Татьяна Копыленко

Горячее солнце, холодный песок

Татьяна Копыленко родилась в Севастополе в 1966 году. Отец – выдающийся драматический баритон, в прошлом – ведущий солист Ансамбля песни и пляски Краснознаменного Черноморского флота, заслуженный работник культуры Украины, лауреат Премии искусств ГДР, почетный гражданин города Феодосия Тимофей Копыленко. Мама – инженер-конструктор Лидия Копыленко.

В авторском багаже Татьяны Копыленко несколько романов. Она не считает себя «писательницей», Татьяна считает, что «просто сочиняет истории и поэтому может считаться сочинительницей». Тем не менее, во время сочинения своих историй серьезно готовится, изучает сопутствующий материал.

О себе и своих героях она говорит так: «…Я родилась на солнечном берегу самого синего в мире Черного моря, выросла среди сказочной природы и древних легенд Крыма, под волшебные звуки Моцарта, Верди, Рахманинова… И, несмотря на то что судьба привела меня с теплого юга на морозный север, горячее южное солнце продолжает меня согревать, а плеск морских волн снится мне по ночам… В жизни я руководствуюсь чувствами и интуицией, а в людях больше всего ценю благородство, верность и способность любить… Таковы и герои моих книг: любовь и самопожертвование – вот их жизненный выбор… такова судьба… таково счастье…».

От автора

Моим родителям – Тимофею и Лидии Копыленко

Ты никогда не можешь предугадать, как сложится твоя жизнь и кого ты повстречаешь на жизненном пути.

В юности кажется, что этот путь будет бесконечным и обязательно счастливым.

Но проходят годы, и вдруг, неожиданно для себя, ты обнаруживаешь, что жизнь складывается не так ожидаемо радужно, что люди, которых ты считал друзьями, – предают, а тот, кто, казалось бы, не является для тебя близким человеком, – без лишних разговоров протягивает руку помощи, не преследуя собственной выгоды, не ожидая благодарности в ответ.

Такие люди несут в Мир Любовь.

Во многом именно благодаря таким людям Человечество до сих пор живо.

В этой книге практически все – вымысел. Кроме одной истории.

Уверена, что читатель поймет, какая история действительно произошла в жизни, несмотря на то, что современному человеку именно она может показаться вымыслом – Любовь и Самопожертвование все чаще опускаются все ниже в шкале ценностей нашего общества. Это – не мораль. Это – попытка напомнить.

Я выражаю глубокую благодарность Н. В. за то, что она поделилась со мной историей из жизни: без нее моя книга никогда бы не обрела своего «золотого сечения» и навряд ли была бы когда-нибудь завершена. Благодарю!

Благодарю Интернациональный Союз писателей за подвижническую деятельность и желаю успехов во всех начинаниях.

Девушка

Ты ничего не можешь мне дать.

– …Ты не любишь меня… ты не любишь меня… ты не любишь меня.

Она почти беззвучно шептала эти слова в его спину – каменную и чужую. Голос ей подчинялся с трудом – когда он сказал, что уходит от нее навсегда, словно небо упало ей на голову. Ее оглушило, в ушах зашумело, стало нечем дышать, ноги подкосились, и она опустилась, скорее, упала на песчаный берег. В груди у нее разгорался пожар: ее любовь, ее страсть к этому человеку жгла ее изнутри словно раскаленное солнце, окружающий мир плавился от этого жара, меняя свои очертания, искривляясь и пугая.

Он сидел рядом, повернувшись к ней спиной, еще минуту – или вечность? – назад такой родной и теплой, к которой она так любила прижиматься щекой в минуты усталости. Теперь его спина словно кричала ей в лицо: «Уйди! Ты больше не нужна! Ты чужая! Чужая!! Чужая!!!»

Напрягая остатки сил, продираясь сквозь марево потрясения и боли, она попыталась дотронуться до него так, как любила это делать – прислониться щекой к его плечу.

Он словно почувствовал – и не захотел этого прикосновения, а может быть, ему просто наскучила эта сцена или он посчитал, что все здесь закончил. Он легко поднялся, легко отряхнул песок с синих выцветших джинсов, и легкой походкой, прогулочным шагом, словно танцуя, двинулся вдоль берега, с каждой секундой удаляясь все дальше, дальше, дальше… от нее… из ее жизни. Он исчезал, растворялся, ускользал, как холодный песок утекает сквозь пальцы.

… из ее жизни…

Только и осталась тонкая цепочка его следов на песке…

Она глядела ему вслед – молча, недвижимо, словно в трансе. Его следы медленно, но безжалостно смывали пенные волны, их тихий плеск убаюкивал, гипнотизировал, что-то ей внушал.

Когда он скрылся из вида, она почувствовала, что ее сердце остановилось, а жизнь кончилась. Не опустела, не разбилась, не изменилась. Кончилась. Она умерла.

На мгновение к ней вернулась реальная картинка мира, она увидела, что на песке остался след от его тела, там, где он сидел. Она подползла к этому отпечатку и разровняла песок рукой. Все. Теперь она уже мертва окончательно.

Она медленно поднялась и подошла к кромке воды. Морские волны набегали на ее ноги, сумерки опустились на ее сознание, зрение обратилось извне внутрь ее души, она увидела в ней черную бездну… и ничего больше.

Она сделала шаг, потом еще один, еще и еще. Волны то притягивали, то мягко отталкивали ее. Она медленно, но упорно шла вперед, ей было просто необходимо двигаться – и она двигалась до тех пор, пока волны не обняли ее всю и не сомкнули свои объятия над ее головой…

Девушка глубоко вздохнула и открыла глаза. Прямо в лицо ей смотрел парень. Она его никогда раньше не видела, но ей казалось, что она его знает. Странно, что он смотрел на нее с укором и болью, так, словно она причинила ему глубокое страдание.

Но ведь она его не встречала раньше, как она могла заставить его страдать? Он еще так молод, почти юн. Его каштановые слегка вьющиеся волосы мокрыми прядями падали на овальное приятное лицо с нежной кожей. Голубые глаза блестели так, словно в них стояли слезы, и она не могла понять – то ли это капли морской воды висели на его длинных черных ресницах, или он действительно был готов разрыдаться.

Она лежала на песке, глубоко и часто дыша, словно рыба, выброшенная водой на берег. Даже море ее не приняло, даже море ее не хочет. Или. Просторные брюки и футболка юноши были насквозь мокрыми, он поддерживал ее голову руками и заглядывал ей в глаза, словно ища ответ на какой-то жизненно важный вопрос.

Юноша отвел мокрые волосы с ее лица, подсунул под нее руки, поднял, словно ребенка, подхватил ее сумочку и осторожно пошел вдоль берега, в ту сторону, куда еще недавно ушел ее любимый. Через несколько минут он донес ее до кабриолета, припаркованного прямо на пляже, положил ее на заднее сиденье, поудобнее устроил, сел на водительское место, завел мотор и мягко двинулся с места.

Она лежала на спине и смотрела вверх. Небо над головой было таким чистым, таким ясным и безмятежным – ему были чужды земные страсти, горечь потерь, яд обид, отравляющий жизнь. Она закрыла глаза, плавное движение убаюкивало, ее клонило в сон.

Мягко шурша колесами, кабриолет остановился у городской больницы. Юноша снова взял девушку на руки и направился в приемный покой. Он уложил ее на широком диване, нашел дежурного врача, проследил, чтобы ее приняли на осмотр, на прощание еще раз заглянул ей в глаза, погладил по щеке и ушел.

Медсестры захлопотали над ней. Она не понимала, зачем вся эта суета вокруг нее – ведь она все равно умерла, но ее сил хватало только на то, чтобы молча подчиняться этой заботе. И так же молчаливо и безучастно она позволила докторам себя осмотреть и отвести в палату. Вечером она села у окна и стала смотреть на небо. Теперь оно было уже не голубым, а темно-темно синим, с красивыми, пока еще редкими звездами. Она смотрела на них и вдруг вспомнила слова, которые ей сказал любимый перед тем, как уйти от нее навсегда.

– Ты ничего не можешь мне дать. Все, что у тебя есть, – твоя красота, а она не поможет мне получить то, что я хочу. Я женюсь на девушке из хорошей семьи, у нее богатый, влиятельный отец. А тебя я никогда не любил. Прощай.

Она думала, что уже никогда не сможет почувствовать боль – ведь она умерла. Но это воспоминание причинило ей такое страдание, что она не смогла с ним справиться: ее словно выбросило со стула к открытому окну. Упираясь руками в подоконник, она еще раз посмотрела на небо и занесла колено, чтобы переползти на ту сторону.

В сумочке резко зазвонил мобильник. Ее как током пробило – вдруг это он! Со всей возможной скоростью она добралась до сумки, вытряхнула все на постель, схватила звонящий телефон.

– Алло!!!

Она услышала только длинный гудок, она не успела ответить. Номер, с которого был вызов, не определился. Она выронила телефон на пол и решительно направилась к окну.

Сзади мягко хлопнула дверь, в палату вошла медсестра. Она внесла в палату букет чайных роз и тарелку с фруктами и начала раскладывать эти дары на тумбочке рядом с кроватью. Палата наполнилась тонким приятным ароматом, и девушке стало легче дышать, она застыла у открытого окна.

Ну что, милая, тебе получше? Ты сегодня заново родилась! А парень, который тебя привез, просто спас вам жизнь. Ты ему свечку во здравие поставь. Знаешь, как его зовут?

Медсестра говорила и говорила, ее голос журчал тихим ручейком, девушка почти не слушала – ее сознание зацепилось только за слово «вам». Кому – «вам» – он спас жизнь?

– Почему вы говорите «вам»? – она сама испугалась своего хриплого голоса.

Медсестра оглянулась.

– Что ты спросила?

– Вы сказали: «он спас вам жизнь». Кому «вам»? Он спас кого-то еще?

– Тебе и твоему малышу. Ты беременна, разве ты не знала об этом?

Нет, она не знала. Девушка опустилась на кровать. Сколько потрясений она сегодня испытала и осталась жива. Да, она вдруг почувствовала, что жива! И хочет жить! Не ради себя – ради своего ребенка, ради того парня, который спас их сегодня, чтобы ее ребенок вырос счастливым, чтобы усилия того парня не пропали даром. Она должна жить и будет, будет жить!

А ведь она даже не спросила, как его зовут, не поблагодарила за спасение! Боже, какая она неблагодарная дура!

– Скажите, а можно поставить свечку за человека, которого не знаешь, как зовут?

Медсестра присела рядом с ней, обняла за плечи и прижала ее к себе.

– Конечно, милая, Бог все видит, ты, главное, молись от души. А Господь узнает, за кого ты молишься. И Господа поблагодари за то, что он тебе спасение послал – через этого юношу. И за то, что ребеночка тебе дал. У нас при больнице есть часовенка, там ты и помолиться можешь, и свечку поставить. Все будет хорошо, а сейчас спать ложись. Ты теперь не одна.

Она не одна. Теперь она не одна. Теперь она никогда не будет одинока. Какая прекрасная ночь! Как ярко и радостно засияли звезды…

«Ты не знаешь, что никогда не была одинока», – подумал юноша, глядя на светящееся окно ее палаты. Он постоял под ее окном еще несколько минут, бросил свой мобильник на переднее сиденье кабриолета и поехал прочь от больницы. Через несколько секунд его машина растворилась в темноте.

Утром, когда она проснулась в больничной палате, эйфория прошла, и сложившаяся ситуация встала перед ней во всей своей реальности. Девушка «стояла на перекрестке» и не знала, какую дорогу выбрать.

Ученый

Жизнь дала ему то, на что он уже и не надеялся.

Он сидел перед монитором, на котором отслеживал длинную генетическую реакцию, обещавшую ему Нобелевскую премию – конечно, в случае успешного завершения почти бесконечной цепи удивительных превращений.

В распахнутое окно в лабораторию прокрался тонкий запах сирени, утвердился в ней и через несколько минут полностью наполнил собой все ее уголки. Он с наслаждением вдохнул этот запах, прилетевший к нему с очередным порывом легкого, шаловливого теплого летнего ветерка, и прикрыл глаза.

О чем ему думалось, о чем мечталось под этот нежный ускользающий капризный аромат? О том, что дом на побережье с видом на океан теперь станет реальностью. О том, что красный кабриолет, который так хотела его жена, будет мчать их по берегу и ветер будет развевать ее волосы. О том, что можно будет заниматься наукой ради науки, а не ради заработка. О том, что наконец в их семье появится малыш.

Долгожданный, желанный ребенок, который сделает их семью настоящей семьей. Они с женой этого страстно желали, хотели так сильно, что и нобелевка, и вечная слава, и дом на берегу океана, и другие желания уходили на второй план, казались ничтожными и пустыми.

Мечты уносили его все дальше, он уже представлял, как их сын (а он не сомневался, что у них будет мальчик), как их сын окончит лучшую школу, поступит непременно в Гарвард и прославит их фамилию открытием, способным изменить жизнь всего человечества.

Он не думал о том, что если бы его родители были живы или он хотя бы знал – кто они или где похоронены, то мог бы приходить на их могилки и рассказывать о своих успехах. Он никогда не думал о том, что он – гений, что он уже прославил свою фамилию, ту, которую ему дали в детдоме.

Он никогда не ощущал своей исключительности, пожалуй, только тогда, когда сверстники били его за его отстраненность, непохожесть на них. Он постоянно сидел с книжкой на широком подоконнике окна, выходящего в сад, и с упоением читал, в то время когда его сверстники втихаря курили за углом детдома. Читал он много, все, что только мог найти, все, что ему приносили сотрудники детдома, все, что было в библиотеке их небольшого городка.

В один из летних дней, когда ему особенно не хотелось возвращаться из библиотеки в детдом и он, как всегда, сидел на подоконнике с книжкой, ему в глаза прыгнул солнечный зайчик и заставил на мгновение зажмуриться.

Чудная картина, как кадры из фильма, пронеслась у него в голове: он увидел себя – взрослого, как ему тогда показалось, почти старого – с седыми висками, трясущимися руками, блуждающим взглядом, в роскошном доме, уставленном скульптурами и золоченой мебелью, увешанном картинами, с белым роялем посередине просторного зала. Он сидел в роскошном кресле, похожем на трон, и плакал, а рядом с ним стояла очень, очень, очень красивая женщина и с жалостью и сожалением смотрела на него. Потом она повернулась и медленно пошла прочь, непреклонно, не оглядываясь, и только ее мерные шаги гулко отдавались эхом в разных концах зала.

Когда вспышка от солнечного блика отпустила его глаза, он открыл их со вздохом сожаления – ему было жаль, что он не смог рассмотреть лица той красивой женщины. На какое-то время он даже почувствовал себя из-за этого несчастным. Но в детстве грустные мысли и чувства тают быстро, и уже через минуту он забыл о своих сожалениях и снова с головой ушел в чтение.

Он вспомнил об этой женщине только через много лет.

Он стоял перед новой картиной своего любимого художника и наслаждался. Он очень близко чувствовал творчество этого молодого, но уже очень известного живописца. Его палитра, смелые взмахи его кисти, неуловимые и в то же время четко очерченные линии, силуэты, изгибы – все это доставляло ему истинное наслаждение. Полотно, ради которого он сегодня пришел, не было исключением, мало того – сегодня он испытал не просто эстетическое удовольствие.

Он стоял перед изображением молодой девушки в сине-золотой маске, с распущенными каштановыми волосами и загадочной улыбкой, и в его груди становилось все теплее. О чем она думала, о чем мечтала, эта нежная красавица? Кого она ждала? Или от кого– то скрывалась под этой маской? Или… она не хотела, чтобы ее узнали? Но почему? Почему она скрывала свое лицо? Что происходило в ее сердце? Оно было свободно? Или занято? А вдруг она уже влюблена? От этой мысли у него вдруг сжалось сердце.

Через несколько секунд он пришел в себя и с некоторой растерянностью проанализировал это свое состояние – с чего вдруг картина, пусть даже очень хорошая, вызвала у него столько вопросов и такие чувства? Ведь это – картина: холст, краски и вдохновение художника. Не человек. Не живая девушка. Да и девушки во плоти никогда не вызывали у него такого сердечного волнения, как эта нарисованная незнакомка – еще пара минут, и он захотел бы прижаться губами к ее губам.

Он отошел от картины на несколько шагов и опустился на скамеечку – ему было необходимо утихомирить растрепыхавшееся сердце и привести мысли в норму. Он сидел и удивлялся своей реакции: уравновешенный, сдержанный в жизни человек – и вдруг такое…

Он закрыл глаза, глубоко и медленно вздохнул и, как ему показалось, на мгновение выпал из реальности. Но, как оказалось, это мгновение продлилось несколько дольше, чем он предполагал.

Ему в лицо повеял еле слышный аромат сирени, на плечо легла легкая рука, и нежный голос встревоженно его позвал:

– Мужчина… мужчина! Вы меня слышите? Очнитесь!

Он открыл глаза и снова их закрыл – ему показалось, что девушка сошла с полотна и склонилась к нему, глядя своими неимоверно синими глазами прямо ему в глаза. У него раньше никогда не было галлюцинаций, и он даже немного испугался. Но аромат сирени не отпускал, а на плече он продолжал чувствовать легкую руку. Неужели галлюцинации могут пахнуть сиренью? Они осязаемы? Такого не может быть.

Он снова закрыл и открыл глаза и – утонул. В одно мгновение он с головой погрузился в синий омут невероятных девичьих глаз, и когда вынырнул – для него стало абсолютно ясно, что его жизнь изменилась навсегда. Теперь его жизнь принадлежит не ему, не науке, а – ей.

Девушка и правда была очень похожа на ту, что была на картине. Конечно, на ней не было маски и воздушно-обнаженного платья. Но черты лица, глаза, мерцающие синими звездами, каштановые волосы и общие линии силуэта были очень схожи с красавицей, что была изображена на картине.

Он молча сидел и смотрел на нее, впитывая каждое мгновение их безмолвного разговора. Она также молча смотрела на него, сначала встревоженно, потом с легким недоумением, потом строго, а потом. Он не мог понять, с каким выражением она на него смотрела. Время остановилось.

Он сидел и смотрел на нее снизу вверх, и это ощущение – что он смотрит на нее снизу вверх, словно стоя на колене перед Прекрасной Возлюбленной, – осталось с ним на всю оставшуюся жизнь.

Когда время снова пошло, он медленно, чтобы не «спугнуть» его течение, не «выпасть» из него, взял ее за руку и вопросительно заглянул ей в глаза. Ее глаза ответили согласием. Он поднялся – и оказалось, что она высокая, тонкая, легкая, изящная и притягательная. Он шагнул к ней, в сиреневое облако ее духов, кожи, волос, и, мимолетно сам себе поразившись, наклонился и поцеловал ее в теплые, сладкие губы.

Он и представить себе не мог, что способен на такое, эта минута его настолько захватила, что он не обращал внимания на то, что происходило вокруг, и даже на то, что всего в метрах трех от них, прислонившись плечом к раме французского окна, стоял молодой мужчина и смотрел на них. Он постоял пару минут – и вышел из зала, словно сумеречная тень от колыхнувшейся кружевной занавески, неслышной скользящей походкой.

Наконец он оторвался от ее губ – он так долго не дышал, что его сердце почти перестало биться, и он был просто вынужден оторваться от ее губ, чтобы вдохнуть воздуха. Если бы не эта необходимость – дышать, он бы никогда не оторвался от нее, не отстранился, а так бы и стоял, прижавшись своими губами к ее горячему, нежному рту, вдыхая аромат сирени и чувствуя тепло ее тела. А потом – она улыбнулась и пошла к выходу, ведя его за руку, как маленького мальчика.

Со стороны это выглядело, наверное, странно-трогательно: тоненькая, изящная темноволосая девушка ведет за руку – так, как мамы водят маленьких мальчиков – высокого, широкоплечего, взрослого мужчину, похожего на скифского воина. Эта аллегория дошла до его сердца быстрее, чем до разума, – и она сжала его сердце и наполнила слезами глаза. Он мечтал о том, чтобы его мама куда-нибудь вела его за руку, мечтал – и в детстве, и во взрослой жизни, мечтал безнадежно – ведь он не знал своей мамы.

И вот теперь, когда была прожита большая часть жизни, когда остались позади трудные годы учебы и мыканья по чужим углам, кандидатская, докторская, научные звания, труды и премии, когда казалось, что в его жизни уже ничего не изменится – один научный симпозиум будет сменяться другим, лекции в Кембридже – лекциями в Оксфорде, завершенный проект – новым, Жизнь дала ему то, на что он уже и не надеялся.

Любовь.

Он, живший практически отшельником и благодарно принимавший свое добровольное одиночество, сейчас был так счастлив тем, что теперь его жизнь изменилась абсолютно, что его одиночество теперь закончилось.

Они сразу стали жить вместе. Она словно не имела прошлого, а ее настоящее и будущее было связано с ним, и только с ним. Она быстро и естественно решила все вопросы, связанные с регистрацией брака, свадьба прошла очень камерно, без шума, с минимальным количеством приглашенных.

С ее стороны не было ни родственников, ни друзей. Он не задавал вопросов – эта ситуация не была для него необычной, ведь у него самого не было родственников, а друзей у знаменитого ученого, которого считали баловнем судьбы, практически не было.

С его стороны на свадьбе присутствовала директор его детдома, которой он оплатил поездку в столицу, и его духовник. Да, у него – выдающегося, дерзкого генетика был свой духовник, священник, который много лет назад стал для него настоящей отдушиной. Он мог говорить с ним обо всем и приходил в церковь не на исповедь, а именно поговорить «за жизнь» с понимающим и здравомыслящим человеком.

Они редко касались вопросов веры, в начале взаимоотношений негласно договорившись не напрягать друг друга темами, которые могут вызвать лишние эмоции и нарушить их установившуюся дружбу, приятную обоим. Разве хорошие человеческие отношения не стоят того, чтобы их сохранять? Вот так, приноравливаясь друг к другу и не навязывая своих убеждений во имя сохранения дружбы, они общались уже около пятнадцати лет – с тех пор, как он переехал в этот большой город.

И вот теперь на этом скромном торжестве собрались, собственно, все близкие люди, которых знали и любили он и она. Он – за свою более, она – менее продолжительную жизнь. Все прошло спокойно, сердечно, мило и очень красиво. Она постаралась, чтобы их квартира, где проходил свадебный обед, была убрана в романтическом стиле: много цветов, приятных ароматов, красивой посуды, кружевные занавески на окнах – когда она все успела сделать? Но все эти запахи постепенно вытеснил нежный аромат сирени – он так и не понял: это ее духи или собственный запах? Да и какая разница? Этот запах просто вошел в его жизнь и остался в ней навсегда.

После свадьбы они уехали на Мальдивы – один из коллег рассказал ему о потрясающих мальдивских закатах, и он захотел, чтобы она смогла ими полюбоваться.

Ей понравились их тихие вечера у океана, неспешные ужины прямо на песке у волн, но особых восторгов она не высказывала.

Гораздо больше она интересовалась его работой, достижениями, открытиями. Постепенно их жизнь вошла в простой ритм: все вращалось вокруг него, и ее жизнь – тоже. Казалось, что она любит его так самозабвенно, что все другие интересы, если таковые и были раньше в ее жизни, – просто испарились за ненадобностью.

Она оставила учебу, свои увлечения, друзей – и полностью посвятила себя его комфорту и удобству.

Он жил в раю. Он много творил в эти годы – ему казалось, что время остановилось, так много он успевал, потом ему показалось, что время повернулось вспять, – он чувствовал себя на десять лет моложе. К нему вернулась энергия, вкус к жизни, ее очарование. Ему хотелось жить.

