер дела и поскорее отправился спать. Как заснул, вольной птичкой полетел в чудесные сновидения. Увидел во сне княжество свое. Словно стало оно садом райским беззаботным. Счастья река разливанная. Девицы пригожие песни распевают, вместе с ним птицами вольными среди звезд летают. А звезды светят так ярко, что и солнца в том княжестве не надобно. И стоит едва помыслить о чем, пожелать, все тотчас же на его глазах исполняется. И народ благодарит его. Возвеличивает до небес.

Но и этот сон окончился. Настало утро нового дня. Пора князю вернуться к делам своим. И увидел он, что дела-то в княжестве – одни хлопоты да заботы. Войско в полной боевой готовности держать надо. Всегда к нападению или к другой какой-нибудь беде готовым быть нужно. А без его указов оно, что без головы.

– Да! То ли дело во сне, что снится после того, как пригубишь зелье Зыбь-травы. Сплошные праздники, победы, веселье – словно одним только счастьем и дышишь! – подумал князь. И нехотя сел на коня. Осмотрел, все ли в порядке в княжестве, в строгости ли закон соблюден. Нет ли обиженных. Но какие бы дела не делал – всё через силу. И всё-то вспоминается: экое облегчение, едва выпьешь зелья чародейского, едва пригубишь Зыбь-травы. Уж так ему хорошо в тех снах было, что на эту самую явь глаза не глядят. И всё-то ему стало вокруг скучным казаться. А тут еще и новая напасть: стало всё тело болеть и ломить. Все до кости боль пронзала, точно враг невидимый жгутами немилосердно скручивает. Не выдержал и вслух застонал.

Откуда ни возьмись, опять возникла старуха-знахарка с чашей в руках. И своим скрипучим голосом опять стала уговаривать князя:

– Только пригубь, князь! Боль как пыль сдует! Зыбь– трава всё лечит!

Но осерчал князь на старую знахарку за то, что отвлекает его во время забот о княжестве. И замахнулся на неё, прикрикнув:

– Сгинь с глаз моих долой, карга проклятая! Не до снов мне твоих чародейских! Мне о княжестве радеть нужно!

Да только сам руку и отдернул. Потому что чёрным вихрем старуха закружилась на месте. И вдруг стая черных ворон налетела и каркающей тучей укрыла старуху от княжеского гнева. Но через мгновение растворилась воронья стая. И на том месте, где знахарка Чёрного Татя только что стояла, теперь расчудесная красавица со смоляной косой до пят возникла. Та самая, из тех снов. И ту же самую чашу в руках держит и приветливо чёрными крыльями своими за спиной чуть колышет. Улыбается ему и сладко шепчет:

– Что же, князь, забыл меня? Не доверяешь? Испей! И боль ран своих услади! И дальше дела свои твори. Кто ж тебе мешает? Ты вольный человек, что хочешь, то и делаешь!

Как завороженный, князь руку опустил покорно, а другую протянул и принял чашу из ее прекрасных молодых рук. Вздохнул, что греха таить, не по силам ему было боль терпеть. И выпил князь зелье проклятое. Пока пил, запрокинув голову, исчезла и молодая чернокрылая чаровница, и чаша растаяла. Удивился князь, но почувствовал, что боль и вправду улетучилась. Отправился дальше княжество объезжать! Да только что-то не ладились дела в этот день. Всё раздражало его. Уж не казалось ему родимое княжество таким прекрасным, как раньше. Таким любимым и самым главным в его жизни делом.

Народ, что слушал его с почтением, казался ему нерасторопным, скушным, не стоящим его усердия и заботы. Да и в сон его потянуло. Отправился среди бела дня в опочивальню, да не дошел. И, точно пьяный, упал у порога. Такого позора с князем в жизни не случалось. А ему всё равно стало: и что слуги о нем подумают, оттаскивая его к постели, и что дела все заброшены. Нет! Не болит более его душа за родимое княжество. Точно беглец с поля боя, скрылся князь от забот в своих снах. Всем-то он там доволен и счастлив. Опять во сне у ворот того княжества оказался. Звезда к ногам его с неба упала и в ту прекрасную девицу обратилась. Она не то в полу-полёте, не то в полу-плясе кружила перед ним, завораживая своей красотой. Дивным узорочьем сплетались плавные движения её рук и чёрных крыльев за спиной. Словно невзначай, коснулась чернокрылая красавица точь-в– точь таких же, как и защищающие и его княжество, ворот. Тоже с виду неприступных. И они распахнулись, как крылья бабочки, – легко, без лязга чугунных засовов, без скрипа. И девица чудным кружением своих чародейских плясок увлекла за собой князя вовнутрь того княжества– сна. И увидел он это княжество в ярком сверкании звезд. Таком, что и луна и солнце в том небе лишними будут. Некоторые звезды падали с неба время от времени, обращаясь в прекрасных девиц. И они тоже парили в плясках и пели дивно. За спиной у каждой крылья чёрные – чёрнее ночи по ветру полощутся, посверкивая перьями. Ни красавиц, ни плясок таких он наяву никогда не видывал. Скинула с головы покрывало та первая, самая дивная из всех девиц, и оно, не касаясь земли, подплыло к князю, увеличиваясь на глазах. В летящий по воздуху ковер превратилось её покрывало. Присела красавица на этот ковер, а он и не прогнулся даже, так и висит в воздухе. И сказала она князю:

– Садись, князь, рядом. Владения твои осматривать будем. Наяву-то всё сам да сам. А здесь мы, как вольные птицы, летать будем!

Четыре других чернокрылых девицы взяли ковер за четыре угла и, взмахнув крыльями, поднялись в воздух. Если б не их красота неземная, руки, как присмотрелся князь, и не руки вовсе, а птичьи лапы чёрно-сизые, как и их крылья – ну чисто вороньи! Но не стал князь об этом размышлять. Лень ему стало думать-рассуждать. Летая среди звезд, удивлялся князь, как богата его земля. Были видны и терема, и сады, и луга, и поля, и леса меж ними. Но одновременно видны были и клады потаенные, закопанные в ту землю. Светились они тихим ясным светом из-под толщи земли. Удивлялся князь, видя всё это. А между тем летели они всё выше и выше. И глядя сверху на княжество, изумился князь, что других земель и княжеств не видно. Будто одно его княжество на всей земле осталось. И спросил он у девицы:

– А где шатры стана врага моего, Чёрного Татя? Того, что на востоке с моим княжеством соседствовать вздумал и всё войной моему княжеству грозил? Почему его не видно?

А она запела в ответ голосом завораживающим, звенящим, точно звёздная ночная тишь:

– Нет больше на земле твоих врагов. Исчез Чёрный Тать! Только одно по всей Земле-матушке твое великое и всесильное княжество простирается. Одна печаль, что ты это свое княжество ради того, разоренного наяву, покидаешь. Сироты мы без тебя! Останься здесь с нами, князь наш светлый! Зачем тебе в ту тяжкую явь возвращаться? Здесь ты соколом летаешь, а там от боли мучаешься. То княжество войнами, как тело твое ранами истерзано. А здесь – жизнь без печали.

С этими словами чернокрылая девица протянула руку и схватила на лету сверкающую, падающую с неба звезду и протянула ее князю. Свет ее был так ярок, что сначала ослепил князя. А вскоре и вовсе глаза его болеть стали.

Князь зажмурился. Всё для него погрузилось во тьму. Но вдруг тьма эта стала плотным сгустком и превратилась в старую знахарку, которую князю Чёрный Тать к нему прислал. Она стояла в потёмках его опочивальни. Глаза ее горели, словно две зажженные свечи. В руках она держала всё ту же чашу с зельем Зыбь-травы. Она смеялась каркающим голосом. Князь понял, что проснулся. И так ему захотелось тот сон досмотреть и сказать красавице, что согласен он княжить в том княжестве и никогда больше не возвращаться сюда, в явь! Что не хочет больше князь защищать своё княжество, здесь на земле, как прежде.

Он протянул руки к чаше Зыбь-травы, которую цепко держала в своих птичьих лапах старуха-знахарка. Но она прямо по воздуху отодвигалась от него, ни разу не повернулась. А летела, насмешливо глядя в глаза князя.

– Хочешь вернуться? Ха-ха! Хочешь птицей вольной летать? Ха-ха! Кар-кар! Там княжить хочешь? Свое княжество бросить? Кар-кар! Ха-ха!

– Да! Да! – шептал ей князь, протягивая руки к чаше.

Была глубокая ночь. И князь увидел, что, протягивая руки к чаше с зельем Зыбь-травы, он упорно шел за нею, словно на поводке. И не заметил князь, как он вышел из спальни, стремясь приблизиться к желанной чаше. Охранники попытались преградить ему путь, но он отругал их, потребовал, чтобы они не мешали ему. Не посмели они ослушаться своего князя, хоть и встревожились не на шутку. А возражать ему боязно было. Он-то совсем чумовой стал.

Так, босой, с протянутыми руками, князь спустился с крыльца своего терема вниз. Вот уж и сад, что буйно рос вокруг его терема, остался позади. А подлая старуха только каркает и каркает, смеясь над князем. И словно летит прочь от княжеского терема, не оборачиваясь и не касаясь земли. Задом наперед. А чашу всё держит на вытянутых руках и дразнит князя:

– Вот она, чаша с Зыбь-травой! Куда хочешь, вмиг доставит. Да только не знал ты, глупый князь, что раз от раза зелье мое дороже! – каркала старуха.

Князь бежал за нею, а догнать не мог! А она всё хохотала. И чёрные перья прорастали по её протянутым рукам, цепко держащим чашу. И руки её стали терять прежние очертания, превращаясь в вороньи крылья. Длинный, горбатый нос стал удлиняться ещё больше, превращаясь в серый вороний клюв. Лицо тоже стало прорастать перьями. Вскоре вся голова её стала вороньей. Круглые вороньи глаза мигали и сверкали красным огнем. Но и это не отпугивало князя. Тем более что силы его покидали, и тело болело жестоко. Наоборот. Он же помнил, что лишь это зелье облегчает его страдания как никакое другое лекарство.

– Так какая же твоя цена за проклятое зелье? Почём Зыбь-трава? – прохрипел князь.

– Отвори ворота своего княжества! Дай приказ своим стражникам отворять! Впусти моё войско, – ответила она, пряча чашу с зельем в своих вороньих крыльях.

– Да что ты выдумала, проклятая! Чтоб я княжество родимое предал?! Чтоб я виновным стал в его гибели? Чтоб я рабом на погибель свою стал у Чёрного Татя? – возроптал князь.

– Да ты уже раб! Раб зелья! Раб Зыбь-травы! – мерзко хохотала старуха, стоя спиной к воротам, ещё защищающим княжество.

Тут только увидел князь, что она становится едва видимой, прозрачной. К князю подбежали охранники. Стали уговаривать уйти от греха подальше. Вернуться в княжеский терем. И он было на мгновение очнулся, и старуха исчезла вместе с чашей… Но тут же увидел, что огромные высоченные ворота прозрачными становятся. И видит он, что там, за запертыми воротами стоит та красавица и тянет, тянет к нему руки-крылья. Он бросился из последних сил к ней, но больно ударился о круглое бревно мощных ворот. Он застонал от горечи и боли.

И вдруг сорвал чугунный засов, защищавший въезд в княжество, желая выпить проклятое зелье Зыбь-травы, чтобы улететь от всех бед и трудностей в наваждение снов о счастливом княжестве. Увидеть эту неземную красоту, летать среди звезд с той красавицей.

Но как только он поднял засов, защищавший княжество, увидел, что за стенами притаилась несметное чернокрылое полчище Чёрного Татя. Но самого их вожака среди них не было видно. Чёрные с красным попоны красовались на конях его войска. Всадники хищно щелкали вороньими клювами. И лишь зловеще прекрасный чернокрылый, самый мощный скакун стоял впереди без всадника. Он бил копытом, ржал, вставал на дыбы. Пока вдруг девица не подбросила чашу высоко-высоко вверх. Чаша, взлетев, перевернулась. И заключённое в ней зелье полилось сверкающей струёй вниз. Но в мгновенье ока эта струя превратилась в острое копьё, которое девица, смеясь, ловко подхватила на лету.

Князь смотрел на все эти превращения, не понимая – сон это или явь:

– И отчего во главе этого вражеского войска чернокрылый конь? И где сам Чёрный Тать притаился? И зачем девице копьё?

В это мгновенье она обратилась в ворону. Птица вскочила на чернокрылого коня. Каркнула так оглушительно, что князь невольно вздрогнул и зажмурился. А когда он открыл глаза, он увидел, что на коне восседает сам Чёрный Тать. Он с карканьем поднял копьё, и всё его войско лавиной ворвалось в раскрытые настежь князем ворота княжества. С дикими воплями, размахивая саблями, они сокрушали всё вокруг. Летящий впереди этого войска-стаи Чёрный Тать широко распростёр свои крылья. И они превратились в бесконечный, чёрный плащ, похожий на далеко простирающийся плотный чёрный дым, который укрыл всё его войско, как завеса. Княжеские лучники выпустили против врагов множество стрел. Но все стрелы вонзались в затмевающие небо, простертые над всем войском те дымные крылья-плащ Чёрного Татя. И застревали в нём, как в щите. И неуязвимые враги мчались вперёд, захватывая княжество. Князь, отброшенный в сторону, увидел, как слетели с плеч головы верных его стражников. Горькие слезы вины и сожаления катились по его щекам. Он осознал, что уж не в силах возглавить свое войско. А княжество без сильного князя, что тело без головы.

Воплями ужаса и страданий наполнилось его княжество. Кровожадные враги убивали мирно спящих в своих домах людей. А князь был бессилен защитить их.

Чёрная туча воронья закружила вокруг него. Стали клевать и его. И в карканье их он ясно различал горькие слова:

– Теперь ты понял, глупый князь, какова цена моего зелья Зыбь-травы? Ха-ха!

– Да! Я теперь всё понял… – сокрушаясь, простонал в ответ князь.

И тотчас стая ворон сгрудилась так плотно, что сжалась в одну ворону. И эта ворона знакомым голосом старухи-знахарки проговорила:

– Ты предал саму жизнь! Ты променял явь на сновидения. Ты не достоин жизни! – и стала жестоко клевать князя в голову.

Корчась от боли, отмахиваясь от вороны руками, князь выкрикнул:

– Не смей! Я князь! Я жив! Я сделал столько добра на земле до того, как пригубил твое злое зелье, твою Зыбь– траву. Я не падаль, что ты клюешь меня?

Но она не останавливалась, приговаривая:

– Каждый, кто пригубит моего зелья, кто хоть раз попробует мою Зыбь-траву, – уже падаль. И никакие былые заслуги не в счёт!

Так в ужасных мучениях погиб князь, а вместе с ним и по его вине всё княжество.

Войну Князь воевал – врагов одолевал!

Стрелы Князю кланялись, все мечи ломались!

Бежали враги! Князя все боялись!

Зыбь-траву пригубил, сон наяву его погубил!

Ой, Князь, остановись!

Светлый Князь, оглянись!

Скачет Князь в облаках верхом,

Кажется ему, что правит он конём!

Но это не конь, а ворон злой!

В пропасть бездонную тянет за собой!

Зыбь-трава дурманная сны даёт обманные!

Точно капканы: на волю не пускают!

Губят людей, враги их убивают!

Ой, Князь, остановись!

Светлый князь, оглянись!

Стародавние дела

Что-то не припомню, кто рассказал мне эту историю, когда и к чему? Но уж что вспомню, то и расскажу! В те стародавние дела, жили-поживали две сестрицы-целительницы. Досадно было то, что ещё с детства недружно они жили! Всегда спорили меж собой сёстры: кто из них двоих смелее, кто проворнее и даже кто из двоих умнее!

Каждая сестрица друг над дружкой верх взять стремилась! И во всём одна другую превзойти пыталась. Такими остались сестрицы и, когда взрослыми стали. И даже когда состарились – ничуть не изменились! Жили они врозь, но недалеко друг от друга. Но никогда сестра сестрице ни слова доброго с ветерком осенним, ни привета сердечного с ручейком весенним не пошлют. И так долгие годы: всё врозь, одна супротив другой.

А знахарки из обеих сестёр замечательные получились! И казалось, что любую хворобу укротить могли. Потому и сами долго жили, и другим помогали. Хоть и сёстры родные, но норовистые старушки! И зачем спорили-то? Ведь обе в том мастерстве дивно преуспели! И словно дел других у двух сестёр-старушек не было, как только спорить о том, которая же из них в чудесах чародейских поболее другой искусница.

Несмотря на годы, если кто-то о лечении попросит, обе шустро откликались. Тотчас бросались наперегонки, обгоняя друг друга, спешили на помощь, позвякивая склянками со снадобьями, с пучками высушенных целебных трав в котомке. И каждая друг от дружки секреты свои таила. Если бы не эти ссоры-споры о том, кто в чародействе выше другой стоит, по сей день мирно жили-поживали бы. Но узнала об их раздорах хитрющая колдунья. Та, что держала трактир на перепутье дорог. Давно досада её томила. Злилась колдунья – злая трактирщица на обеих за то, что помогали они людям. А она– то сама от людской беды богатела! То по бедности продадут ей что-нибудь по дешёвке, то тоску развеять в её трактир идут, сами знаете, как и зачем. Многих её трактир по миру пустил, а ей прибыль дал. И потому сердилась она на то, что люди, попавшие в беду, чаще к помощи тех сестёр-целительниц прибегали, чем к утехам в её трактире.

И сколько злых напраслин про обеих распускала! Но ничего не помогало. Доброта их – точно чистая вода! Всё смывала и следа не оставляла. Всё равно к сёстрам– знахаркам люди в беде и в болезнях обращались.

И вот что надумала трактирщица. Притворилась больной и попросила о помощи обеих сестриц сразу. Уж те расстарались, показывая своё мастерство. И каждая уверяла, что её леченье самое лучшее. А та в ответ изумлялась да восхищалась обеими, уверяя, что уж так надоело ей мелкие пакости творить. И желает, мол, что-то хорошее, доброе делать. И потому хочет верной их ученицей стать. Да только выбрать не может самую умелую, самую знающую из них двоих. Вот какая хитрюга эта злая трактирщица!

Вернулись сестрицы каждая к себе. Одна сестра в свою сторожку, заветную, тропинку к которой никому не сказывала. А потому никто и не знал, где она от людских глаз секреты свои таила.

И другая сестра как развела огонь в своей тесной пещерке, что притаилась в чащобе лесной, как присела к очагу, так и задумалась. Обе, хоть и всегда во всём врозь, а только об одном и думают: «Как на свою сторону ученицу переманить?»

И то верно: что у одной, что и у другой сестры за долгую прожитую жизнь накопился груз знаний изрядный. И обеим сёстрам хотелось передать свои знания и мастерство врачевания в надежные руки.

Так текли дни обеих сестриц-целительниц в одних и тех же размышлениях. И поэтому обе сестры мигом откликнулись на приглашение трактирщицы отобедать у неё. Чтобы посоветоваться трактирщице с ними о задуманном. Обе сестрицы тщательно подготовились к встрече, на которую каждая возлагала большие надежды. Бережно укладывали в котомки обереги разные и собранные в полнолуние целебные травы весеннего чистотела, настоянные на росе корни осеннего одуванчика. И всякие такие капли, расчудесные составы которых в секрете держали, никому не сказывали. Особенно друг от дружки таились. И уж из чего они их сотворили? Ну да ладно, всё равно теперь не узнать!

Столкнулись сестрицы-целительницы у самых дверей трактирщицы. Обе запыхались. Еще бы! Котомки-то тяжеленные набрались. Каждой хотелось мастерство показать и доказать своё превосходство во всяких расчудесинах! Вот и набрали снадобий разных.