Единственное, что стало со временем омрачать их радостное упоительное существование, – у них не было детей. Он сам точно не знал, хочет ли он ребенка, – его собственное счастье было ревниво, но вот она – он был уверен – точно хотела их дитя, хоть и не говорила ему об этом напрямую.

Но он видел, какими особенными глазами она смотрит на пары с колясками, а когда у нее вырвалось, что у них мог бы быть в семье еще один гений, он не смог перед этим устоять – для него было достаточно ее намека на пожелание.

И тогда он задумался – почему у них нет детей. Как можно деликатнее он под видом профилактического обследования отправил ее к знакомым докторам и сам прошел такое же: оказалось, что им для полного счастья не хватало микрона. И тогда он, генетик с мировым именем, решил во что бы то ни стало устранить эту несправедливость, допущенную свыше, и восполнить этот недостающий микрон.

Она радовалась, глядя на то, что ее любимый муж ушел с головой в разгадывание очередной загадки, – он сказал ей, что проблема, над которой он сейчас работает, может сделать счастливыми большое количество людей по всему миру. Она любила его за этот альтруизм, помогая всеми доступными ей средствами.

Иногда ему требовалось полное уединение – и в доме, который из просторной холостяцкой квартиры превратился в собственный этаж элитного дома, становилось так тихо, что нельзя было поверить, что это самый центр большого города. А потом она купила для них замечательный загородный дом, который стал для него воистину настоящим сюрпризом: она это сделала тихо, без единого намека, быстро и просто виртуозно. Дом был обставлен в лучших традициях классического ренессанса: добротная, элегантная мебель, изысканные обои и шпалеры, золоченые рамы картин, скульптуры.

Но главным подарком для него стала та картина, благодаря которой они познакомились: девушка в сине-золотой маске, с прядями каштановых волос, свободно рассыпавшихся по спине. Теперь его уже не мучил вопрос: свободно ли ее сердце? Он знал, что ее сердце занято, занято им, и эта мысль наполняла его счастьем.

И вот теперь, сидя перед пробиркой, в которой шла длинная генетическая реакция, в случае успеха обещавшая ему нобелевку, – он мечтал о том, как им будет хорошо втроем, каким замечательным будет их сын, и главное – они будут полностью счастливы. Им уже не о чем будет больше мечтать.

Монитор выдал ему оповещение, которого он ждал последние несколько лет: его сердце чуть не выпрыгнуло из груди и забилось, каждым ударом отзываясь болью в груди, – свершилось. Ему вспомнилась фраза: «Богу – богово, кесарю – кесарево». Ну и кто сегодня Бог?! Он подошел к окну, посмотрел в голубое высокое небо – и торжествующе рассмеялся смехом победителя.

Жена

Он принадлежит ей. Навсегда.

Она жила безоблачной, прекрасной жизнью, похожей на счастливый сон. Муж ее обожал, она купалась в лучах его славы, посвятив свою жизнь ему и его гению. Они жили в полном достатке, у нее было все, что только она могла пожелать. К ней относились с уважением – ведь она была любимой женой ученого с мировым именем. Они объездили «весь свет» и, наверное, в мире не было «такого чуда», которого бы она не увидела.

Детей у них не получалось. Она даже радовалась этому: детей она не любила, в юности у нее был один тяжелый эпизод, она его пережила и теперь старалась о нем не вспоминать. Сейчас ей хотелось насладиться жизнью «жены гения» по полной программе. А это требовало ее постоянного участия. Вы думаете, быть женой гения легко? Нет, это заблуждение.

Чтобы его гениальный мозг работал с полной отдачей, принося пользу всему человечеству, ему должны быть созданы все условия, а это требует не только денег, которые он зарабатывал в избытке, но и внимания, времени, заботы.

Ей было в радость следить за его распорядком дня, здоровьем, исполнять его желания, создавать максимально комфортные условия для работы и повседневной жизни. Она сопровождала его во всех поездках, следя за тем, чтобы ему не докучали, чтобы он вовремя поел и отдохнул, чтобы у него всегда были под рукой любимые вещи, нужная литература.

Она занималась обустройством их жилья, и ее стараниями из большой, но обычной холостяцкой квартиры оно превратилось в личный этаж элитного дома в центре города, со звукоизоляцией, тренажерным залом, просторной библиотекой.

Со временем она купила и обустроила для них загородный дом. Это была не просто дача, это был именно двухэтажный загородный дом, стоящий в тихом уголке березовой рощицы с видом на рукотворное озеро, с просторным участком, роскошной крытой верандой, где они любили по вечерам пить чай с липовым медом. Они были счастливы. Они были счастливы вдвоем.

Но когда она огляделась вокруг, оценила то, что сделала, и то, сколько уже прошло времени, ей показалось, что теперь ей необходима «страховка», чтобы это ее счастье не досталось какой-нибудь молодой, но ранней и прыткой красотке. Муж не давал ей никаких поводов так думать, она была уверена в его любви. Но случайности… И разве можно допустить, чтобы все ее труды пропали даром? Нет, нет и нет. А ведь она не молодеет. Ей уже почти тридцать.

Еще не хватало, чтобы ей какая-нибудь «красивая и смелая дорогу перешла». Неужели она обречена жить в постоянном страхе потери? Потери мужа, потери высокого положения, благосостояния, дома, денег, уверенности в завтрашнем – послезавтрашнем – любом будущем дне. Нет, она никому своего не уступит.

Длинными днями она размышляла, что ей предпринять. Днями было легче – кроме размышлений она была еще чем-то занята.

Невыносимо бесконечными, мучительными ночами она лежала в постели с открытыми глазами, и мысли о том, что крах всех ее усилий может наступить в любой момент, не давали ей заснуть.

Она была твердо настроена удержать все, что ей принадлежало. И способ, который мог ей гарантировать победу, был только один – пусть и не очень удобный, но зато железобетонный. Она еще раз все обдумала и приняла решение.

Исподволь, намеками, она стала «прививать» мужу мысль, что для «полного» счастья им нужен ребенок, что оставить мир без наследника такого великого ума было бы… неправильно. Она знала, что даже намека на ее желание будет достаточно – оно будет им исполнено.

Муж ее услышал. С этого момента они стали всерьез отслеживать процессы, происходящие в ее женском организме: как оказалось, организм работал точнее швейцарских часов, но ребенок упорно не хотел в нем образовываться.

Время шло, и она во всей полноте прочувствовала, что такое ирония Судьбы. Ее муж был выдающимся ученым-генетиком, а они не могли зачать ребенка. Она видела, что ему от этого не по себе, он стал часто задумываться, сидел по вечерам с отрешенным видом – и ее это стало беспокоить.

В их совместной жизни раньше такого не было: они всегда были вместе, даже во время напряженных исследований, или в разгар бурной дискуссии, или на международном симпозиуме, где он выступал с докладом, она всегда чувствовала, что он рядом, что он помнит о ней и чувствует ее присутствие. Его глаза всегда находили ее в самом многолюдном месте: просторном зале во время приема, на шумной улице фешенебельных магазинов Милана, среди ярких красок восточного базара – где бы они ни находились, они всегда были вместе.

А теперь она чувствовала, что он отстраняется – и не могла понять: в чем дело? Почему он стал задумчивым и не так ласков с ней, как обычно?

Так продолжалось довольно долго. Для нее это было очень тяжело. Его безоговорочная, бесконечная любовь избаловала ее, и теперь, лишившись этого дара, она чувствовала себя несчастной. Конечно, она изо всех сил старалась этого не показать, не подавать вида, что страдает, – ей не хотелось, чтобы ситуация стала еще сложнее, она надеялась, что их прежняя идиллия может вернуться. И она снова будет счастлива.

Но – время шло, а муж все больше замыкался в себе. Нет, он не был груб с ней, он продолжал выказывать ей все знаки внимания, что и раньше, все ее желания выполнялись, как и прежде, – но ей казалось, что в них не было того чувства, что было раньше: неуловимого, обволакивающего ощущения нежности и тепла.

Что это могло означать? Он больше ее не любит? Нет, только не это! Она не может потерять его любовь! Перенести такое еще раз просто не в ее силах – она этого не переживет! Если ее сердце будет разбито еще раз – это уже навсегда. Навсегда… на веки вечные…

Она стала думать – что могло повлиять на его чувство? Что могло разрушить его любовь к ней? Что предпринять, чтобы его любовь вернулась и баловала ее, как прежде?

Она раздумывала над этим тайно и упорно, молча, не задавая вопросов, анализируя каждое его слово, взгляд, интонацию, жест. Ничего. И тут ее осенило.

Это все из-за ребенка! Вернее, из-за того, что она не может забеременеть!

Она уже не девочка. Иногда ей казалось, что она слышит, как тикают невидимые часы, отсчитывая ее время – время последней возможности зачать ребенка. Если раньше она не придавала особого значения их попыткам стать родителями – да, она вполне была согласна родить, – но сделать она хотела это ради сохранения достигнутого блага, чтобы он именно от нее получил все. Все – что только мог хотеть мужчина. Теперь же это желание стало не просто рациональным выбором, оно приобрело крайнюю форму – она страстно этого желала, жила этой мыслью, которая захватила все ее существо, чувства, мысли. Она не могла есть, пить, спокойно и счастливо жить – ее трясло как в лихорадке, она не находила себе места. Решение! Ей было нужно решение этой проблемы!

С каждым днем ей все труднее было сохранять безмятежный, счастливый вид, сияющие солнечным светом глаза и нежную улыбку. Ей хотелось рыдать, биться головой о стену, выть, бить посуду.

Но она не могла позволить, чтобы муж догадался о ее мучениях, не могла допустить, чтобы он заподозрил, что она догадывается о том, что его чувства к ней охладели. Он все чаще уходил в свою лабораторию, мотивируя тем, что работает над сложной и ответственной задачей, которая может помочь решить проблему, жизненно важную для всего человечества.

Да, она верила ему абсолютно. Она знала, что ее муж никогда не унизится до банальной лжи. Также она была уверена в том, что у него нет другой женщины. Пока. Но если он будет отдаляться от нее все больше – наверняка найдется молодая девушка, способная его увлечь. Он еще достаточно молод для сильного чувства. А она. Для нее это последний шанс – любить и быть любимой.

Она стала все чаще останавливаться перед тем портретом, с которого и началось их знакомство: девушка в струящемся платье, в маске с перьями, загадочно смотрящая на зрителя. Тогда ее мужу они показались очень похожими, словно в этой картине художник запечатлел ее душу – нежную и таинственную, до конца не раскрывающую свои секреты. Но кто может гарантировать, что ему не встретится еще одна, такая же таинственная и нежная душа в красивом и молодом теле?

Иногда она себя проклинала за то, что сама внушила ему мысль о ребенке. Зачем, зачем она это сделала? Ей-то зачем это нужно было? Все хотелось неэмблемой уверенности – во всем… Вот и дохотелось… Что же… надо собраться. Надо собраться и решить эту проблему!!!

Она разрыдалась и тут же задавила в себе рыдание, перешедшее в стон. Вытерла слезы и испуганно обернулась – не слышит ли ее муж? Ах да, она забыла– он снова у себя в лаборатории. Женщина устало и горько вздохнула, еще раз взглянула на картину: девушка все так же таинственно смотрела сквозь прорези маски – такая красивая, молодая, свежая и – опасная.

– Что же мне делать? – прошептала женщина еле слышно. – Душу продать и кровью расписаться? Да хоть сейчас…

В дверь позвонили. Она была в квартире одна, сама открыла, и – у нее перехватило дыхание. На пороге стоял высокий, темноволосый, кареглазый молодой мужчина. Юношей его назвать было сложно, несмотря на его видимую молодость, – его глаза и манера держаться говорили о внушительном жизненном опыте. Но не его красота, не его обаяние поразили ее так сильно. Перед ней стояла молодая копия ее мужа. Перед ней стояла ее первая любовь!

Она ахнула и тихо опустилась на пол – в обмороке. Ее привел в себя легкий ветерок – она поняла, что лежит на кровати, а окно в спальню раскрыто, открыла глаза, увидела над собой встревоженное лицо любимого мужа и нежно провела рукой по его щеке. И тут же отдернула руку – это ведь был не муж! Но как она любила этого человека! Когда-то…

На какое-то время, она не смогла осознать – это были секунды или часы – у нее все смешалось в голове: прошлое, настоящее – было, не было… Что было? Чего не было? Что происходит? Сейчас… Что происходит?!

Она вздрогнула всем телом и осознала происходящее. Она вжалась затылком в подушку, пытаясь отодвинуться, отстраниться от этого родного-чужого лица. Да, они были похожи почти как две капли воды – только одна капля упала раньше, а вторая – позже. Она таким помнила своего мужа – таким он был в день их знакомства. Нет, не таким… Глаза… Да, именно – глаза были другими! У ее мужа они теплые, он смотрит мягко, даже когда рассержен или отстранен. А глаза этого мужчины – жесткие, немного хищные. Он – хищник! Значит – она его жертва, добыча?

Мужчина смотрел на нее пристально, не отрываясь, прямым жестким взглядом – и, наверное, увидел то, что искал. Его взгляд смягчился, из гипнотического превратился в обаятельно-сексуальный, нежный, ласкающий. И она «поплыла», закрыла глаза – на нее накатила волна воспоминаний: первый взгляд, первое прикосновение, первый поцелуй, первая близость. Муж любил ее, она – мужа, их близкие отношения были не просто сексом – а именно любовью. Он ласкал ее так, что она растворялась в его ласках, словно погружалась в теплую реку.

Ей так не хватало этого уже долгое время! Он лишил ее своей нежности, отстранился от нее, оставил в одиночестве страдать от непонимания и отчаяния. Она так давно тосковала – по его нежности, ласкам, теплым рукам, губам, голосу, весу его тела.

И она наконец получила это: он поцеловал ее в губы длинным, нежным, страстным поцелуем. Этот поцелуй разжег в ее теле ответную страсть, и, когда он на мгновение отстранился, она сама притянула его к себе и стала его целовать. Она не замечала, как уверенными и спокойными движениями он снял с нее одежду, как разделся сам.

Для нее было важно, жизненно необходимо только одно: чтобы он был с ней, был в ней. И он снова словно услышал ее молчаливую мольбу – и накрыл ее своим телом. Она чувствовала его внутри, ей хотелось вобрать его всего, так, чтобы он остался в ней, с ней – навсегда. Ей было больно, но она прижималась к нему все теснее, целовала все более страстно… бесстыдно… животно…

Барьеры рухнули. Все.

Она не знала, сколько продолжалась эта скачка. Когда марево безумного затмения рассеялось, она ясно почувствовала, что получила то, что хотела. Она была счастлива. Теперь она привязала мужа к себе. Он принадлежит ей. Навсегда.

Солдат

Если что – я рядом. Всегда.

Длинный стон раздался совсем рядом с ним. Снова. Снова. Снова… Он не мог больше этого выносить. Человеческие силы имеют предел. Стоны лейтенанта переворачивали ему душу. За что? За что он так наказан? Лучше бы он сам сейчас лежал там, на открытой полосе под прицелом снайпера, и умирал. Он не мог простить себе, что не смог вытащить своего командира, своего друга. Всего каких-то десять метров. Разве это расстояние? Он мог бы его преодолеть за несколько секунд. Если бы не жажда, ранение и снайпер.

Рядом с ним в природном «окопчике» лежало еще три человека. Его товарищи, однополчане, просто раненые парни. Их было пятеро – тех, кто ушел в сумерках в разведку. Как так получилось, что тропа, которую они считали практически безопасной, чуть не стала их братской могилой? Или уже стала, а он еще этого не знает? Когда же это случится? Через пять минут, через полчаса или душным вечером?

Он обернулся и внимательно осмотрел своих раненых друзей. Когда они шли по тропе, он думал о том, что скоро вернется к своей любимой и они заживут счастливо в любви и радости. Он вспоминал ее – какая она красивая, какая милая, приветливая и верная. К этому времени они вышли на небольшую площадку и немного на ней замешкались – их телам хотелось отдохнуть, а мысли у всех были далеко – пятеро друзей скоро возвращались домой. Когда раздалось несколько сухих быстрых выстрелов, он был настолько глубоко погружен в любовные грезы, что не сразу понял, что стреляли в них.

А когда понял – четыре неподвижных тела лежали на открытой местности, а снайпер продолжал стрелять. Он среагировал относительно быстро – ведь только он остался невредимым. Он отполз на тропу и осмотрел место – недалеко он увидел естественное углубление, напоминающее неглубокий, но вполне широкий и защищенный окоп, достаточный, чтобы принять пятерых человек. Оставался простой вопрос – как перетащить туда четверых.

Он осмотрелся еще раз. Сравнительно давно, в первую военную кампанию, тут шли бои. Метрах в пятидесяти он увидел покореженный взрывом уазик. Его двери могли бы послужить хотя бы минимальной, но защитой. Он постарался вычислить, где может находиться снайпер, и пополз так, чтобы не попадать под его огонь. Ему казалось, что он чувствует у себя на затылке взгляд врага, нацеленный через прицел, словно пуля, ждущая только легкого движения пальца на спусковом крючке.

Ему удалось добраться до раздолбанной машины. Одна ее дверь просто висела на честном слове, и он легко ее снял. Он осмотрел машину внутри – за годы, что она здесь пролежала, все было растаскано случайными «прохожими» и убито жарой. Главное – остались двери.

Он взял дверь машины и пополз обратно, к своим. Ситуация практически не изменилась: они лежали там, в пыли, в одуряющей жаре и истекали кровью. Только еле заметное дыхание говорило о том, что они еще живы.

Он прикрылся дверью машины как щитом и пополз к тому, кто был ближе. Снайпер молчал. Уйти он не мог – он знал, что остался еще один живой, и ни один из профи не покинул бы место, не убедившись в том, что все мертвы. Значит – он здесь. Но почему он молчит? Ладно, сейчас это не так важно. Главное – вытащить и укрыть своих. Почему-то в этот момент ему в голову пришла мысль, что если бы он не мечтал о своей любимой, а внимательно наблюдал за обстановкой, то их бы не застали врасплох.

От этой мысли ему стало так больно, так горько, что на мгновение у него остановилось сердце, и он не смог ползти дальше и замер на тропе. Он возненавидел себя и свою любимую – ведь это мысли о ней отвлекли его от реальной жизни. Он ужаснулся этой ненависти. За что он ее ненавидел? В том, что произошло, виноват только он. Он несколько раз судорожно вздохнул и привалился спиной к склону. Он должен успокоиться и вытащить друзей. Ненависть ушла, горечь осталась.

Он осмотрелся – ни ветерка, ни намека на движение. Но он знал – враг здесь. Ну что же, это – война. Враг – это нормально. И мы еще посмотрим…

Солдат отдышался и пополз дальше. Несколько метров показались ему бесконечными, когда он поравнялся с ближайшим раненым, у него было впечатление, что он прополз несколько километров. Солдат лег рядом с товарищем, повернулся на бок, обхватил друга свободной рукой, взвалил к себе на спину и стал медленно «пятиться» назад, к укрытию, одой рукой придерживая товарища, а другой – прикрывая их обоих дверью машины.

Обратный путь показался ему еще длиннее. Когда он спустил друга в укрытие и, насколько это вообще было возможно, поудобнее его устроил, на какое-то время он потерял сознание – напряжение было так велико. Солдат открыл глаза – ему показалось, что на него кто-то смотрит в упор. Так и было. Его раненый товарищ сидел неподвижно и смотрел на него: он не мог двигаться, не мог говорить, но он улыбался, и этой улыбкой он сказал ему больше, чем огромным количеством слов.

Солдат улыбнулся в ответ – все будет хорошо. Достал флягу и дал другу немного воды, а потом разрезал гимнастерку и, как смог, перевязал рану. Рана была очень болезненная, снайпер словно специально выстрелил именно в это место – и человек остался в живых, и боевая единица вышла из строя.

Он собрался с силами, выглянул из укрытия и оценил расстояние до следующего раненого. А потом он пополз, прикрываясь дверью машины как щитом, дополз до товарища, перетащил его к себе на спину и пополз обратно. Снайпер молчал. Солдат дополз до укрытия, опустил в него раненого, сполз сам, дал ему воды и перевязал рану. Она была на том же месте, что и у первого.

То же самое он проделал и в третий раз. Снайпер молчал. Время шло. У солдата силы давно иссякли. Ему казалось, что его тело исчезло – он его не чувствовал. До его слуха долетел стон. Солдат дернулся – его словно ударило током. Стонал его друг, его командир. Стоны становились все тяжелее, все мучительнее. Он собрал остатки воли и пополз. Выстрел. Выстрел. Выстрел.

Снайпер проявил себя – он точно никуда не ушел, все это время он наблюдал за тем, что делает солдат. И теперь, когда остался последний рывок, снайпер начал обстрел. Он забавлялся. Он почувствовал себя богом и дал это понять солдату. Он не только дал ему понять, что не позволит вытащить последнего раненого друга, но и царапнул его последним выстрелом.

Солдат опустился в укрытие и перевязал рану. Отчаяние душило его, он не мог оставить своего друга и не мог ему помочь – если снайпер его убьет, погибнут все. Солдат заплакал – он не хотел, чтобы его друзья погибли, он не хотел умирать. Он поднял глаза к чужому небу – блекло-голубая, словно выцветшая пустыня. Совсем не то, что наш синий русский простор, с пушистыми белыми, словно крылья ангелов, облаками.

Когда-то давно, когда он был мальчишкой, родители привозили его на лето к бабушке в карельскую деревню, на свежие, натуральные продукты и вкусный воздух. По воскресеньям бабушка ходила в церковь и брала его с собой. Он с интересом рассматривал иконы и убранство церкви, ему нравилась служба и музыка. Он был ребенком, и вопросы религии его совсем не интересовали, но красота маленькой деревенской церквушечки тронула его душу. Чем – он не знал и не задумывался об этом.

Когда его призвали и стало понятно, куда его отправляют, провожать его собралась вся семья. Приехала и бабушка. Она стала совсем маленькой – или это он вырос?

Бабушка надела ему на шею образок. Он засмеялся – молодость самонадеянна. В этом счастливом возрасте кажется, что одной левой, как Илья-Муромец, ты положишь армию врагов, что море перейдешь вброд, и уж точно, пуля пролетит мимо тебя.

– Милый, не смейся, это Михаил-Архангел, победитель темных сил, великий воин, защитник. Он защитит тебя в бою, – бабушка погладила его по голове, как маленького, и ушла утирать слезы в другую комнату.

Он носил образок не снимая – сначала не хотел обидеть бабулю, а потом просто о нем забыл. Действительность оказалась совсем не такой, как представляли они – молодые, веселые парни. Парни, которых любили и ждали. Была война – он стал Солдатом.

Длинный стон раздался совсем рядом с ним. Снова. Снова. Снова… Он не мог больше этого выносить. Человеческие силы имеют предел. Стоны лейтенанта переворачивали ему душу. За что? За что он так наказан? Лучше бы он сам сейчас лежал там, на открытой полосе под прицелом снайпера, и умирал. Он не мог простить себе, что не смог вытащить своего командира, своего друга. Всего каких-то десять метров. Разве это расстояние? Он мог бы его преодолеть за несколько секунд. Если бы не жажда, ранение и снайпер. Помощь, ему нужна помощь.

– Эй, Солдат…

Он повернулся на голос. Рядом с ним сидел парень в военной форме. Род войск он определить не смог, но парень точно был нашим.

– Что делать будешь? – парень смотрел благожелательно и спокойно.

– Не знаю. Не пойму, где снайпер. Сил нет.

– Есть у тебя силы. И где снайпер, ты знаешь. Закрой глаза. Я помогу.

Солдат закрыл глаза. Он испытывал странное чувство – казалось, что его душа вылетела из тела и парит над этим проклятым местом. Вот его товарищи лежат в окопе, вот его тело привалилось к склону. Душа пролетела немного дальше – вот его командир стонет на открытом месте. А что это за точка? Что блеснуло сейчас в солнечном луче? Это прицел снайперской винтовки? Солдат открыл глаза и засмеялся. Так вот ты где залег, милашка, сейчас, подожди совсем немного…

Позиция снайпера была на удивление простой: ее плюсами были неожиданность и время залегания на позицию. Все – больше никаких плюсов.

– Полезем? – парень улыбнулся.

– Полезем.

Солдат немного выдвинул из укрытия дверь, которой он прикрывался, – чтобы хоть на несколько минут удержать на этом предмете внимание снайпера.

Сам он подполз к раненому товарищу и вытащил у него из-за пояса наградной револьвер его деда, воевавшего в Великую Отечественную. Другим оружием Солдат воспользоваться не мог, но товарищ держал этот револьвер в хорошем боевом состоянии и всегда носил его с собой как талисман.

Солдат отполз от укрытия и стал подниматься по склону вверх. Рядом с ним лез парень в военной форме. Склон был почти отвесный, с узкими, острыми скалистыми уступами. У Солдата кружилась голова, несколько раз он почти сорвался, но парень поддерживал его на отвесной стене, давая возможность уцепиться за выступ. Рана Солдата открылась и болела, кровотечение усиливалось с каждым шагом, с каждым перемещением руки. Солдат этого уже не чувствовал. Он думал только о сверкающей точке. И когда он увидел ее прямо перед собой – он выстрелил. Больше она не сверкала.

Дальше он почти ничего не помнил, как он спустился вниз – тоже, иногда ему казалось, что тот парень опустил его на своих плечах. Но это невозможно. Потом, когда он выздоравливал в госпитале, обрывками стали возвращаться воспоминания.

В госпитале он впервые задался вопросом – откуда взялся тот парень? Высокий, широкоплечий, красивый парень со странными, очень взрослыми глазами на юном красивом лице, в военной форме, род войск, к которым он принадлежал, Солдат определить так и не смог.

Он дождался вместе с ним подмогу, а потом… Куда он потом пропал? Солдат очень жалел, что не смог его поблагодарить за помощь. Он попросил командование, чтобы ему помогли отыскать того парня, но ему сказали, что с ним никого не было – только четыре раненых друга.

Это было очень странно. Он ясно помнил эти удивительные, большие и мудрые глаза на юном лице и непонятную, но явно военную форму.

Когда президент вручал Солдату Звезду Героя, он сказал много теплых слов о нем, его друзьях и всех тех, кто с честью выполнял свою боевую работу. После праздничного банкета Солдат вышел прогуляться – он испытывал столько чувств, что ему было необходимо побыть в тишине одному.

Солдат стоял на набережной, с наслаждением вдыхал свежий летний воздух – город был очень красив в свете огней. Рядом с Солдатом послышался легкий шорох. Он обернулся – тот парень стоял рядом с ним и улыбался.

– Ты молодец, – сказал он Солдату глубоким приятным голосом.

– Ты тоже. Спасибо тебе, – ответил ему Солдат.

– Ты позвал, и я пришел. Если что – я рядом. Всегда.

Солдат пришел в себя от легкого жжения под парадным мундиром. Он все так же стоял на набережной. Один. Неужели у него от перенапряжения начались галлюцинации? И что там жжется?

Он полез под гимнастерку и нащупал образок – он нагрелся и жег ему кожу. Солдат удивился и вытащил образок наружу. Он держал его на ладони и рассматривал словно в первый раз – с образка на него смотрели знакомые, удивительно взрослые глаза, сияющие на юном лице.

Олигарх

Кто она такая? По большому счету – никто.

Почему в его жизни все происходит именно так? Он стоял у окна, с тоской смотрел, как облетевший тополь с каждым порывом ветра терял последние листья, как ветер гонит их прочь по слякотной земле.

Ему всегда становилось тоскливо в это время года – поздняя осень действовала на него угнетающе. Он не хотел оставаться в городе в это унылое, грязное, серое время – он тяжело вздохнул. Как хорошо сейчас где-нибудь на Барбадосе…

В конце концов, он ведь тоже человек, у него могут быть свои слабости, фобии, мании. Ну плохо ему поздней осенью в городе, под низким серым небом, в мелкий нескончаемо моросящий холодный дождь! Ему не нравится мрачное карканье ворон, грязные брызги, летящие из-под колес проезжающих мимо машин и пачкающие его начищенный «Майбах».

Ему категорически не нравилась поздняя осень в этом городе, она его угнетала. Он вздохнул, отвернулся от окна и сел за стол – очередная сделка ожидала его внимания. Новые поставщики предлагали ему бриллианты по смехотворной цене, но выдвигали одно-единственное условие, которое делало эту сделку почти невозможной.

Он сам презирал себя за это «почти», но тем не менее его отлаженный мозг профессионального дельца просчитывал все возможные варианты.

Почему бы и не попробовать? Что в этом такого? Он может хотя бы спросить… или нет?

Он вздохнул и откинулся в своем удобном кожаном кресле, выполненном на заказ специально под его параметры. На людях, с партнерами, коллегами, на официальных приемах он всегда был подтянутым, собранным, «закованным» в сшитые за границей на заказ костюмы, крахмальные сорочки, дорогие аксессуары – и ему нравилась такая «броня». Но постоянно он не мог в ней находиться, ему требовалось хотя бы несколько минут полной расслабленности, одиночества, немножечко отрешенного от действительности сна. Кресло давало ему такую возможность, его специальная конструкция и нежнейшей выделки кожа давали отдых его телу, даря расслабление мышцам и отдых душе. Только не на этот раз.

Желанное успокоение не шло. Он встал и начал ходить по просторному кабинету, обдумывая, как же все-таки справиться с этим «почти».

Казалось бы, то самое единственное условие было не таким уж и страшным. Но тем не менее его выполнение казалось ему почти невозможным. Снова это неудобное «почти»…

Он снова остановился у окна, и снова его взгляд уперся в одинокий, уже совсем голый тополь. Почему этот тополь так на него действовал? Возможно, они были похожи: два одиноких, облетевших существа, еще живых… пока еще живых.

Но у него, в отличие от тополя, появился шанс. Его Актриса. Она произвела на него такое впечатление, какого он не испытывал никогда в жизни, – у него дрогнуло сердце, когда он увидел ее на сцене.

Да, он знал, что Актриса не оставляет равнодушным ни одного человека в зале. Он много слышал о ней, ее красоте, таланте, но не верил, что ее воздействие на публику так велико. До тех пор, пока сам ее не увидел. Именно в тот момент, когда раскрылся тяжелый винно-кровавый бархатный занавес и она вышла на авансцену в прямом луче яркого света, – в его груди больно стукнуло сердце. Он с удивлением это почувствовал – раньше он или не обращал на свое сердце внимания, или просто не подозревал о его существовании.

Эта боль не только его удивила, но и… напугала. Да, именно так – он был напуган тем, что почувствовал себя уязвимым. Он понял, что теперь в его жизни появилось нечто, что он боится потерять, а значит – в его броне появилось уязвимое место, «пята Ахиллеса». Он хорошо знал историю и прекрасно помнил, как погиб не знавший поражений легендарный воин. К моменту роковой встречи – так иногда про себя он называл спектакль, в котором он впервые увидел Актрису, – он был одним из богатейших людей страны. У него был талант делать деньги.

Когда-то, очень давно, он воспользовался шансом, который иногда выпадает раз в жизни – женился на девушке из очень влиятельной семьи. Для него – обычного, но очень красивого и амбициозного парня из маленького приморского городка – это был настоящий подарок Судьбы. Да, он тогда ушел от своей старой жизни – и всего, что ее составляло. Он решительно отвернулся от всего, что ему тогда казалось дорогим, – резко разорвал все связи и твердой уверенной походкой, четко печатая шаги на песке, не оглядываясь, ушел от всего, что ему могло помешать, помешать добиться всего вожделенного – денег, успеха, власти.

Морские волны тихо слизали его шаги, навсегда оборвав все его связи с прошлым. Это было давно. Он почти не вспоминал о своей прошлой жизни. И только сейчас, когда его сердце проснулось, он иногда думал о том, как бы теперь сложилась его судьба, останься он там, на юге, рядом с влюбленными девичьими глазами. Он всегда гнал от себя эти мысли, не давая прорасти им глубоко – он получил все, что хотел, все, о чем мечтал, о чем грезил в самых смелых фантазиях юности.

Семья его жены приняла его хорошо. Жена его обожала, да и она ему нравилась. Ее отец сразу почувствовал в нем деловую жилку и очень быстро ввел молодого зятя в курс своих дел. Он быстро освоился на рынке драгоценных камней – и ему очень нравилось ими заниматься, они притягивали, манили, завораживали его. Когда неожиданно умерла его жена, он горевал какое-то время, но потом как-то быстро успокоился и снова начал работать – и перестал ее вспоминать. Ему были в тягость выражения сочувствия от знакомых, соболезнования коллег, сотрудников офиса, а потом и их недоумевающие косые взгляды, когда они поняли, что он быстро утешился. Иногда он сам удивлялся своей бесчувственности – он осознавал, что жену свою не любил, скорее, он был ей очень благодарен, что через нее он получил жизнь, которую хотел. Но ведь они прожили вместе несколько лет, любили проводить время вместе, выходить в свет.

Он испытывал удовольствие от того, что она была очень красивой, всегда одевалась со вкусом, с шиком носила драгоценности и всегда умела поддержать беседу. Его считали счастливчиком, и не только потому, что он попал из грязи в князи, но главным образом – из-за нее, его жены. Всем было очевидно, что она очень его любит, ее глаза всегда искали его в толпе и следили за ним с восхищением и любовью.

В начале их супружеской жизни он иногда просыпался ночью в страхе, что эта удивительная жизнь ему только приснилась – он обводил взглядом их просторную роскошную спальню и прикасался ладонью к теплому плечу спящей рядом жены – она всегда улыбалась в ответ на его прикосновение и прижималась к нему со счастливым вздохом. Да, осознавал он, это – настоящее, это правда. Тревога отпускала его, он обнимал жену, осязал ее тепло, ее «реальность» и засыпал спокойным глубоким сном.

Со временем ему уже этого не требовалось, он утвердился в жизни, прочно вошел в семейный бизнес, ее отец постепенно передавал ему все больше полномочий и был доволен зятем. Единственное, чего не хватало их семье для полной комплектации, – сына. Наследника крупнейшей бриллиантовой империи. Но с детьми не задалось, что-то не сложилось – а потом она умерла.

Сначала, в первые секунды, он этого не понял – привычным жестом он прикоснулся утром к ее плечу – и не почувствовал привычного тепла. Она умерла во сне, тихо улыбаясь своим грезам, которые были, конечно, о нем.

Он удивился – как она могла умереть в таком молодом возрасте? И вообще – как она могла умереть? Ведь она была его лучшим украшением! И вдруг – она его этого лишила, теперь ему придется менять свою жизнь – а все шло так хорошо, так отлаженно и размеренно.

Потом, когда смысл происшедшего до него дошел, он поднялся с постели, наскоро оделся, накрыл ее шелковым одеялом и спустился вниз – нужно было оповестить о случившемся ее отца и отдать необходимые распоряжения. На похоронах он сказал о ней много теплых слов и положил на гроб из черного дерева огромный букет из ее любимых розовых роз – как ни крути, а они были мужем и женой и она дала ему именно то счастье, о котором он всегда мечтал.

Ее отец всего за несколько дней превратился в собственную тень и совсем отошел от дел, передав ему всю власть над огромной империей драгоценностей. Он не возражал и был даже этому рад – ведь планы о том, как можно превратить компанию российского масштаба в транснациональную корпорацию, контролирующую весь мировой рынок драгоценных камней, давно не давали ему покоя. Он упорно и последовательно работал в этом направлении.

У него это хорошо получалось – филиалы его компании появлялись в крупнейших центрах добычи и обработки драгоценных камней, он методично вытеснял своих конкурентов с рынка, и ему не хватало только одного, последнего штриха, чтобы этот процесс шел быстрее. Он понял, что ему необходимо, в тот момент, когда увидел Актрису на пике ее роскошной красоты: вот этот драгоценный камень, который ему был просто необходим, вот тот бриллиант, который сделает его самым известным и влиятельным дельцом, королем рынка драгоценностей. Ему просто необходима Королева.

Именно тогда, в театре, в тот первый раз, он увидел, что произошло между Актрисой и тем молодым Солдатом, который на глазах всего зала бросил к ее ногам Звезду Героя. Да, он видел, что Актрису покорил этот эффектный жест, но не придал этому особого значения. Он верил, что его деньги и возможности смогут склонить Актрису на его сторону. В сущности – что может дать ей любовь простого Солдата? Лишь кратковременные эмоции. А его власть и деньги положат к ее ногам целый мир, она почувствует себя Королевой. Нужно только немного подождать.

И он ждал, но не терял времени даром – он готовил такую роскошную рекламную кампанию, от которой не откажется ни одна женщина. Когда сценарий был готов, он добавил к нему еще самые роскошные, самые изысканные украшения своего ювелирного дома, главным из которых была бриллиантовая диадема. Королевское украшение для истинной Королевы.

Он знал, что Актриса и Солдат живут вместе, но его это мало волновало – он серьезно подготовился. Актрисе был предложен контракт на рекламные съемки за такие баснословные деньги, что отказаться она не смогла. А когда он лично положил к ее ногам роскошные украшения – он понял, что расчет оказался верным во всех отношениях: в зеркале отразилась настоящая Королева, сердце которой дрогнуло от его подношения. Он почувствовал сердцем – маятник качнулся в нужную ему сторону.

Рекламная кампания имела ошеломляющий успех. Актриса в образе Королевы блистала на всех телеканалах страны – под ее обаяние попали все группы телезрителей. Страна лежала у ее ног. А он продолжал задаривать ее драгоценностями сумасшедшей красоты. Через некоторое время он купил для нее роскошные апартаменты в самой знаменитой высотке города и уговорил ее туда переехать. Когда Актриса вошла в квартиру, она была поражена видом, открывшимся из окон, и Олигарх на этой волне восхищения легко уговорил принять эту квартиру в подарок.

Солдат был против таких даров – они продолжали жить вместе и появлялись на светских раутах как официальная пара. Эта пара была очень красивой и гармоничной, если бы не одно «но»: все чаще с ними появлялся третий, и вел он себя не как «третий лишний». Третьим лишним постепенно стал казаться Солдат.

Олигарх вел тонкую, просчитанную в мелочах игру. Он расправлялся с Солдатом так же, как делал это со своими конкурентами по бизнесу: предельно корректно, но неумолимо.

Он был значительно старше, опытнее Солдата, ему были чужды сантименты, и он не был обременен чувством… любви.

Он так нагрузил Актрису работой, составил такой напряженный график необходимых выходов в свет и поездок, что времени, которое проводили вместе Актриса и Солдат, становилось все меньше. Когда она возвращалась со светского раута или из зарубежной поездки, наполненная новыми впечатлениями, получалось так, что только она рассказывала Солдату о своих новостях. Ему же почти нечего было рассказать своей возлюбленной – он продолжал искать работу, занятие, которое смогло бы вывести его из ряда бедного приживала при звездной подруге. Его это угнетало, ее, казалось, нет. Она все так же любила своего Солдата и не собиралась с ним расставаться.

Олигарха это беспокоило, но он продолжал методично добиваться своей цели. Постепенно цель полностью его захватила, он стал одержим ею. В принципе, он уже не размышлял о том, что он делает, – ему необходимо было ее получить. Он не мог допустить и мысли, что проиграет. Ему необходимо было ее победить, ему необходимо было иметь то, что он хочет. Как? Не важно. Цель оправдывает средства.

Это случилось в Венеции. Он сделал ее королевой Венецианского карнавала, и Актриса по праву заняла это почетное место – она была самой восхитительной дамой, к которой были прикованы восхищенные взгляды и мужчин, и женщин. В завершение вечера он возвел ее на королевский трон и осыпал настоящими, сверкающими бриллиантами – белыми, розовыми и голубыми. Этого не ожидал никто: изумленная толпа ахнула и устроила грандиозную овацию. И только она стояла – спокойная, даже равнодушная, прямая как стрела, гордо подняв голову, царственно украшенную бриллиантовой диадемой. Жаль, что Актриса не дождалась окончания феерического салюта в свою честь. Или в честь демонстрации его возможностей? Не важно. Нет, конечно, это было сделано для нее. И он своего добился. Он победил.

Она отдала ему свое тело. Или он сам его взял? Как все произошло? Да какая разница! Он помнил головокружительный вечер, терпкое вино, черные розы, их бархатные лепестки, густой сладкий запах, оставляющий позади себя длинный ароматный шлейф, с трудом открывшуюся – но ведь открывшуюся! – дверь. И еще – полумрак, отсветы фейерверка, падающие через открытое окно, на полу у двери – мягкое, горячее, тонкое тело, слабые попытки отстраниться и наконец – всю полноту обладания. Ну и что, что недолгого – но ведь оно было! Было!! Было!!! Он усмехнулся, довольный собой.

Когда она не захотела отказаться от своего Солдата, он почувствовал укол в сердце и удивился непривычному для себя ощущению. Сначала его это взбесило, потом боль притупилась, и он понял, что согласен терпеть этот треугольник, лишь бы добиться победы – почувствовать тепло ее тела, вкус мягких губ, аромат кожи. Что это было за чувство? Желание? Любовь? Самолюбие? Да какая разница… И он начал действовать еще более методично. Как относился к этому треугольнику Солдат, его мало волновало – судя по всему, так же, как и он. Олигарх надеялся, что со временем Актриса сделает окончательный выбор – конечно, в его пользу. Он не сомневался, что небольшое недоразумение, которое произошло в Венеции, не испортит их установившиеся отношения. У них ведь контракт.

А кроме того, он вообще не считал, что между ними произошла размолвка. Если ей так угодно считать – да ради бога, это уже ее проблема. У них контракт! Если она от него откажется – он вчинит ей такую неустойку, что ни Актриса, ни тем более ее нищий Солдат до конца жизни с ним не рассчитаются. Так что пусть побыстрее приводит себя в порядок – и снова за работу.

И тут Жизнь поставила его перед выбором – таким, которого ему еще не приходилось делать. Актриса нанесла ему короткий визит и объявила, что беременна.

Как такое могло произойти? Почему у него с его женой не было детей, а Актриса забеременела так быстро? И вполне вероятно, это не его ребенок. Выяснять этот вопрос он посчитал ниже своего достоинства, но так как ясности не было – пока смирился. Раньше он хотел ребенка, сына. Не сказать, что он любил детей, просто империи нужен наследник. Но после того, как он стал единовластным владельцем и управляющим огромной компании, он уже не часто задумывался о наследнике – так упоительно было чувствовать эту власть, что он наслаждался каждой минутой, и ему совсем не хотелось с кем-то делить это удовольствие. К тому же – его жена была из хорошей семьи, с хорошей родословной. А кто эта Актриса? Кто она такая? По большому счету – никто.

Теперь, когда ему предложили «сделку века», а ее участие в съемках в качестве лица кампании стало главным условием для достижения его заветной цели, воплощения мечты о мировом господстве – он принял решение.

Олигарх вздрогнул, словно от сильного озноба, и отошел от окна. Он не знал, что в тот момент его сердце вскрикнуло и умерло. Актриса должна сделать аборт.

Политик

Вы хотите быть любимыми?

– Наша цель – благосостояние нации! Наша цель – благосостояние каждого человека! Мы дадим стране мир, процветание и стабильность! Я уверен – наши деды проливали кровь на войне не зря, не напрасно наши отцы строили нашу страну для нас. Так разве мы не можем быть достойны их подвига? Можем! И будем!

Поддержите меня, и я буду отчитываться перед каждым человеком, отдавшим за нас свой голос! И буду отчитываться не только о проделанной работе, но и о каждой копейке, потраченной мной лично! Я буду всегда советоваться с людьми. Да, именно так – я буду всегда советоваться с вами о том, что вы считаете необходимым сделать для процветания нашей Родины, для улучшения благосостояния всего общества в целом и каждого человека в отдельности!

Вы знаете, что в каждом из нас заложены самые лучшие человеческие качества. Также вы знаете, что часто тяжелые жизненные обстоятельства вынуждают людей забывать о них, забывать о том, что они – люди. Я верю, что в наших силах вернуть к жизни всю нашу человечность, все то, что есть лучшего в человеческой природе. Я видел это на войне, я видел это в глазах своих друзей – солдат, в глазах мужчин, прикрывавших собой товарищей в бою, в глазах женщин, отдававших последний кусок хлеба раненым бойцам.

Я верю, что только вместе мы сможем вернуть себе самоуважение и уважение своих детей. Разве этого мало? Разве эта цель не стоит наших усилий?

Он стоял на высокой трибуне, перед ним простиралась площадь, на которой плескалось человеческое море – люди все прибывали и прибывали, они откликались одобрительным гулом на каждую его фразу, их глаза сияли, словно его энергия, его воля зажгла в них пламя. Позади него трепетали родные флаги, ветер развевал полы его длинного плаща, ерошил волосы, обжигал лицо прохладными прикосновениями. Он не чувствовал холода.

Когда ему было необходимо испытать воодушевление, наполняющее живой горячей энергией его слова, он вспоминал один из эпизодов их жизни, не важно, какой именно, – любой из них словно наполнял новой, живой кровью его тело, голос, глаза. И тогда все, что он говорил, все, что он планировал донести до слушателей, попадало именно туда, куда требовалось, – через их слух прямо в души тысяч и тысяч людей, новых сторонников, соратников, электорат.

Когда он принял решение создать Благотворительный фонд, а потом пойти независимым кандидатом на выборы, он понял, что наконец-то нашел выход из сложившегося тупика. На тот момент времени его жизнь становилась невыносимой.

Ему казалось, что Актриса ускользает от него. Нет, не так. Ее тело было с ним. Ее сердце, ее душа, ее Любовь ускользали от него.

Это было невыносимо. Да, именно так. Он не мог вынести, он не мог пережить это чувство – потери любимой Женщины. Он чувствовал ее всем своим существом – Любовь.

Момент, когда он увидел ее на сцене, когда она появилась в прямом луче волшебного света, стал для него отправной точкой. Все, что было до этого, стало казаться ему только предисловием, предысторией его настоящей, истинной Жизни.

Даже сейчас, несмотря на то что прошло уже много времени с тех пор как они вместе, он не мог до конца осознать, что она его полюбила, полюбила с первого взгляда, подарила ему свою Любовь. Но это было так – они жили вместе, они были счастливы. Да, счастливы – он это точно знал, он это чувствовал. Он верил в это. Тогда. Тогда он в это верил беспрекословно.

Теперь? Теперь он не был уверен в этом так безоговорочно, как раньше. Да, они были счастливы. Но любила ли она его? Или это было что-то иное, другое чувство? Или была Любовь – была, а теперь она уходит?

Тот, другой, его соперник в любви, – счастливый ли он соперник? Эта мысль причинила ему сильную боль, он не сдержался и застонал. Резкий хлопок привел его в чувство – это порывом ветра встрепенуло флаги, – словно сложенные большие крылья развернулись и приготовились к полету.