Раскладывая угощение на столе, хозяйка слушала и запоминала тайны целительства, которыми щедро сыпали наперебой сёстры-целительницы. А она-то всё сетовала на то, что, сколько голову ни ломала, а выбрать не может:

– Вот если бы что-нибудь этакое показали вы, чтобы сразу ясно стало, какая из вас, целительниц, посильней другой будет. Вот тогда точно бросила бы я, трактирщица, все свои тёмные дела! И училась бы исцелять людей! И добрые дела творить наловчилась бы! – уверяла трактирщица, смахивая слезы сожаления и мнимого раскаяния, которые скатывались по румяным и толстым её щекам.

Стали сёстры мастерство своего целительства и чудодейства ей показывать, чтобы трактирщица смогла выбрать, к которой из сестер в ученицы идти. Достала младшая сестрица с самого дна котомки два жёлудя. Один жёлудь – красной, а другой – чёрной нитками обмотаны.

Тот жёлудь, что красной ниткой обмотан был, отдала трактирщице. И строго-настрого повелела:

– Как увидишь то, что сейчас сотворю, так скорее размотай нитку и окропи то, что увидишь, тремя каплями из этого жёлудя! И поскорее!

Как договорила, проворно чёрную нитку с желудя сняла. Ручонки сухонькие над седой своей головой подняла, жёлудь разломила и прошептала чего-то непонятное. Выпали из желудя три капли, да только ни одна не упала на голову старушки. А разлетелись все три звёздным сиянием. Да таким ярким, что и сестрица её, и трактирщица зажмурились. А потом, протирая глаза, увидели, что вместо старушки-знахарки сверчок сидит на столе и громко верещит. Заливается от удовольствия, что превращение так ловко получилось: «Полюбуйтесь, мол!» Восхищалась от изумления трактирщица, видя такое чудо. Обидно стало другой целительнице, что, ещё не посмотрев, на что она, старшая сестра, способна, трактирщица уже младшей восхищается. И расхваливает! Раскрасневшись от досады, достала старшая сестра из своей котомки два напёрстка. Один наперсток чёрным сургучом запечатанный, а другой – красным. Тот, что красным сургучом запечатан, трактирщице отдала. И строго-настрого наказала трактирщице, чтобы после того, как налюбуется трактирщица на подвластные старушке чудеса, чтобы поскорее окропила бы капельками из ее напёрстка то, во что старушка себя превратит своими чародейскими стараниями. И, как окропит её трактирщица, так прежнее обличье к старушке сразу и возвратится.

Сверчок сидит на столе и верещит, что её превращение самое лучшее, и ничего другого и смотреть-то не стоит! А трактирщица в одном кулаке желудь, в другом кулаке наперсток сжимает. А старшая сестра-целительница тем временем чёрный сургуч ломает. И, подняв руки высоко над головой, вытряхнула из напёрстка что-то. Но ни капли из него не выпало. Только шум странный поднялся. Точно большая птица крыльями захлопала. И посыпался из наперстка целый ворох перьев. Перья клубились шелестящим вихрем вокруг старой целительницы. А она взмахивала руками, пока все перья вдруг разом не пристали к ней. Сидит, точно кто-то подушку на неё вытряхнул. Крикнула-ухнула она по-совиному и превратилась в сову. Большую, нахмуренную сову. Тут трактирщица бросила в карман и жёлудь, и напёрсток обеих сестриц. Окошко пошире распахнула. И выгнала сову прочь. До сверчка дело не дошло. Сам ускакал, мгновенно сообразив, что никто спасительными капельками кропить его не собирается. Куда там! Не прихлопнула бы хитрая трактирщица!

Ах! Вот и вспомнила, откуда про это всё я узнала! Как– то раз никак уснуть не могла. То сверчок неугомонный верещал среди ночи, спать мешал. То сова, сидящая на дереве за окном, ухала громко, громко. Прислушалась я, о чём это они. И услышала их рассказ обо всём этом. Они всё спорили меж собой и доказывали друг другу, что кто-то из них умней другого. Всё, как услышала, так вам и рассказала. Хотела расспросить о той злодейке-трактирщице, но они так долго и нудно до самого утра препирались друг с другом о том, которая из них двоих в чародействе посильнее была, что и сама я не заметила, как заснула. А когда проснулась, утро было тихое, безмятежное. Ни сверчка, ни совы не было. Прислушалась. Подождала. И поняла, что расспрашивать больше не у кого. Но, может быть, в другой раз выпадет случай встретиться с ними, тогда уж обязательно расспрошу у них и вам все расскажу.

Хрусталь-река

Мал-мала меньше в семействе у Афанасия. А родителей – нет. И стал Афоня с детства своим осиротевшим братишкам и сестренкам вместо отца и матери. Может быть, поэтому и вырос Афоня человеком сердечным, за всё ответственным. И на все руки мастер. Но особенно любил Афоня порыбачить. И семейству пропитание, и себе удовольствие! Закинет удочку и останется наедине со своими мыслями, мечтаниями, рассуждениями.

И всё-то в его грёзах ладно складывается – и сыты все кругом, и всем довольны. Бывало, так замечтается, что и до глубокой ночи на реке с удочкой засидится. Так было и в тот раз. Размечтался Афоня, сидя в лодке.

И вдруг почувствовал, что клюёт рыба. И, судя по всему, пре большущая рыбина клюнула! Мотает Афанасия вместе с удочкой туда-сюда. Вдруг хвост огромадный над водой показался. Шлёпнула рыбища хвостом по воде – волна по реке побежала в разные стороны. И вдруг эта рыбина поволокла Афонину лодку за собой вдоль речки! Да так быстро-быстро помчала, и с невиданной силой!

Отродясь Афоня подобной зверины не видывал! Уж такое сияние от неё исходило, словно молнии отскакивали, аж глаза слепило так, что Афоня зажмурился. Но успел рассмотреть, что над её головой гребень из самоцветов причудливый красуется. Ярким разноцветьем переливается. Чешуя на той рыбище сверканья ослепительного. А ее злобная морда усищами, как жгутами закрученными, украшена. И глаза точно человечьи, но большущие. От злости вращаются и красным светом горят. И полное свое неудовольствие и презрение к нашему Афоне выражают.

И вот этакое чудище вдоль по реке Афоню мчит. Но крючок Афоня привязал стальной, крепкий, вот он за бок рыбину и зацепил. От боли взвилась рыбина под небеса, а освободиться никак не может. Крепко зацепил ее крючок. И что совсем чудно – так это то, что чудище крылья распластало и взлетело. Над речкой туда-сюда мечется. Крыльями хлопает. Афоня оцепенел от ужаса такого невиданного. Поэтому и рук не разжимал, а только смотрел на всё это своими голубыми, круглыми от изумления, глазами, уцепившись за свою удочку, думая:

– Господи!!! Вот и домечтался я, грешный, что этакие чудеса видеть стал. Проснуться бы поскорее от греха подальше!

Но оказалось, что чудище только начало силищу свою окаянную показывать. Ещё выше, точно орёл под небеса, воспарило и за собой Афоню подняло высоко над землей. Глянул Афоня вниз и увидел, что его лодочка сиротливо плывет по течению без хозяина.

Потом углядел Афоня, что морда у чудища с большущим клювом. Норовистым, как орлиный, но крупнее и страшнее. Да этим клювищем всё клюнуть Афонюшку прямо в темечко его кучерявое пытается. А Афоня только головой мотает. Ох, и муторно ему стало от всей этой напасти нежданной. А эта вражина, зверь-рыба птицевидная, не унимается! Плавник хвостатый распушила, а под ним змеиный хвост притаился. И вот этим хвостом, точно плетью, нашего бедолагу Афонюшку без всякого уважения прямо по лицу – хрясь и хрясь! А потом и ещё шибче – хря-я-я-сь!!! И всем своим видом выражает:

– Отстань, мол, от меня, Афоня! Отцепись!

И злобно при этом глазищами сверкает. Так он и сам был бы рад от этого чудища отцепиться, но только уж больно высоко над землёй поднялась зверюга страшная, утянув за собой и Афоню. Поздно спрыгивать, верное дело – разбиться можно! Но, несмотря на всю эту жуть, чувствует Афоня, что не в полную силу бьёт его чудище. И хотя приходилось Афоне жмуриться и уворачиваться от ударов, но разглядел он, что особенным светом на хвосте у этой чудо-животины что-то поблёскивает. Изловчился и рассмотрел, что на змеиный хвост перстень надет. Да такой красоты, что правая Афонина рука сама к нему потянулась.

Поэтому и держало чудище свой хвост чуть согнутым. И било Афоню не в полную силу – перстень обронить оно боялось! Но, отбросив удочку, Афоня ловко ухватился за хвост неведомой зверюги и даже сумел сдёрнуть сверкающий перстень, крепко сжав его в кулаке. А зверюга от досады так зарычала, что из клюва её страшенного огонь вырвался, и чёрный дым повалил. И ещё выше с Афоней на хвосте взвилась. Всё пыталась эта зверюга стряхнуть его с себя. Но наш Афоня крепок. Увидел, что к самой сельской церкви подлетают они. Тут и смекнул Афоня, глядя на церковь:

– Вот спасение моё единственное!

И, пролетая над самым крестом колокольни, зажмурил глаза и… Прыгнул! Хоть и страшно ему было, но спрыгнул он прямо на крест. И обхватил его обеими руками. Да так и повис. А зверюга, зарычав, развернулась, хлопая крыльями, и улетела вместе с его удочкой, зацепившейся за бок чудища, словно репей придорожный.

– Воистину крест и есть спасение! – подумалось Афоне. И вспомнил, что перстень-то в кулаке остался. Раскрыл свою правую ладонь, чтобы добычу рассмотреть, а от перстня сияние разлилось! Точно он свечу зажженную в ночи на ладони держит. Надел перстень себе на безымянный палец левой руки и почувствовал, что словно силы какие-то у него прибавились, точно влились в него смелость и удаль. Хотя и измотало его чудище в ночном небе. Висит Афоня на кресте купола церкви, над родными местами. На кресте той самой церкви, где его самого новорожденного крестили, матушку и батюшку, и деда, и прадеда когда-то. Потом венчали их. А когда время приходило, и отпевали…

Словно впервые увидел Афоня, как прекрасна родная сторона. Она, как вечный лик, обращённый к небесам. И свет красоты её – словно непрестанная молитва и оберег всех живущих на ней. Хоть и тяжко, и страшно ему было на кресте висеть на этакой высоте, но налюбоваться не мог на родную землю, распахнутую в восторге полнолуния.

Светлая слеза умиления покатилась по его щеке и упала на сверкающий камень, украшавший перстень. И вдруг Афоня услышал райскую музыку. Он прислушался и подумал: «Господи, почему это вдруг я в Раю очутился? Неужели я уже умер?» – взгрустнул Афоня. Но прислушался и понял, что чудесная эта музыка исходит от того перстня, что красуется на его пальце. А он-то, пока слеза не упала прямо на камень сверкающий, на время забыл о перстне. Рассматривая перстень, залюбовался им. И замер в восхищении. Перстень этот оказался работы ненашенской, тончайшей, затейливой. Каменья разные, а в серёдке будто сверкание ещё сильнее было. Но эту райскую музыку, доносившуюся из перстня, вдруг заглушили громкие голоса. Это девушки и ребята, его же односельчане, вышли на покос. Светало уже, вот они и шли спросонок, ещё недружно запевая. Глядя на них, подумал Афоня:

– Эх, мне бы туда сейчас, к ним…

Тут всё вокруг него затуманилось. И всего его, с головы до пят, как тёплым одеялом, золотистым облаком окутало и плотным туманом, обволокло. Руки, ноги ватными стали. Афоня сам не заметил, как от креста отделился и тихонечко… поплыл. Вернее – полетел, мягко и плавно опускаясь вниз.

Вдруг почувствовал Афоня под ногами твердь земную. И то странное облако тотчас вокруг него растаяло. И увидел Афоня, что стоит он на земле целёхонький среди односельчан своих. Удивились они. И стали расспрашивать его:

– Да ты откуда, Афанасий, взялся? Тебя ж с нами не было! С неба свалился, что ли?

– С неба, ребята, с неба! Точно!!!! Так и есть! – ответил Афоня.

Ответ Афони никого не удивил, а только рассмешил. Видно было, что ему не поверили. Вся деревня знала Афоню как весёлого шутника. Поэтому никто его особенно и не расспрашивал: ни откуда взялся, ни куда направлялся. Но в этот день у Афони своих впечатлений был перебор. И он направился домой. Не до покоса и не до песен ему было после всего пережитого.

Домой пришёл и загрустил о том, что не дождались младшие братишки-сестрёнки рыбки к ужину. Так ни с чем, без ужина, вся его голодная малышня спать и легла.

Подошёл Афоня к столу с пустыми мисками. Да сам себе в сердцах и сказал:

– Эх! А ведь хотел рыбу поймать! Вот прибыль – перстень диковинный. Завтра на рынке продам его. Глядишь, и полегчает нам. Еды куплю побольше!

И с этими словами потёр рукавом тот самый камушек, что был посёредке перстня. Чтобы сверкал ярче, тогда, может быть, и заплатят в рыночный день подороже. И замечтался о том, что купит он на вырученные деньги. Да только зевота его одолела. Потянулся, широко расставив руки вдоль своего пустого бедняцкого стола. Да так с разинутым ртом и разведёнными руками и замер.

Опять та музыка райская от перстня диковинного с сиянием вместе зазвучала! А перед Афоней – царский пир, непонятно откуда появившийся на его столе, раскинулся! Севрюга, заморскими травами и фруктами украшенная, с картошечкой поджаристой на серебряном блюде разлеглась. Стерлядь поперёк стола раскинулась и красуется на блюде из тонкого, расписанного цветами, фарфора. Чарки, братины с финифтью да эмалями расписными, медовухой до краёв наполненные. Тут тебе и осетрина. И ещё много и щедро всякого разного разносола оказалось теснёхонько расставлено на его крестьянском столе. Всего такого вкусного появилось, чего не то что пробовать Афоне, а и просто видеть-то никогда не приходилось.

От вкусного запаха, которым быстро наполнилась вся изба, голова у Афони закружилась. Братишки, сестрёнки проснулись. Глазёнки таращат на роскошный пир на их бедняцком столе и радуются. Из-под тулупов повыпрыгивали, с печки слезли. И скорей за стол угощаться расселись. С малышнёй своей вместе Афоня угощается, а сам– то удивляется. Радуются детки, благодарят Афонюшку за такую заботу. А сам-то он никак успокоиться не может: «Что к чему?» – всё думает, гадает. Но никак не понимает. Сопоставлять стал, что за чем было. Когда и как всё это роскошество появилось? И всё до мелочей припомнив, Афоня догадался, что сначала он до камня серединного дотронулся. Потом дланью на то, что хочешь, указал. Словом…

Вот так, к рассвету следующего дня от его разгадок этих чудес вся его прежде нищенская изба теперь оказалась вся обставлена и украшена по-царски. Так он, неугомонный, ещё и во двор пошёл. Только вышел из избы, начал опять повторять заученные действия. Сначала – камень на перстне потёр, потом принялся в мечтаниях так и эдак руками разводить. И уж там у себя на бедняцком деревенском дворе такого намечтал!!!

Прекрасный расписной терем, резной-узорчатый, откуда ни возьмись прямо на утреннем облаке, как на подушке, по небу прилетел. Ну, прямо так, как голубь ручной. Облако растаяло, и встал терем рядом с родной и убогой его избёнкой, точно родственник богатый рядышком с нищим братом. Вот так посреди огорода Афони установился, как будто тут всегда и был. Хоть и с опаской, но вошёл Афоня полюбопытствовать: что за терем такой? И, может, кто живой в нём проживает? Когда Афоня вошёл, увидел убранство кругом царское и утварь драгоценную, а поклониться-то некому. Пустой терем. Нет в нём никого. Соблазн промелькнул в голове, и подумал Афоня: «Эх, а ведь как выгодно можно всё это продать вместе с тем перстнем чудодейственным!»

Но парень он был от рождения совестливый. И подумал, что вещи в тереме все дорогие. А значит, таким вещам рано или поздно настоящий хозяин найдётся!

И с того дня не жизнь, а сказка началась для Афони. Что Афоня задумает, так всё в точности тот перстень мигом и исполнит. Сначала посверкает, потом музыка зазвучит, вроде как предупреждает: «Вот сейчас самые чудеса и начнутся, а ты, мол, пока музычку послушай, успокойся!»

А потом каждый раз всё желаемое, что намечтаешь, в точности исполняется. И ни в чём отказа, и никакого предела для Афони в его пожеланиях нет. Своё хозяйство с этой неведомой помощью поправил. Детишек накормил, обул, приодел. Стал и соседям помогать. Пошла слава о нём. Рыбалку любимую, и ту забросил. Не сеет, не пашет, только руками разводит и мечтает. И всё, что ни пожелает, тотчас же к его всеобщему удивлению и удовольствию исполняется самым чудесным образом.

Дошёл слух о тех чудесах и до царского двора. И большой переполох учинил во дворце этот слух. Поэтому глухой безлунной ночью была за Афоней прислана карета с вензелями царскими. Но уж очень нелюбезны оказались слуги царские с нашим Афоней. Ворвались в дом, точно супостаты. Афоню схватили! Руки скрутили и безо всяких объяснений, а лишь с пинками да с бранью доставили связанного к самому царю. Вот так попал наш Афанасий в царский терем. Очумевший от пережитого, перепуганный, он понять не мог: за что??? В суматохе успел рассмотреть среди всей кутерьмы махонького, приземистого человека в короне. Присмотрелся и понял, что это – не иначе, как сам царь и есть. А тот как раз к нему подбежал и, утирая слёзы, о чём-то умоляет Афоню. Выкрикивает:

– Верни! Верни дочку! Всё, что присвоил себе, оставь! Дочку только домой верни!

Тут к царю склонился советник в шитом золотом камзоле, на заморских красных каблуках и прошептал ему на ухо:

– Погоди, – говорит, – сиятельство! Сначала выведаем у него, как он царские твои роскошества присваивал. Может быть, не один он орудовал? А вдруг окажется, что злоумышленников в твоём царстве тьма-тьмущая??? А мы знать не знаем, ничего не ведаем! Виданное ли дело, чтоб среди ночи девичий терем самой царевны исчез?!! Да ещё и сама царевна пропала! Одному это ему не под силу. А не признается…

И, сказав это, так угрожающе на Афоню глазищами сверкнул, что и пояснять более ничего не нужно стало. И Афоня, парень понимающий, сам поспешил честно и подробно рассказать обо всём. И он рассказал:

– Ничего не утаю, всё, как было, поведаю. Но вот поверите ли? Сам всякий раз, как проделываю это, дивлюсь, не сон ли это? Эх! Лучше я вам всё покажу, только руки развяжите!

Развязали его. Он встал, отряхнулся. Потёр камень на перстне заветном. И всё вокруг наполнилось туманным мерцанием и нежным звучанием. Афоня приосанился и произнёс величаво:

– Желаю корону царскую на свой лохматый затылок примерить! – сказал и, как прежде, руками развёл.

И тут над головой царя туман сгустился, да такой, что лица его стало не разглядеть. Все, кто видел, охнули от изумления. Но в тот же миг туман рассеялся, и все увидели, что… Короны-то на голове царя нет! А плывёт эта самая корона спокойно и даже как-то величаво по воздуху под расписным потолком царского терема прямёхонько к Афоне. Описав круг вокруг золочёного царского подвесного светильника о ста свечах, корона плавно опустилась прямо на взлохмаченную голову Афанасия. Как только корона села поплотнее, Афоня пояснил:

– И вот так каждый раз! Только пожелаю чего-нибудь этакого, распрекрасного, так оно тотчас же появляется! А как это происходит, и откуда оно всё берётся, мне неведомо, – крестясь, признался он.