Он окинул взглядом площадь, замершую в ожидании его слов. Что еще он может сказать этим людям?

– Я уверен, что все вы хотите счастья… – почти неслышно прошептал он в стоящий перед ним микрофон. Маленький микрофончик оказался очень чувствительным, и почти неслышный шепот с легким эхом разнесся по всей площади, долетев до самых последних рядов. Люди замерли.

– Я тоже хочу быть счастливым человеком. Вам кажется, что для меня это может быть очень просто. Но это не так. – Все, что он говорил сейчас людям, было искренним, шло прямо из глубины его сердца, и все собравшиеся – вся площадь – это знали.

– Я не могу быть счастлив в одиночестве. Мне необходимо, чтобы люди, окружающие меня, были счастливы. Мне необходима любовь. Мне необходимо, чтобы меня любили. Это чувство, которое невозможно купить. Помните об этом всегда. И делайте все, что в ваших силах, чтобы это было и в вашей жизни. Вы хотите быть счастливыми?

Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! – волной прокатилось по площади.

– Вы хотите быть любимыми?

Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! – по площади прокатилась вторая, еще более мощная волна.

– Вы хотите, чтобы окружающие вас люди были счастливы и любимы?

Да-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! еще долго разносилось эхом единодушное согласие людей.

– Это трудно в одиночку. Присоединяйтесь ко мне, к моим единомышленникам. Вместе, только вместе мы сможем сделать так, чтобы наши любимые люди были счастливы! – он говорил с таким чувством, что все, каждый человек на площади чувствовал его искренность. И только он один знал, что для него эта фраза имеет намного более сложный – глубинный – смысл. Задача, которую он поставил перед собой, была трудной, очень трудной, но для ее выполнения он был готов сделать все, что в его силах. И более того.

То, что он совершил несколько лет назад в горах, за что получил Звезду Героя, теперь казалось ему нереальным, как черно-белые кадры из старого фильма, но люди об этом помнили, и эта память помогала ему сейчас. Люди его любили. Он вызывал неизменно теплые чувства у окружающих, независимо от их положения, статуса, размера капитала. Он нравился даже собственным оппонентам. Вы когда-нибудь встречали политика, который бы нравился своим конкурентам? Похоже, это очень редкий, почти невероятный случай. И он выпал именно на него.

Некоторое время назад, когда он и Актриса стали жить вместе, они побывали в его родном городке. Они катались на лодке по синему озеру, ели ягоды, ходили за грибами. Но, возможно, больше всего Актрисе доставляло наслаждение то, как его любили люди. И его семья, и друзья, и даже горожане, с которыми он не был лично знаком. Она купалась в этой любви, в уважении, восхищении его подвигом, которое изливалось на них со всех сторон.

Он тогда особенно остро почувствовал, что для нее важно то, как относятся к ее избраннику люди. Ей было необходимо, чтобы его уважали – не только она, но и другие. Через несколько дней после их приезда к нему стали приходить люди, знакомые и незнакомые, со своими проблемами, с просьбами о помощи. Он растерялся. Людям казалось, что он теперь может все, что их проблемы будут услышаны и решены, что он – их защитник и помощник. А он не знал, что ему теперь делать.

Когда наступило время возвращаться в Москву и они прощались с его родными, бабушка его обняла и перекрестила.

– Хорошо, что ты носишь образок, милый.

– Да, бабуля, это очень хорошо, спасибо, что ты мне его дала, – он наклонился и поцеловал ее в теплую щеку.

– Ты сам теперь как ангел-защитник для тех, кто слабее. Помни об этом, и жизнь к тебе будет ласкова, а Господь тебя поддержит. И любовь свою береги, не выпускай из сердца. Без любви – жизнь не жизнь.

Тогда он не воспринял слова бабушки всерьез. Какой из него ангел-защитник? Он обычный парень. Самому бы кто помог. Когда они вернулись в Москву, Актриса продолжила свою блистательную карьеру, а он снова – и безуспешно – продолжил поиски работы. И вот тогда появился Третий.

Прошло немного времени, и этот Третий прочно обосновался в их жизни. Ему иногда казалось, что Третий проводит с Актрисой больше времени, чем он сам. Его это мучило. Он страдал не только от того, что Третий отбирает время, которое они могли проводить вместе. Но главным образом ему причиняло боль то, что, как ему казалось, Актриса стала меняться.

Все чаще, оставаясь с ним наедине, она куда-то уносилась мыслями, все чаще она рассказывала ему о событиях, в которых он не принимал участия, все чаще на ней появлялись драгоценности, которые подарил не он, и жили они в квартире, которую ей подарил тот самый Третий. И пусть она ему объясняла, что это не подарки, а ее гонорар, он прекрасно понимал все, что происходит, но был не в состоянии что-то сделать: постоянной работы все не находилось, мешать карьере возлюбленной из-за своего самолюбия он не мог, заставить ее отказаться от сокровищ, которыми ее осыпал Третий, ему не позволяла совесть, и он продолжал искать выход из этого тупика и не находил его. Последней каплей стала сцена, которую он случайно увидел в ее гримерке.

Актриса сидела в кресле перед зеркалом, на ней было роскошное платье, у ее ног стояла корзина с благоухающими цветами. Там же, у ее ног, преклонил колено Олигарх, или, как он про себя его называл, – Третий. Он протягивал Актрисе диадему из бриллиантов и изумрудов умопомрачительной красоты. Отблески драгоценных камней рассыпались по всей гримерке, они отражались в зеркале, словно всполохи фейерверков, казалось, даже глаза Актрисы засияли изумрудным светом. На мгновение ему показалось, что ее глаза помертвели, что из них ушла жизнь, но он тут же отогнал эту мысль от себя. Нет, Актриса была восхитительна – живая, сияющая, царственная.

Тогда он молча положил у приоткрытой двери скромный букет ее любимых нежных чайных роз и ушел.

Он не знал, куда себя деть, куда приткнуться, ноги сами его привели на то место, где он был после вручения Звезды Героя. Сегодняшний вечер не был для него таким прекрасным, как тот, когда он ощущал в себе силы сделать весь мир счастливым. Сегодня ему казалось, что на всей земле нет для него места, что он никому не нужен. Не ну-жен. Ни-ко-му.

– Нужен, конечно, нужен. Ты сам подумай, сколько еще на земле слабых, тех, за кого некому заступиться. А ты все о себе да о себе… – голос, прозвучавший, казалось, прямо у него в голове, разнесся эхом вокруг и заставил обернуться.

Рядом с ним стоял тот самый парень с мудрыми глазами на юном лице, в военной форме не знакомого ему рода войск.

– У меня так болит сердце, что я больше не могу ни о чем думать. Я не могу ее потерять – просто этого не переживу, – он ответил и почувствовал, что это правда. Он не переживет расставания.

Перед его глазами снова появилась картинка, которую он видел некоторое время назад – Актриса с драгоценной диадемой на голове, с сияющими изумрудными глазами, и Олигарх, преклонивший перед ней колено. Это видение причинило ему такую сильную боль, что он опустился прямо на бетонный парапет, схватился за сердце и застонал.

– Ты так ее любишь и даже не пытаешься за нее бороться? – парень присел рядом и заглянул ему в глаза.

– Что я могу сделать? У меня нет даже постоянной работы, не говоря уже о миллионах. Что я могу ей дать?

– Ты правда считаешь, что настоящей Любви нужны деньги или драгоценности? Ты правда считаешь, что настоящую Любовь можно купить?

– Нет, но.

– Какие в сражении за Любовь могут быть «но»! – голубые глаза парня полыхнули ярким светом, словно в воздухе резко взмахнули мечом и от него посыпались голубые искры. – Любовь нужно питать, – продолжил он, – только она не питается деньгами, побрякушками и другой ерундой. Ее нужно питать ответной Любовью, уважением, нежностью. Чтобы ее сердце согревалось при взгляде на тебя, как от горячего солнечного луча. Или ты считаешь, что ей достаточно сознавать, что ей принесут очередной холодный блестящий камешек?

– Нет, нет, она не такая, она настоящая! – накатившая волна возмущения даже приподняла его, заставила выпрямиться и встать на ноги – он не мог допустить, чтобы даже один человек так думал о его Любимой. – Конечно, ей нравятся красивые украшения, но они для нее как игрушки, она словно ребенок, который играет блестящими волшебными камешками, но не более! Но в жизни она – настоящая! Живая, теплая, добрая, искренняя!

– Так дай же ей повод испытывать эти возвышенные чувства чаще, питай ее душу любовью, добротой, состраданием, нежностью! Она ведь женщина, она этим живет! Помоги ей! Не оставляй ее в одиночестве бороться за вашу Любовь!

– Но как мне это сделать? Я обычный человек – у меня нет никаких талантов, никаких возможностей…

– Серьезно? А может быть, ты просто отмахиваешься от возможностей, которые дает тебе жизнь? Может быть, тебе удобнее наслаждаться жалостью к себе, чем выполнять свой долг? – строгие синие глаза гневно сверкнули, в них собиралась гроза.

– Что? О чем ты говоришь?

– Ты помнишь, о чем тебя просили земляки? Ты помнишь, с какими просьбами о помощи к тебе обращались люди? Ты хоть что-нибудь сделал для них?

– Нет.

– Почему? – голос синеглазого парня становился все громче. Его последний вопрос волнами прокатился по площади и вернулся раскатистым эхом к ним. – Чем же ты был так занят, кроме жалости к себе?

– Я пытался.

– Послушай, друг, – парень заглянул ему в глаза, – вспомни тот перевал, вспомни своих друзей. Если бы не ты – они сейчас были бы мертвы. Тогда ты не пытался. Тогда ты спас им жизни.

– Была война. И я был не один. Ты был со мной.

– И сейчас ты не один. Оглянись – вокруг тебя много хороших людей, они помогут, поддержат. Или ты думаешь, что война закончилась? Нет. Война идет – на чьей ты стороне?

– Война? – Солдат незаметно осмотрелся, оценивая окружающую ситуацию, он инстинктивно сделал так, как делал раньше, на войне. У него как-то само собой изменилось мироощущение и пространство, словно он не возвращался оттуда, из сухих, жарких, пыльных, выжженных гор.

– Правда сражается с неправдой, справедливость – с несправедливостью. Ты разве этого не видишь?! – парень с силой встряхнул его за плечи.

И теперь перед глазами Солдата встали другие картинки. Многодетные семьи, живущие почти за чертой бедности. Никому не нужные старики. Брошенные дети. Внутренним взором он видел людское горе, разбитые сердца, угасшие надежды, отчаяние, безысходность. Ему словно промыли глаза.

– И ты еще будешь думать, что тебе делать дальше?

Этот вопрос заставил его очнуться.

– Нет, я почувствовал, я решил, – он сказал это спокойно и твердо, зная, что он действительно выбрал свой путь.

Парень улыбнулся, его глаза посветлели и стали похожи на весеннее чистое небо.

– Помни, друг, что ты не один, с тобой люди, и я всегда рядом. И она тоже.

Солдат вернулся домой. Всю ночь он обдумывал стратегию и тактику предстоящей «боевой» кампании по оказанию помощи нуждающимся. Он составил настоящий план – к кому можно обратиться за помощью, за советом, с кем объединиться, чтобы результат был более ощутимым и верным. К утру план был готов. Как оказалось – у него было много друзей, людей, которые могли бы стать его единомышленниками, поддержать и помочь… в бою за правое дело. И дело стало быстро развиваться – вокруг него собралось много хороших людей, грамотных, понимающих, располагающих средствами, возможностями и желающих помогать людям.

Теперь, стоя перед площадью, на которой плескалось человеческое море, чувствуя за спиной поддержку своих товарищей, он понимал, что обязан своей Любви не только личным, хоть и главным чувством в своей жизни, но и тем, что нашел дело своей жизни. Теперь он был почти счастлив. Для полного счастья ему не хватало ребенка. От Любимой. Он ждал его вместе с ней. С того момента, как она рассказала ему о беременности. И не важно – кто отец.

Для него – не важно. Уже – не важно. И он сделает все, чтобы для нее также имело значение лишь одно – то, что родится новая жизнь.

Актриса

Для кого это важно? Для троих людей.

Для четвертого – нет.

Никто не знал, откуда она взялась. Из какого райского места она появилась – ее звезда загорелась так ослепительно ярко, в одно мгновение покорив всех своей искренностью, чувственностью и красотой, что никому даже в голову не пришло задаться мыслью – а кто она вообще такая? Как удалось никому не известной девочке – не чьей-то жене, любовнице или дочери– поступить в труппу самого уважаемого и звездного, с роскошной родословной и традициями театра?

Кто наделил ее не только редким актерским талантом, но и величайшей силы магнетизмом, способностью повелевать залом, публикой? Любым человеком? Как ей это удается? Кто ее родители, от кого она получила этот дар? Кто она?

Эти вопросы на протяжении своей сознательной жизни она задавала себе и сама. Потому что она сама не знала – кто она, кто ее родители, от кого у нее ее внешность, ее характер. Все, что она помнила о раннем детстве, – это образ печальной красивой женщины, сидящей у окна.

Глаза этой женщины часто плакали, и тогда девочке казалось, что они у этой женщины жили собственной, отдельной жизнью. Во всяком случае, они плакали тогда, когда хотели – независимо от того, чем женщина была занята. Иногда они вдруг начинали плакать во время обеда, или когда она читала книжку, или когда она сидела и смотрела на море.

Еще одно воспоминание из детства – ее жизнь в другом доме, с другими детьми. Почему она там оказалась, она не помнила, еще мала была тогда. Взрослые ей сказали, что ее мама умерла от тоски, а папе она не нужна.

Девочка не знала, почему она не нужна папе, которого она не помнила, а может, и не видела никогда. Если бы она была взрослой и стала над этим думать, возможно, она бы выросла озлобившимся ребенком, обиженным на весь свет. Но она была еще маленькой, жестокие слова ранили ее, но не убили.

Ей было интересно жить, и это не давало ей себя чувствовать одинокой. Она впитывала в себя краски мира, ароматы цветов, сладость фруктов, голоса птиц, шум волн, набегающих на берег. Мир был ласков к ней. А потом у нее появились родители. Пожилая бездетная пара – певица и морской офицер в отставке привели ее к себе в теплый, уютный, скромный дом. Они жили простой жизнью среднего достатка.

Она была еще маленькой и не знала, что такое деньги, большие или очень большие деньги. Но она знала, сразу почувствовала сердцем, что такое любовь. От нее не стали скрывать, что она приемный ребенок, но сразу же объяснили, что об этом не нужно помнить, – теперь она их родная дочь и они ее родители. Ее любили, она любила их. Они приняли ее как дочь, она их – как родителей. Сразу, без условий и оговорок. Она засыпала, просыпалась, проводила день и снова засыпала с ощущением любви, нежности и мира.

Еще несколько лет детства прошли в безмятежном счастье. Потом в ее жизненной палитре добавилась сразу целая радуга – она научилась читать, в их доме была огромная серьезная библиотека, и чтение ее захватило.

Читала она с упоением.

Ее ум быстро взрослел, феноменальная память давала возможность навсегда оставлять в сознании эмоции, которые вызывало в ней прочитанное. Строки ложились в память сразу, словно красивые мелодии, и оставались там, в любое время мгновенно появляясь по первому зову.

У них в семье была традиция. В теплые вечера они собирались на веранде, выходившей к морю, и, сидя в плетеных креслах, читали книги, за накрытым льняной скатертью столом пили чай с медом из белой акации, обменивались впечатлениями, слушали Рахманинова, Шопена и русские романсы. В холодное время года они собирались в гостиной. К певице приходили ее подруги-актрисы, они вспоминали свои премьеры, театральные наряды, поклонников.

Она слушала эти рассказы, и ей казалось, что нет ничего лучше, чем эта восхитительная, блистательная театральная жизнь, а потом оказалось, что у нее дар.

Как-то раз, когда она уже училась в старших классах, по телевизору в рубрике «Сокровищница мирового искусства» показывали спектакль с великой русской актрисой в главной роли. Монолог Марии Стюарт звучал с экрана. Игра актрисы захватила ее властной волной. Она закрыла глаза – и вот, она уже там, на сцене, она Мария Стюарт, опальная королева. Слова полились сами, естественно, без напряжения, так, словно она читала не строки, написанные века назад, а говорила то, что было у нее на сердце, здесь, сейчас. Она говорила и говорила, двигалась по комнате, потом случайно глянула в зеркало и – застыла.

Из Зазеркалья на нее смотрела женщина – красавица с удивительными горящими глазами, лицом, сияющим в вечерних сумерках. Это была не она, это точно была не она! С интересом она рассматривала незнакомку как какую-то постороннюю, другую женщину.

Она ей нравилась. Она ее интриговала. Она завораживала, волновала, тревожила, заставляла сопереживать, подчиняла себе. Прошло какое-то время, прежде чем она вернулась в реальность. Сияние померкло, она повернулась и увидела, что ее мама и две ее подруги– актрисы стоят с буквально открытыми ртами, с восхищением глядя на нее.

– Милая, какая ты… – мама всхлипнула и стала вытирать слезы тонким батистовым платочком. – Я даже не могу слов подобрать!

– Да, да! – подхватили ее подруги. – Ты потрясающая, восхитительная, волнующая, просто уникальная! Тебе нужно немедленно в театр! В Москву!

Театр? Москва? Она впервые задумалась о такой перспективе. До сих пор ей даже в голову не приходило, что когда-нибудь она уйдет из нежного родительского дома. Она была бы счастлива прожить жизнь так – дома, с родителями, книгами и музыкой. Но… то, что она пережила несколько минут назад, и чувства, неведомые ей раньше, проложили четкую границу между «вчера» и «завтра».

– Милая, ты просто не имеешь права закапывать в землю свой талант, свой гений, – мама подошла к ней и обняла. – Я уверена, что отец в этом меня поддержит. Тебе нужно учиться! Хотя… – мама обернулась к своим подругам, и те согласно закивали. – Я думаю, что тебе можно сразу поступать на сцену и работать в театре. Конечно, диплом нужен. Но твой талант настолько очевиден и необычен, что, боюсь, тебя испортят общей образовательной системой.

Девушка продолжала молчать. Она смотрела в сияющие, любящие глаза матери, в которых стояли непролитые слезы, ей все больше хотелось остаться с ней, с отцом, в их доме, с вечерними чтениями и нежностью. Ее душу затопила горячая волна любви к родителям, их беззаветной преданности, заботе, безусловной любви.

– Мама, для меня самое большое счастье быть здесь, с вами. Я никуда не поеду. Здесь мой дом.

Через год мама умерла. Еще через год – день в день – не выдержав разлуки, за своей любимой женой ушел отец. Когда она пришла с кладбища, прямо в похоронном черном длинном платье прошла на веранду. Три плетеных кресла. Пустой стол, покрытый льняной скатертью. Книжки. Всё осталось на своих местах, только вот душа ушла. Дом стал пустым. Родные люди покинули его. Любовь покинула его. На следующий день она просто закрыла опустевший дом на ключ и уехала в Москву.

Она отправилась в театр, где когда-то служила актриса, так поразившая ее воображение в тот самый день. Ее приняли в труппу без вопросов, после первого же монолога. Конечно, это была Мария Стюарт. Воспоминание о том дне, о том, какой любовью и гордостью светились глаза ее мамы, о ее непролитых слезах, о пронзительном чувстве любви, которое она тогда пережила, придало ее голосу, глазам, ауре особое волнение и краски.

Главреж стал ее преданным рабом уже по окончании монолога. Труппа театра, вся без исключения, и артисты, и работники сцены, полюбили ее после первой репетиции. Город со стоном сладострастного восхищения упал к ее ногам после первого спектакля.

Она ловила каждый вздох, каждый всплеск аплодисментов, доставляющий из темного зала ей на сцену частичку их страсти, желания, любви. Любви?

Ей так была нужна любовь! Она привыкла, что ее любят, а теперь она была лишена этого. Да, возможность играть замечательные роли в прославленном театре, успех, подарки, которыми ее задаривали поклонники, – все это было приятно. Но, даже стоя в вихре самых неистовых аплодисментов, она чувствовала себя одиноко. Ее сознание радовалось успеху, актерское тщеславие – славе, а душа – душа просила любви.

Не той, которую дарила ей публика, поклонники, дожидавшиеся ее у входа, приглашающие в рестораны, на Мальдивы, на Луну, в рай – лишь бы она уступила. Она не уступала. Она хотела Любви – настоящей, безусловной, беззаветной. Такой, какая у нее уже была. Она повелевала тысячами людей одним движением дерзко вскинутой брови, одна ее улыбка делала счастливыми безнадежно влюбленных в нее мужчин.

Она же была счастлива и несчастлива одновременно. В годовщину смерти родителей она вернулась в родной город и пошла на кладбище. Одна оградка, две могилы, два родных человека. Она положила им свежие цветы и еще долго стояла над могилами.

– Мама, папа, я хочу, чтобы меня любили так, как вы любили меня. Я хочу любить так, как я любила вас. Я люблю вас, почему вы ушли? – она не сдержалась и заплакала.

Слезы катились из ее глаз, капали на выцветшую кладбищенскую траву.

– Мне так не хватает вас, мне так не хватает любви! – она еще долго оставалась у могил, рассказывала, как живет, какие роли играет, как к ней относятся коллеги по театру, публика. Потом переночевала в пустом доме и наутро уехала в Москву.

Ближайший спектакль прошел триумфально. Овации не прекращались. Она в роскошном платье королевы стояла в прямом луче яркого света, высоко подняв коронованную голову. Восторженные рукоплескания волнами накатывали на нее, крики поклонников, как крики чаек, отдавались резким эхом в разных концах зала, охапки цветов падали к ее ногам.

В первом ряду сидел импозантный мужчина в дорогом, явно сшитом на заказ костюме.

К ее ногам вынесли корзину цветов, к которой была прикреплена бархатная ювелирная коробочка. Актриса ее раскрыла – внутри переливался внушительный и изящный бриллиант на платиновой цепочке.

Она пробежала глазами по первым рядам и натолкнулась на пристальный взгляд. Ну вот, мужчина в дорогом костюме сделал свой ход – роскошная драгоценность была достойным даром молодой Актрисе. Впечатляет. Но не трогает сердца. А сердце пыталось ей что-то сегодня сказать.

Зал бисировал ей стоя. Овации постепенно перешли в настоящий шквал. Актриса наслаждалась аплодисментами, восторженными криками, цветами, ароматными охапками, падающими к ее ногам.

Она наклонилась, подняла нежную розу чайного цвета, с наслаждением вдохнула ее аромат, послала в зал воздушный поцелуй и склонилась в глубоком поклоне – восторженный зал взорвался аплодисментами с новой силой. Она выпрямилась и продолжала стоять на авансцене, впитывая в себя восторг, который горячими волнами шел к ней из зала.

Она еще раз вдохнула нежный, головокружительный розовый аромат – или у нее голова закружилась от взгляда молодого человека в военной форме, сидевшего на балконе в первом ряду?

Она посмотрела ему в глаза. Она была уверена, что он сейчас что-то сделает, но вот что? Произошло то, чего она не ожидала, чего не ожидал никто, находящийся в этом переполненном зале. С балкона, пролетев через весь зал, словно в замедленной съемке, сверкая в лучах хрустальных люстр, к ее ногам упала Звезда Героя.

Зал ахнул. Мужчина в первом ряду приподнял бровь и одобрительно усмехнулся. У нее упало сердце, а в следующее мгновение сладко заныло. Она размахнулась и широким эффектным жестом бросила чайную розу юноше на балкон. И снова, как в замедленной съемке, благоухающий цветок чудом пролетел через весь зал и плавно приземлился в молодую сильную ладонь. Юноша в военной форме поймал розу и с наслаждением вдохнул ее запах, а затем спрятал под китель.

Зал, словно зачарованный, смотрел на происходящее. Актриса, гордо стоящая на сцене, и на балконе молодой военный, высокий, широкоплечий русый парень с ясными глазами – что между ними сейчас происходит?

Игра или судьба? Что вмешалось в их жизни? Чему была свидетелем публика?

Зал замер, наступила полная тишина. Актриса и Солдат продолжали смотреть друг на друга, не отводя глаз, не дыша. Вместе с ними перестал дышать и весь зал.

– Я жду тебя… – прозвучал со сцены чистый и повелевающий девичий голос.

–…я иду к тебе! – почти эхом прозвучал ей в ответ с балкона глубокий, чуть хриплый от волнения ответ юноши.

Словно повинуясь неслышному приказу, зал поднялся и вышел, сохраняя тишину, боясь нарушить хрупкое настроение этой минуты. Последним вышел мужчина в дорогом костюме, сидевший в первом ряду партера.

Они стали жить вместе очень быстро, практически сразу после знакомства. С ним она почувствовала себя дома, погрузилась в это чувство с головой. Его безусловная любовь дала ей то, чего она так хотела, то, чего она просила, стоя у могилы родителей: ее любили и она любила.

Когда он смотрел на нее – в ее сердце становилось тепло и мирно, когда она смотрела на него – ее сердце согревала нежность. В книжках о любви часто попадалась фраза: «В его объятиях она чувствовала себя дома». Раньше она просто улыбалась, читая подобные фразы. Теперь же она понимала, что это значит, и знала, что это бывает не только в любовных романах, но и в настоящей жизни. Обретя любовь, она стала полностью счастливой. Ее жизнь расцветала.

С карьерой у нее все складывалось хорошо, нет, не так – головокружительно. Любовь принесла в ее актерскую природу новые краски, новую силу, новые оттенки. Ее гонорары росли, ее участия в проектах, в съемках, ток-шоу добивались главные телеканалы, режиссеры, корпорации. Она отказывалась от большинства предложений.

Актриса любила театр: его волшебство, возможности сиюминутного эмоционального контакта с партнерами по спектаклю, тишину замершего зала, его вздохи и смех, его неистовые аплодисменты, запах кулис, последние минуты перед началом и последний поклон в конце.

Телевидение ее мало привлекало из-за своей некоторой статичности: фильм снят – и он останется таким уже навечно. Театр же дает возможность внести в роль новую краску, от спектакля к спектаклю развивать характер своего персонажа, делать новые акценты, добавлять новые ноты. Словом, она любила театр за то, что он был живым. Фильмы такой возможности не давали, и ей этого было жаль. Изредка она снималась в рекламе. Это были ролики, связанные с благотворительными акциями в поддержку детей– сирот, инвалидов, стариков, ролики, направленные на привлечение внимания, как сейчас принято говорить, к социально незащищенным группам общества. Только один раз она дала согласие на участие в рекламном проекте, являющемся исключительно коммерческим.

Можно сказать, ее соблазнили любовью к театру и заворожили блеском драгоценных камней. В ее жизни появился человек, вернее, настойчиво в нее вошел, который усилием своей воли подчинил часть ее времени, ее жизни – своим желаниям, своей мечте. Этот человек страстно желал одного – стать Императором. У него уже была империя бриллиантов российского масштаба. Ему было этого мало. Он хотел стать императором бриллиантов всего мира. Умом она понимала его желание, ей казалось нормальным то, что мужчина хочет увеличивать территорию влияния. Но ее сердце не отзывалось на эту цель, душой она оставалась к ней равнодушной.

Богатый честолюбивый человек станет еще богаче, и его честолюбие будет удовлетворено. Но кто от этого станет счастливее? Кроме него самого? Она колебалась долго.

Олигарх терпеливо ждал. Вопрос решило несколько обстоятельств. В доме, в котором она жила вместе с Солдатом, произошел пожар, ее квартира сильно пострадала, им стало негде жить, и Олигарх, в качестве аванса за будущую работу, подарил ей роскошные апартаменты, пентхаус, из которого открывался живописный вид. Она согласилась принять этот роскошный подарок именно в качестве аванса. Сценарий рекламного проекта оказался выдержан в лучших театральных традициях. Сюжет переносил зрителя в сказочную страну, где молодая королева жила в ожидании своего короля. Хорошо была выписана линия любви – трогательно и лирично, сюжет развивался от серии к серии, прекрасные костюмы, богатые декорации и просто умопомрачительные драгоценности.

Ее сердце дрогнуло – настолько они были красивы. Красивы так, что дух захватывало. На время так и произошло – ее захватило потоком изумительного волшебного блеска. Сияние бриллиантов завораживало, манило, а приманив – уже не отпускало.

Олигарх как-то раз отвел ее в свое личное хранилище. Сапфиры, изумруды, бриллианты – белые, черные, розовые, голубые, зеленые, снова белые – были рассыпаны словно в пещере Али-Бабы. Их блеск был невыносимо прекрасен, ощущение от него было невозможно выразить словами. Сначала она восхищалась, погружая руки в прохладные ворохи камней, играя ими, любуясь их блеском в лучах искусственного света.

Потом она почувствовала, что ей все труднее оторваться от очередной россыпи, ей хотелось остаться там, лечь прямо в ворох сияющих камней, зарыться в них лицом и остаться там навсегда. А потом она просто стала задыхаться, ей не хватало воздуха, сердце билось все реже, все медленнее. И тут в жуткой мертвой тишине хранилища раздался звук: бесконечной красоты сопрано наполнило пространство – звонил ее мобильник, настойчиво требовал внимания.

Ей показалось, что еще никогда божественная «Casta diva» не звучала так живо и повелительно. Она даже не подумала о том, как в это подземелье удалось пробиться сигналу мобильного телефона. На дисплее высветилось «Моя Любовь», кровь прилила к щекам, сердце забилось сильнее, стало легче дышать, она поспешила к выходу, чтобы без посторонних ответить на звонок.

– Извини, я, наверное, оторвал тебя от чего-то важного? Мне вдруг стало тревожно, у тебя все хорошо? – голос любимого мужчины ласкал ей слух и душу.

– Нет, милый, ты очень вовремя позвонил. Все хорошо. Я скоро буду дома. Люблю тебя.

Она дала отбой и повернулась, чтобы вернуться в хранилище и закончить встречу, и чуть не уткнулась носом в грудь Олигарха – оказалось, что он стоял рядом и напряженно слушал их разговор.

Ей показалось, что он был настолько напряжен, что его челюсти были сжаты, а ноздри раздувались. Но в следующее мгновение он улыбнулся и непринужденно продолжил разговор, словно он и не прерывался.

– Вам понравились мои игрушки? Пришлись по сердцу? – его голос словно змей-искуситель вползал ей в уши, но это уже не имело значения: ей было пора домой, скорее домой, домой, в теплый родной милый дом – в объятия любимого мужчины.

– Да-да, все это очень интересно. Сценарий меня устраивает – общее направление. По сюжету каждого ролика я буду консультировать ваших сценаристов отдельно. Спасибо за экскурсию. Всего хорошего, мне пора.

Она надела солнечные очки и легким шагом направилась к метро. В это время на метро было значительно быстрее, чем на автомобиле, а она очень спешила домой.

Через некоторое время началась работа над рекламными съемками. Она занимала много времени – Актрисе хотелось довести все до совершенства, любая мелочь, на которую никто не обратил бы внимания, была для нее важна.

Она вникала во все: тексты, монологи, мизансцены, декорации, костюмы, музыка – ее интересовало все и утверждалось только после ее окончательного «да».

К роликам добавлялись промоакции, ей приходилось представлять компанию, бывать на раутах, различных приемах, встречах. Она честно выполняла свои обязательства, стараясь как можно лучше отработать контракт. Ее любимый поначалу сопровождал ее, но постепенно перестал это делать – она была занята на этих светских раутах, а Солдат чувствовал себя чужим среди разряженных женщин и богатых мужчин в костюмах за тысячи евро.

Зато Олигарх чувствовал себя прекрасно, это была его среда обитания. И казалось, что с каждым разом его становилось все больше, а ее любимого – все меньше. Олигарх словно вытеснял его со своей территории. Ей это не нравилось, вслух она называла его по имени-отчеству, а про себя – Лишний. Как могла, она пыталась сгладить диссонанс между своим любимым Солдатом и этим обществом – но она была так занята! Олигарх словно наслаждался этим, и этих «промоповодов» становилось все больше, и ее Солдат все чаще оставался один.

Актриса стала раньше уходить с приемов, чтобы быстрее попасть домой. Лишний заметил это и пошел дальше – стал возить ее за границу на фестивали, праздники, карнавалы. Для нее это была работа. Для нее.

Интересная, захватывающая, роскошная – работа. Но в один из вечеров, в Венеции, после того как Лишний на великосветском рауте осыпал ее бриллиантами и провозгласил своей королевой, она задумалась – что это для него? Актрисе не понравилось то, что произошло. Не понравилось его поведение: то, как он на нее смотрел, то, как брал ее под локоть, накрывал ее руку своей рукой, выбирая моменты, когда на них были направлены объективы фото– и видеокамер. После раута в черном ночном небе Венеции вспыхнула радуга, на которой светилось ее имя, а потом – начался такой грандиозный фейерверк, которого Венеция не видела ни разу в своей жизни за всю историю существования.

Все это было утомительно, в последнее время она вообще стала быстро уставать. Вместо всей этой безумной шумихи ей хотелось вернуться домой и прижаться щекой к теплой, немного колючей щеке своего Солдата и почувствовать себя в безопасности – но она выполняла контракт. Для нее это была многосерийная роль, многосерийный спектакль, действие которого происходило на разных площадках, на сценах разных театров. Ее удручало, что разлуки с любимым Солдатом становились все чаще, а его глаза – все печальнее. Эта печаль тревожила ее.

Ей было все равно, что он не мог никак найти себе постоянную работу, ее не волновало, что он не имел постоянного заработка, что не мог дарить ей роскошные подарки, квартиры, меха, драгоценности. По большому счету, для нее все это не имело значения. Он дал ей главное – любовь, преданность, тепло, семью. Бриллианты – да, это красиво, это манит, завораживает – почти до смерти. Она иногда вспоминала о своих ощущениях в хранилище, и ей становилось дурно. Как можно даже просто предположить, что она променяет чистый огонь любви, горячий, словно лучи летнего солнца, на холодные, как колючий песок, драгоценные камни? Горячее солнце на холодный песок?

Думал ли об этом Лишний, когда в ночь феерического фейерверка, с букетом, благоухающим ароматом черных роз, он постучал в ее комнату?

Она стояла у двери, прижавшись к ней пылающим лбом. Она не хотела его видеть.

Она стояла молча, в висках начало ныть, потом эта ноющая боль усилилась, перешла в пульсирующую, голова начала кружиться, ноги подкосились, и она сползла на пол. Она лежала на полу, прямо у двери, в полубреду, и не услышала, как в двери тихо щелкнул замок, она приоткрылась и удушающе-сладкий аромат черных роз вполз в комнату, а за ним, осторожно приоткрыв дверь, неслышно ступая, в комнату проник Лишний.

Он оборвал розы и усыпал черными лепестками кровать с высоким резным изголовьем, потом поднял Актрису на руки и переложил с пола на это широкое ложе. Она еще помнила, как он сидел на кровати рядом с ней, жадно рассматривая ее, прислушивался к ее дыханию, следил, как все реже трепещут ее ресницы. Он подвигался к ней все ближе, все ближе к ней наклонялся, ей казалось, что это мерзкая тень, как змея, ползла к ней из темноты, вот она уже подползла совсем близко и впилась в ее губы отравленным поцелуем. Сколько это продолжалось – она не знала. Потом она почувствовала, что холодные, влажные, словно щупальца, руки снимают с нее одежду. Затем она почувствовала тяжесть тела, навалившегося на нее. Последнее, что она ощутила перед тем, как провалиться в небытие, – яркий свет, сверкнувший в дверном проеме, вскрик, звук удара и падающего тела.

Она очнулась дома. Какое-то время она лежала с закрытыми глазами, не осознавая, где находится. Потом она услышала знакомый звук – это волны мерно набегали на берег, одна за одной, одна за одной. Ш-ш-ш– ш-ш-ш-ш… Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… Этот звук успокаивал ее, словно хрупким, но верным барьером защищая от опасностей внешнего мира. Она глубоко вздохнула и открыла глаза. Рядом с ее постелью в знакомом плетеном кресле сидел ее Солдат и молча на нее смотрел, словно боясь, что звук его голоса разрушит мир этого мгновения. Прошло несколько минут, прежде чем он осмелился заговорить.

– Родная, как ты себя чувствуешь? – спросил он негромко, усмиряя клокотавшую в голосе боль и волнение.

– Теперь хорошо, – она ответила ему также негромко. Шуметь ей не хотелось – впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности.

Солдат присел к ней на кровать.

– Любимая, ты помнишь, что произошло? – Солдат наклонился и убрал с ее щеки непослушный локон.

Она задумалась. Она помнила, но… не хотела этого вспоминать. Она боялась вспомнить и – сойти с ума от горя. Он понял – и не настаивал. Она видела, что ее Солдат мучается, пожалуй, сильнее, чем она. Она заметила, что в его русых волосах появилась седая прядь, и несколько раз слышала доносившиеся из сада его тихие рыдания. Ей не хотелось заставлять его страдать еще сильнее – он винил себя во всем: в том, что она много работала, в том, что уехала в Венецию без него, в том, что он опоздал всего на несколько мгновений, в том, что Олигарх воспользовался ситуацией. Он винил себя во всем. Она его виновным не считала. И – дала Жизни возможность пойти дальше.

Несколько дней они пробыли в ее родном доме: сидели на веранде в плетеных креслах за столом, покрытым льняной скатертью, пили чай, читали книги, он рассказывал ей о своем плане, о многих единомышленниках, которых уже удалось найти. Актриса слушала его, и на душе у нее становилось легче, легче, легче. Так, словно не было этой ужасающей ночи в Венеции. Ей нравилось размеренное течение жизни, нравилось слушать рассказы Солдата о его деле, нравилось, как блестели его глаза, его воодушевление, то, что у него появились единомышленники, то, как он ласково держал ее руки в своих, нежно сдувал выбившиеся из прически локоны с ее чистого лба, готовил для нее, читал ей вслух книги. И Актриса решила, что, если он позволит, то она сделает все, что сможет, чтобы Солдат был счастлив.

Когда они вернулись в Москву, она ограничила свою работу только театром, планируя, что будет работать в Фонде, который создал ее любимый Солдат. А через некоторое время Актриса поняла, что беременна. И ей пришлось вспомнить… Чей это был ребенок? Это важно? Наверное, важно. Для кого это важно? Для троих людей. Для нее, Солдата, Олигарха. Для четвертого – нет. Он просто собирался родиться.

Врач

Идет война – на чьей ты стороне?

Он молча смотрел, как с его тонких, длинных белых пальцев, тупо ударяясь о металлическую поверхность, медленно капала алая кровь – туп, туп, туп, туп…

Перед ним в гинекологическом кресле застыло тело. Когда-то, когда в этом теле была душа, – оно было прекрасно. Чтобы насладиться созерцанием этого тела, приходили тысячи людей. Они созерцали его, наслаждались его красотой и уходили счастливыми.

«Интересно, – вяло подумал он, – а понимали эти люди, что красотой этого тела на самом деле была душа?»

Он тоже любил приходить и смотреть на это красивое тело – в то время, когда в нем была душа. Сейчас ему казалось, что с тех пор прошли века, хотя на самом деле это тело было живо еще несколько минут назад. Он убил его. Это тело убил он. Но не душу. За это он отказывался брать на себя ответственность.

Это было ее решение, и он никак не мог на нее повлиять: она сопротивлялась, она заставила его это сделать. Он предупреждал ее о возможном – смертельном – исходе. Она только рассмеялась ему в лицо своим удивительным, магическим смехом – и он сам вдруг начал смеяться над своими страхами, такими нереальными и детскими они ему показались. Теперь же он сам не мог понять – как такое могло произойти, как он мог это допустить – эту трагедию, эту несправедливость.

В клинике, за дверью операционной, стояла мертвая тишина. Но ему казалось, что он слышит, как за толстой дверью, словно отделяющей его от реального мира, бьются два сердца. Двое мужчин в пустом коридоре ждали окончания операции и волновались.

Их сердца бились гулко и тяжело. Скоро – когда они узнают, что ее тело умерло – их сердца замрут. Может – на мгновение, может – на вечность.

Он не хотел выходить, не хотел смотреть им в глаза, не хотел отвечать на вопросы, что-то объяснять, в чем-то оправдываться. У него не было на это сил. У него не было сил дальше жить, тем более объясняться с мужчинами, ожидающими в коридоре выхода их возлюбленной. Теперь выхода они не дождутся – только выноса.

Слабая эмоция шевельнулась в его окаменевшем сердце на мысли «их возлюбленная». «Их возлюбленная» – да, это как-то странно. Еще страннее то, что оба мужчины, которые по жизни были непримиримыми соперниками, сейчас молча, не проронив ни слова, ждали в одном коридоре, меряя шагами каждый «свою сторону», не глядя друг на друга, ничем не выдавая этой вражды.

До него доходили слухи об их жизни – двое мужчин и одна женщина. Они жили непостижимой для обычного человека жизнью, открыто, словно выставляя напоказ свой любовный треугольник: Актриса – Олигарх – Солдат. Затем в «треугольнике» несколько изменилось «качество» сторон: Актриса – Олигарх – Политик. Сумма слагаемых не поменялась, треугольник остался треугольником – только одна из его сторон сменила свой «статус». Но, как рассказывали – на общую ситуацию эта перемена не оказала никакого влияния. Маятник качнулся, но не остановился ни на одной из сторон и продолжил качаться: Олигарх – Политик – Олигарх – Политик, тик-так-тик-так…

Общественность сначала недоумевала, потом осуждала, потом завидовала, потом смирилась, а потом – приняла. Актриса была настолько прекрасна, дарила публике столько восторга и наслаждения, что ее скандальная жизнь не стала помехой для всеобщего обожания – она все затмевала своей необыкновенной красотой.

Он жил этой красотой. Она была его воздухом, его солнцем, водой, пищей, любовью. Любовью. Неужели он только сейчас понял, что любил ее, невыразимо сильно, горячо ее любил? Как он мог не понять этого при жизни? Тогда у него мог быть шанс – призрачный, эфемерный шанс – на счастье. Он мог бы попытаться объясниться с ней, рассказать о своей любви, постараться заинтересовать ее. Конечно, он не мог ей предложить такого положения, таких богатств, какие ей давали Олигарх и Политик. Ну и что! Он мог бы предложить ей свою Любовь! Его сердце остановилось – а вдруг ей не нужна его любовь? С чего он взял, что Олигарх и Политик ее не любили? С чего он взял, что она не любила их? С чего он взял, что он мог вообще ею быть замечен? В конце концов, у него была возможность благоговейно ею любоваться, молиться на ее красоту.

И вот теперь красота покинула ее тело. Остался только медленно застывающий неодушевленный предмет из мяса и костей. Чей это был ребенок, он не знал, да и знать не хотел. Знала ли она сама? Было ли это для нее важно? Ему казалось, что – нет. Для нее важно было сохранить красоту, которую беременность и роды могли разрушить.

Он застонал и закрыл лицо окровавленными руками. Где теперь ее красота, в какие эмпиреи она унеслась, кого теперь радует ее созерцание? Почему Господь забрал ее?

Он не мог этого понять – почему Господь забрал молодую прекрасную женщину, не дал ей еще пожить? Почему алкоголики, преступники, воры живут – а она умерла? Где же справедливость?

Он упал на колени рядом с креслом, на котором продолжало остывать мертвое тело, уронил голову на холодный поручень, и завыл диким воем.

Дверь в операционную распахнулась и с грохотом ударилась о стену, двое мужчин ворвались в операционную и остановились рядом с телом. Они застыли молча, и только их лица становились все белее. Сколько это продолжалось, он не знал, не понимал, он вообще не мог оценивать происходящее, он не испытывал никаких чувств, кроме одного – бесконечной смертельной тоски, которая накрыла его с головой, пропитала все его существо и поглотила его. Он потерялся в этой тоске, она высосала из него все жизненные силы, и он не сопротивлялся.

Он не заметил, что мужчины наконец очнулись, что один мужчина осторожно взял на руки мертвое тело, накрытое простыней, и прижал его к груди, как ребенка, и понес, а второй открыл дверь и пошел впереди, словно разведывая путь и охраняя. Не заметил, что их шаги, сначала гулким эхом раздававшиеся в пустом коридоре, постепенно затихли, и в клинике снова наступила мертвая тишина.

Его вой постепенно перешел в хрип, потом он мог только тихо скулить, и – замолчал, онемел, умер. Он лежал на холодном кафельном полу операционной, его сердце еще билось, но чувства умерли – он был мертв. Красота, которой он жил, которой он поклонялся, – умерла, а значит – умер и он.

Сколько он так пролежал, недвижимо и беззвучно, он не представлял. Когда ему в лицо ударил яркий свет, он почувствовал его и захотел отвернуться, но сам удивился тому, что еще жив. Врач проморгался и открыл глаза: он лежал на сухой земле, вокруг него, насколько хватало взгляда, тянулись горы, покрытые выгоревшей травой. Солнце палило нещадно, ему было почти нечем дышать. Над ним наклонился парень в военной форме, с удивительными глазами – старыми и молодыми одновременно.

– Ты врач? – голос парня был звучным, приятным и… живым.

Он сначала осознал только это – как звучит голос незнакомца, но не суть вопроса.

– Что?

– Ты – Врач? – парень повторил свой вопрос. – Там наши ребята, им помощь нужна, – добавил он и показал на что-то рукой.

Врач посмотрел, куда указал военный. На небольшом пятачке лежали несколько солдат, и еще один вытаскивал их в безопасное место. Ему было невыразимо трудно, то, что он делал, – было подвигом. Солдат прикрывался дверцей машины и по одному оттаскивал своих товарищей в укрытие.

Врач обернулся к парню.

– Да, я врач, но там стреляют – как мы подберемся?

– Послушай себя! – голос парня словно гром пронесся в чистом небе. – Что тебя волнует? Там – раненые души, выбирай – ты дашь им погибнуть или попытаешься спасти? Идет война – на чьей ты стороне?!

Врач почувствовал удар прямо в сердце. Мир перевернулся.

– Нет ни инструментов, ни бинтов, ничего. – его сейчас не удивляло то, что он непонятным образом переместился из своей операционной в горячую точку. Он забыл о том, что собирался умереть от тоски – сейчас его волновало только то, что там есть люди, которым нужна его помощь.

– Не боись, Гиппократ, это уже моя забота, – по– мальчишески улыбнулся парень и легко слетел со склона. Врач проследил его взглядом, и его внимание переключилось на раненых солдат. До них было довольно далеко, но он прекрасно все видел, словно смотрел на них в бинокль. Он увидел, что Солдат неимоверным усилием воли смог перетащить трех товарищей в укрытие, но снайпер начал просто издеваться – он стрелял, не позволяя Солдату перетащить в укрытие последнего раненого. Врач почти впал в отчаяние и начал думать, как ему спуститься и помочь Солдату, – с его места это было практически невозможно.