– Очень даже понятно, откуда. Из моего терема! – ответил недовольный и раздражённый царь. Пока он это говорил, один из стражников снял с Афони корону и возвратил её царю. И царь водрузил ее на место, на свой лысенький затылок, обрушив всё свое негодование на Афоню, продолжал допрос:

– И девичий терем, дочки моей, нашей царевны вот так же запросто на задворках твоей избы оказался? По одному твоему слову? – продолжал изумляться царь. Со слезами обиды на глазах Афанасий возразил царю:

– Да хоть сейчас покажу! – и с этими словами Афоня потёр кольцо и… По дворцу сначала сквозняком, а потом ветром потянуло. Захлопали оконца слюдяные, затрясло ставни и наличники резные, двери, засверкали молнии за окном. Загремел гром в разверзнутых небесах, и огромная чёрная туча опустилась поодаль от царского дворца – прямо на лужайку, где раньше красовался терем царевны, дочери царя. Эта чёрная туча излилась сверкающим дождём. Каждая капля звенела, как колокольчик. И сначала большущая лужа образовалась. А потом и целый пруд разлился. А на его зеркальной поверхности среди распустившихся лилий и кувшинок безмятежно покоилось отражение терема царевны.

– Он! Точно – он! Он, терем нашей царевны! Её терем! – кричали все придворные, и бояре, и стрельцы – все! Расталкивая друг друга, старались рассмотреть образовавшийся пруд и удивительное отражение, безмятежно покоившееся на глади вод того прудика без дворца царевны на берегу пруда. Придворные спешили поскорее оказаться на берегу этого пруда. И повалили туда толпой, шумя и толкаясь.

Вот чудеса! Отражение есть, а где же сам терем? – возмущаясь, спросил царь у Афони. Но наш Афоня сам онемел от чуда, свершившегося не совсем так, как он хотел. Да ещё к тому же этот пруд стал медленно высыхать. Отражение стало уменьшаться. Вот уж совсем как игрушечный теремок стал. Махонький какой-то! Да только приглядевшись, Афоня успокаиваться стал. Как стало отражение с ноготок, так на берегу тот же теремок стал расти. Рос, пока не стал таким же, каким терем прежде был, каким у Афони в огороде стоял. Выбежали из него братишки, сестрички Афони. Они там уж обжились. И стал дворец для них, как дом родной. Увидели Афоню, бегут к нему и кричат:

– Афоня! Афоня! Какой мы сон видели! Ой! Да это и не сон вовсе… Мы и вправду в тереме летающем были! – галдят, глазёнки спросонок трут ребятишки. И понять не могут, как среди придворных бояр и слуг оказались. Царя увидели и испугались!

Царь тоже совсем оторопел и горестно Афоне сказал:

– Значит, и дочку мою вот так – по воздуху похитил? – смахнув слезу, спросил царь. И добавил царь– батюшка:

– Проси, что хочешь! Только верни дорогое моё дитя домой! Верни домой доченьку мою ненаглядную!

– Да не виноват я! – взмолился Афоня. – Про царевен я и мечтать не смел! – оправдывался он, прижимая к себе испуганных детишек-сестрёнок и братишек.

Тут вдруг засверкало что-то в тереме царском. Окна ярким светом стали переливаться. Народ-то вокруг расписного-узорчатого терема царевны хороводами бродил и дивился. А тут, видно, ещё какое-то чудо поспело. Толпой повалил народ в царский терем на новое чудо поглазеть. Друг дружку локтями толкают и даже царя-батюшку оттесняют. Чудо-то каждому посмотреть охота! А когда втиснулись придворные и челядь обратно в зал тронный, так и ахнули. Точно птичка на ветке, сидит, покачивается на огромном светильнике о ста свечах та самая птица – Чудь, Зверь неописуемый, она же Рыбь хвостатая. Глазищами своими огненными сверкает! Чешуя на рыбьем теле и перья на крыльях радужным сиянием переливаются! Сверканьем своим все сто свечей, что горели в царском светильнике, затмевают. И властно зовет эта Чудь хвостатая Афоню:

– Афоня! Эй! Афанасий!!! Поди-ка сюда!

Молнии из-под крыл её бьют об пол, в мелкие искорки разбиваются. Народ в страхе расступился, к стенам дворца в оторопи жмётся. А Афоне что-то уж ничего не страшно стало. Сам он уж столько повидал, что надоело ему бояться.

– Ну, вот он я! Весь тут! Что надо? – отвечает Афоня, подойдя поближе. И чудище произнесло, вернее – торжественно пропело гулким голосом неслыханной красоты:

– Свидетельствую перед всем честным народом, что не виноват Афанасий в исчезновении царевны. А вот в чём повинен Афанасий, так это в похищении у меня перстня моего заветного! В день моего совершеннолетия мне его батюшка мой подарил! И хранить поручил! Покажи, Афанасий, перстень царю! Да потри камень, чтобы все убедиться могли, что он волшебный! И что чудеса творить моему перстню дело привычное! – обратилось чудище к Афоне.

Афанасий попытался перстень снять, чтобы чудеса во всей красе показать, да и вернуть его чудищу от греха подальше. А перстень словно врос в палец Афони. Не снимается.

Подбежал царь к Афоне и говорит:

– Ладно. Не болтай!!! Три перстень! И скорей чудеса показывай!

Афоня потёр самый яркий камень, украшавший перстень. И появилось облако. Оно уплотнилось и растянулось, вроде как скатерть натянутая, сама собой в воздухе зависшая. А на ней картины нездешней жизни разворачиваться стали, как живые, словно видение дивное. Цветы красивые, огромадные, как деревья, на берегу белой реки. От той реки веяло духом парного молока, и весь тронный зал обволокло тем духом. Вдоль той реки царевна прогуливается. Цветы высоченные распускаются, словно от любопытных глаз царевну закрывают. А в серёдке, видимо, лакомство какое-то лежит. Потому что царевна время от времени туда заглядывает и достаёт оттуда что-то. И этим чем-то угощается к своему явному удовольствию. Хотели все и Афоня приглядеться, что же такое в цветке упрятано, да только таять стало изображение, а вскоре и вовсе растаяло.

– Да как же вернуть домой мою доченьку? – простонал царь сквозь слёзы.

– А ты, царь-батюшка, отправь за царевной Афоню! Он и приведёт царевну домой! – ответило чудище неожиданно нежным девичьим голосом.

– Да где же я её искать буду? – изумился Афоня.

– А это тебе ведунья-вещунья, что сидит на берегу Хрусталь-реки, и подскажет! – ответило чудище.

– Кто такая?! Где её искать?! Что за Хрусталь-река такая??? А подать сюда ведунью-вещунью!!! – завопил царь.

Но эта Чудо-Птица-Рыбь только крылами взмахнула и даже не взлетела, а просто растаяла. Исчезла. Только светильник со всеми ста свечами, вмиг погасшими, под сводом тронного зала покачивался на глазах изумленного народа. Одно только пёрышко, медленно кружась, опустилось на пол прямо у ног Афони. Лежит и сверкает. Народ замер в изумлении. А перышко полежало и ни с того ни с сего вдруг увеличиваться стало. И превратилось в чалму восточную, украшенную этим же пером. А потом, точно гриб из-под земли, под этой чалмой человечек с длинной седой бородой вырос в восточном халате. Он протирал, как спросонок, глаза. Сам изумлялся, как сюда попал и не по-нашему лопотал. Царь к нему подбежал, за грудки схватил его. Трясёт его и спрашивает:

– Какая такая ведунья-вещунья? Говори!

А тот точно обрадовался и лопочет. По-нашему, но косноязычно и жутко картавя:

– А, ведунья-вещунья? Да! Да! Есть такая!

Да только дальше объясниться не может. Только достал из кармана пузырёк хрустальный и лопочет не по– нашему. Размахивает им и что-то объясняет.

Царь и вовсе духом упал. Но тут вдруг попугай царский весело заверещал. Восточный гость, услыхав попугая, обрадовался, что родной язык услыхал. И стал с попугаем беседовать на непонятном языке. Все вокруг замерли. И тут попугай, обычно томившийся в высоченной клетке в углу тронного зала, вроде как переводчиком стал и заверещал, коверкая слова:

– Восточный мудрец говорит, что в этом пузырьке капельки чудесные. Надобно тринадцать капель ровно покапать в питьё Афоне. Он и заснёт. Спать будет тринадцать часов. Не будить его! Потому что в том сне, что будет ему в это время сниться, увидит Афоня, как найти ведунью-вещунью.

Тут Афоня не выдержал и возразил:

– Разве можно снам доверяться? Попугай наболтал, так ему и верить? Да и откуда этот старик знать может, что именно мне приснится? А может, я умру от этих капель?

– Не умр-р-рёшь! – прокаркал попугай, в то время как восточный мудрец нашёптывал ему ещё что-то, просунув нос в птичью клетку. И попугай затараторил:

– Нет! Не умрёшь! Сны смотри внимательно и запоминай, как, куда пройти!

– Нет, я боюсь! – возразил было Афоня.

– А перстень чужой присваивать? Сдёрнуть его с хвоста чудища не побоялся? – возразил попугай Афоне.

– Да заберите перстень этот окаянный! – неизвестно кому закричал Афоня, пытаясь стянуть перстень. Но ничего не получилось. Не снимался перстень.

Восточный мудрец открыл пузырёк тот хрустальный. И из пузырька всё вокруг заволокло нежнейшим благоуханием. И из этого пузырька же раздался всё тот же певучий девичий голос Чудь-Рыбины Птичьей.

– Вот так-то, Афоня, чужое брать! А отдавать придётся, через преграды пройдя! Вернёшь перстень заветный владельцу исконному – батюшке моему Хранителю всея Луны лично в руки! Так что пей напиток с тринадцатью капельками, а как проснёшься, сразу – в путь! Но помни: во сне перстень тебе помогать не будет. Ведь это только сон.

Мудрец и сам изумился звучанию голоса из пузырька. И поскорее его захлопнул.

– Хватит, Афоня, препираться, – возразил царь. – Сам всё это затеял. Самому и расхлёбывать! А вот – никогда не бери чужого!!!

Потом царь торжественно хлопнул в ладоши три раза и повелел:

– Проводить Афоньку в гостевую царскую опочивальню!

Проворные слуги тотчас Афоню подхватили под белы рученьки и повели в царскую опочивальню сны смотреть. Под парчовым балдахином, под муслиновым занавесом, на шёлковых подушках с вензелями, под расшитым шелковым одеялом. Пятеро слуг его раздели, лапти развязали и на узорчатый ковёр на полу уложили. А царь в это время подошёл к восточному мудрецу и попросил у него тот пузырёк удивительный.

Тот улыбнулся в ответ и с почтительным поклоном протянул пузырёк. И, как только пузырёк оказался в руках царя, восточный мудрец исчез. Лишь искорки горят на том месте, где только что стоял он. Столько чудес за этот день в царском дворце случилось, что царь только рукой махнул и пошёл капли в чарку собственноручно для Афони накапать. Как накапал тринадцать капель, воды долил и сам Афоне отнёс. А Афоня, уж на всё готовый, в царских подушках и шелках утопая, красоту и роскошь убранства царских покоев лёжа разглядывал.

Тут царь-батюшка вошел и приказал Афоне чудодейственное зелье выпить. Перекрестился покорно Афоня, да и выпил питьё, самим царём-батюшкой поднесённое. И сразу же заснул, не успев даже попрощаться. Такой силы сон сразу его одолел. И оставили Афоню одного, чтобы он сны-подсказки смотрел. Тихонько, на цыпочках вышли следом за царем слуги и двери закрыли. Но Афоня всего этого уже не видал, не слышал. Он уже был далеко-далеко в своих снах расчудесных.

Увидел он страны далёкие красоты нездешней. И шагал он в том сне, по царскому велению, через леса и горы, пустыни и заросли. День-ночь. День-ночь. Шёл по суше. Плыл по морю-океану. А путь ему указывало днём солнце, луна – ночью. Шёл, а сам всё примечал. Он и сквозь сон помнил, что всё это только подсказка предстоящего пути. Много испытал в пути. И много страшного с ним приключалось. Но, как только страх подступал, он сразу вспоминал, что всё это лишь сон. И становилось ему не страшно. Ни в тёмном лесу в схватке с дикими зверями, ни в драке с разбойниками, ни в голоде, ни в холоде. Стало ему казаться, что уж всю-то землю-матушку обошёл. Во все дальние уголки заглянул, а ведунью-вещунью ещё не повидал. Уж сомневаться стал: не выдумка ли она, эта ведунья-вещунья? Горько сетовал он на судьбу:

– Вот попутал же меня лукавый: чужой перстень присвоить! И гордыня подвела – захотел роскоши царской задарма отведать! Ох, тяжко мне за это всё досталось! – грустил Афоня, сидя на берегу бескрайнего океана. Но от печальных мыслей его отвлекло появление плота, качающегося на волнах. Вскоре плот прибило к берегу. Прямо к ногам Афони.

– Эх! Да на всё воля Божья! – решил Афоня. И поскольку «нищему собраться – только подпоясаться», вошёл в воду и взобрался на плот. А плот подхватила волна и помчала плот всё дальше и дальше от берега.

– Вот тебе и сны! – крестясь, подумал Афоня. Только и успел перекреститься, как у этого самого плота рыбьи плавники переливчатые выросли. От этого плот ещё быстрее помчался. Вскоре и плавник-гребень, как у карася обычного, только огромный, вырос. За него Афоня покрепче уцепился. Потому что ветер в ушах свистит, и уж не плывёт его плот, а летит, едва касаясь океанских бирюзовых волн. Но Афоня не испугался, а решил:

– А! Сон и есть сон! С меня от него не убудет.

И, любуясь прекрасным закатом над океаном, приготовился к новым неожиданностям. Вдруг он увидел остров. И тотчас огромная волна подхватила Афоню и опустила его прямо на каменистый берег этого острова. Тут и рассмотрел Афоня, что остров весь каменный. Ни травинки, ни попить, ни поесть. Один солёный океан вокруг. Ночь спустилась тёмная, звёздная. И на душе у Афони тоже – тьма чёрная. Пить хочется. Вспомнил Афоня, что после того, как поднёс ему царь питьё с тринадцатью капельками, пузырёк с оставшимися каплями царь в карман ему сунул.

И Афоня опустил руку в карман: проверить, нет ли там пузырька. И обрадовался, как только нащупал его в кармане. Достал, открыл его. А из пузырька влагой речной, свежими весенними ручьями повеяло. И решил Афоня:

– Хоть жажду утолю! А сны, они и есть сны. Чего мне от них станется? А в пузырьке хоть едва донышко прикрыто, а всё ж – вода!

Едва поднёс пузырёк к губам и, предвкушая удовольствие от возможности утолить жажду, хотел те несколько капель пригубить, как набежала волна такая высоченная, что звёзды собой затмила. Остров содрогнулся от этого, и пузырёк вылетел из рук Афони. Правда, он не растерялся и схватил его на лету. Но несколько капель всё же вылетело и упало, в океанскую волну. И, видимо, неописуемой силы было действие этих капель. Даже волна сразу будто заснула. Остановилась, застыла. И стоит гора воды высоченная. Рыбы, что резвились в ней, тоже заснули без движения. Даже ветер – и тот замер. Нависла эта волна-гора над островом. А под нею разверзлась бездна океанская до самого дна. Заглянул Афоня в океанскую бездну. Увидел, что остров, с которого он в эту самую глубину заглядывает, – вершина горы. Захотел дно рассмотреть. Но поскользнулся и полетел вниз.

– Вот и проверю, что от снов бывает, чего не бывает! Но до чего же дно океана на сушь земную похоже! – успел подумать Афоня, пока летел вниз на дно океана.

Красота дивная открылась Афоне, пока летел он на дно океана. Рыбы над его головой застыли, точно прекрасные птицы в небе. Залюбовался ими Афоня. А сам всё летит и летит вниз. Но вдруг почувствовал, что оказался на чём-то мягком, будто на огромной подушке. Какой-то гул, время от времени прерываемый стоном и мощным свистом, сотрясая всё вокруг. Вслушался Афоня. И понял, что эти звуки похожи на храп. Но такой гулкий и громкий, словно целая рать спала и храпела. Афоня стал внимательно оглядываться вокруг, не притаилось ли где-то войско спящее. Но, присмотревшись, понял, что приземлился он на большое и мягкое пузо великана. Великан спал под горой, раскинув ручищи с зелёными плавниками на плечах. А ладони-то у него – что поля необъятные! А пальцы, как дубы вековые! Лежит великан на спине, головой опираясь на предгорье, как на подушку. Внешне – вроде бы как человек, великоват только. Лицо даже добродушное. Но чудной какой– то! Вместо волос на голове множество плавников, переливающихся разноцветьем несказанным. А вместо ног у великана – два хвоста рыбьих, чешуйки разноцветные – вместо одежды на нём. И что того расчудеснее, большущие раковины перламутровые – как панцирь росли на нём кое-где. Словом, украшен хоть куда. Храпит великан в своё удовольствие. И спит непробудным сном. И ведь ничего не почувствовал, когда махонький по сравнению с ним Афоня с такой высоты прямо на его пузо свалился.

Встал и огляделся Афоня. И увидел, что в стороне ручей бежит-журчит между камешков. Слез Афоня с пуза великана, как с холма спустился. Потом обошёл гору и нашёл пресную и чистую воду. Склонился над ручьём, попил водицы. Показалось ему, что слаще ничего не пробовал. И задумался:

– Вот какие чудеса довелось мне повидать! А перстень в этих снах силу свою чародейскую утратил. Три, не три его – не помогает. Эх! Видимо, время пришло расплачиваться за то, что присвоил я этот перстень! Капли из пузырька заветного волну океанскую усыпили, а этот ручей, видно, посильней океана будет. Течёт вот этак под океанскими волнами, превращаясь в реку, которая широко раскинулась вдали.

Афоня слушал, как журчит вода, пробегая между камешков, разбросанных по бережкам. Пригляделся, а камешки-то не простые – драгоценные. И так, для потехи, стал карманы ими набивать. Да вдруг подумалось ему: «Вот по ручью и выйду на берег. А то проснётся великан. Неизвестно, что у него на уме!»

С этими мыслями и побрёл Афанасий вдоль ручья, который становился всё глубже. Потом Афоня шёл по речному берегу, превратившемуся вскоре в полноводную реку. Да только, видно, и речка эта была не простая, а с норовом. Стала она Афоню, как болото, затягивать. Зашёл он подальше и поплыл. А река с каждым взмахом руки только шире становилась. Плыл Афоня, но вдруг чувствует, что силы покидать его начали. Уж и берега той реки очертания свои потеряли. И видит Афоня, что уж не речку переплывает он, а целый океан. Это пробудились волны океана, заснувшие от сонных капель из того пузырька. Они точно растаяли и заполнили всё вокруг. Тут и великан пробудился. Встал во весь рост, так что океан ему по грудь оказался. И загудел страшным голосом:

– Ты как посмел в мою кладовую проникнуть?!! Как смел пить из Хрусталь-реки?!! А-а?!

От этого «а-а» волна такая вздыбилась, что унесло ею Афанасия в даль-далёкую. Подняло и, точно букашку, о берег – шмяк. Лежит на берегу Афоня под высокой горою. В себя приходит и вспоминает последние слова, брошенные океанским великаном:

– Хрусталь-река! Э-э-э! Так, значит, это и была Хрусталь-река заветная. А на берегу её ведунья-вещунья сидит… Так ведь сказано было?! А ежели на океанской глубине течёт эта река, значит, где-то и на земле она дальше проистекать должна. Вот она-то меня к ведунье-вещунье и выведет! – решил Афоня. Как решил, так на душе и легче стало. Точно камень с души упал. Но вдруг не то что камень, град камней на него обрушился. И грохот оглушительный раздался. Огонь с неба повалил. Гора, стоявшая на берегу океана, оказалась вулканом. Ужаснулся Афанасий и проснулся.

А когда проснулся, то увидел, что лежит всё в той же царской опочивальне, среди царской роскоши. Но не порадовала его вся эта красота, потому что вспомнил тотчас же, что пора ему в путь отправляться. И всё то, что он во сне повидал, придётся теперь наяву пережить. Только обо всём этом подумал, вбежал царь-батюшка, окружённый своею свитою. За ними к дверям жмутся братишки и сестрёнки Афони. Царь подбежал к нему и спрашивает:

– Сказывай, что да как было? Что снилось?

Хотел Афоня всё по порядку изложить, но словно онемел. Мычит в ответ – и только. Царь в сердцах только рукой махнул:

– Ну да ладно! Ты скорее ступай в путь. О сиротах не тужи. Я сам о них порадею.

Когда стал Афоня подпоясываться, то почувствовал – карманы отчего-то тяжелы. Сунул в них руки. Достал пузырёк: капелек в нём много осталось. Но ещё что-то тяжёлое тянет его карман. Засунул руку поглубже и достал камушки драгоценные. Те, что во сне подобрал на берегу Хрусталь-реки. И подумал Афоня, отдавая камни сестрёнкам и братишкам-ребятишкам:

– Вот тебе и сны!!! Поди, разберись: где сон, где явь!

Придворные, как увидели те каменья драгоценные, заохали, заахали. А Афоня вздохнул, перекрестился и пошёл, куда во сне ходил, где побывал и всё испытал, а теперь наяву пережить предстояло. И всё, что во сне уже повидал, всё в точности наяву и повторилось. Поэтому шёл он смело, зная заранее, что чем кончится по уже виденным в царской опочивальне снам. И так было до того момента, как затмила звёзды заснувшая океанская волна-гора. И опять оказался Афоня у подножия той самой горы, вершина которой возвышалась островом над поверхностью океана. Словом, подводная гора. А пригляделся и увидел, что гора-то не каменистая, как видел он во сне, а сложена из кораблей затонувших. Огромное множество кораблей, аккуратно сложенных, обросших водорослями и кораллами, ракушками, кое-где окаменевших.

– Вот те раз! Не то! Не по снам уже виденным всё пошло! Или не разглядел я этого тогда? – изумился Афоня. И тут вдруг среди всего оцепенения великан проснулся. Стало Афоне страшно не на шутку, когда не по увиденным в царской опочивальне снам все дальше пошло. А великан ему гудит:

– А ты, мелкий, откуда тут взялся?!!

Но не успел Афоня ему в ответ представиться, а уж великан дальше гудит и вопрошает:

– Э? Да не тебя ли я во сне видал???

– Меня, – только и смог вымолвить Афанасий.

Великан оглянулся и изумился:

– Точно. Вот так и во сне было: сначала волна огромадная поперёк встала! Потом – всё заснуло, замерло кругом от капель из хрустального твоего пузырька. Зачем же ты всё это сотворил??? Чего ты хочешь?! – возмутился великан. – Вот корабли затонувшие, вот сундуки, полные золота. Бери всё, что хочешь! Не безобразничай только! Живут в моих подводных садах моряки с этих кораблей. Всех отпущу. И уплывай-ка ты с ними поскорее, а то вот что вытворяешь! Спать мешаешь! Океан волной поперёк себя поставил! Пришёл незваный из каких-то кошмарных снов! Так ещё тут у меня и наяву безобразничаешь!!!

А Афоня, в ответ подбоченившись, ответил ему смело:

– Возьму и корабли, и сундуки с золотом! И повелеваю тебе на корабли их погрузить. Вернёшь, откуда взял!!! И моряков на их корабли отпустишь! А не послушаешься меня, так и не такие ужасы во сне видеть будешь! И не такое безобразие учиню и в твоих снах, и наяву! Так что будешь бояться заснуть! Чтобы таких снов больше никогда не видать! – расхрабрился Афоня, однако призадумался: «А не слишком ли я… того?..» Но всё же продолжил:

– Но и это не всё! Расскажи, как пройти мне к ведунье-вещунье, что у Хрусталь-реки сидит и ворожит. И кто она такая? – попросил Афоня.

– А! Это… – опять прогудел в ответ великан. – Так это просто! Сидит ведунья-вещунья на берегу Хрусталь– реки. Хрусталь-река здесь ручейком начинается. А потом течёт, пока не впадёт в Огненную реку. Огненная река протекает под горой – вулканом. Я тебя во сне уж видал под той самой горой. Тогда, когда извержение вулкана началось, я и проснулся. Так вот, эта самая Огненная река сливается с Хрусталь-рекой, и только потом выходят они на поверхность уже во всей силе полноводной. Ступай по берегу Хрусталь-реки и непременно найдёшь на берегу ведунью-вещунью.

– Хорошо! – ответил Афоня и попросил великана:

– Дай хоть лодку иль парусник лёгонький, я и поплыву по Хрусталь-реке. А ты, как обещал, отпускай корабли с золотом и моряков, уцелевших в кораблекрушениях. А не послушаешься – так и будет твой океан поперёк себя застывшей волной торчать, сколько я захочу!

Великан от радости, что этот жуткий сон наяву наконец прекратится, в ответ Афоне хвостом чешуйчатым по воде ударил, подняв фонтан брызг, и расхохотался. Потом из горы, сложенной из кораблей, взял небольшой парусник. Великан прижал парусник к груди, как любимую игрушку. Вздохнул и посреди ручья, где глубже было, поставил его. Да ещё разлюбезно и мягонько самого Афоню в свои ладони взял, поднял и на палубу парусника опустил. А потом пальцем кораблик подтолкнул и в самые паруса дунул. И парусник поплыл. Афоня, управляя парусом на ветру, оглянулся и крикнул великану:

– Озорничать больше не смей!

Не буду-у-у! – прогудел в ответ великан. И парусник Афони поплыл ещё быстрее к тому месту, где из океана вытекала Хрусталь-река и текла дальше по земле. Афоня оглядывался время от времени и видел, что та огромная волна, вставшая поперёк океана, начала таять. Набежали волны, и вскоре вся красота скрытого от глаз океанского дна со всеми её чудесами и диковинками опять ушла под воду. А на поверхности океана появилось множество прекрасных судов разных времен и народов. Они плыли в разные стороны, и флаги разных стран и держав пестрели над ними. Но парусник Афони был уже далеко. Он плыл к тому берегу, где начинала свой путь Хрусталь-река на Земле. Афоня рассматривал, куда же течёт Хрусталь-река. А она уходила, прячась среди камней и глыб, разбросанных у подножия дымящегося вулкана, вглубь пещеры. Вулкан этот тоже был Афоне знаком. Это был тот самый вулкан, что видел он в том сне, что навеяли ему усыпившие его капельки из чародейского пузырька. Раздался гром, засверкала молния. Камни полетели во все стороны. Страшно Афоне стало. Но на этом самом месте сны, что видел он тогда в царской опочивальне, закончились. Дальше-то подсказки нет! Пытаясь спрятаться от извержения, он направил свой парусник под высокие своды пещеры, в которую текли воды Хрусталь-реки. Корабль вплыл в неё беспрепятственно. Но внутри оказалось так жарко, словно Афоня в самое пекло угодил. Пещера была ярко освещена пламенем горящей реки, которая текла навстречу из глубины пещеры. Афоня присмотрелся. И увидел, что огненно-красный поток её пламени мчался под сводами пещеры, вырываясь из бокового свода внутри пещеры, а потом сливался с потоком Хрусталь-реки. Там, откуда вытекала эта Огонь-река, Афоня увидел огромного краснолицего великана, раздувающего пламя Огонь-реки. Великан усердно подкладывал вырванные с корнем могучие старые деревья. Ох, и пришлось ему потрудиться, чтобы запасти их здесь столько для поддержания такого огня. Великан деловито брал целое дерево и изо всех сил дул на него, выдыхая огненные столбы пламени. И как только дерево загоралось от его пламенного выдоха, он, довольный своей работой, опускал горящее дерево в поток этой удивительной реки. И тогда Огонь-река возгоралась ещё сильнее. Он был так занят этим, что не заметил появления Афони. Да и дым, наполнявший всю пещеру, тоже скрывал его присутствие. А воды Хрусталь-реки, по которой Афоня вплыл в пещеру, встречались с огненным потоком Огонь-реки, но не смешивались, а сплетались, как коса девичья. И так текли они в третий свод пещеры, который Афоня не сразу заприметил на противоположной стороне из-за густого дыма. Афоня поднял голову и увидел, что свод пещеры заканчивается небольшим отверстием, сквозь которое голубеет небо, такое чистое, ясное…

– Вот так-то и дымится вулкан? А великан этот сторожит Огонь-реку, чтобы не угасла она? Как мне через всё это перебраться и выжить? А великан этот пострашнее прежнего, океанского великана, – пронеслось у Афони в голове, пока он тёр злосчастный перстень в надежде на спасение. Надеялся он, что волшебство перстня поможет ему и в этот раз. Потому что плыть дальше становилось всё жарче и жарче. Афоня почувствовал, что задыхается. Он прошептал:

– Прошу, эх! Да что там – молю! Чтобы великан меня не видел, не слышал. Чтобы смог я беспрепятственно из этой пещеры живым выйти и попасть наконец-то на нужный мне берег Хрусталь-реки. Тот, где сидит ведунья-вещунья!

Покропил он из пузырька поток Хрусталь-реки под своим парусником, слёзно моля, чтобы Хрусталь-река и Огонь-река остановились. Только пожелал Афоня, и пещера сразу же наполнилась прохладой. А потом и вовсе холодом. И внутри пещеры пошёл снег. Завьюжила и завыла метель. Хрусталь-река замерзать стала, быстро покрываясь льдом. А Огонь-река чёрным углём да головешками, ещё тлеющими, покрылась. Кое-где тотчас же огонь замер, как нарисованный. Сплетённые между собой Огонь-река и Хрусталь-река, замерли в своём течении. И что ещё удивительнее – даже великан огнедышащий так замёрз, что весь сосульками покрылся. Прыгает, пытается согреться. И сколько ни дует на сложенные, как дрова, деревья, а огонь, как прежде, никак не выдувается. Только кашляет бедняга! И потому не может этот великан зажечь деревья, чтобы поджечь Огонь-реку.

Афоня проворно спустился с парусника и пустился бегом бежать. То по льду Хрусталь-реки, то по обжигающим ступни головешкам тлеющей Огонь-реки. Перепрыгивал через замершие и стоящие, как частокол, языки пламени. И так Афоня пробирался всё глубже и дальше в пещеру. Пока не увидел брезжащий вдалеке свет. Это был выход из пещеры, через который раньше потоки Огонь-реки и Хрусталь-реки вытекали из пещеры. Только у выхода Афоня смог остановиться и перевести дух. Потом на берегу прилёг отдохнуть. Но, вспомнив, что великан может замёрзнуть, повелел, потирая камень перстня:

– Желаю, чтобы всё в пещере стало, как до моего появления в ней! Пусть великан согреется! А Огонь-река пламенеет, как прежде!

Только сказал это, и замерзший великан сильно закашлял от холода. Столб огня с чёрным дымом вырвался из его пасти. Тут он и заметил оставленный Афоней парусник. Взял его в руки. С удивлением рассматривая, повертел, как игрушку, и, уже почти не веря в себя, посильнее дунул на него. Парусник загорелся сразу. Довольный великан радостно забросил горящий парусник с пылающими парусами в середину пещеры, прямо в замерзшую Огонь– реку. Огонь от горящих парусов быстро перекинулся на головешки. И Огонь-река сразу ожила. Поднялась высоким пламенем, растопив остатки льда Хрусталь-реки.

Хоть и не видел Афоня того, что происходило в пещере, но, как только зажурчала и потекла вода в опустевшем русле, понял, что всё уладилось. Хотел было зачерпнуть водицы, чтобы умыться и попить, да обжёг ладони. Поэтому, не теряя времени, он пошёл вдоль реки по берегу. Сколько шёл, теперь уж не важно. Совсем из сил выбился. Уж думал:

– Брошу всё это! Бродягой стану! Не вернусь домой! Пропала моя голова из-за перстенька девчоночьего!!!

Ночь была звёздная. А Афоне и голову приклонить негде. И сам себе в сердечной досаде выкрикнул он:

– Брожу, точно зверь лесной. Так у тех хоть норы есть…

– Не сетуй! Не ворчи! Плыви сюда! – вдруг услышал он знакомый девичий голос. Поискал глазами и увидел на том берегу старушку, сидящую на камушке. Она отражалась в воде. Ласково его рукой поманила. Старенькая совсем, а голос точь-в-точь, как у той Чудо-Рыбы.

– Ты кто, старушка? Добрый человек или наваждение? Ты ли та ведунья-вещунья, что на Хрусталь-реке сидит?

– Да! Это я! Плыви ко мне! Не бойся, уж остыла вода в Хрусталь-реке. Тёплая, ласковая! Самое время поплавать! – успокоила его старушка.

Афоня, ободрённый её приветствием, смело вошёл в воду и поплыл к ней. Вода и вправду хороша была. Теплая! Да ещё и какое-то радужное сияние красоты диковинной от неё исходить стало. Афоня плыл вперёд, зажмурившись, восхищённый этим чудом. Звуки всплесков воды превращались в музыку чудесную. Тут он приметил, что с каждым взмахом его руки река становилась всё шире и шире. И переплыть эту без конца расширяющуюся реку становилось невозможно. Потому что, чем дальше он плывёт, тем дальше берега, словно убегают вдаль, а не приближаются. Речная вода превратилась в морскую бесконечную гладь. Небо над головой Афони стало ночным, звёздным. Появились волны. Они становились всё выше и выше. Поднялся настоящий шторм. И звуки вздымающихся и разбивающихся волн звучали всё оглушительней. Смертельный ужас охватил его. Афоня стал захлёбываться. В какое-то мгновенье он и вовсе потерял сознание. Очнулся Афоня на траве, лежащий у ног старушки.

Он привстал и огляделся. Посмотрел на эту, как теперь ему показалось, не широкую и явно не глубокую речку. Протёр глаза, почесал в затылке. Волосы оказались совсем сухими. Охнул и схватился за сердце. И рубашка его была совершенно сухой.

– Ну да ладно! Переплыл и переплыл!.. Слава Богу! – прозвучал в его голове ответ на вихрь вопросов. И он, радуясь, что в этот раз видит перед собой не чудище и не огнедышащего великана, а простую старушку, спросил её:

– Да скажи на милость, как найти и вызволить царевну? Царь-то наш батюшка убивается в тоске по дочери, – обратился Афоня к ведунье.

– Так это тебе нужно прямо к Хранителю всея Луны, – кротко пояснила она.

– Через речку переплыл – страху натерпелся. А как до этого Хранителя всея Луны добраться? Сколько ещё царств-государств проити нужно? Сколько ещё морей, сколько океанов преодолеть?

– Нет, не нужно моря-океаны переплывать! Не нужно через царства-королевства брести! Было бы только желание добраться. Отсюда до Луны прямёхонько лететь! – ответила ему словоохотливая старушка.

– Ах! Да как же это?!! – ахнул и ужаснулся Афоня.

– Да недолго это. Только вот придётся вернуться к младшему моему брату. Тому, что у вулкана хозяйствует. Разжигает деревьями Огонь-реку. Иной раз, бывает, и перестарается. И от этого извержения вулканов случаются на земле.

– Твой брат? Великан?!! – испугался Афоня.

– Оба великана – братцы мои! И океанский лежебока, и братец, что у Огонь-реки день-деньской вечно греется! Не бойся! Не злой он! Ничего не будет, – успокоила его ведунья-вещунья. – Гостинчик ему снесёшь от меня. Пирожков его любимых пошлю ему. Любимых, вкусных, но остывших. А он-то их с пылу с жару любит. А ради доброго дела можно и похитрить, – лукаво пошутила старушка. – Приглашения от Хранителя всея Луны у тебя нет! Так что самому действовать придётся. Пойдём-ка в дом. Самое время мне пирожков испечь! И тебя, гостя, попотчевать, и братцу гостинчик приготовить!

Афоня поднялся и пошёл следом за старушкой. Оказалось, что жила она в землянке. В совершенно неприметной, обыкновенной землянке, притаившейся в лесочке недалеко от реки. Они спустились в землянку. Внутри горел огонь, разведённый в небольшом очаге. Ведунья-вещунья ловко и быстро замесила тесто и поставила пироги на огонь.

Когда всё было готово, она выкатила большущую корзину на трёх деревянных колёсах и с двумя дырами в дне для ног. Высоченная и большущая корзина. Как-никак, а пирожки-то для великана пеклись. Душистые, вкусные пирожки! Начинка из лесных ягод и трав. Старушка, угощая ими Афоню, сказала ему:

– Ты поешь-ка досыта пирожков и поспи на дорожку! Отдохни!

И то верно: притомился Афоня. Поел и прилёг спать. Утро вечера мудренее. Сны снились ему сладкие и безмятежные.

Но пришло время в путь Афоне отправляться. Залез он в корзину и уместился в ней целиком. Ноги просунул в отверстия на дне корзины. Словом, корзина эта, как кафтан плетёный на колёсах, на него надетый. И шагать в нём он мог, куда угодно. Тем более что колёса, прикреплённые по бокам корзины, крутились быстро-быстро. И самого Афони в ней не видать. Ничего примечательного: катится себе по лесам и полям корзина, полна пирогов! А то, что она сама по себе с пирогами разгуливает, так после всего того, что Афоне пришлось пережить, это уже его ни сколько не озадачило. Сверху, над головой Афони, поставила старушка другую корзину, наполненную пирогами. Чистым расшитым рушником сверху прикрыла и крышкою плетёной закрыла. А ещё дала ведунья Афоне мешок с песком. И пояснила:

– Нужно этот песочек, собранный со дна Хрусталь– реки, бросить в огонь вулкана. В тот самый миг, когда станет братец-великан пирожки на вулкане пирожки разогревать. А разогревать пирожки он будет заодно вместе с корзиной. Всегда так делает – ленится пирожки на сковороду выкладывать. Всякий раз так делает. Хвать всю корзину и шмяк её на сковородку! Не домовитый он у нас.

Услыхал такое Афоня, и не по себе ему стало. Заробел он и прошептал:

– Это что же? Меня прямо на огонь?

– А ты не бойся! Ничего страшного не случится, – успокоила его озорная старушка. – Для этого песочек я тебе этот и дала! Когда высыпешь песок в огонь, так пар и дым повалит. Этот пар и подбросит сковородку вверх. Вот там-то ты и взлетишь! И полетишь прямёхонько на Луну! К самому Хранителю всея Луны!

– А-а-а-а, – простонал в ответ Афоня.

– Ноги не забудь подобрать, – добавила старушка, нисколько не смущаясь, и продолжила поучать Афоню: – Чем дальше, тем страшнее, так что – прекрати бояться!

Но страшно Афоне. Как представил он сковороду того братца-великана, так и страх его одолел. И поделился Афоня своими сомнениями и страхами со старушкой:

– А может, не надо никуда летать? Хорошо, спокойно я жил раньше! Рукой махнёшь, перстнем блеснёшь – и любой достаток тебе в ответ. Любое роскошество, какое только пожелаешь. А? Ты погляди, бабуль, сколько в мире бед, злодейств понапрасну делается. Перстень вернуть супротив этого малость малая! Так что, быть может, не стоит рисковать так? – бормотал в страхе Афоня.

– Эх! Афоня, а я-то тебя, как родного, полюбила! Все крупные злодейства в мире вот так по мелочам и накапливаются. Всё с малости начинается. Вернёшь перстень, станет в этом мире одним делом добрым больше. И светлее в мире будет! Вот вмешался ты, хоть и невольно, а обидел Луняшку. Себе в радость, по прихоти своей могущество перстня Хранителя всея Луны присвоил и тратил.