Когда он еще раз взглянул на место боя, то увидел, что ситуация изменилась: Солдат словно обрел невидимую поддержку – он сумел почти по отвесной скале добраться до нужной точки и одним выстрелом «снял» снайпера. Это было чудо.

Врач ринулся вниз. На бегу он оглядывался в поисках хоть каких-нибудь подручных средств, и ему повезло: на глаза попалась запылившаяся медицинская сумка с выгоревшим красным крестом на боку, лежавшая у тропинки. С жадной радостью он схватил эту сумку и побежал дальше, туда, к солдатам, торопясь помочь, сохранить жизни. Он чувствовал, что от того, сможет ли он помочь этим ребятам, зависит жизнь его самого. Не то, как он будет жить, а то – сможет ли он жить вообще.

Когда он, задыхаясь от стремительного бега, наконец достиг места, то понял, что раны солдат не угрожают их жизням, главное – оказать первую помощь и подбодрить. Снайпер стрелял так, чтобы вывести из строя боевую единицу и потом или дождаться своих и сдать наших ребят в плен, или оставить их умирать в этом пекле от потери крови и жажды. Но теперь этого не случится.

Словно в лихорадке Врач метался от одного раненого к другому, дезинфицируя и надежно перебинтовывая раны бойцов, к этому моменту уже потерявших сознание. Когда все было сделано, он опустился на высохшую землю, привалился спиной к склону и, как ему показалось, всего на секунду закрыл глаза.

Когда он их открыл, оказалось, что он находится у себя в операционной – и она показалась ему более нереальной, чем те чужие выгоревшие горы, где он был совсем недавно. Врач не сомневался, что он там был. Как это произошло – его не волновало. Он понял, что теперь его жизнь примет совсем другое направление, обретет другой смысл, цвет, звучание.

Врач еще не пришел в себя, когда дверь операционной распахнулась и в нее легким шагом вошла Актриса. Это – она?! Да… Одна. Одна?! Нет. В дверях молча стоял мужчина, лицо которого Врачу показалось знакомым.

Актриса снова потрясла его своей удивительной красотой, нежной улыбкой, властным взглядом, мелодичным голосом, только от звука которого хотелось ей поклоняться, выполнять все ее желания. И при этом Актриса сейчас казалась Врачу не пациенткой, не звездой, а очень близким, родным человеком.

– Здравствуйте, доктор, я пришла, как мы и договорились, – Актриса легко дотронулась до его руки нежными теплыми пальчиками.

Это прикосновение вывело его из транса.

– Да, я помню. Но, к счастью, я передумал. Я не буду делать вам аборт. Я больше не буду убивать жизни. И, насколько хватит моих сил, я буду этому препятствовать.

– Как же так, доктор, мы ведь договорились с вами, – Актриса пристально смотрела ему в глаза, словно пытаясь найти в них ответ на свой тайный и жизненно важный для себя вопрос.

– Почему вы не хотите оставить ребенка? Почему вы хотите убить его? У вас есть все условия, чтобы вырастить его, так чего же вам еще нужно? – Врач пытался объяснить ей словами свои чувства.

Она молчала. Она хотела ребенка, но смертельно боялась умереть во время родов. Пауза затягивалась – она продолжала молчать, а он не мог понять ее молчания и решил привести последний аргумент.

– Вы умрете во время аборта, я знаю это. Вы готовы убить не только ребенка, но и себя? Вы готовы погубить две души?

Врач высказал словами ее тайный страх смерти, ужас накрыл ее с головой – и она окаменела, закрыла глаза, словно надела на себя броню. Он не понимал, что происходит.

И тогда Врач повторил слова, которые недавно были сказаны ему самому.

– Идет война – на чьей ты стороне?

Актриса открыла глаза. Ее броня спала, рассыпалась у ее ног серой пылью. Она улыбалась, глядя в глаза этому стеснительному, но такому решительному Врачу в белом смятом халате, покрытом пылью и пятнами крови. И больше не боялась Смерти. Чей это был ребенок? Какая разница? Главное, чтобы он – жил.

– Я на нашей стороне, на стороне Жизни. Спасибо за помощь, – она привстала на цыпочки, легко поцеловала его в щеку и вышла из операционной. Мужчина подошел к Врачу, крепко пожал ему руку и вышел вслед за Актрисой.

– Меня не за что благодарить, – пробормотал Врач уже в закрытую дверь. – Я тоже на нашей стороне.

Священник

Что так усиленно сердце больное

Бьется, и просит, и жаждет покоя?

Чем я взволнован, испуган в ночи?

Стукнула дверь, застонав и заноя,

Гаснущей лампы блеснули лучи…

Боже мой! Дух мне в груди захватило!

Кто-то зовет меня, шепчет уныло…

Кто-то вошел… Моя келья пуста,

Нет никого, это полночь пробило…

О, одиночество, о, нищета!

А. Апухтин Отрывок. (Из А. Мюссе)

На столе под жгучим лучом летнего солнца всеми оттенками рубина переливалась капля вишневого варенья. Он очень любил вишневое варенье, правда, тогда он был жив. А сейчас – он лежал рядом со столом на ковре с густым цветочным рисунком и это выглядело так, словно он упал спиной в ароматную луговую траву и наслаждался ощущением покоя.

Это впечатление нарушала красная дырка от пули прямо в центре его лба и остановившийся, остекленевший взгляд. А ведь у живого человека взгляд всегда чем-то занят: мыслью или эмоцией. Он не упирается в одну точку, а движется с предмета на предмет, переживая и оценивая увиденное. Значит, он точно мертв и лежит на ковре рядом со столом, на котором в хрустальной вазочке пижонит рубиновым цветом вишневое варенье, а в высоком стакане с серебряным подстаканником напрасно его дожидается ароматный, еще горячий чай.

Да, чай еще не остыл – значит, его убили только что? Если бы он мог, он сам бы усмехнулся этому парадоксу: человек хотел выпить чая, и вот – он мертв, а чай все еще горячий.

Почему его убили? За что? Его точно убили – он сам никогда бы этого не сделал. Да и зачем ему это делать? Он жил вполне размеренной, упорядоченной жизнью, был вполне доволен ею и самим собой. Кто его так ненавидел, чтобы убить? Он в задумчивости опустился в мягкое кресло, предварительно проверив – нет ли на нем брызг крови. Их там не было, и он устроился в нем поудобнее. Вопрос комфорта всегда был для него важен – почему сейчас он должен ущемлять себя в этом доступном удовольствии? Его жизнь и так полна лишений! Была…

Он еще не ощутил в полной мере это самое «была», ведь вот – он мыслит, он двигается, он может чувствовать комфорт кресла, он ощущает себя. Значит – он жив? Или все-таки нет? Он посмотрел в окно и удивился перемене – солнечный свет померк, за стеклом клубился серый, мглистый, какой-то нереальный туман. И что это за странный сухой стук? Словно в окно бьется мелкий песок. Тоска сжала его сердце. Странно. Это чувство ему было незнакомо. Удовлетворение своих амбиций, получение власти, страсть к достижению желаемого, презрение к окружающим, любовь к себе – да, вот эти чувства ему хорошо известны. В жизни он ими и руководствовался. Так неужели теперь он не сможет получить то, что ему необходимо? Удобное, комфортное существование. Зачем ему люди? Он никогда их не любил. Использовал, да. Но если он умер, ему уже ничего от них не нужно. Ему нужно комфортное, удобное существование, возможность осознавать себя, мыслить.

…Он открыл глаза. Неужели он спал? Сколько же он спал?

Тоска стала еще тяжелее, это его раздражало. У него практически все было для нормального существования – он видел, слышал, ощущал себя, у него был определенный комфорт. Так в чем же дело? Откуда эта тоска? Может, на него так действует странный туман за окном? Где солнце? Прошло так много времени – если оно здесь есть, конечно, – а солнце больше не появлялось. Неужели отсутствие солнечного света станет для него источником дискомфорта? Нет, он просто не будет обращать внимания на эту досадную помеху.

Он поудобнее устроился в кресле и закрыл глаза.

Тоска давила его и во сне. Она присосалась к его сердцу как пиявка и не отпускала. Бесконечная вереница тоскливых дней и тоскливого забытья – это наказание? За что?

Он что, совершал преступления? Нет. Он никогда не преступал закон. Открыто. Сам. К тому же его юристы всегда, в любой ситуации, в любой сделке полностью его защищали и предостерегали от любых «скользких» шагов. Ну а в случае крайней необходимости всегда находился человек, который рисковал за него. Нет, с этой стороны он чист.

Ошибки? Да, наверное, он делал ошибки. Он ведь человек.

Ошибки делают все. Но как и какие могут быть прощены, а какие нет – кто это решает? Кто делает этот выбор? Почему там ты уже можешь только «выслушать» окончательное решение, почему ты не можешь объяснить, насколько важным был тот или иной выбор и чем был продиктован?

Бескрайнее мертвое пространство простиралось перед ним. Нет, это была не пустыня. Это было пшеничное поле, золотые колосья пшеницы тихо шептались под теплым ветром. Когда-то. Сейчас же, куда только хватало глаза, это было черное пространство, покрытое пеплом сгоревшей пшеницы. Погибшей, уничтоженной чьей-то недрогнувшей безжалостной рукой.

Он прикрыл уставшие глаза и опустил лицо в ладони. Такое же выжженное поле сейчас было у него внутри. Кто выжег его душу? Кто оставил вместо живых золотых колосьев черный пепел? Кто уничтожил его?

– Я не хочу умирать, – простонал он в ладони. – Я не хочу умирать!!! – крикнул он в серое безжизненное небо.

Ему показалось, что его голос не пролетел даже метра и мертвым упал к его ногам. Его не слышат… Или не хотят слышать? Ему отказано в этом? О, если бы он только мог объяснить! Если бы он только мог!

Если бы он мог переиграть некоторые ситуации, изменить свои некоторые поступки! Знать бы еще – какие…

– Ты жил так долго, у тебя было столько возможностей принять такое решение, которое тебе уже не захотелось бы поменять. Чего же ты хочешь теперь?

Он сам это сказал? Или чей-то голос прозвучал у него в голове? Разве теперь разберешь. Разве он умер? А может быть, смерти нет?

Перед ним лежало его тело с кровавой дыркой во лбу. Так есть смерть или нет?

Он с тоской посмотрел на свой все еще остывающий чай и перевел взгляд в окно. Пустота. Бесконечная пустота.

Итак, он умер. Теперь ему некуда торопиться, не о чем волноваться, нечего добиваться, чего-то желать. Возможно ли такое? Еще сравнительно недавно он даже отдаленно не мог предположить, что у него будет отсутствовать цель или желание. Он всегда чего-то хотел, иногда страстно желал. Его амбиции всегда давали ему цель. А теперь у него не осталось ни целей, ни амбиций. Он мертв. Он заключен в пространстве своего кабинета. За окном которого мглистая пустота. Пустота. Он остался один. Его это никогда не пугало. Он никогда особо не хотел чьего-то присутствия в своей жизни, постоянного присутствия. Его это стесняло – ведь чье-то присутствие крало у него время и силы, которые он мог бы тратить на достижение цели.

Да, были люди, присутствие которых в своей жизни он был готов терпеть, – тех, кто оправдывал свое присутствие какой-то пользой. Таких было не много, и он в полной мере пользовался тем, что они ему давали. Иногда он задумывался: почему не испытывает к людям особо теплых чувств или привязанности? Найти ответа на этот вопрос он не смог и не стал об этом особо беспокоиться, просто продолжал жить дальше и добиваться того, чего хотел, поднимаясь все выше, выше, выше, выше.

Где он споткнулся? На какой вершине лежал камень, который для него стал «камнем преткновения»? Он задумался, мысленно просматривая свой жизненный путь.

Он родился в самой обычной, как ему казалось, «заурядной» семье в маленьком приморском городке, и с самого детства его жизнь казалась ему ущербной, недостойной его. Особыми талантами он не блистал, выдающимися качествами тоже. Единственным его достоинством была красота, он был красивым ребенком. Это достоинство не зависело от него самого, ему просто повезло с ним родиться. Но стойкое ощущение своей собственной значимости, превосходства над другими не покидало его никогда, с самого раннего возраста. Родители его любили, он их – нет. Они также ему казались недостойными его. Ему всегда хотелось больше, чем у него было. Вещи, игрушки, одежда, возможности, которые его сверстникам давали их родители, всегда были лучше, привлекательнее, чем у него. А его всегда привлекала, манила роскошь, такая недоступная и такая необходимая ему!

Время шло, он рос, взрослел, получал образование, мужал и мечтал о счастливом случае, который изменит его жизнь. При всей своей мечтательности о феерическом будущем, он был реалистом и предпочитал брать от жизни то, что мог – здесь и сейчас. Родители старались доставать ему модную одежду, чтобы их любимый мальчик был еще красивее. Они покупали ему книги, чтобы он был всесторонне образованным и духовным. Благодаря своей внешности и начитанности он нравился девушкам, в том числе из обеспеченных семей. Вот только их отцы запрещали своим дочерям встречаться с парнем из бедной семьи – без денег, без перспектив, – и он решил взять то, что было лучшим из оставшегося.

В институте, где он учился, была девушка невероятной красоты, но из бедной семьи, поступившая в вуз по квоте для отдаленных областей. Когда он соблаговолил обратить на нее свое внимание, она влюбилась в него без памяти. Втайне он был горд – ни одна из обеспеченных «папиных дочек» не была и вполовину такой красивой. Но… вот если бы она была еще и богата! Поэтому он позволял ей любить себя, при этом не отказывая себе в удовольствии. Какие чувства он к ней испытывал? Кроме вожделения и удовлетворенного самолюбия? Он не знал и не думал об этом. Он взял то, что ему понравилось, то, что придавало ему в глазах окружающих дополнительные баллы. Красивая женщина – важный аксессуар в жизни мужчины. У него не было автомобиля, шикарных часов или толстой пачки денег – зато была она. Самая красивая девчонка института. Ему завидовали все парни. Цель была достигнута. Потом ему этого стало мало. Он страстно желал большего.

Когда в их курортный город из столицы на лето приехала «папина дочка», ему повезло столкнуться с ней на пляже, она влюбилась в него с первого взгляда и без памяти. Они провели лето вместе, и когда за ней приехал отец, она представила его отцу как своего жениха. Для него то был момент истины – в какую сторону повернет его линия жизни. И она повернула туда, куда он хотел, – к богатству, роскоши, положению в обществе. Теперь все те, кто считал его плебеем, недостойным их высокого внимания, старались возобновить с ним отношения, приблизиться к нему, но ему уже это было не нужно. Новое положение сделало его неизмеримо выше их всех.

Оставалась только одна досадная помеха, от которой ему было нужно срочно избавиться. Девушка, красавица из института, деревенская девчонка, с которой он приятно проводил свободное время.

– …Ты не любишь меня… ты не любишь меня… ты не любишь меня.

Она почти беззвучно шептала эти слова ему в спину, когда на пляже, на «их месте», он сказал, что уходит от нее. Навсегда.

И он пошел прочь от нее танцующей легкой походкой, вдоль берега моря, по холодному песку, который почему-то больно колол ему босые ноги. Он нагнулся посмотреть, что так колется, – оказалось, что он идет по мелким, холодным, колючим бриллиантам. Они впивались в его ступни, ноги стали кровоточить, и позади него на холодном бриллиантовом песке оставался кровавый след. Он только улыбнулся и двинулся дальше. Разве на пути к вершине пирамиды его могла остановить такая ерунда?

…Сердце сильно стукнуло, и он открыл глаза – все та же комната, его тело с кровавой дыркой во лбу все так же лежит на ковре с густым цветочным рисунком, только солнце больше не светит. Что это было? Знак? Намек на то, какой грех привел его к такому концу? Нет, это невозможно. Ну погулял с девушкой, развлекся. С кем не бывает, особенно по молодости? Так и она была не против. Нет, на шею она ему не вешалась, но и не возражала. Она его любила, а он ей позволял это делать. Это был обоюдовыгодный вариант. Он ничего ей не обещал. Если она себе что-то придумала – это ее проблема. Когда он вместе с невестой и ее отцом переехал в столицу, история о покинутой девушке окончательно испарилась из его памяти.

Он снова закрыл глаза и провалился в небытие. Ему снилось то, чего он не знал. Девушка не смогла справиться с болью разлуки и попыталась утопиться в море, ее вытащил какой-то парень и отвез в больницу. Когда она пришла в себя, медсестра ей сообщила о беременности. Она была беременна? От него? У нее родился сын. У него есть сын? То есть – был? Или как? Что она с ним сделала? Отдала медсестре – той, с которой познакомилась в больнице. Мальчик вырос и стал врачом. Почему он не знал о сыне? А, собственно, что бы он сделал, если бы знал? Ничего. Тем более что он не знал. А значит, и нет на нем греха.

Дальше ему снилась его жизнь, счастливая жизнь в столице в семье жены, его вхождение в бизнес тестя, то, с каким упоением он начал им заниматься, его первые успехи. И то, каким восторгом его наполняло новое положение. Благодаря женитьбе на дочери влиятельнейшего, одного из богатейших людей страны, в его распоряжении оказались почти неограниченные возможности. Он много работал на благо фирмы, а когда появлялась возможность, он позволял себе все, что хотел. Жена ему нравилась, он берег ее и восхищался, как дорогим украшением, и никогда не забывал, что она – его пропуск в тот мир, в котором он всегда хотел находиться. Поэтому, если у него случалась интрижка, он все делал так, чтобы жена ничего и никогда не узнала. Она его любила, и он был уверен, что информация о его измене разобьет ей сердце, а для него это будет означать, что дверь в волшебную страну роскоши и власти для него будет закрыта раз и навсегда. Навсегда. Допустить он этого не мог, но и отказать себе в достижении желаемого – не хотел.

…Он заворочался в кресле и улыбнулся во сне – ему снился один такой эпизод. В минуты отдыха он любил приходить в галерею – ему нравилось все красивое, и красивые картины тоже. Ему было чуждо современное искусство, но картины одного молодого художника ему нравились.

Он стоял перед изображением молодой девушки в сине-золотой маске, с распущенными каштановыми волосами и загадочной улыбкой. Интересный типаж, интересная фактура. Была ли это выдумка художника или ему позировала натурщица? Ладно, будет возможность – он это выяснит. Долго ждать не пришлось. Когда он уже собирался уходить, мимо него прошла девушка, оставляя за собой легкий аромат сирени.

На мгновение ему показалось, что это натурщица, с которой художник писал свою картину-загадку. Но нет, нет, это была не она. Да, очень, очень похожа, но не хватало загадочности, таинственности. Она ведь настоящая – какая уж тут загадочность? И… да-а-а– а-а-а-а-а-а, точно, это ведь она – его давняя институтская подружка! Так это вообще его территория! И он снова ее захотел. Желание накрыло его разом, он был просто обязан получить ее еще раз. Или столько, сколько захочет. Как она его любила! Как зависела от него! Он наслаждался этим чувством – чувством своей власти, неограниченной власти над ней. Сразу подойти к ней не получилось – видимо, в галерее она встречалась со своим любовником. Во всяком случае, высокий, красивый, уже зрелый мужчина поцеловал ее прямо там, в зале.

Его это взбесило. Он стоял в тени, всего метрах в трех от них, прислонившись плечом к раме французского окна. Времени у него было не много, поэтому он постоял пару минут – и вышел из зала неслышной скользящей походкой, спеша вернуться в офис. Ничего, у него еще будет возможность напомнить ей о своей власти, о том, кому она принадлежит. Он приходил в галерею еще несколько раз, но больше ее не встречал. Но судьба никогда не забывала о его прихотях, даже мимолетных.

У них с женой несколько лет не получалось детей, а продолжить династию было бы правильно – империя должна передаваться по наследству. Он решил сразу начать с самого высокого уровня – навел справки, кто является лучшим специалистом в области генетики, нашел его адрес и отправился к нему домой. Ему открыла дверь женщина. Он чуть не рассмеялся вслух – это была она, та самая знакомая «незнакомка» из галереи. Прошедшие годы сделали ее еще интереснее, привлекательнее, девичья легкость исчезла, появилась женская глубина, в ее глазах мерцала тайна, которой ей не хватало в юности. Она как-то странно на него смотрела. Узнала? Не ожидала? Или ее смутило горячее, животное желание, откровенно пылавшее в его глазах. В него словно дьявол вселился – он чуть не накинулся на нее прямо с порога. Но она ахнула и тихо опустилась на пол – в обмороке. Он перенес ее в спальню, открыл окно и попытался привести ее в чувство. Он хотел ее и намерен был получить.

Наконец она открыла глаза, и ее взгляд, сначала испуганный, постепенно смягчился, и он понял, что пора включать свое обаяние на полную катушку. И она «поплыла», закрыла глаза и отдалась его воле.

Он поцеловал ее в губы длинным, чувственным, откровенным поцелуем, разжигающим ответное сексуальное желание. И ему это удалось – он разжег в ее теле ответную страсть, и, когда он на мгновение отстранился, она сама притянула его к себе и стала его целовать. В короткую паузу он раздел ее и разделся сам.

Дьявольская похоть овладела им и довела его почти до исступления. Он знал, что ей больно, и ему это доставило еще большее наслаждение. Он не знал, сколько продолжалась эта скачка. Когда марево сексуального затмения рассеялось, он довольно усмехнулся – ведь и на этот раз он получил то, что хотел.

Он быстро оделся и ушел. Ее мужа он дожидаться не стал. Здесь ему уже ничего больше не хотелось.

Через несколько месяцев он столкнулся с ней у своего офиса. Выглядела она уже не так, как тогда, – она точно прибавила в весе, но ей это шло.

– Здравствуй.

– Что тебе нужно? – с места в карьер спросил он.

– Мне нужен твой генетический материал. Я беременна и хочу сделать анализ ДНК.

– Ты с ума сошла? С какой стати ты с этим пришла ко мне? – он специально говорил с ней сухо и спокойно.

– Тебе напомнить? – ее лицо пошло красными пятнами, из глаз тихо покатились слезы.

– Хорошо, я объясню тебе более доступно. Шантажировать меня выдуманной беременностью бесполезно. Мало того – опасно. Ты понимаешь меня? – и он жестко посмотрел ей в глаза.

– Ты ведь видишь сам, что я беременна, я ничего не выдумываю. У нас с мужем долго не было детей, а после тебя… после того случая я сразу забеременела… Я не понимаю, что тогда случилось! Я никогда не изменяла мужу! А тест ДНК мне нужен лично для себя. Просто чтобы знать. И все. Больше мне от тебя ничего не нужно. Прошу, пойми, я должна знать! – она цеплялась за рукав его сшитого на заказ костюма как попрошайка, а слезы катились из ее глаз все сильнее.

Ему все это стало противно, он брезгливо выдернул свой рукав из ее пальцев.

– Больше не беспокой меня. Никогда, – на них уже стали обращать внимание, он торопливо повернулся к ней спиной и пошел к своей машине, на ходу обдумывая стратегию обороны, так, на всякий случай. Но он был уверен, что женщина ничего не предпримет. Кто она – и кто он.

…Он поворочался во сне и продолжил спать. Но теперь он уже не улыбался во сне, ему снилось что-то странное, то, чего он не знал.

Женщина сползла по стене на тротуар, прислонилась спиной к стене, уткнулась лицом в согнутые колени – она плакала, не могла остановиться, но не хотела, чтобы проходившие мимо люди видели ее слезы. Сколько она так сидела и плакала, она не знала, не помнила. Долго. Бесконечно долго. Вечно. Когда эта вечность прошла, она немного успокоилась, с трудом поднялась и побрела домой. Дома ее ждал встревоженный муж. Он попытался ее расспросить – что произошло, почему она плакала, чем он может помочь ей? Она не могла с ним говорить. Она только обняла его, прижалась всем телом и молчала. Он тоже ее обнял и больше не стал ничего спрашивать, ничего говорить. Так они стояли, пока она не подняла к нему голову и, глядя прямо в его глаза, сказала несколько слов, которые перевернули их жизнь.