– А кто такая эта самая Луняшка? – удивился Афоня.

– Луняшка, вернее, Луняра – твоя старая знакомая. Это ты у неё перстень-то стянул! Луняра – дочка родная Хранителя всея Луны. А перстень этот батюшка её доченьке своей – Луняре подарил. Но… Согласна я с тобой, что справедливости на свете маловато. Но, ежели благородный поступок совершишь, так останется в этом мире память и понимание среди людей, как должно поступать. Да и попользовался чужой вещью, почудил, порадовался, пора её и возвращать. А лучше и вовсе – чужого не брать! Не робей, Афонюшка. В помощь тебе Луняшка будет. Она тебя на Луне ждет. Там она тебя встретит.

– Так пусть она прилетает и берёт свой перстень! – с надеждой на избавления от тяжкого испытания возроптал он.

– Афанасий! Афоня!!! Ты отнял, тебе и возвращать! Луняшка только в полнолуние прилететь может. А полнолуние, сам видел, вчера было. Хрусталь-река ещё долго до следующего полнолуния обыкновенной рекой будет. Долго томиться царю-батюшке в ожидании возвращения дочери. Ой, долго! Ведь царевна загостилась у Хранителя всея Луны. Там она! Слетал бы, вернул бы перстень и обратно царевну доставил бы. Девушку домой проводить обязательно нужно! А впрочем, снимай перстень, раз не по силам дело! – сказала рассерженная старушка Афоне. И Афоня, хоть и стоял уже в одной корзине с другой на голове, наполненной пирогами, а обрадовался. Стал он перстень с пальца стягивать. А пока стягивал, что-то загрустил, призадумался и сказал:

– И чего только не повидал за последнее время, а на Луне не бывал. И выпадет ли ещё случай, неизвестно. Хороводы с девчатами водил, в жмурки играл, песни пел, а самого Хранителя, да ещё всея Луны, не встречал. А Луняша-Зверь-Птица Рыбная сама по себе диковинка дивная. А там, на Луне, таких чудинок, поди, видимо-невидимо? Такой случай выпал – и не повидать?! Эх! Жизнь так и так пройдёт. Нет! Пойду я! То есть слетаю на Луну за царевной и перстень хозяину верну. Еще раз на Луняру ту посмотрю!

– Зришь в корень, Афонюшка! На всю жизнь счастья не напасёшься! – задорно подбодрила осмелевшего Афоню старушка-ведунья и добавила:

– Ох, и молодец, ты, Афанасий! Не сомневалась я в тебе, Афоня!

– Всё одно к одному! И перстень сам не снимается. Придётся меня вместе с перстнем к Хранителю всея Луну доставить!

С этими словами и простился Афоня сердечно со старушкой и пустился в путь к её братцу-великану.

Идёт-шагает, колёса по бокам скрипят. Со стороны взглянуть, сама по себе корзина на колёсах своей дорогой катит. А за нею запах вкусных пирогов разносится. Только, если присмотреться, лапти Афони под корзиной мелькают.

Шёл-шёл Афоня и всё-таки дошёл до вулкан-горы. Встал с подветренной стороны, чтобы дух пирогов братца-великана раздразнил и привлёк его внимание.

Учуял великан сестрицыны пироги. Выбежал и бегом к корзине и, не раздумывая, с чего бы ей здесь оказаться, схватил корзину, радостно обнюхивая пироги. Домашние пирожки, хоть и остывшие. Поднял корзину вместе с Афанасием, затаившимся внутри, и побежал разогревать. Дальше всё так и было, как вещунья предсказывала. Взял великан сковородку да прямо с корзиной вместе начал пироги разогревать.

– Удивительно, – подумал Афоня, – этот братец-великан – честный солдат на посту. Приставлен он к этому вулкану соблюдать его в полном порядке. И старается. Неотлучно при нём. Потому что порядок такой, – умилился даже Афоня. – Вот ведь служака! Уважаю таких!

Но пока Афоня размышлял, от разогрева пирожков лапти его задымились, и пятки обжигать стало. Вовремя опомнился Афоня. Развязал узел. Сгрёб в горстку песка Хрусталь-реки – одну, другую и бросил их в огонь через дырку в дне корзины.

Огонь затих, повал дым и пар. На глазах, свернувшись клубком, затухающий огонь превратился в огненный шар. Этот шар словно подтолкнул снизу корзину, в которой сидел Афоня. Что-то оглушительно засвистело, зашумело. Афоня почувствовал, что поднимается ввысь. Как– то жаль стало братца-великана. Видно, как хотелось ему сестрицыных пирогов отведать. Афоня напрягся, собрав все силы, и поднял верхнюю часть корзины с пирогами. Да и швырнул её изумлённому великану!

А великан ловко подхватил корзину. И ни один пирожок не выпал из неё. Как радовался великан сестрицыному гостинцу! Но уж, как угощаться пирогами стал великан, Афоня уже не увидел. Потому что летел высоко над землёй, поднимаясь всё выше и выше над облаками. Удаляясь от Земли, приближаясь к звёздам, с оглушительным свистом летел Афоня к Луне. От страха шапчонку до носа надвинул и только молился о том, чтоб живым до Луны долететь. Уж совсем стал с жизнью прощаться, да вдруг почувствовал, что жар от огненного шара уменьшаться стал. Да и свист тоже затих. Вроде бы и лететь помедленнее стал. Вдруг – шмяк!!! Ух! Сдёрнул он шапчонку и увидел, что сидит на Луне.

А Луна эта… Ни кустика, ни речки, ни деревеньки, ни церкви. Ничего нашенского, сердцу милого, родного не видно! Только холодным, пронзительно ярким светом всё вокруг залито. Поднял голову Афоня, а там в тёмном поднебесье голубым арбузом Земля родимая плавает. Даже взгрустнулось ему. Вот ведь куда неугомонный его нрав загнал. Кругом песок серебристый, скалы суровые, вокруг ни души. Но только подумал так, как над его головой послышалось хлопанье крыльев. Это подлетела к нему давняя его знакомая – Луняра. Глаза красным огнём сверкают. Хвост змеиный лунным светом переливается.

Даже обрадовался ей Афоня. Какая ни есть, а всё же – знакомая! Но, что совсем чудно – в клюве она держала тот самый огненный шар, только он теперь меньше стал. Видимо, остывать начал. Она приветливо и, сверкнув чешуёй, по-дружески помахала ему хвостом. Потом бросила прямо к ногам Афони тот огненный шар. И под ним провалилась земля, то есть луна вместе с шаром. Образовался колодец. Полетел Афоня в этот колодец куда– то вниз, во тьму непроглядную. Следом за ним полетела и эта Чудо-рыба, зверь ненашенская – не пойми, что такое… словом – Луняшка наша.

– Вот ведь, едва очухался – и опять чудеса! А сейчас дома спокойно отдыхал бы! Не летал бы тут, как дуралей неугомонный! Не мучался бы! В родной-то деревне как хорошо и спокойно жилось, – сетовал Афоня. Это было последнее, что он успел подумать. И тотчас упал плашмя на пол. Весь он был выложен камнями бесценными – то прозрачными, то светящимися. Огромные цветы, похожие на деревья, поднимались куда-то ввысь, под потолок, но расцветали не цветами, а прекрасными поющими птицами. Прожжённая в потолке огненным шаром дыра, в которую провалились и Афоня, и Чудо-рыба, то есть Луняша, стала зарастать. И что удивительно, сам шар медленно плыл. Летел по воздуху прямо в руки Хранителю всея Луны. Сам Хранитель сидел на невиданной красоты троне. Он внимательно смотрел на Афоню. Тут Афоня спохватился. Вспомнил, зачем прилетел и обратился к Луняре:

– Прости меня. Искушение преодолеть не было сил. Перстень заветный передай владельцу его – Хранителю всея Луны. И попроси его не держать на меня обиду за то, что попользовался перстнем и своевольничал с ним.

Хотел Афоня снять перстень, но, видимо, так исхудал от этаких полётов, что перстень сам на пол упал.

Луняшка подлетела и клювом ловко перстень подхватила. Крыльями захлопотала-захлопотала и к Хранителю подлетела. И вдруг эта Чудь-Птица вдруг вихрем на одном месте закружилась, так что не разглядеть ни крыльев, ни хвоста с плавником чешуйчатым, ни клюва орлиного. Всё слилось в одно сверкание. И только одна рябь в глазах от этого кружения запестрела.

Но вмиг остановилось всё это. И во всей красе девица прекрасная оказалась на этом самом месте. Хорошо, что Афоня, как влетел в потолок, упал на пол, так и не поднимался. А то опять упал бы. Вот тебе и Луняшка!

Девицы в родном селе Афони красотой своей далеко-далеко прославились. Издалека сватов в их деревню засылали, но такой красавицы никогда он не видал. Одно только, как присмотрелся, конечно, было странновато, что зеленовата девушка с лица. Но даже и это её не портило. Уж такая раскрасавица! Да и Хранитель всея Луны, и придворные его тоже – зеленоликие все, как один. И его, простого румяного парня, как диковинку рассматривают. А он им всем с почтением говорит:

– Мне бы дочку царскую повидать! С самой Земли ради этого прибыл! Сам я не местный, издалека сюда летел только, чтоб царевну увидать! – объяснился Афоня. И, осмелев, продолжил:

– Как же так приключилось, что царевна здесь оказалась? Зачем ты похитил её, Хранитель всея Луны? Ответь! Ведь перстень твой чародейский я честь по чести доставил. Столько испытаний, мук и страданий из-за него принял.

– Не похищал я царевну! – горестно вздохнув, ответил ему Хранитель всея Луны. Показалось Афоне, что слеза сверкнула на его широкой зелёной щеке.

В это мгновение Луняра подплыла к Афоне в таинственном и прекрасном танце, в котором своими движениями она рассказала, что произошло с её семьёй. Афоня залюбовался танцем – рассказом прекрасной Луняры. Луняра пела и танцевала. Пение её прояснило всё окончательно.

И всё так внятно изложила, что всё-то ясно теперь стало Афоне. Оказывается, младший сын Хранителя всея Луны, а значит, братик Луняшин, дитя малое, неразумное, выполз из своей колыбели и на звёзды залюбовался. А когда мальчик рассмотрел огромную голубую Землю, что висит под самою Луною, так уж, как зачарованный, всё хотел поближе к ней подползти. Полз, полз малыш…. И упало без присмотра дитя малое. С Луны свалилось. Да прямо на Землю. Хорошо, что не на сырую землю, а прямо в пруд, который находился рядом с теремом царевны. Дело было ночью, ближе к рассвету, как понял Афанасий. А в том самом пруду в это самое время плавала царевна одна-одинёшенька. Потому что царевна с детства была большая любительница поплавать. От сонных мамок, от девок сенных сбежала она жаркой лунной летней ночью, чтобы в пруду искупаться.

И тут на её глазах, прямёхонько с Луны, в тот же пруд плачущее от страха дитя упало. Она скорее бросилась его спасать, думая, как бы не утонул младенчик! Испугалась царевна сильно. Схватила дитя. А как увидела его. Ой! А ребёночек-то весь зелёненький!

А тут следом и Луняша летит за братиком, чтобы спасать-выручать малыша-несмышленыша. На помощь летела! А была она в том самом зверином облике. Вот тут– то её Афоня и изловил, когда она низко над рекой летела, чтобы не увидели ее люди, в сторону того пруда, где в то время царевна братика ее в пруду нашла. Спешила, поскорее добраться хотела. Переживала за младшенького. Врасплох застал её Афоня. Не до перстня ей в тот миг было. Кто же знал, что успеет Афоня столько начудить.

А царевне ещё страшней стало, как увидела, что младенчик уж весь зелененький. Дитя к сердцу прижимает, защитить хочет, а саму от страха всю трясёт. Да мало этого! Тут и сама Луняра в своем страшенном обличье на помощь братику прилетела, освободившись от Афони. Хочет Луняра ребеночка забрать, чтобы домой отнести. Крылья распушила и нацелилась выхватить малыша из белых рученек царевны. Но царевна наша не робкого десятка девушка. Защищала маленького от чудища из-за всех сил, потому что ей же неведомо было, что это родня на помощь для защиты малыша прилетела. Словом, схватились девушки, но приметливым женским оком заметили обе, что малыш преспокойно спит в руках царевны, безмятежно и доверчиво. Пожалели обе сладкий его младенческий сон нарушать. И обе замерли, призадумались, как быть.

А в это самое время Афоня с перстнем на пальце, сидя в своей бедняцкой избе, в царском тереме жить пожелал. Хорошо, что уточнил, когда перстень вертел, что не сам терем царский, а вроде того. И поскромнее, и поменьше! В общем, как царский, но поскромнее. Видишь ли, испугался, что царский великоват будет для его огорода. Прилетит царский дворец да огород, да курятник подавит. Или, не дай Бог, соседей заденет. А перстень приучен верно служить тому, кто его хозяином окажется, и всё исполнять в точности. Поэтому прилетел к Афоне терем резной-узорчатый, весь расписной, с оконцами слюдяными в резных наличниках, с балясинками и закомарами – терем царевны, самой дочки царской. Он как раз поменьше царского был. Бревно к бревну, стенка к стенке встал с покосившейся дедовой избой Афони.

Вот потому и не оказалось царевны в том тереме. Сбежала она в то время, чтобы искупаться в пруду. Купалась она, когда её терем только подниматься стал над землёй. А потом летел терем над землёй низёхонько-низёхонько и с большим скрипом, прямиком к Афоне в огород.

Но царевне в тот момент не до терема было. Дитя зелёненькое спасала и чудище увидала. А Луняшка, царевну чтобы не пугать, в девичье своё пригожее обличье превратилась. И все, как было, царевне рассказала. Хотела Луняша братика взять и обратно лететь к батюшке своему. А малец сердечный, крепко уцепился за косы царевны. Припал к ней и плачет. Не хочет с царевной расставаться. А плачет оттого, что умерла матушка его. А когда присмотрелась Луняша к нашей царевне, так и поняла, почему малыш не желает с царевной расставаться! И сама, на нашу царевну глядя, расплакалась горючими слезами! Царевна-то наша годами постарше Луняры. Статная красавица. Коса русая до пят, глаза голубые. Лицо приветливое. Румянец на щечках, что розан-цвет пылает. Губы – как лепестки, ноздри – как крылья мотылька – тонкие, трепетные. И всем своим обличием вылитая мать-покойница Луняры и её братика. Только уж очень белолица и румяна наша царевна. Но в целом вылитая Луняры родная матушка, только зеленцы в лице не хватает. Оттого и не может малыш расстаться с царевной нашей. Смотрит на неё во все глазёнки. А слёзы льются и льются. Да и Луняра тоже рыдает. Как могла, глотая слёзы, объяснила она царевне, почему дитя оторваться от неё не может. Тут и наша царевна в слёзы, но поплакав, призадумалась и сказала:

– Не знала до сего дня, что дитя малое с Луны так легко прилететь может. И ты, Луняра, летаешь, как птица.

Раз уж так всё сложилось, не будем дитя томить. Давай я вместе с ним и с тобою слетаю к вам домой, и в колыбельку уложу, нежно, как родимая матушка. Убаюкаю. Вроде бы как печаль его сиротскую развею.

Уж такая сердечная девушка – дочка царская! Хорошая, добрая девушка, хоть и царевна!

И опять превратилась Луняша в Чудь-птицу-рыбь небывалую, а царевна с дитём в руках верхом меж ее крыльев уселась. Так вот и полетели они во дворец Хранителя всея Луны – родного отца Луняры и ее братика. Летели, летели и до самой Луны долетели. Там Луняра братика, дитя совсем зелененькое, спать уложила, спев ему колыбельную, которую ей матушка в детстве пела. И уж очень понравилось царевне в лунном дворце. Понимает, конечно, что царь-батюшка там, на Земле, в тревоге и печали пребывает, а от дитяти душой оторваться не может.

Но раз прибыл Афоня пред ясные очи Хранителя всея Луны и честно перстень вернул, испытания тяжкие превозмог – искупил вину, что на чужое позарился, значит теперь можно и домой возвращаться. И царевну во дворец проводить заодно. Ведь не по своей охоте, а по царскому указу в путь далёкий пустился. Пора отчитаться – честь по чести доставить домой беглянку. Долг перед царём и отечеством выполнить.

– Совесть очистил! Пора и честь знать – домой, на Землю возвращаться! – решил Афоня, ловя умолкающие чарующие звуки голоса Луняры, даже немного жалея, что окончились её танец и пение, которыми поведала она, с чего всё закрутилось-завертелось.

Афоня обернулся лицом к Хранителю всея Луны и с искренним почтением поклонился ему. Афоня хотел сказать все, что думает, что нужно бы ему царевну домой к батюшке доставить, а ему пора откланяться. Но Хранитель, словно прочел его мысли об этом, развёл руками и тоже в ответ запел. Да так, что от звуков голоса его рождались вихри. Эти вихри охватили Афоню, завертели. И он будто бы провалился сквозь дворцовый пол. Потом что было, Афоня помнил смутно. Только нежные звуки, похожие на колыбельную, то баюкали, то пробуждали его. А он всё летел, куда-то вглубь неведомой звездной тьмы, в самую сердцевину Луны. И вдруг шлёпнулся в озеро, словно сквозь плотные облака провалился на поверхность Луны. Тёплое, пахнущее, как парное молоко. Пригляделся. Зачерпнул пригоршню и подивился. Это и впрямь оказалось парное молоко. Вкусное и дивно пахучее. Тут вдруг он услышал детский плач и ласковый девичий голос:

– Баю-баюшки-баю! Не ложися на краю! Тихо, малыш, не плачь!

Оглянулся Афоня и увидел, что на берегу этого самого молочного озера девушка стоит, по-нашему белолицая да румяная. Длинная, заплетенная коса вдоль спины. Улыбается ему. А рядом карапуз зелёненький за подол её держится.

– Э! Да ты никак царевна и есть? – догадался Афоня.

– Да, я царевна, – ответила девушка.

– Здравствуй, царевна! Я за тобой прилетел! Загостилась ты тут! А на Земле царь-батюшка тоскует по тебе, переживает! Заждался тебя, царевна, батюшка твой, царь наш! Уж, почитай, который месяц ждёт не дождётся тебя домой! Пора возвращаться!

– Как так? – изумилась царевна. Ещё и вечер не наступил. Я только один день здесь. День, правда, долгий. Никак не кончится.

И то правда, свет кругом ясный, ни облачка. Только догадался Афоня, что находится он внутри луны, а не снаружи. Это снаружи тьма-тьмущая. Ночь нескончаемая. А здесь свет несказанный. Светит, сколько хочешь.

– Пора, царевна, в обратный путь собираться! – сказал Афоня царевне.

– И то верно. Пора! Жалко с малышом расстаться, – вздохнула в ответ царевна.

А малыш сразу реветь начал! Видно, понял, что прощаться время пришло с царевной, ставшей ему доброй и заботливой матушкой. А красота там была – необыкновенная. Цветы на глазах распускались с музыкой. У каждого цветка – своя музыка, как цвет или аромат. Цветы крупные, яркие, сочные. Лепестки как раскроются, дух испускают сладчайший. А внутри мякоть самого цветка вкуснейшая, вроде пирогов с начинкой. Куда там царским застольям да поварам!

А тут и Луняшка подошла. Взяла на руки малыша, братика своего младшенького, и стала благодарить царевну за то, что успокоила и утешила ребенка. Малыш сладко заснул у Луняшки на руках. И она шёпотом им сказала:

– Вот сейчас самое время нам возвращаться. Братик мой за столько времени впервые успокоился и так крепко заснул.