– Я беременна. Я изменила тебе. Я не знаю, чей это ребенок.

Ее муж отшатнулся, как от удара, и выпустил ее из своих объятий. Отошел к окну, открыл его и подставил лицо холодному вечернему ветру. Потом он закрыл окно, повернулся, подошел к ней, молча помог снять ей плащ, который она так и не сняла после прихода домой, снял с ее холодных ног туфли, усадил за стол, приготовил ей горячего чая, а сам сел напротив нее и молча смотрел, как она пьет чай. Когда женщина допила и поставила пустую прозрачную фарфоровую чашку на тонкое фарфоровое блюдце, он также произнес всего несколько слов.

– Рожай. Я должен знать.

Она молча кивнула и опустилась головой на стол, силы ее покинули. Генетик взял ее на руки, перенес в спальню, раздел, уложил на кровать, накрыл одеялом и вышел, погасив за собой свет.

Следующая «серия» сна. Генетик смотрел на ребенка, тихо спавшего в колыбельке, украшенной розовыми лентами. Его жена сидела у окна и наблюдала за ним.

– Что ты собираешься делать? – спросила Генетика жена, когда он взял ребенка на руки.

– Я сейчас испытываю странное чувство, – после небольшой паузы ответил он. Головка ребенка в смешном чепчике мирно лежала на плече Генетика.

– Странное чувство? Это все, что ты можешь мне сказать?

Я расскажу тебе то, чего не рассказывал ни тебе, ни кому-либо другому, – Генетик повернулся к жене. – Когда у нас никак не получалось зачать ребенка, я начал решать эту задачу. Как умел. Ушло на это довольно много времени, но в результате – у меня получилось. Я разработал способ, при котором женщина может забеременеть от определенного мужчины без непосредственного физического контакта. Я сделал открытие мирового значения. Оно могло решить нашу проблему – у нас появился бы ребенок, которого мы так ждали, а кроме того, это была практически гарантированная Нобелевская премия. У моего открытия есть еще одна очень интересная сторона: женщина может и не знать, что она забеременела и от кого это произошло. Мало того, забеременеть может даже девственница. – Он усмехнулся. – Практически я вывел формулу непорочного зачатия. Хотя на самом деле я просто хотел, чтобы у нас был ребенок и чтобы ты считала, что все произошло естественным образом. Но твоя измена спутала мне все планы. Теперь я должен знать – получилось у меня или нет. Я сделаю анализ ДНК.

Женщина продолжала сидеть у окна. Что она натворила? Значит, все то время, когда она думала, что муж ее разлюбил, он пропадал в лаборатории и занимался решением проблемы, которую она же и создала. Она ведь не хотела ребенка, но ей хотелось подстраховаться, привязать ребенком мужа к себе, и внушила мужу то, что ребенок им необходим. И в то же время, когда Генетик бился над решением этой задачи, она ему изменила. А потом начала мучиться угрызениями совести. Зачем она все это закрутила? А тот мужчина ее оттолкнул… Не захотел ей помочь, и ей пришлось принять весь удар на себя. Почему она должна страдать за всех? Голос Генетика вывел ее из задумчивости.

– Это быстро.

Через несколько дней, теплым летним вечером, у них в загородном доме собрались гости: старинные друзья, коллеги, соседи – праздновали рождение ребенка. И Генетику, и его жене казалось, что праздник длится уже вечность, что гости ведут себя слишком шумно и навязчиво, слишком громко и долго говорят, слишком много и долго пьют. Наконец все поздравления и речи были сказаны, научные дискуссии закончены, все съедено и выпито, гости разошлись.

– Послушай. – Генетик подошел к жене, сидевшей в отдалении, у раскрытого окна. – Я… пришел результат анализа.

Она столько нервничала все последнее время, что сейчас у нее просто не хватало сил на волнения. Все, что она смогла, – взять своей холодной рукой его холодную руку.

– Такое редко бывает, а может, была допущена ошибка, но результат неясный. Ничего нельзя сказать наверняка. Я устал. Я больше не доверяю тебе, мне трудно тебя видеть. И еще… я не могу видеть ребенка. Уезжайте, я вас обеспечу, вы ни в чем не будете нуждаться.

Она отпустила его руку, он отошел от нее и сел в кресло. «Я вас обеспечу». Деньги. Деньги. Почему мужчины думают, что все можно решить деньгами.

– Ты не любишь меня. Мне тебя жаль. Ты так одинок. Я виновата перед тобой. Прости. Но одиноким ты сделал себя сам.

Генетик сидел в роскошном кресле, похожем на трон, и плакал, а рядом с ним стояла жена и с жалостью и сожалением смотрела на него. Потом она повернулась и медленно пошла прочь, непреклонно, не оглядываясь, и только ее мерные шаги гулко отдавались эхом в разных концах зала.

Генетик сидел в кресле еще какое-то время, рассматривая себя в зеркале, стоящем напротив: вот он – с седыми висками, трясущимися руками, блуждающим взглядом, в роскошном пустом доме, уставленном скульптурами и золоченой мебелью, увешанном картинами, с белым роялем посередине пустого просторного зала. В котором еще бродил уже почти неуловимый запах сирени.

Женщина вышла из зала, собрала вещи, переложила дочку в коляску, вызвала такси и уехала в аэропорт. Она вернулась в приморский городок. Они жили в маленьком уютном доме, Генетик сдержал обещание – они ни в чем не нуждались. Но от него только приходили переводы – он не приезжал.

Женщина часто сидела у окна, увитого плющом. Она часто плакала, казалось, ее глаза жили собственной, отдельной жизнью. Во всяком случае, они плакали тогда, когда хотели, – независимо от того, чем она была занята. Иногда они вдруг начинали плакать во время обеда, или когда она читала книжку, или когда она сидела у окна и смотрела на море.

В один из особенно тяжелых дней она написала письмо в Москву. Незнакомой женщине, которая, не зная ее, не желая того, оказала роковое влияние на ее жизнь. На всю ее жизнь, которая уже потеряла смысл. Тот смысл, который у нее когда-то был. Дочка ей была не нужна. Да, женщина заботилась о ней, но делала это только из чувства долга, не более. А потом женщина умерла. Ясной причины смерти установить не смогли. Люди думали, что она умерла от тоски. От тоски по чему? По кому?

Девочку отдали в детдом, а потом ее удочерила пожилая пара – певица и отставной морской офицер.

…Он заворочался во сне и открыл глаза. Так что, у него двое детей? Сын и дочь? Или все-таки дочка не его? Ну почему эта глупая курица тогда не настояла на анализе ДНК? Сейчас бы он не мучился неизвестностью и знал, что у него есть дети, наследники.

Песок в окно продолжал сухо и монотонно стучать, он уже проник в кабинет сквозь щели, уже и пол был покрыт этим тусклым холодным песком. Он попробовал отгородиться от этой неприятной ему реальности и закрыл глаза.

Ему снилась его милая жена. Он улыбнулся ей во сне. Благодаря ей он получил в жизни все, о чем мечтал. Тогда мечтал. И он был ей благодарен за это: она дала ему богатство, положение в обществе, власть и никогда ни о чем его не просила, ничем не обременяла, ничем не заставляла жертвовать. Она всегда только давала ему и ничего не просила взамен. Идеальная жена. Он был ей за это благодарен.

Вот она – его жена, его красавица, его украшение, его счастливый билет, сидит в их спальне и читает какое-то письмо.

«Ваш муж страшный человек. Он никогда никого не любил. Вас он тоже не любит. Он любит только себя. Он дважды разбил мне жизнь – мимоходом отбросив меня как ненужную, использованную вещь. У него есть дети. Точно – один ребенок, сын. Он родился через несколько месяцев после вашего отъезда в столицу. И, возможно, дочь. Возможно – потому что он отказал мне в просьбе сделать анализ ДНК. Ей почти два года. Как вы с ним живете? Он изменяет вам, я знаю. Вы не можете не чувствовать, что он вас не любит. Вы можете жить без любви?»

Той ночью его жена, его красавица, его украшение, его счастливый билет, тихо умерла во сне. Тогда, утром, в первые секунды он сначала этого не понял – привычным жестом он прикоснулся к ее плечу и не почувствовал привычного тепла. Он тогда удивился – как она могла умереть в таком молодом возрасте? И вообще – как она могла умереть? Ведь она была его лучшим украшением! И вдруг она его этого лишила, теперь ему придется менять свою жизнь, а все шло так хорошо, так отлаженно и размеренно. Теперь он узнал причину – у нее разбилось сердце. И остановилось.

Он застонал и открыл глаза. Мог ли он принять на себя грех ее смерти? Нет, он этого не хочет. И пусть его совесть твердо ему заявила о этом. Его жена ни в чем не была виновата, она никому не сделала зла. Она только давала ему счастье, она ничего не знала ни о его институтской подружке, ни о детях, ни о его изменах. Знала ли она о его холодном сердце? Скорее всего, знала, но принимала его таким, каким он был. Он снова застонал – у него заныло сердце. За что он ее обижал? За что он ее погубил?

Какой смысл сейчас искать оправданий для себя, для своих поступков, сейчас уже ничего не исправить.

Исправить можно тогда, когда человек еще жив, – тогда еще есть хотя бы один шанс. А теперь… ее не вернуть. Его сердце заныло еще сильнее.

Можно, конечно, смерть жены поставить в вину его бывшей подружке – если бы не то письмо, его жена осталась бы жива. И правда – это его «бывшая» виновата во всем.

…Сердце пронзила резкая боль. Он скрипнул зубами и откинулся в кресле. Что скрипит у него под ногами? Холодный серый песок – он все прибывает и прибывает. Тоска.

Он поступил проверенным способом – закрыл глаза.

Она стояла на сцене в прямом луче яркого света, в роскошном платье королевы, высоко подняв коронованную голову. Восторженные рукоплескания волнами накатывали на нее, крики поклонников, как крики чаек, отдавались резким эхом в разных концах зала, охапки цветов падали к ее ногам. Актриса. Она восхитительно, непередаваемо хороша. И недосягаема для него.

Он никак не мог ее получить. Сколько усилий он приложил! Но она так и не сдалась, не покорилась его воле. А тело… да что такое тело? Так, оболочка. Но ее душа так его и не приняла. А нужно ему это? Тогда ему нужно это было? Нет. Тогда ему было нужно ее совершенное тело, власть над ней, возможность считать ее своим трофеем. Тело он получил, а вот власть – нет. Власть над ней принадлежала Солдату. Хотя, похоже, Солдат не добивался этой власти, она сама добровольно ему покорилась, а Солдат покорился ей. Это была Любовь. Это было видно невооруженным глазом, вся пресса взахлеб рассказывала о сказочной паре – Актрисе и Солдате. Его это просто бесило. Актриса – редкий бриллиант чистейшей воды, и принадлежать она должна была ему.

Солдата ему постепенно удалось нейтрализовать: этот бесхитростный парень не выдержал конкуренции с ним, асом интриг, одним из богатейших людей страны. К тому же донкихотские принципы Солдата не позволили ему воспрепятствовать карьере Актрисы.

Актриса сопротивлялась долго. Так долго, что ему иногда хотелось ее смерти. И однажды он чуть не поддался искушению.

Он привел ее в свое личное хранилище драгоценных камней. Сапфиры, изумруды, бриллианты – белые, черные, розовые, голубые, зеленые, снова белые – были рассыпаны словно в пещере Али-Бабы. Их блеск был невыносимо прекрасен, ощущение от него было невозможно выразить словами. Сначала она восхищалась, погружая руки в прохладные ворохи камней, играя ими, любуясь их блеском в лучах искусственного света.

Потом он заметил, что ей все труднее оторваться от очередной россыпи, что ей хотелось остаться там, лечь прямо в ворох сияющих камней, зарыться в них лицом и остаться там навсегда. А потом она просто стала задыхаться, ей не хватало воздуха, сердце билось все реже, все медленнее.

Он наблюдал за ней с нескрываемым интересом, жадно отмечая каждое движение, изменение в лице, каждый вздох, судорожные движения рук, то, как с ее лица постепенно уходит румянец, как оно становится все белее и белее. Ему уже почти хотелось увидеть тот момент, когда у нее прервется дыхание, сердце замрет, она опустится на ворох бриллиантов и так и останется на нем лежать. Возможно, так бы и случилось, если бы не зазвонил телефон. Он сам не понял, как сигнал ее мобильника пробился через глухие стены хранилища, где телефоны никогда не ловили сеть. Звонил ее Солдат – и она ушла домой, к нему.

Он вспомнил, что в тот момент его это просто взбесило. Теперь же он был рад, что Актриса тогда ушла, – он не в силах был бы вынести еще одной смерти из-за своего собственного эгоизма. Но тогда, в той жизни, все же наступил момент, когда он потребовал от нее смерти. После Венеции она на какое-то время пропала из театральной и светской жизни, а главное – она исчезла с его «радаров». Как потом выяснилось – Солдат отвез ее к ней в родительский дом, в небольшой южный приморский город.

Какие совпадения бывают в жизни! Актриса была из того же городка, что и он сам, и оттуда пришло то роковое письмо его жене. В тот момент он не задумался над этим совпадением. Тогда он был занят другим – Актриса вернулась и заявила ему, что беременна. Если бы не грандиозный контракт, который ему тогда предложили! Если бы только не тот сумасшедший контракт, условием которого было обязательное участие Актрисы! Он приказал Актрисе сделать аборт, он потребовал от нее смерти. Она отказалась. Это он тогда еще как-то мог понять. Но вот то, что Солдат ее поддержал в этом решении, да еще и женился на ней, мало того – они в церкви обвенчались, – вот этого он понять не мог.

Знать, что это может быть не твой ребенок и согласиться его оставить, да еще и жениться?! Нет, он не мог этого понять. Тем более что ее беременность вообще не входила в его планы: он уже дал предварительное согласие своим новым партнерам, и тут пришлось пойти на попятный. Ему этого не простили, и у него начались неприятности. Они начались исподволь, с мелочей, небольших потерь – то тут, то там, но постепенно разрослись словно снежный ком и охватили всю его сеть.

Актриса окончательно разорвала с ним контракт, их проект пришлось приостановить. Он было собирался ее засудить и взыскать чудовищно огромную неустойку, но за всеми появившимися у него проблемами ему стало просто не до того. И он оставил ее «на потом». Его империя рушилась. Когда он понял, что разрушения достигли критической точки, то забрал из банков свои НЗ, закрыл компанию, продал оставшиеся личные активы, дом и… переехал в монастырь.

Это был небольшой монастырь, затерянный в северных просторах, далеко от столицы – ему было необходимо оторваться на время от светской жизни, чтобы переждать шумиху, связанную с развалом его компании. Ему не хотелось переживать неудобства, связанные с повышенным вниманием прессы к своей персоне, выслушивать лживые сочувственные речи завистников-конкурентов, ловить на себе косые насмешливые взгляды. Этот монастырь ему посоветовали как убежище пару лет назад, когда он, как любой дальновидный делец, прорабатывал и стратегию наступления, и стратегию отхода.

Настоятелем монастыря был игумен Анисим, человек с очень хорошей репутацией: его уважали как подвижника и бессребреника. Игумен принял его радушно, постарался создать ему комфортные условия для вхождения в монастырский уклад.

Благодаря своему значительному состоянию он жил на территории монастыря в комфортных условиях, ему не приходилось нести те ограничения, которые несла монастырская братия. В общем, ему там даже постепенно стало нравиться, монастырский дух стал проникать в него. Он стал спокойнее, даже крах мечты и потеря империи его уже не так беспокоили – в конце концов, он жив, а денег ему хватит до конца безбедной жизни, проживи он хоть двести лет. Вот только ему совсем нечем было заняться, он потерял внутренний ориентир, цель, к которой он шел большую часть своей жизни.

Какое-то время он гулял, дышал незнакомым свежим березово-хвойным воздухом, читал, ел, спал, снова гулял. А еще он полюбил вечерние беседы с настоятелем. Игумен Анисим был весьма образованным человеком, чувствовалось, что у него за плечами большой жизненный опыт, и радости, и страдания. Какие тайны скрывал прямой ясный взгляд игумена? Они беседовали о разных вещах, чаще всего светских, настоятель был человеком тонким, тактичным и не навязывал ему своих взглядов, верований, вкусов. Игумен поддерживал беседу в русле, комфортном для собеседника, давая ему возможность поделиться своими мыслями, тревогами, выговориться, облегчить душу. Но вот ему душу пока облегчать не хотелось.

Он всегда был очень занятым человеком – а теперь вдруг резко он потерял занятие, дававшее смысл его жизни. Горечь от проигрыша постепенно уходила, потом наступил период «плато», когда все его чувства словно замерли, а потом в нем вспыхнула неуемная жажда отомстить обидчикам. Он понимал, что тех, кто разрушил его бизнес, он достать не сможет, и поэтому выбрал цель, которая была ему по силам. Актриса и Солдат. Политиком он его даже про себя называть не мог. Не мог. Он был не в состоянии даже на йоту признать то, что обычный парень из обычной семьи, без протекции, без связей, денег, покровителей или других «обязательных условий» завоевал сердце красивейшей, блестящей женщины и молниеносно добился заметного успеха в политической карьере.

Благотворительный фонд, учрежденный Солдатом и его сподвижниками, процветал. Благодаря работе Фонда быструю реальную помощь получали дети, старики, инвалиды, одинокие матери и отцы по всей стране. Помощь получали все, кто в ней нуждался.

Он часто пытался понять: почему так много благотворителей, которые раньше даже не задумывались о том, что где-то существуют сироты или брошенные старики, перечисляли в Фонд Солдата крупные суммы? И делали это с радостью! Они ведь могли вложить эти деньги в бизнес и выручить еще большую прибыль. Зачем им это? Что их побуждало? Романтичный образ Солдата, получившего Звезду Героя за какой-то там подвиг? Или их соблазняет Актриса? Интересно, что они получают от нее взамен за свои пожертвования?

Жажда мести жгла его огнем. Бездействовать он больше не мог: он составил план по уничтожению врагов – ненавистной звездной пары – и начал действовать.

Он нанимал «шпионов», которые проникали в окружение Солдата и Актрисы с целью подрыва изнутри отлаженного механизма работы Фонда.

Он пытался воздействовать на благотворителей Фонда через свои старые связи и отговорить их от дальнейших пожертвований.

Он пытался подорвать работу Фонда при помощи бесконечных проверок.

Он нанимал красивых женщин, которые пытались соблазнить Солдата.

Он нанимал красивых мужчин, которые пытались соблазнить Актрису.

Он заказывал желтой прессе грязные статьи.

Он пытался оклеветать Солдата и доказать, что он кладет благотворительные взносы себе в карман, а не тратит их на нуждающихся.

У него ничего не получалось.

«Шпионы» становились их единомышленниками и начинали работать в Фонде.

Благотворители увеличивали свои пожертвования.

Проверки ничего не находили.

Женщины-соблазнительницы становились подругами Актрисы.

Мужчины-соблазнители становились друзьями Солдата.

Желтая пресса отказывалась писать о них грязные статьи, какие бы деньги он ни предлагал.

Пресса взахлеб рассказывала о том, как на деньги Фонда больных детей лечили, старикам обустраивали благоустроенное жилье, строили больницы, восстанавливали храмы, помогали инвалидам, как благодаря Фонду таланты получали достойное образование, могли проявить себя в жизни и вставали на ноги, как сиротам находили родителей.

Политический рейтинг Солдата рос, президент тепло отзывался о нем и его работе.

Актриса продолжала царствовать в театре и при этом умудрялась активно работать в Фонде, помогая мужу в его деле.

Он не мог этого всего осознать. Он метался в четырех стенах своего тихого кабинета, не находя себе места. Он был готов отгрызть себе руку, лишь бы их жизнь пошла прахом.

Последний удар, последнее оскорбление, которое ему нанесла эта парочка, заставило его задуматься о радикальной мере – через год после первенца у Солдата и Актрисы родилась двойня, их поздравляла вся страна. С газетных страниц, с экрана телевизора, с монитора компьютера на него смотрели их счастливые улыбающиеся лица. Этого он простить им не мог. Не мог! Мерзкие счастливые твари! У них есть все! А он… он все потерял, его хрустальная мечта разбита ими, растоптана! Они сделали его несчастным!

Он впервые в жизни почувствовал себя глубоко несчастным. Когда-то давно, в юности, он чувствовал себя обделенным, чужим «на празднике жизни». Потом, когда он удачно женился, это ощущение, как он думал, исчезло навсегда. Но сейчас он испытывал чувство полного, глубочайшего несчастья.

Ни на секунду ему даже в голову не пришло, что в том, что он несчастлив, виноват только он сам. Он ясно видел цель для своей ненависти – счастливая молодая пара. Ну ничего, недолго им осталось радоваться, а ему – страдать. Не будет их – не будет страдания. Не будет их – и он сможет вздохнуть спокойно. Не будет их – он будет счастлив. Когда он принял это решение, ему стало легче дышать. Он возобновил свои прогулки, теперь, неспешно ступая по берегу синего озера, он обдумывал свой план во всех деталях. Через Интернет он изучал виды оружия, прикидывал, как ему осуществить свое намерение стать счастливым. Когда он с этим определился, один из его старых знакомых доставил ему заказ. Он рассматривал свое новое приобретение, взвешивал в руке, играл с ним, нюхал, иногда даже облизывал. Снова и снова представлял себе, как несколько бездыханных окровавленных тел падает на землю, заливая все вокруг себя кровью. Раз – падает Солдат, два – Актриса, потом – три, четыре, пять.

Представляя себе эту картину, он становился почти счастливым. В один из таких дней он встретил на прогулке игумена Анисима и пригласил его к себе в домик.

Они сидели в его кабинете, настоятель предпочел стакан чистой родниковой воды, а себе он заварил чай и поставил на стол хрустальную вазочку с вишневым вареньем. Солнечный свет заливал теплыми волнами его кабинет, варенье переливалось в хрустале рубиновыми искрами, ковер с густым цветочным рисунком был похож на летний луг. Он прикрыл глаза. Хорошо.

За неспешной беседой он выпил свой чай и заварил еще. И тут, впервые за все время, ему захотелось поделиться с другим человеком своими чувствами, своей грядущей радостью. Радостью, которую он создаст собственными руками. К тому же ведь существует тайна исповеди, или как там у них это называется… Ему нечего опасаться. И он рассказал. Всю свою жизнь. Все, что он помнил о своей жизни.

Пока он рассказывал, он выпил еще три стакана чая и никак не мог напиться – его мучила жажда. Он говорил, говорил, говорил, не мог остановиться – его мучила жажда, он никак не мог выговориться, не мог выразить словами, не мог излить всю свою ненависть ко всем этим счастливым людям, всем, кто в той или иной мере, форме, жизненном отрезке испытывал чувства любви, радости, добровольной принадлежности другому человеку, счастья дарить себя не оглядываясь, бороться за свою любовь, погибать в этой битве и снова возрождаться к жизни.

– Я ненавижу их всех! Ненавижу, ненавижу, ненавижу! – кричал, вопил, выл он. У него на зубах скрипел холодный песок. В его взгляде, голосе не осталось почти ничего человеческого. – Убью-ю-ю-ю! – он захлебнулся своим криком и затих.