С этими словами Луняра положила малыша в колыбельку, что стояла на берегу молочного озера. Тихонько подняла руки над головой. Хлопнула в ладоши, и превратились они в прежние крылья. Вернулось прежнее её обличье, которое уж больше ничуть не пугало ни Афоню, ни царевну. Покрепче обняла Афоню и царевну. И все трое полетели.

Сколько летели – не приметили. Но вскоре очутились все трое посреди царского сада, между царским теремом и теремом царевны. Разметало их по траве, всех в разные стороны.

Вот ты и дома, царевна! Спасибо тебе за то, добрая душа, что помогла нам в нашем горе. Успокоила малыша! Но пора тебе домой, царевна! Царь-батюшка тебя заждался. Мы всегда будем помнить твою доброту! – услышал Афоня голос Луняры, которая прощалась с царевной.

Звала царевна обоих, и Луняру, и Афанасия, в терем царский. Награды Афоне сулила от щедроты душевной. Но для Афанасия самая большая награда, чтобы его испытания закончились. И поэтому он честно ответил царевне:

– Сколько я повидал богатств заморских! Видел кладовые вулкана, драгоценности океанских глубин, и понял: пока живёт человек на земле, зорки должны быть не только его глаза, чутки не только его уши, но и душа, и сердце всё видеть и понимать должны. Каждый человек – властелин незримых богатств необъятной земли. И кроме осознания этого счастья, все вознаграждения малы в сравнении с этим и только обременительны. Пусть остаются с теми, кому они в радость. А вот о чём, царевна, я тебя очень попрошу, так только о том, чтобы ты о моих младших братишках и сестрёнках позаботилась, пока я в пути буду!

И то верно: ему, столько повидавшему, какие там награды! Да ещё к тому же это была ночь полнолуния. И Луняре нужно было спешить к Хрусталь-реке.

Афанасий, как человек чести, девицу, будь она хоть Чудо-Рыба-звериная, одну отпустить не мог. Должен проводить! Словом, откланялись Афоня и Луняра. Простились сердечно и дружески с царевной.

Обратилась Луняра опять в Чудо-Рыбь. Расправила крылья. Афоня схватился за хвост её, и полетели они к Хрусталь-реке.

А когда прилетели к заветным берегам, опустились на землю, Луняра красотой своей словно осветила берега Хрусталь-реки. Чуть постояла среди высокой травы цветком нездешним и тотчас в мелкие звёздочки рассыпалась. И стоит вместо неё – ведунья-вещунья вековая. Седая, вечная, мудрая. Только угадывается среди черт лица прежняя юная красота Луняры. Угадывается и светится сквозь обличье дряхлой старушки. От нестерпимой жалости и боязни, что может и не вернуться её прежняя красота-младость, Афоня взмолился:

– Зачем душу мою терзаешь? Зачем опять старой такой стала?

А чтобы Хрусталь-реку стеречь от глаза завистливого, от глаза случайного. В ночь полнолуния, когда лик печальной и мудрой Луны отражается в водах Хрусталь-реки, начинается великое преображение. Течение реки замедляется, а вскоре вовсе замирает. Поперёк себя встают воды реки, превращаясь на глазах в грани прекрасного и сверкающего кристалла, хрусталя невиданного. Высоко-высоко до небес возвышается этот чудодейственный кристалл, лежащий меж берегов. На его гранях отражается всё то, что видела и видит Луна со своей высоты, глядя на Землю: переплетения судеб людских и целых народов. То, что она показывает, лиходеям знать нельзя. Потому что в знании того, что и как будет, сила огромная. С её помощью властолюбец управлять целыми народами может. Жадный до богатств человек может употребить во зло те откровения, что посылает в полнолуние Хрусталь– река. Глупец и того опаснее. И всякий, кто окажется в заветный час на берегу Хрусталь-реки, посвящается во все тайны, когда-либо бывшие на земле, и видит он их в истинном свете. Истинное знание даёт власть над людьми. Увидит, не дай Бог, злой человек и станет выдавать узнанное за свой якобы чудесный дар предвиденья или способность читать в прошлом. И люди в страхе перед этим непостижимым чудом станут поклоняться ему. Поэтому нужно беречь тайну Хрусталь-реки от людей, чтобы не было злого искуса власти. Для этого я и меняю обличье. В полнолуние я преображаюсь в Чудище – Чудь-Рыбину звериную. Если наблюдаю видения, посланные луной в заветный час Хрусталь-реке, и вижу, что грозит людям великая беда, – неприметной старушкой отправляюсь бродить по белу свету. Как могу, предупреждаю людей о грозящей опасности. Потому и зовут меня знающие люди ведуньей-вещуньей, – объяснила Луняра.

– Но ведь столько бед на земле случается? – возразил Афоня.

– А какая бы беда ни случилась, помни, что тебя, смертного, неведомо от какой ещё большей напасти Судьба уберегла, – ответила Луняра. – Всё, что показывает Хрусталь-река – не для баловства, не гордыню тешить, не для власти людской. Предостережение от худшего. А в красе – соблазн и людям, и мне самой. Потому и сторожу Хрусталь-реку ветхой старушкой. Но пора нам прощаться. Мне Хрусталь-реку хранить. Тебе к прежней жизни возвращаться. Видишь, уж полная Луна взошла? – сказала Луняра, опустившись к Хрусталь-реке и зачерпнув пригоршню воды.

Тут подлетели к Луняре птицы. И сели ей на плечи. И крылья у Луняры за плечами выросли. Потом к её ногам из воды выпрыгнули две рыбёшки. И вырос у Луняры хвост рыбий.

Подползла змея и обвила хвостом ноги Луняры. И вырос змеиный хвост вместо ног у неё.

Вылетел из леса орёл и закружил перед лицом Луняры, да вдруг растаял. И не стало у Луняры прежнего лица. Орлиная голова. Но смотрит на неё Афоня и чувствует, что прекрасный лик Лунной царевны, сколько бы обличий она не меняла, в сердце его крепко-накрепко поселился. И так там и живёт нетленный. И ничто уж не в силах его исказить. И красота её, как зерно в землю, упало глубоко в душу Афони. И живёт, и растёт в сердце его цветком дивным.

Вот и стала она Чудо-Рыбью, а голос её всё тот же.

Оглянулся Афоня вокруг. Вот ведь и идти ему пора. Залит лунным светом весь божий мир. И шелест травы, и вскрики ночных птиц, и хруст веток – всё сливается в голос ночи, и звучит любовным наговором, и чарует душу. Но понимает он, что куда бы ни пошёл он теперь, все мечты и помыслы будут только о ней, о Луняше прекрасной. Вся красота мира стала для Афони её лицом. Сделал шаг, поклонился ей на прощанье, а второй сделать не может.

– Эх! – говорит Афоня. – Видно, судьба моя эта Хрусталь-река. Сироты – братишки, сестрёнки без меня подросли. Камни драгоценные до конца жизни безбедное существование им обеспечат. Сам царь пестовать будет. Да и царевна – девушка сердечная, поможет младшим моим. Перстень я вернул. Дочку царёву домой проводил. Свободный я теперь, – решил Афоня. – Говори, Луняра, в чём я тебе помощником могу быть. Дело твоё нелёгкое Хрусталь-реку стеречь. А уж после того, что я испытал, всё мне теперь по силам, кроме скуки. Полюбилась ты мне, Луняра прекрасная! Горько мне, конечно, твои превращения наблюдать. Из красы-девицы в старушку превращаешься. Но ведь так и должно быть. Люди живут рядом и стареют. А ты время от времени опять молодой становишься. Об этом многие мечтают. Так что и с этим, если по уму рассудить, примириться можно, – рассудил Афоня, а Луняра рассмеялась:

– А то, что чудищем время от времени огнедышащим становлюсь? Это не смущает тебя, добрый молодец? – спросила она, и Афоня призадумался и сказал:

– Ну это, знаешь ли, моя красавица, тоже как посмотреть! – и он внимательно поглядел на её голову орлиную с клювом, на хвост чешуйчатый змеиный. Ещё немного подумал и сказал:

– Когда люди бок о бок долго живут, случается, что и ссорятся. А разозлённая жена, она ж страшней чудища. И уж если ругается, что огнём дышит! Так что милые бранятся – только тешатся! Всякое в жизни бывает. Так что и в этом вопросе у нас с тобой всё по-людски. Всё, как у людей.

– Что ж делать? В красе соблазн. И людям, и мне. Может быть, не видел бы меня в истинном свете, не остался бы у Хрусталь-реки навеки, – ответила Луняра. Но в ответ Афоня воскликнул в надежде на добрый ответ Луняры:

– Позволь мне вместе с тобой Хрусталь-реке служить!

– Что ж, будем вместе доброму делу служить! В полнолуние, когда я в девичьем обличье, будем вместе на Хрусталь-реку смотреть. Нужны людям во спасение предупреждения Хрусталь-реки. В помощь подсказки её. Да и время настало. Смотри…

И действительно, стемнело всё вокруг. Звёзды зажглись на небе. И великое молчание, словно стеной, окружило их. Всё замерло вокруг. Среди звёзд появилась Луна. От неё, словно перст светоносный, упал луч на середину Хрусталь-реки. И началось дивное преображение. Забурлила река. И воды её подниматься стали сверкающими пластами над гладью реки. И на глазах стали эти пласты превращаться в грани растущего из реки огромного кристалла. Этот кристалл продолжал расти и расти. Граней становилось всё больше и больше. И на каждой грани творилось таинство видений – происходили события и прошлого, и настоящего, и будущего. Увидел Афоня на тех гранях, как разворачивались великие события, которые определяли на долгие годы судьбу Мира и жизни людей. Одновременно отражались и важнейшие события и жизни всех живущих на свете. Промелькнули в непрестанном потоке людских судеб и матушка его с батюшкой. Всё прожитое ими от младенческих лет до последних дней предстало пред ним. Все жизни, прожитые на земле, сплетались воедино и были равнозначны во всём представленном на гранях этого чудесного кристалла. И себя он увидел зацепившимся за Чудь-Рыбу, зверя неведомого. И малое, и великое – всё равнозначно стало. Всё отразила Хрусталь-река. И что претерпеть Отечеству предстоит, он тоже увидел в проплывающих по граням кристалла видениях. Внимательно глядя на всё это, он осознал, каким счастьем одарила его Судьба: быть всему миру людскому в помощь. И он сказал:

– Вот я и буду по белу свету бродить. И когда и куда нужно – весть-предупреждение нести людям! То, как сказку, людям поведаю. То буду рассказывать, что всё это – сны вещие. Подсказка в беде нужна! А уж в полнолуние – возвращаться к Хрусталь-реке буду. Чтобы подсказки смотреть и разносить их людям. Жаль только, что из нас двоих только ты вечная. А я поживу-поживу и стариком стану. Боюсь, наскучу я тебе! А потом и вовсе умру, как полагается! – горестно закончил Афанасий, в то время как чудо-кристалл остановился в своём росте. И картины событий стали тускнеть. Луна поблёкла. И Афанасий только теперь заметил, что ночь уже на исходе. Звёзды на светлеющем небе стали бледнее. Сокровенное молчание ночи отступило. И всё вокруг наполнилось звуками предрассветного утра. А кристалл сначала предстал горой воды, а потом быстро опустился вниз. Вскоре вода в реке потекла привычно вдоль своего русла, как обычная речка меж берегов.

– Нет. Коль уж твёрдо твоё решение у Хрусталь-реки остаться и доброму делу служить… Будешь и ты теперь бессмертным! – сказала Луняра.

– Свят! Свят! Что ты такое говоришь, красавица моя?! – изумился Афоня.

– Склонись над Хрусталь-рекой в том месте, где ещё отражается Луна, и сделай три глотка, – повелела Луняра.

Афоня к чудесам почти привык, но уж тут душа замерла, предчувствуя что-то невиданное. Он сделал всё, как повелела Луняра. У самого берега Хрусталь-реки плескалась и искрилась лунная дорожка. Вошёл он в прохладную летнюю реку. Склонился к отражению. И зачерпнул пригоршню воды из Хрусталь-реки. А только вода в том месте, где луна отразилась, точно огонь. Испугался Афоня, но превозмог себя, три глотка сделал. Откуда ни возьмись, среди звёздного неба молния. Она ослепила и ударила Афоню. Он замертво упал в воду.

Очнулся на берегу. Над ним склонилась красавица его, ненаглядная Луняра, и радостно шептала:

– Вот теперь, друг мой, вместе мы навечно. Старость нам не страшна. Смертушка нас в гости не дождётся.

Оглянулся Афоня и увидел печальный и мудрый лик вековечной Луны, смотрящей на землю с материнской любовью и тревогой. И вся-то красота мира здешнего словно слилась и отразилась в красоте его Луняры. И звуки вод Хрусталь-реки, в которой слышатся звуки других рек, морей, дождей, голос ночной птицы, шёпот ночи – вся музыка звучанья жизни слилась в звуке голоса его любимой Луняры. А Луняра склонилась над ним и прошептала:

– Спасибо, что не побоялся. Теперь ты, преодолевший страх, бессмертен. Полнолуние заканчивается. Пришло время нам прощаться. Тебе пора в путь, – вздохнула Луняра.

Теперь у Афони было зрячее сердце бессмертных. И по сей день живут они. И счастливы любовью друг друга. И верно служат заветной Хрусталь-реке.

Бродит Афоня среди людей по белу свету. Сказки рассказывает. Предсказывает. Беду от людей не раз отвести удавалось. Уж сколько поколений на его глазах сменили друг друга, а он всё тот же Афоня. Весёлый и неприметный. И всё та же красавица его, Луняша, – хранительница тайн людского оберега. Из века в век сидит на берегу и всматривается: что-то ещё предскажет Хрусталь-река?

Зеркало

Удивительный сон приснился молодому немецкому ученому Иеронимусу. Бегал он зимней ночью босой по воде в незнакомых ему местах. И сам с удивлением рассматривал, как осторожно, на цыпочках он ступал по тёмной воде, отражающей звезды. Сначала было ему страшно, потому что боялся провалиться в воду и распугать проплывающий под его ногами косяк рыб. Но он не падал. Не тонул Иеронимус. А ступал всё увереннее, понимая, что может не только ходить по воде, но и бегать. Что сможет догнать смеющуюся босоногую красавицу, которая приплясывала, бегая по воде прямо у него на глазах, и кружилась вокруг Иеронимуса, что-то напевая на чужом ему языке. Словно дразнила, заставляя и его осмелеть и бегать по воде, так же, как и она, поднимая следом за собой целый столб брызг. Но сверкающие капли воды не падали вниз, сливаясь с водой, а летели дальше, всё выше и выше. До самого неба, превращаясь в сверкающие звезды. А от их яркого света становилось светло, как днём. И, догоняя красавицу, Иеронимус смог рассмотреть, что бежит он за нею по глади озера. Всё это он видел впервые.

Но свет этих звёзд становился всё ярче и ярче, пока не стал нестерпимо слепящим. Иеронимус зажмурился, потёр глаза и… проснулся.

Утреннее солнце протянуло свои лучи в окно его домашней химической лаборатории.

Накануне он засиделся допоздна над бумагами, исписанными только ему самому понятными формулами, расчётами и выводами. Да так и заснул сидя, опустив голову на сложенные на столе руки.

Он вскочил и стал собираться на лекцию в Университет, где он преподавал химию.

Иеронимус был всегда очень собранным, внимательным и аккуратным молодым ученым, преподающим в университете Вюртенберга. Он – вчерашний студент этого же университета, был уважаем и студентами, и профессорами. И никогда раньше Иеронимус не опаздывал на занятия.

Но с этого дня что-то изменилось в его жизни. Он стал часто глубоко задумываться посреди лекции, мысленно уносясь куда-то вдаль, с блуждающей улыбкой на устах, глубоко погруженный в мир своих грёз. Стал рассеян. И почти всё свободное время просиживал в университетской библиотеке, копаясь в словарях языков разных народов. Пока однажды не нашел то, что искал. Он убедился, что та дивная красавица из его сновидения, которая пела ему диковатыми, но напевными на слух словами, пела на русском языке. И всё, что он видел в том сне, происходило в России. Он стал живо интересоваться всем, что было связано с этой далёкой страной. И увлекся изучением русского языка, с нетерпением ожидая новостей оттуда. Вырезал статью из газеты, где написано было об открытии московского Университета в 1755 году, и там же была напечатана гравюра с изображением здания Университета.

Эту гравюру Иеронимус повесил на стене в своей лаборатории.

Иеронимус был человеком, для которого мир научных идей, поисков, дерзких мечтаний и открытий был куда дороже и интереснее тихих размеренных буден. Пожалуй, это и было основной причиной того, что он начал спешно упаковывать любовно оборудованную домашнюю химическую лабораторию. Начистил до блеска медные пуговицы нового сюртука и уложил в дорожный сундук. Он собирался в путь.

Новые ботфорты, принесенные сапожником, изготовление которых он заказал еще три месяца тому назад, оказались как нельзя кстати. И Иеронимус, обрадованный тем, как хорошо сапожник выполнил заказ, тотчас же расплатился с ним. Иеронимус сердечно попрощался со стариком, который делал обувь ещё его отцу и деду.

Старый сапожник был озадачен тем, что Иеронимус, упаковав свой небогатый гардероб и книги, готов столь внезапно покинуть милый славный Вюртенберг, прервать преподавание в университете. Он спросил Иеронимуса:

– Ради чего? Куда Вы так спешите, молодой человек?

– Я нужен там! – ответил Иеронимус, указав ему на газетный листок с гравюрой и статьей об открытии московского университета. Потом он осторожно отколол его от стены и бережно положил сверху в сундук с рукописями и книгами вместе с недавно купленной гравюрой, на которой был изображен его родной Вюртенберг в грозу.

– В путь! В путь! – стучало его пылкое сердце и звало в дорогу.

Выехал он из Вюртенберга ранним утром. Засветло, когда город спал безмятежным сном, словно укутанный заботливо лоскутным одеялом, своими густыми пестрыми осенними садами, украшенными спелыми красными, желтыми и зелёными яблоками, прекрасными осенними цветами.

Убаюканный дорожной тряской и заунывным поскрипыванием колес, Иеронимус глубоко заснул, просыпаясь время от времени на приграничных станциях, где его будили для проверки документов.

После этого он засыпал, каждый раз надеясь, что повторится тот дивный сон с босоногой красавицей, танцующей и бегающей по воде озера среди зимы. Но всякий раз он засыпал крепко, без снов. Пока вдруг однажды, проснувшись, не увидел, что за окошком его повозки бескрайняя русская зима сменила уютные городки Европы. Иеронимус, вздрагивая от холода, плотнее запахнул лацканы камзола. Потом согрел своим дыханием кружок в середине замороженного стекла оконца повозки, чтобы растаял лёд. И потер подтаявшую наледь теплой ладонью для большей прозрачности, чтобы полюбоваться перекатами заснеженных холмов и оврагов. Смотрел, как мелькали за окошком ели-исполины в снежных тулупах. Чистота белоснежных снегов – точно белый лист, уложенный и тщательно расправленный по этим холмам и равнинам самим Господом Богом, чтобы написать на нём что-то сокровенное, но отчего-то он всё медлил нарушить и эту белизну, и снежное безмолвие. Бесконечное безмолвие, среди которого продвигалась вперед затерявшаяся повозка с Иеронимусом внутри, стремящимся к своей цели. Снег, снег искристый, бескрайний снег! Запряженная лошадь была изнурена долгой дорогой. На козлах сидел кучер, закутанный в огромный тулуп с высоко поднятым воротником. Сиреневые сумерки сгустились до синевы, а вскоре и совсем стемнело. Вдали виднелся высокий холм и растущий у его основания старый мощный дуб. Как только повозка Иеронимуса поравнялась с дубом, из дупла выскочил человек самого безобразного вида: весь всклокоченный, в красной атласной рубахе, с топором, заткнутым за широкий пёстрый кушак. Он палил из двух пистолетов разом. И ужасно ругался!

Кучер, сбросив свой тулуп, молил о пощаде. Но разбойник явно хотел поживиться большим. Он подбежал, перепрыгивая через сугробы, к повозке, чтобы распахнуть дверцу. Но его опередил сидящий внутри Иеронимус. Он высунулся из открытой разбойником дверцы и негромким, явно спросонок, голосом спросил:

– Почему такой шум? Это Москва? Мы приехали?

– Приехали! Приехали! Ха – ха – ха! Слазьте, ваше благородие! – ответил разбойник, грубо схватив за лацканы немецкого сюртука растерянно озиравшегося из повозки ученого, и резко, одним рывком вышвырнул Иеронимуса из повозки.

Барахтаясь в снегу, Иеронимус закричал в ответ на это:

– Как вы смеете?!! Я есть немецкий ученый! Какая грубость! – успел возмутиться ученый, падая второй раз в глубокий сугроб лицом от полученного сильного удара. Но злобный бородатый и взъерошенный верзила вместо ответа грубо рявкнул:

– Что везёшь? Где деньги?!! Где золото?!! – рычал разбойник. И для подтверждения нешутейности всего происходящего пару раз выстрелил в воздух. Не дожидаясь ответа, он влез внутрь повозки Иеронимуса. И стал там рыться в поисках наживы. Но, вскрывая коробку за коробкой, всякий раз оставался недоволен содержимым. Просмотрев добычу, разбойник выбрасывал её из повозки на снег. Он совершенно озверел от досады на зряшность своих поисков. И выпрыгнул из повозки, чтобы допытаться у этого ученого, где же настоящие заграничные ценности. По его разумению, повозка была битком набита совершенно бесполезными вещами: какими-то склянками, банками с порошками, непонятного назначения железками. Таинственными для него устройствами и механизмами.

От страха кучер был ни жив ни мёртв, но улучил момент, когда разбойник разбирал и вышвыривал содержимое из повозки, оставляя всё валяться на снегу, и, хлестнув покрепче лошадь, умчался прочь.

Разбойник стрелял ему вдогонку, но… Но кучер оказался смекалистым и проворным. Вскоре и он, и повозка совсем пропали из виду, затерялись где-то за искрящимися сугробами.

– Ох! Удрал! Да с другой стороны, что с него возьмешь? Хорошо, что тулуп остался! – порадовался хотя бы этой наживе разбойник и поднял тулуп кучера. Отряхнув его от снега, надел на себя. И даже подобрел и успокоился. А вот Иеронимус был просто в отчаянье от всего происходящего. Он выкрикивал разбойнику свое негодование, пытаясь помешать ему:

– О Майн готт! Что вы натворили?! Вы разгромить мой лабораторий! Я химик! Как мне теперь работать! – вдруг услышал разбойник негодующий голос учёного у себя за спиной. Услышанное заставило его задуматься. Он подошел к учёному, пытавшемуся окоченевшими от холода пальцами собрать утонувшие в снегу книги, колбы, коробки с химикатами, микроскоп и многое другое, что составляло гордость домашней лаборатории Иеронимуса.

И, почёсывая то бороду, то затылок, разбойник в задумчивости переспросил Иеронимуса:

– Так говоришь, ни денег, ни золота у тебя нет?

– Найн!!! То есть – нет!!! Нихт! Я есть немецкий учёный, химик!

– Ах! Ты химик? – почему-то улыбаясь, уточнил разбойник.

– Я! Я! Я! Я – есть химик! – пояснял учёный, в надежде быть понятым.

Погодь! Так ты же – то, что мне и нужно! – чему– то вдруг обрадовался разбойник. И, приставив пистолет к виску онемевшего от испуга учёного, приказал ему идти, куда он ему прикажет. И Иеронимус подчинился.

– Я только бедный учёный! Я приехал работать для русской науки. Я уважайт русский наука!!! Денег – найн! Денег – нет! – бормотал, направляемый дулом пистолета разбойника молодой окоченевший и от холода, и от страха Иеронимус.

– Раз нет – и ладно! – ответил разбойник. – Ты иди, не спотыкайся. Будешь у меня в пещере сидеть – золото варить будешь! – пояснял он.

– Как варить золото?!! – оторопел Иеронимус.

– А я почём знаю – как? Ты ученый, ты и должен всё знать. Я вашим премудростям не обучен. Академиев не кончал! – сурово ответил разбойник.

– Но я не умею… варить золото! – взмолился Иеронимус.

– Не умеешь – научишься! Там у меня один уже сидит. Варит золотишко как миленький.

– О! Нихт не понимайт! Сидит милэенький и… варит золото! О! Россия – страна чудес! Но я согласен, это интересно для науки! – вдруг выпрямившись, сказал ученый и сам решительно шагнул вперед.

– У меня там, в пещере сидит один ученый. Но только нашенский он. Кудесник он. Золото варит настоящее. Сразу монетами. Отличное, сразу царской чеканки! – пояснил разбойник.

– Не верю!!! Это, наверное, по-русски – фальшивомонетчик? – изумился Иеронимус.

– Да нет! Зачем обижаешь? Говорю тебе – отличной чеканки! Уж я чего только не покупал на эти монеты. Настоящий умелец варит! – даже как-то обиженно ответил разбойник.

– О! Майн готт! Из чего варит?! – спросил ученый почти шепотом.

– Да из чего принесу, из того и варит. Из шишек еловых, из снега талого, из камней придорожных. Сухих трав, берёзовых веток. У меня не забалуешь! Из чего прикажу, из того и сварит! – гордо ответил разбойник.

– Не может быть! И химия, и физика достигли небывалых высот. Но есть наука, и не можно варить золото из еловых шишек и березовых веток! – бормотал немецкий учёный, прикладывая снег к скуле, побаливающей после удара кулаком разбойника. Но шёл, ведомый разбойником прямо к дубу.

Разбойник вдруг обиделся на последние слова ученого:

– Ты чё?!! Мне не веришь?! Да это ваша наука бессильна! А у нас тут – Россия! Тут всё может быть! Понял?!

– О! Это и есть – русское чудо! Ради этого я и покинул милый Вюртенберг! Ради науки я готов на все! Веди меня к твоему кудеснику! – сказал ученый.

– Так уж пришли! – ответил разбойник, грубо втолкнув его прямо в дупло дуба, невероятно высокого и необъятного, широко раскинувшего чернеющие ветви, припорошенные снегом. Оказалось, что это дупло было лазом в пещеру, вход в которую был внутри завален огромным камнем вроде большущей пробки. И ещё вход был заперт на здоровенный засов, вколоченный прямо в дуб и обмотан крупными и тяжелыми цепями. Иеронимус с трудом протиснулся по узкому лазу, ведущему вглубь пещеры.

Вдруг резкий свет ударил ему в глаза. После ночной тьмы Иеронимус, ослеплённый ярким светом, зажмурился.

Довольно просторная внутри пещера ярко была ярко освещена укрепленными по бокам факелами, вставленными в расщелины между камнями. Отсветы пламени плясали под сводами, отбрасывая замысловатые тени. Посреди пещеры горел разведенный костёр, над которым висел ни на чем не закрепленный обширный чан. Он покачивался сам собой и кружился над костром то в одну, то в другую сторону.

Иеронимус, привыкнув к яркому свету, присмотрелся внимательнее, полагая, что это ему померещилось от усталости. Повыше, почти у самого свода пещеры, оказалось сквозное отверстие, через которое были видны звёзды на ночном небе. Через это же отверстие проникал свежий воздух и улетал дым от костра в холод зимней ночи, такой далекой и недоступной здесь внутри пещеры, под дулом пистолета разбойника.

В чане, самом по себе висящем над костром, что-то бурлило и кипело. Пар улетал вместе с дымом.

Седовласый длинноволосый старик в холщовом одеянии, украшенном вышивкой, колдовал, почти танцуя вокруг этого чана.

Он поднимал высоко над головой руки с ветками, с еловыми шишками, с какими-то травами. Время от времени он бросал их в чан, что-то приговаривая, бормоча, а иногда даже выкрикивая, словно в забытьи.

Разбойник и его пленник замерли, рассматривая этого человека и его таинственные действия, которые он не прерывал, несмотря на их появление.

Что-то причитая, он поднял лежащий на земле тяжёлый черпак с длинной ручкой и стал помешивать это варево. Потом зачерпывал, явно пытаясь что-то выудить со дна чана. И, наконец, очень довольный, что зачерпнул то, что ему было нужно, достал из чана и поднёс дымящийся черпак поближе к разбойнику. Тот вне себя от радости завопил:

– Золото! Гляди, ученый-мочёный!!! Это же золото! Настоящее золото! – вопил от радости разбойник.

И с этими словами разбойник совал пятерню в этот кипяток, обжигаясь, чертыхаясь, но продолжая радоваться! Наконец ему удалось извлечь то, чего он так ждал. И действительно, это была золотая монета. Одна из тех, что имели хождение по России того времени.

Иеронимус смотрел на это с изумлением, но просто поверить не мог своим глазам. Настоящая монета! Не самородок, не слиток. Монета! Чеканная русская монета!

– А!!! Видал! А??? Так что – давай, учись! Вдвоем вы мне ещё больше наварите золота! – радовался разбойник золотой монете. Потом он обратился к кудеснику:

– Вот, знакомься, кудесник! Привел тебе иностранного помощника! А вот это всё я принёс вам, из чего вы мне золото варить будете! – сказав это, разбойник опустил на землю ящики из разгромленной им лаборатории Иеронимуса. Ящики, которые он все же прихватил с собой по свойственной ему жадности. Оглянулся и продолжил откровенничать:

– Теперь вас двое – ученых. Так что завтра приду в это же время и… Чтобы две монеты для меня сварили! Как-никак, а за постой нужно платить! Ха-ха! А не будет завтра сварено две монеты, сварю твою курицу и съем! Ха-ха-ха!!!! – с этими словами он подошел к подвешенной клетке с какой-то яркой диковинной птицей, которая по приближении разбойника в страхе заметалась по клетке, отчаянно защебетала. Потом разбойник высыпал на пол принесенную за пазухой красной атласной рубахи груду шишек и обыкновенных булыжников. Это было то, из чего предстояло варить золото.

Кудесник посмотрел на принесенное добро вполне одобрительно. И довольный разбойник, подбрасывая еще горячую монету на ладони, ушел из пещеры, затворив выход огромным валуном, для верности укрепив его большущим засовом.

Как только он покинул пещеру, Кудесник бросился к ученому с вопросами.

– Кто Вы? Как Вас угораздило попасть в такую беду? – Иеронимус рассказал все по порядку. Но Иеронимусу самому не терпелось поскорее расспросить обо всем увиденном в пещере. Но Кудесник, не дослушав его, обратился к сидящей в клетке птичке:

– Доченька! Видишь, устал человек с дороги. Ему умыться нужно. Поухаживай за гостем.

– Конечно, папа! – ответила ему птичка нежным и кротким девичьим голосом.

И, несмотря на частые прутья плетёной клетки, эта птица легко выпорхнула наружу. Подлетела к изумленному Иеронимусу, сев у его ног.

Теперь Иеронимус смог рассмотреть ее как следует. Крылья и хвост птицы были украшены какими-то неведомым узором, очень напоминающим вышивку. Что особенно поразило Иеронимуса, так это то, что ее изящную пушистую головку украшали висящие по бокам серьги! Серьги с кораллами и яркой бирюзой. Красивые девичьи серьги. А на её птичьих лапках болтались… кольца. И птичка тоже смотрела на Иеронимуса очень внимательно. Вдруг к птичке подползла ящерка. Юркая зеленая ящерка, что само по себе было удивительно морозной русской зимой. Да мало этого. Эта ящерка в пасти держала две золотые монеты. Точь-в-точь как те, что выудил со дна кипящего чана кудесник для разбойника.

Кудесник очень обрадовался, увидев ящерку:

– Молодец, сынок! Экий ты у меня смышленый и проворный! Вот ведь посмотри, мил человек! – сказал он Иеронимусу, поглаживая ящерку, которая тоже внимательно рассматривала Иеронимуса:

– Смотри, друг Иеронимус! Только услышал мой сынок, что на завтра разбойник повелел две монеты «сварить», так уж сбегал и принес две золотые монеты из дома. Вот ученик мой достойный!

Но, видя, как от изумления Иеронимус онемел, глядя широко раскрытыми глазами то на красивую птичку, то на зелёную ящерицу, Кудесник пояснил:

– Не удивляйся, мил человек! Это детки мои. Вот сынок мой. Зовут его Велемир! – Как только он произнес это, ящерка на глазах рассыпалась множеством мелких звёздочек, превратившихся в золотистый туман. Когда же туман рассеялся, перед Иеронимусом стоял мальчик в рубашке с искусной вышивкой, узор которой напоминал рисунок на оперении диковинной птицы.

Но потрясающим чудом выглядело превращение, которое последовало сразу за первым. Кудесник протянул руку к птичке и погладил и ее по сложенным крыльям, сказав:

– А это доченька моя, Любавушка. Тоже ученица моя и славная помощница в моих делах! – пояснял Кудесник, нежно дотронувшись до головки птицы, после чего золотой туман окутал и эту птицу. А чуть позже в тумане этом появилась сначала неясная фигура девушки. Когда же она стала отчетливо видна, глаз невозможно было отвести от такой красоты. Стройная ясноглазая девушка стояла перед Иеронимусом. В руках, украшенных теми самыми перстнями, что приметил Иеронимус на лапках птицы, она держала чашу с водой и белое полотенце. Длинный ее сарафан был чудесно расшит узором, повторяющим узор ее бывшего оперения. Она была удивительно похожа на ту красавицу в его незабываемом сне, который видел он в милом Вюртемберге.

Она намочила полотенце и протёрла им лицо Иеронимуса. Потом протянула ему эту серебряную чашу, и он омыл в ней руки. Что уж за вода или отвар находился в чаше, но после этого омовения Иеронимусу стало так приятно, словно он был не путником, изнуренным неожиданностями далёкого и опасного путешествия, а долго и славно отдыхавшим человеком. Или словно проснулся после хорошего, крепкого сна. И на душе, и во всем теле появилась легкость.

– Кто Вы? – первое, что спросил Иеронимус у Кудесника.

– Я-то сам – Любомудр! А это, я тебе уж говорил, сынок мой – Велемир, дочь моя – Любава. Сам я – Кудесник. А пленил и привел тебя сюда к нам – разбойник– лиходей. Тебя-то как сюда занесло? – усмехнулся Любомудр.

– А золото? Как вы варите золото??? Вы его варите или нет? – спросил Иеронимус.

– Хм!…золото. Нет, не варим мы золото! Не до глупостей нам. Дело у нас тут важное есть. Золото варить нам времени нет. Да и не всё моим знаниям подвластно.

– Ничего не понимаю! – воскликнул Иеронимус. – Вы здесь в плену. Золото доставали из чана. Я сам видел. Потом – мальчик, ящерица с двумя монетами. – бормотал, пытаясь понять, Иеронимус.

Кудесник рассмеялся, видя озадаченность Иеронимуса:

– Да! Дело-то на самом деле простое. Я тебе объясню. И помощь нам твоя ой как нужна. Но всё по порядку. Этот разбойник захотел ограбить нас. Влез в наш дом, а поскольку давно уже досаждал он нашей округе своими безобразиями и разбоями, то мы сделали вид, что одолел он нас, что он нас в плен взял. Чтобы попасть в место его потаенное. Это нам для пользы дела нужно – быть в том самом месте, где он злодейства свои замышляет и осуществляет. Чтобы не учинил чего над детишками моими, превратил я их – дочь в птицу, сына в ящерицу. Чтобы рядом они были, помощнички мои верные! А в то же время вроде как невидимыми для разбойника оставались.

А золото? Так это сынок мой приносит. Он домой, когда нужно, бегает и приносит из заветного сундучка. Плохо только то, что монеток-то припасённых в дому маловато осталось, всего-то теперь до следующего полнолуния и хватит. Но ничего, не пугайся, мил человек! До полнолуния хватит! Это мы для отвода глаз вроде бы как золото варим для этого дуралея, ему на радость. А на самом деле мы тут совсем другим делом заняты. Это дело поважнее, чем золото «варить».

Уж очень распоясался этот злодей – разбойник! Зло пресечь нужно! А как? Вот вопрос! Мы не душегубы какие-нибудь, чтоб взять да и порешить его. Мне душу за него свою губить? Нет, не желаю этого. А злодейство, совершенное даже ради искоренения злодейства, всё равно злодейством и останется. А значит, только одним злодейством на свете больше станет. Вот о чём думал я долгие дни и ночи. Вот и надумал. Надумал я использовать древнее знание, которое перешло ко мне еще через моего пра-пра-прадеда. Суть его заключается в том, что каждый человек выбирает, на какой стороне ему жить, на тёмной или на светлой стороне. Злодей – часть силы Зла. А светлый человек – часть общего вечного Света. А вся-то жизнь и есть сплошное испытание ради этого выбора. А разбойник этот совсем погряз во тьме злодейской… Нужно его этой тьме и отдать. Нечего ему на свету, среди хороших, светлых людей делать!

Слушая всё это, Иеронимус чувствовал, что ему становится как-то не по себе. И он спросил Кудесника шёпотом:

– И что же Вы будете делать, нечто магическое? – спросил он, чувствуя, что лоб его покрывается ледяным потом.

– Магическое или нет – этого я не ведаю. Но наше народное средство для этого имеется. Но кое-чего не достает, – горестно вздохнув, сказал Кудесник.

– Чего же не достает? – спросил у задумавшегося Кудесника Иеронимус. И тот с досадой ответил:

– Зеркала! Сынок нёс из дома. Но какие его силенки! Разбил. А новое сотворить не из чего сейчас. А без зеркала ничего не выйдет, – пояснил Кудесник Любомудр Иеронимусу.

– О! Майн готт! Я вёз целую лабораторию. Мы можем своими силами сделать Амальгаму. И сделать настоящее зеркало! И, если это единственное препятствие… Но! – и он опустил скорбно голову, произнеся вслух:

– Но я в плену! А разбойник все выбросил прямо в снег. В эти высокие сугробы, и до весны ничего не найти. Но! Посмотрим, может быть, в том ящике есть необходимое для создания Амальгамы.

Все эти скляночки, реторты он бережно перебрал. И остался очень доволен. Иеронимус был очень рад, что многие материалы сохранились. Несмотря на то, что многие реторты и склянки с нужными химикатами разбились, все, что нужно для создания зеркала, осталось. Так что можно было приступать к работе. Они оборудовали прямо здесь, в пещере, лабораторию, чтобы сделать настоящее зеркало, высотой в человеческий рост. И приступили к работе. Во время работы Иеронимус спросил у Кудесника Любомудра:

– Вы сказали, что монет хватит только до следующего полнолуния? Почему так важна для задуманного Вами дела ночь полнолуния?

Потому что свет лучей, исходящих от Луны, в полнолуние обладает великой силой. Луч лунного света проникнет в отверстие под сводом пещеры и коснется поверхности зеркала. А поверхность зеркала мы намажем чудодейственным составом, который преобразится, когда луч Луны коснётся его. И произойдёт то, ради чего мы пошли в плен к разбойнику в эту пещеру. А теперь нам нужно спешить! Ведь ещё нужно успеть до полнолуния не только зеркало сделать, но и всю поверхность этого зеркала покрыть вот этим, – сказав это, он достал из-за пазухи висящий на толстом кожаном шнуре плоский небольшой, похожий на ладанку, пузырёк из стекла в серебряной узорчатой оплётке.

– Такой маленький пузырек?! – изумился Иеронимус.

– Это он с виду такой маленький, а умещается в нем дюжина самых страшных болот и трясин. Придет время, увидите! – таинственно закончил Кудесник Любомудр.

И действительно, как только зеркало оказалось готово, Любомудр снял пузырёк с шеи и открыл его. В пузырьке что-то загремело, забурлило, послышались стоны и крики о помощи. Иеронимус склонился над пузырьком Кудесника Любомудра. И прислушался, пытаясь понять, что же доносится из этого крошечного пузырька Кудесник хотел объяснить Иеронимусу что-то, но послышался скрип и грохот отодвигаемого засова и камня, которыми был затворен вход в пещеру. Это возвратился разбойник за новым «варёным золотом». Любомудр быстро заткнул пузырёк и спрятал его за пазуху.

Потом достал две монеты, принесенные его сыном Велемиром, и бросил их в котел, стоящий посередине пещеры.

– Делай все, как я буду делать. Повторяй за мной! – успел шепнуть Иеронимусу Кудесник Любомудр, протянув руки к своим детям и слегка коснувшись их лбов ладонями, отчего они сразу превратились: она – в птицу, полетевшую в плетёную клетку, а сын – в зелёную ящерицу, проворно спрятавшуюся среди камней в пещере. А Любомудр подошел с причитаниями к котлу.

Кудесник сделал какие-то магические движения руками. И тяжелый чан поднялся в воздух невысоко над земляным полом и, словно подвластный и послушный каждому движению рук Кудесника, плавно покачиваясь, стал кружиться то в одну, то в другую сторону. Иеронимус, стараясь не отставать от него, повторял все его движения. Любомудр нагнулся и дунул, что-то выкрикнув куда-то в землю, и под чаном вспыхнул огонь. Вода закипела в чане тотчас же. И повалил густой пар.

Кудесник двигался вокруг чана плавно, точно танцуя неизвестный танец с закрытыми глазами. Вдруг замирал, словно в глубоком забытьи, но вдруг открывал глаза, резко взмахивая руками так, словно привлекал к себе неведомые силы. Произнося при этом то громче, то едва слышно заклинания. Иеронимус с трудом поспевал повторять за ним похожие движения и бормотания, с удивлением рассматривая и то, как поднялся чан над самим по себе вспыхнувшим костром, и то, как в этом чане, словно повинуясь магическим движениям Кудесника, вода кипела, часто меняя цвет. Это было прекрасное и чудесное зрелище.

Разноцветный пар столбом поднимался и улетал в отверстие в своде пещеры. И разбойник смотрел на происходящее, как завороженный, опустив пистолеты.

По лицу его бродила улыбка. Но он спохватился и строго спросил их:

– А где же золото?!

Кудесник, услышав это, нагнулся и поднял одну из валявшихся еловых веток. Потом поднял её высоко над головой. Потом трижды взмахнул ею. И… она превратилась в обычный кухонный половник с длинной ручкой. Так же продолжая кружить в чародейских плясках вокруг крутящегося чана, он время от времени зачерпывал этим половником в поисках монет, лежащих где-то на дне. Какое-то время ему пришлось еще покружить, но после нескольких попыток он всё же удачно зачерпнул. И обе монетки сверкнули в половнике.

Любомудр протянул разбойнику половник с глубоким, нарочито торжественным поклоном.

Разбойник, обжигая пальцы, бросился доставать их, подмигивая Иеронимусу:

– Вот! Гляди, учёный-мочёный! А ты не верил, что из чего принесу, из того и сварите золотишко, мне на радость! Ой! Хорошо! Две монеты сразу! А! Правильно я сделал, что вас двоих сюда засадил! Больше золота мне наварите!

Довольный разбойник собрался было уже уходить, но увидел их зеркало.

– А это вам зачем? – изумился разбойник, пытаясь пригладить свой вихрастый чуб перед зеркалом.

– А это мы тебе подарок подороже золота готовим. При твоей разбойнической жизни не с кем тебе по душам поговорить, вся твоя-то жизнь в бегах. От людей, которым зло принес, прятаться нужно. А в этом зеркале будешь видеть все, что захочешь. Девки веселые песни петь тебе будут и пляски плясать. Далекие края увидишь. А в полнолуние – особую силу это зеркало обретает. Оно предсказывает будущее. Так что ждем тебя в полнолуние, ближе к полночи. Увидишь зеркало во всей красе расчудесной.

– Да ну? – подивился разбойник и, подумав, добавил, поигрывая монетками на своей широкой ладони:

– В полнолуние? В полночь? Хм! Ждите! Приду! – и с этим удалился из пещеры, заперев их крепко накрепко, как и прежде.

Как только он ушел, все вернулись к зеркалу. Кудесник Любомудр отворил пузырёк. Но в этот раз рев бушующего потока буквально оглушил Иеронимуса. А еще более удивительным было то, что в таком крошечном плоском пузырьке, что Иеронимус принял его за ладанку, содержалось столько таинственной чёрной воды, что, сколько ею ни умащал Любомудр поверхность зеркала, казалось, ее нисколько не уменьшалось.

Иеронимус не выдержал и спросил Любомудра, который в это время с какими-то заклинаниями, не прерываясь ни на минуту, всё растирал по поверхности зеркала содержимое пузырька, отчего звуки и запахи болот становились все сильнее, заполняя собой всю пещеру. Даже сама поверхность зеркала перестала быть прежней – зеркальной. Она превратилась в поток, из которого при этом наружу не выпадала ни одна капля бурлящей чёрной воды.

– Что это?! Это такое– эта чёрная вода? Почему она такая чёрная? Откуда она и для чего? – спросил Иеронимус.

Не останавливаясь, продолжая своё дело, Кудесник Любомудр объяснил, что он знахарь и врачеватель. И для него зло и злодеяние – такая же боль и болезнь, которую нужно лечить. И старый лекарь Кудесник Любомудр, считает, что излечивать и искоренять зло – это одно и то же. И разбойник этот – болезнь здешних мест, которую нужно излетить.

– Уж откуда появился он в наших местах, бог весть! – вздохнув, сказал Кудесник. И, подумав немного, добавил:

– Нужно спешить, чтобы избавить наши места от этого лиходея. А поскольку этот разбойник – часть той злодейской силы, что сеет зло, гибель и разрушения, так пусть сольется он воедино с этой злой силой. И, став частью ее, растворится в ней и покинет нас навсегда, поглощенный ею! А поможет нам в этом сама Чёрная вода Злых болот. Обычная вода дает жизнь, поит, очищает. А эта… дремала она в болотах непроходимых. В каждой её капле сила злая. Словом – зло несёт и погибель. Поджидала она в болотах заблудившихся путников. Заманивала, затягивала в болото, губила. Зыбь-трясина начинала казаться утомленному путнику твердой надежной почвой или тропинкой в глухом лесу. И мука мученическая ожидала того, кто, прельстившись ее обманом, ступал туда, где притаилась эта Чёрная вода. Скольких людей она погубила! Но в наших местах беду эту мой прадед укротил силой своего волхования. И, пользуясь древними знаниями, удалось ему собрать ее, эту Чёрную воду, вернее, силу ее окаянную, в сгусток. И в пузырек ее загнать и уместить. Вроде как заточил ее для усмирения. И не стало с тех пор в наших местах смертельно опасных болот.

– Как? – ужаснулся Иеронимус. – Вы хотите дать ей волю? Но ведь это же опасно! Разве можно выпускать из заточения эту Чёрную воду Злых болот?

– Не бойтесь! – ответил за отца Велемир. – Отец знает, что делает!

– Чтобы окончательно побороть зловещую силу Чёрной воды, нужно заставить её совершить доброе дело! Избавить наши места от разбойника – это и есть доброе дело! – прощебетала Любава в виде птички из своей плетёной клетки.

И Любомудр продолжил объяснять Иеронимусу:

– Много лет хранился и передавался в нашей семье этот пузырёк в ожидании подходящего случая. Но пришло время завершить дело моего прадеда. Он заточил в пузырёк Чёрную воду силой своего волхования. А я должен преобразить Чёрную воду, заставив её послужить доброму делу, избавить наши места от лиходея. А, сделав доброе дело, Чёрная вода утратит свою злодейскую разрушительную силу. Но делать это нужно с умом! – пояснил Кудесник, не прерывая своей работы. И, по-свойски подмигнув Иеронимусу, он продолжил своё объяснение:

– Особую силу приобретает Чёрная вода в полнолуние. Вот поэтому и назначил я этому разбойнику прийти и заглянуть в зеркало, умащенное Чёрной водой, именно в полнолуние.

– Да! Да! Как только луч Луны в полнолуние коснется зеркала, то есть заденет Чёрную воду, что на поверхности зеркала, тут такое начнется! – добавил Велемир в обличье проворной ящерицы.

– Вот поэтому я и установил зеркало как раз под этим просветом в своде пещеры, – сказал Любомудр, показав рукой на то самое отверстие под сводами пещеры, куда уходил дым от костра. И добавил:

– Поэтому, когда начнет Чёрная вода норов свой показывать, держитесь все от зеркала подальше, чтоб никто в ней, кроме разбойника, не отражался. А то она ведь прожорливая, кого увидит, того и поглотит. Или, во всяком случае, попытается. Как-никак, а лет сто точно просидела она в пузырьке. Голодная она! С ней сейчас осторожным нужно быть! Особенно в полнолуние, когда нечистая сила балуется и бесчинствует. Луч полнолуния для нее вроде указки, что все можно, мол.

– Ну! Вот и готово! – сказал довольный выполненной работой Кудесник, внимательно осматривая поверхность зеркала, вся ли она покрыта этой таинственной жидкостью, и не слишком ли кое-где толстый слой получился. Чтобы в зеркале лучше отражался тот, кому суждено в него заглянуть.

– Отойдите скорее от зеркала все. Опасно ведь! – прощебетала Любава и хотела добавить еще что-то, но не успела. Ее перебил сильный грохот и шум. Это возвратился разбойник. И, отодвигая огромный камень, заграждавший вход в пещеру, снимая тяжелые цепи, он гремел, чтобы войти в пещеру.

Разбойник вошел, сверкая драгоценными перстнями на грубых пальцах. Наброшенный на плечи расшитый жемчугами и искусными узорами кафтан, подбитый пышным соболем, был явно маловат ему. По всему было видно, что с чужого плеча. Едва взглянув на него, сразу можно было понять, что это его разбойничья добыча. Разбойник, оглядываясь по сторонам, спросил:

– Ну, где обещанная забава?!! – не здороваясь, громко спросил он у Кудесника. Тот подвел его к зеркалу и поставил прямо напротив зеркала.

– Чей-то оно у вас вроде мутновато и темновато? – удивился разбойник и добавил:

– Ну, где же чудеса?!! – спросил он, разглаживая на прямой пробор свои взъерошенные волосы, стоя перед зеркалом.

А вот, всмотрись повнимательнее. Подойди поближе к зеркалу, – посоветовал ему Кудесник. Разбойник присмотрелся и обомлел от изумления. С одной стороны отражался он сам – детина во всей красе. Но появилось и другое отражение, лежащее где-то в самой глубине отражения зеркала. Там он увидел усадьбу боярскую. Богатство несметное, девки румяные, весёлые песни поют и покорно столы накрывают. Пир горой готовят. А вскоре и сам пир увидал он – гости лихие песни поют удалые. Потом в пляс пустились. И такое веселье разливанное пошло в том зазеркалье! Да мало того, что веселье, подвалы боярские показались. А в тех подвалах сундуков видимо-невидимо! Расписные и обитые железом, с тяжеленными замками. Но, едва взглянул на них разбойник, так тотчас разлетелись замки, крышки сундуков сами собой распахнулись, и хранящиеся в них богатства-роскошества показались. Засверкали камни драгоценные, заблистали монеты-золотые и серебряные, лежащие в тех сундуках. Когда разбойник увидел, что в тех сундуках хранилось, он буквально взвыл. И, как-то дико зарычав, бросился к зеркалу, чтобы ворваться в тот прельстительный для него мир, и похитить увиденные им роскошь и богатство. И разбойник, не прощаясь, бросился туда, вглубь Зазеркалья. Прямо к тем сундукам с золотом.

Но в это мгновение долгожданный луч полной Луны проник в отверстие в своде пещеры. И, словно перст указующий, коснулся поверхности зеркала, которая сразу же превратилась в смрадное пузырящееся чёрное болото, которое мгновенно затянуло протянутую руку разбойника, а вскоре и его самого вглубь зеркала.

Иеронимус, Любава и Велемир держались подальше от опасного зеркала. Иеронимус закрыл глаза и замер. Но в это время раздался оглушительный звон, заставивший его широко открыть глаза. Это Кудесник Любомудр схватил тот самый тяжелый половник, которым доставал из кипящего чана «вареные» золотые монеты, и изо всех сил ударил им по поверхности зеркала. Оно с треском и звоном разлетелось на мелкие осколки, брызнувшие в разные стороны.

– Теперь обратной дороги злодею нет! Не вернется в наш мир этот разбойник! – облегченно вздохнув, сказал Любомудр.

– Как хорошо! Мы можем идти домой! – хлопая крыльями от радости, заворковала Любава. Потом она превратилась в прекрасную девушку, все ту же Любаву. Она поклонилась залюбовавшемуся ее красотою Иеронимусу. И пригласила его отдохнуть в их доме после всего пережитого. А потом уж каждый, куда захочет, путь держать может. А она, как хозяйка дома, никак допустить не может, чтобы испытавший столько, да и изрядно утомленный долгой дорогой человек дальше пустился в путь не согретый, не отдохнувший, не накормленный. И, что ещё хуже, переполненный самыми мрачными впечатлениями об их Отчизне.

Иеронимус с радостью принял приглашение. Тем более что чем дольше смотрел он на нее, тем сильнее ему казалось: тот удивительный сон, который надолго лишил его покоя, становится прекрасной явью. Они все вместе вышли из пещеры, легко преодолевая все препятствия и заслоны, поставленные на их пути исчезнувшим навсегда разбойником.

Первым шел Кудесник Любомудр. Он дотрагивался до засовов, цепей, и они падали на землю, рассыпаясь в прах. Огромные камни, преграждавшие им выход на свободу, едва он касался их, оседали кучей песка к их ногам. Перешагнув через них, они выбежали на свежий и морозный воздух снежной ночи. Ночи освобождения!

Бескрайняя снежная гладь искрилась. Всё вокруг дышало красотой этой звёздной ночи. Вдруг Кудесник Любомудр снял с головы повязку, вернее, бисерное плетение с яркими камнями и бросил его в снег. Украшение провалилось в глубокий снег к изумлению Иеронимуса. Но он даже не успел спросить у Кудесника, зачем он это сделал, как с пронзительным карканьем из лунки в снегу, оставшейся после падения украшения, вылетела ворона. Она, распластав крылья, поднялась в воздух. Но на снегу осталась её тень, довольно обширная. Это поначалу не удивило Иеронимуса, потому что яркая Луна освещала всё вокруг, и в появлении тени не было ничего необычного. Но тень осталась на снегу и после того, как ворона улетела и исчезла среди звёздного неба. Эта тень, приветливо помахивая крыльями, словно зазывала в полет.

– После всего, что было пережито нами, не по силам будет возвращаться домой пешком, – сказал Кудесник и пояснил:

– Встанем все внутри этой тени и полетим домой! Отдыхать! Чаи гонять!

Так они и сделали. И Кудесник, и Иеронимус, и Велемир, и Любава шагнули в сугроб посреди этой тени на снегу. Тень взмахнула крыльями и стала медленно подниматься над снегом, взмахивая крыльями. Иеронимус смотрел на это, как завороженный. И вдруг, к своему изумлению, он понял, что загадочная тень птицы подняла их, плотно прижавшихся друг к другу, над землей. И так они полетели над заснеженными просторами. И, несмотря на усталость, любовались разлитой вокруг красотой. Вскоре они увидели и золотые купола и селения. Но они летели мимо. Туда, где находился дом Кудесника Любомудра и всей его семьи. В месте довольно уединённом, в самой чаще леса. Вскоре показался их дом, вернее, то, что они считали домом. Ветхая сторожка, едва заметная под заметённой снегом крышей, глубоко утопала в сугробах. Глядя на неё, Иеронимус подумал: «Какое убогое жилище!»

Иеронимус был разочарован, потому что эта ветхая сторожка в его воображении никак не сочеталась с потрясающими чудесами и возможностями старого Кудесника Любомудра, с роскошью, на которую мог польститься разбойник.

Когда они вошли внутрь, Иеронимус увидел всю бедность и убожество этого жилища. Кудесник зажег свечу и вошел в дом. Несмотря ни на что, на лице его играла улыбка счастья и удовольствия оттого, что он наконец– то дома. Любава и Велемир были тоже очень рады. Иеронимус, только он один испытывал некоторое смущение, которое вскоре сменилось сначала замешательством, а позже крайним изумлением. После того, как Любомудр обошел со свечой все четыре угла сторожки, поводя горящей свечой снизу вверх и произнося какие-то заклинания, он встал посередине, позвав всех к себе. Все четверо сгрудились посередине комнаты и… О чудо! Углы комнаты стали на глазах удаляться от них. Стены комнаты становились все выше и длиннее. Но этого мало! Крохотные слюдяные оконца превратились в дверные проемы. Появилась причудливая резьба, украшавшая их. Она словно росла на глазах. Возникали великолепные палаты. В сводчатых окнах, украшенных разноцветными витражами, играли разноцветные огоньки. И дощатый потолок, мрачно увешанный густой паутиной, тоже начал преображаться. Он стремительно поднимался все выше и выше, превращаясь сначала в белоснежный гладкий, а позже в прекрасный расписной, украшенный искусной резьбой. Его поддерживали расписанные яркими цветами витые колонны. Несмотря на падающий за окнами снег, невиданной красоты бабочки, от крыльев которых струился тёплый свет, порхали, освещая всё вокруг, перелетая из зала в зал. Отчего в каждом зале становилось всё светлее и теплее. Вскоре ничто не напоминало прежней бедной и тесной сторожки. В одном из залов возник сам собой богато убранный стол, уставленный яствами. И тогда Любомудр, как радушный хозяин, пригласил всех к столу. Много и других чудес увидел Иеронимус. И потаенные залы, где хранились сундуки. И те комнаты, где хранились и сушились травы. Целебные свойства были хорошо известны Любомудру – потомственному целителю. Увидел Иеронимус и главное в этом доме – лабораторию Кудесника. Всё поражало Иеронимуса в этом доме – необъятном внутри и остававшемся снаружи все той же убогой ветхой сторожкой.

Шли годы, а на стене этого чудо-дома в одной из светёлок висел лист с гравюрой, приколотой рукой Иеронимуса много лет назад. Это была та самая гравюра, уложенная в дорожный сундук утром того дня, когда покинул молодой немецкий ученый милый его сердцу славный Вюртенберг. И поседевший Иеронимус любил, предаваясь воспоминаниям, любоваться ею, припоминая каждый изображенный на этой гравюре дом. Рассказывал Любаве и их детишкам, как какая улица называлась. Потом он рассказывал, вспоминая о своей молодости в Вюртенберге, и внучатам. Временами он грустил о покинутом им Вюртенберге. И тогда воспоминания его становились еще более красочными. Но ни разу не пожалел он ни о том, что решился уехать, ни о том, что не доехал до Москвы. Потому что тот дивный сон сбылся! И бегали они с красавицей Любавой, женой его, после жаркой русской бани среди сверкающей зимы по ночной, отражающей звезды, воде. И прыгали в ледяные проруби.

Лечил Иеронимус и людей, и птиц, и зверей. Этому научил его Кудесник Любомудр. И много счастья познал он, посвященный в таинства русского знахарства и чудодейства. Многое повидал и пережил Иеронимус, но того вещего сна никогда не забывал.

Content

Надежда Белякова
Сказки Мухи Жужжалки

Предисловие

Белая верблюдица

Злыдень

Свистулька

Тимошка

Зыбь-трава

Стародавние дела

Хрусталь-река

Зеркало