Игумен Анисим медленно встал со стула, подошел и мягким движением плеснул ему в лицо прохладной водой. Он на пару секунд замер, а потом медленно открыл глаза – взгляд немного прояснился, он вытер мокрое лицо рукавом, вздохнул и откинулся на спинку кресла, продолжая молчать.

Игумен отошел и снова опустился на свой стул.

– Я выслушал вас, теперь немного расскажу о себе, – сказал настоятель. – Когда-то давно, практически в другой жизни, я был успешным, весьма успешным ученым и счастливым человеком – у меня была любимая жена. Вот только детей у нас не было. И я попытался исправить эту ошибку природы, как мне тогда казалось, с помощью науки. Мне это удалось, я тогда почувствовал себя богом. Вот только в своем заблуждении я не учел, что мои собственные желания или решения – это только небольшая часть жизни, только одна из ее линий. А о том, чего желает или что чувствует моя жена, – я не думал. Я не думал о том, что есть еще желания и решения других людей. В тот день, когда я добился результата, который стал настоящим прорывом в науке, моя жена изменила мне с человеком, который был ее первой любовью и который просто ею воспользовался. Когда моя жена забеременела, она не знала, от кого ребенок, – и это ее убивало.

Она мне рассказала об измене, и я не смог найти в себе силы, чтобы ее простить. Ребенок родился, я попытался сделать анализ ДНК, но по какой-то непонятной причине он был испорчен. У меня не хватило сил повторить его еще раз. Измена любимой женщины убила во мне любовь к ней. Девочку я полюбить не смог. Я попросил жену забрать ребенка и уехать. Она послушалась меня – они уехали на юг, в приморский городок, где у жены была какая-то знакомая женщина. Я исправно посылал им деньги, они ни в чем не нуждались.

Несколько раз я собирался поехать к ним – но так и не нашел в себе силы сделать это. Мое чувство к жене превратилось в пепел, а девочку я так и не смог не то что полюбить, а даже хотя бы просто свыкнуться с мыслью о ней. Это был парадокс: после ухода жены я почувствовал себя невыносимо одиноким человеком, но и жить с ней я не мог.

Прошло несколько лет, и мои денежные переводы стали возвращаться из-за отсутствия адресата. Я навел справки – оказалось, моя жена умерла, ребенка отдали в детский дом, но там девочка пробыла недолго, ее удочерили, и на этом ее след потерялся.

Когда я узнал об этом, то впервые за долгое время я почувствовал, что у меня живое сердце, – оно у меня заболело. Тогда я не стал искать девочку, я подумал: если у меня нет к ней чувства любви, то навряд ли ей нужен такой отец. Почему-то я был уверен в том, что Господь дал ей семью, в которой она счастлива. Я же оставил науку, завершил свои дела и ушел в монастырь, послушником.

Мне было необходимо почувствовать жизнь, понять, в чем ее смысл, в чем ее истина. Господь терпеливо ждал, когда я вернусь к нему из своего долгого путешествия по лабиринтам гордыни и нелюбви. Я вернулся к нему. Господь в милосердии своем дал мне полное счастье: он вернул мне мое дитя. Актриса – моя дочь. И мне не нужно никаких анализов ДНК. Мне было достаточно одного взгляда на нее, чтобы мое сердце ее узнало, когда она вместе с мужем приезжала к нам сюда по делам Фонда с благотворительной акцией. И мое сердце обрело покой и любовь.

И вот – я здесь, перед вами. Человек, жизнь которого вы омрачили, из-за вас страдала моя жена, моя дочь. Я знаю, что произошло в Венеции. Только представьте себе, если бы Актриса оказалась вашей дочерью… Из-за меня страдала моя жена, моя дочь, и самому себе я также причинил страдания. И я прошу вас – одумайтесь, успокойтесь, не ищите причину своих несчастий в окружающих людях, обстоятельствах. Начните с себя. Пока вы живы – у вас есть возможность что-то исправить. Сделанного – не воротишь. Но искреннее раскаяние – уже прощение, а для искупления у вас есть вся ваша оставшаяся жизнь.

Он молча смотрел в ясные глаза игумена, постепенно его узнавая, и думал об иронии судьбы: она никогда не забывала о его прихотях, даже незначительных. Сейчас судьба дает ему возможность облегчить себе жизнь – вот он, враг, один из виновных в его бедах. Он начнет с него, для затравки, а потом – раз, два, три, четыре, пять…

Он медленно подошел к столу, налил себе горячего чая, серебряной ложечкой взял из хрустальной вазочки немного вишневого варенья, не заметил, как капнул вареньем на стол. Медленно завел руку за спину, вытащил из-за пояса пистолет и повернулся к настоятелю.

Игумен спокойно и твердо смотрел ему в глаза.

– Я не позволю вам причинить вред ни моей дочери, ни кому бы то ни было еще. Вы ведь понимаете это? – вопрос был невозможно простым и невозможно сложным одновременно.

За окном пели птицы, шумели ветви деревьев, через раскрытое окно в кабинет вплывали запахи трав и цветов. Но ему показалось, что наступила кромешная тишина, полный вакуум, в котором нет ни звуков, ни запахов – волна холодного, расчетливого бешенства накатила на него, он уже ничего не слышал, не чувствовал, бешенство вытеснило из него все чувства и полностью им завладело.

Он вскинул руку для выстрела, но игумен успел среагировать, и пуля прошла мимо. Игумену удалось ударить его по руке, но он кинулся на священника со всей силой, и они стали бороться. Игумен пытался выбить у него пистолет, но он сжимал его все сильнее, они продолжали бороться. Выстрел стал неожиданностью для них обоих, на микрон секунды перед ним мелькнула его рука с зажатым в ней пистолетом, но он этого уже не осознавал.

На столе под жгучим лучом летнего солнца всеми оттенками рубина переливалась капля вишневого варенья. Он очень любил вишневое варенье, правда, тогда он был жив. А сейчас – он лежал рядом со столом на ковре с густым цветочным рисунком, и это выглядело так, словно он упал спиной в ароматную луговую траву и наслаждался ощущением покоя.

Это впечатление нарушала красная дырка от пули прямо в центре его лба и остановившийся остекленевший взгляд. За окном простиралось выжженное пшеничное поле.

…Он очнулся и открыл глаза. Мерзкий холодный песок продолжал сыпаться с неба, он глухо стучал в окно, он уже засыпал весь пол, скрипел у него на зубах, лез в глаза и все продолжал прибывать. Что это за странный песок? Ах, это бриллианты, утратившие свой блеск и превратившиеся в обычный холодный песок.

Почему в кабинете белые стены – где привычный интерьер, книги, картины? Почему он лежит на узкой белой кровати – где его кресло? Почему его руки крепко привязаны к кровати? Почему на окне решетка? Почему ему снится один и тот же сон? Вечно один и тот же сон? Это смерть? Или ад?

Игумен Анисим положил ему на лоб прохладный успокаивающий компресс. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как ему удалось избежать смерти и вырвать пистолет из рук Олигарха, чтобы тот не причинил вреда и себе самому. Тело Олигарха осталось невредимым, но вот рассудок его покинул навсегда. Нашел ли Олигарх успокоение в сферах, где он сейчас пребывал, игумен Анисим не знал. Олигарх часто метался и стонал во сне. Игумен прошептал молитву и вышел из монастырского лазарета.

Любовь

Гори, гори, моя звезда,

Звезда любви приветная!

Ты у меня одна заветная,

Другой не будет никогда!

Сойдет ли ночь на землю ясная,

Звезд много светит в небесах.

Но ты одна, моя прекрасная,

Горишь в отрадных мне лучах!

Звезда любви, звезда волшебная,

Звезда моих прошедших дней!

Ты будешь вечно неизменная

В душе измученной моей!

Твоих лучей небесной силою

Вся жизнь моя озарена.

Умру ли я, ты над могилою

Гори, сияй, моя звезда!

В. Чуевский

1941 год. Враг наступал. Это был беспощадный, бессердечный, не знающий жалости враг. Она знала – пощады не будет. У нее внутри все словно замерло, наступила абсолютная тишина. Она словно умерла – что делать, куда бежать, и главное – как? В колыбельке всхлипнул ребенок, и женщина очнулась, вернулась из небытия, подошла, тихонько покачала, малышка успокоилась.

Трое детей мал мала меньше – и младшенькой всего восемь месяцев. Господи, как она с ними управится в дороге? Скудный запас продуктов, одеяло, немного белья – вот и вся ноша. И трое детей. Младшей восемь месяцев. Молоко пропало. В дороге не найти. И свекор. Женщина повернулась к окну, у которого на узкой кровати без движения лежал молчаливый худой старик.

Он слег еще до начала войны, но тогда ее муж был дома и вместе они справлялись – успевали и в колхозе поработать, и по хозяйству, и за детьми присмотреть, и за свекром поухаживать. Старик всегда был строгим, особых «нежностей» не допускал. Она его уважала и побаивалась, и ей всегда хотелось, чтобы старик был поласковее, помягче. Когда муж был дома, ей было проще. Теперь ее муж воевал, и ей приходилось справляться со всем одной, превозмогая страх, усталость, войну.

Женщина посмотрела на свои руки – когда-то они были нежными, с тонкими пальцами, аккуратными розовыми ногтями. Муж любил целовать ее пальцы, каждый по очереди, и в конце ее теплые ладони. Ей нравилась эта ласка. В тяжелые минуты одиночества она вспоминала это ощущение – прикосновение теплых любящих губ к своим ладоням, и ей становилось легче.

Теперь ее руки стали черными, сухими, морщинистыми, как у старухи.

Она подошла к свекру – старик давно не вставал, с трудом двигал руками. Поправила ему подушку, напоила водой и засмотрелась в окно: соседи собирали скудный скарб и готовились уходить из родного Прионежья. Нет, не так, – бежать, спасаясь от безжалостного врага. Женщины готовили в дорогу детей, немногочисленные мужчины пытались собрать инструмент, который мог бы пригодиться в дороге, оружие для защиты хотя бы на первый случай.

В окно стукнула соседка и поманила ее – выйди, мол, на улицу. Евдокия вышла во двор, присела на лавочку, рядом примостилась Суви, зеленоглазая красавица с вьющимися темными волосами. В последние месяцы они с Суви особенно сдружились, их сблизила схожая ситуация: у соседки муж также воевал, у нее был ребенок, мальчик десяти лет, и больная лежачая мать.

– Ох, Дуся, смотри, почти уже все село разбрелось, а тот, кто пока остался, отчалит на последнем пароме. Ты сама-то что надумала? Тоже парома ждешь или уже место присмотрела, где схорониться?

– Не знаю, Суви, не решила я еще, – Евдокия вздохнула, закрыла глаза и прислонилась головой к деревянной стене дома.

Она и правда пока еще не пришла к окончательному решению: с одной стороны, нужно спасаться, с другой – дети, свекор. Даже если ей удастся найти телегу, она не представляла, как сама сможет преодолеть паромную переправу и добраться до относительно безопасной территории с тремя детьми и лежачим свекром.

– Как не решила? – Суви аж подпрыгнула на скамейке. – Ты что? Ты понимаешь, что если ты останешься, вы все погибнете? Эти изверги никого не пожалеют. Ты ведь сама слышала – им что бабы, что дети, что старики.

– Да, Суви, я все это понимаю, но я не знаю, как с тремя детьми и свекром я выдержу дорогу.

– Ты собираешься его брать? Это ведь обуза какая.

Евдокия с удивлением вскинула глаза на соседку.

– Конечно, собираюсь, как же его оставлю? Он ведь не встает, еле двигает руками – он погибнет здесь!

– А с ним вы погибнете! Все! Тебе себя, детей не жалко?

– Жалко. И свекра жалко.

– Да он старик, он свое уже отжил! К тому же он ведь даже тебе не отец!

У Евдокии сердце похолодело – ей показалось, что сейчас соседка уговаривает не ее, а себя саму.

– Суви, а ведь у тебя мать болеет, почти не ходит.

– И она понимает, что с ней погибну и я, и ее внук. Она не эгоистка!

– Ну то, что она так говорит, это понятно. А ты сама как считаешь? Что сердце твое говорит?

Суви насупилась и отодвинулась.

– Она старшая в доме, как скажет – так я и сделаю. Ладно, прощай, пойду, дел много.

Евдокия еще немного посидела на лавочке и вошла в дом. Свекор все так же лежал на своей узкой кровати, но он явно был взволнован: время от времени он бросал на Евдокию быстрые, растерянные взгляды из-под густых седых бровей. Таким Евдокия своего свекра никогда не видела, на мгновение ей показалось, что она увидела, каким этот суровый дед был в детстве – такими мальчишечьими, беззащитно-детскими вдруг стали его много повидавшие на своем веку глаза. Евдокия не могла этого выносить, она подошла к старику, еще раз поправила ему подушку.

– Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Старик посмотрел на нее и только вздохнул.

На следующий день Евдокия прошла по всему поселку, спрашивала, нет ли у кого лишней телеги в хозяйстве, чтобы она смогла вывезти свое семейство. Телеги не оказалось. По дороге домой она уже начала придумывать, как к кровати старика приделать колеса, чтобы хоть его можно было везти, а уж детей она как-нибудь дотащит.

Когда она, уставшая и голодная, наконец пришла домой, дед подозвал ее к себе.

– Дочка…

Евдокия вздрогнула – старик никогда ее так не называл.

– Дочка, Дусенька, ты не думай обо мне. Я прожил долгую жизнь. Свое уже отжил. Собирай ребят в дорогу. Главное – детей спасти. А я тут останусь. Ты мне немножко хлебца и водички оставь. И идите с богом.

Евдокия остолбенела. Такого она никак не ожидала. Потом, вспоминая этот момент, она подумала, что, наверное, старик услышал ее разговор с соседкой и принял такое решение.

Но в ту минуту она стояла словно каменная, не зная, что сказать. Она присела рядом с дедом на кровать, взяла его руку и прижала к своей щеке.

– Не волнуйтесь, отец, все будет хорошо, я придумаю, я справлюсь. – больше она ничего не смогла сказать, слезы душили. Старшие дети подошли к ним и прижались к матери.

– Мы все выдержим, главное – вместе, мы сможем, – Евдокия погладила детей по мягким волосам и чмокнула их в теплые макушки.

Старик молчал. Он долго жил и пережил не одну военную кампанию, знал, что такое отступление, знал, что такое находиться в тылу врага, и не питал иллюзий на этот счет. Он прекрасно понимал, что с ним они погибнут, но все надеялся на лучшее, чего-то ждал. И это «чего-то» так и не наступило. Когда он понял, что рассчитывать больше не на что, он и сказал Евдокии о том, что пора перебираться в другое место.

– Дети, как там наша малышка? – Евдокия подошла к колыбельке.

К счастью, девочка была спокойной, много спала, скорее всего отстраняясь сном от волнений внешнего мира. Вот и теперь она тихо спала в колыбельке среди тревог и опасностей войны. Этот островок мирного счастья жил такой особенной, безмятежной жизнью, что Евдокия еле сдержалась, чтобы не зарыдать, не завыть в голос от ужаса, который накатил на нее холодной волной, – как она сбережет среди смерти эти жизни? Как она сможет это сделать?

Евдокия покормила детей и свекра, остатки доела сама и стала готовиться в дорогу. Немного вещей уместилось в одеяло, немного еды – в котомку. В сарае Евдокия нашла два колеса от старой телеги и попыталась придумать, как их приспособить к кровати старика так, чтобы она смогла ее тащить. Как лошадь. Ну и ладно.

Завтра она сходит к соседу-кузнецу, может, он поможет ей с этим.

– Дотащу как-нибудь, ничего.

Евдокия верила, что они смогут добраться и до парома, и пережить переправу и потихоньку добраться до более спокойного места, куда враг еще не дошел. Крики на улице отвлекли ее от раздумий.

– Последний паром будет сегодня вечером, враг наступает! Сегодня вечером будет последний паром! Уходите! Уходите все! – мальчишка бежал по улице, останавливался у каждого дома, стучал в окна.

Через минуту улица заполнилась спешащими людьми: хлопали ворота, плакали дети, кричали женщины, немногочисленные мужчины мрачно выводили лошадей, у кого они еще остались, собирали семьи, все торопились к озеру, никто не хотел пропустить последний паром. Это означало смерть.

Дуся вбежала в дом и замерла у порога. Дети молча сидели на лавке рядом с колыбелькой, старик, с трудом приподнявшись на локтях, смотрел в окно на бегущих по улице людей. Когда он повернулся, Дуся едва не задохнулась невыплаканными слезами – глаза старика пылали, словно два факела.

– Евдокия! Слушай мой приказ! Немедленно собирай детей и бегите на паром! Быстро! Выполняй! – голос старика громовыми раскатами разнесся по дому.

Словно солдат, который не смеет ослушаться своего командира, Евдокия быстро одела детей, оделась сама, собрала приготовленные пожитки… и остановилась. Потом придвинула к кровати старика табуретку, поставила на нее кувшин с водой, положила хлеба, повесила на плечо котомку с едой, взяла на руки малышку, подвела детей к деду и поклонилась ему в пояс.

– Простите меня за все, отец.

– Не за что мне тебя прощать, Дусенька, милая, идите с богом, – старик перекрестил их и непререкаемым жестом указал на дверь. – Иди!

Дуся торопливо шла по улице, в одной руке несла малышку, в другой тащила завернутые в одеяло вещи и следила, чтобы дети, ухватившиеся за нее с обеих сторон, не отставали. Когда они проходили мимо дома Суви, женщина услышала, как горько плачет старуха, – через открытое окно доносился тихий плач, больше похожий на скулеж оставленной собачонки. Дуся на мгновение замедлила шаг, потом стиснула зубы и потащила детей дальше.

Паром был заполнен. Дуся огляделась, машинально отмечая присутствие знакомых людей: вот среди них мелькнуло лицо Суви, крепко державшей за руку сына, а вот бабка Мира со своей козой – в дороге будет молоко. Несколько распряженных лошадей недоуменно топтались на берегу рядом с брошенными телегами – на пароме места было не очень много, людям пришлось их оставить. Лошади призывно ржали, к ним присоединилось несколько надрывно лающих собак, прибежавших за своими хозяевами из села. Вдали нарастал гул, страшный, пугающий. Что это? Отголоски далекой грозы или вражеские снаряды рвутся на их земле?

Евдокия стояла на берегу у кромки озера, рядом с ней стояли дети, малышка замерла на руках. От спасения их отделяло всего несколько шагов – тонкие мостки между берегом и паромом. Женщине казалось, что весь мир застыл в мертвой тишине. Сердце стукнуло и остановилось. В эту секунду – или вечность? – решались их судьбы. Евдокия посмотрела в глаза своим детям, в одну минуту ставшим взрослыми, не задающими вопросов, понимающими все без слов. Она положила узел на землю, опустилась перед детьми на колени и прижала их к себе, обвила свободной рукой, как крылом.

Их звали с парома, паромщик торопил, люди кричали, лошади продолжали ржать, собаки захлебывались лаем, гул нарастал – они ничего не слышали. Потом Евдокия поднялась, вытерла тихо текущие слезы, подхватила узел и повернула к дому, дети шли рядом, не отставая. И в это мгновение на них обрушились все эти звуки: крики, плач, ржание, лай, весь ужас надвигающейся беды. Они только ускоряли шаг.

В дом они практически вбежали и рухнули на колени у кровати старика. Дети влезли к деду на постель и обняли его своими ручонками, Евдокия прислонилась горячечным лбом к его руке, прижимая к груди малышку.

– Вы что, на паром опоздали?! – старик в растерянности смотрел на них.

Евдокия подняла голову и твердо посмотрела ему в глаза.

– Мы не опоздали. Мы не пошли на паром. Мы не уйдем. Мы семья и будем вместе и в радости, и в беде. И мы все переживем. Это приказ, – Евдокия ждала, что старик начнет кричать на нее, гнать на паром, но этого не случилось: он только брови насупил.

– Хорошо, Дусенька, будем выполнять.

Евдокия положила малышку в колыбельку, покачала ее и присела на лавку, задумалась, что дальше делать. Женщина задумалась глубоко и очнулась от того, что ей показалось, что нежная рука ласково погладила ее по волосам. Евдокия открыла глаза: из красного угла на нее с любовью и состраданием смотрели кроткие и твердые глаза Богородицы. Евдокия с благодарностью улыбнулась Женщине, перенесшей самые страшные муки, которые только может перенести Мать, перекрестилась и принялась за работу – она должна была сохранить несколько жизней.

Впоследствии, оглядываясь назад, вспоминая те несколько военных лет, когда в опустевшем Прионежье хозяйничал враг, Евдокия не могла даже сама себе объяснить, как им удалось выжить. Скудные продукты отбирались у поселян, несколько лошадей, вернувшихся от причала обратно в поселок, были забиты, домашний скот также был забит.

Среди этого ужаса, голода, длинных северных холодов Евдокии удавалось сохранить свое гнездо, свой очаг. На следующее утро после их возвращения домой у Евдокии вернулось молоко, и она смогла кормить малышку. Врагов не заинтересовал ее дом, наверное, солдатам показалось слишком неудобным соседство с тремя детьми и больным стариком, взять там было нечего, их оставили в покое.

Евдокия не уставала благодарить Бога за то, что в предвоенные годы им удалось создать запасы рассады для огорода, последний урожай был богатым, и в подполе хорошо сохранились все сделанные запасы, можно было не только прокормиться, но и высадить огород на следующий год. На улицу она старалась не выходить без особой причины – чтобы не попадаться солдатам на глаза от греха подальше, в основном работала в огороде, ходила на озеро рыбачить, ставила силки на мелкого зверя. Домашние старались ей помогать изо всех сил: дети убирали в доме, а старик приглядывал за детьми в ее отсутствие, он стал даже как-то сильнее, увереннее, подвижнее. Как– то раз Евдокия застала его сидящим на кровати – он улыбался впервые за несколько лет, и с тех пор большую часть времени старик стал проводить сидя, занимался мелкой починкой, рассказывал детям сказки.

Поначалу Дуся время от времени заходила к матери своей соседки Суви, оставшейся в одиночестве, без присмотра: приносила старушке воды и продуктов, кипятила для нее чай, умывала. Но это продолжалось недолго – в скором времени старушка умерла во сне. Односельчане ее похоронили, и Дуся закрыла соседский дом.

Жизнь шла день за днем, день за днем. Прошло несколько лет. Наша армия выбила врага с родной земли, освободили и Прионежье. Стали возвращаться беженцы. Вернулась и Суви. Одна. Как оказалось – ее ребенок, мальчик десяти лет, в дороге умер, не смогла Суви сохранить ему жизнь.

Евдокия вместе с ней поплакала, рассказала, как умерла ее мать. Суви ни слова не сказала, видно, не хотелось вспоминать, как она уговаривала Дусю бросить деда. А вон как повернулось – Евдокии и тут свезло! Все живы остались, а она, Суви, какая несчастная – и мать умерла, и сын, и осталась она одна-одинешенька. Дуся помогала Суви по мере сил наладить хозяйство, поделилась продуктами, но особо близко возобновлять дружбу с соседкой ей не хотелось – она хорошо помнила, как плакала покинутая старуха и как она закрыла ей глаза в утро ее смерти.

Война закончилась. Вернулся с войны муж Евдокии. Они зажили почти прежней жизнью, постепенно восстанавливаясь, как и вся страна. Через некоторое время Дуся забеременела. Она была рада ребенку – ему рады были все: и дети, и старик, и муж. Война закончилась, мир наступил, можно было, не оглядываясь, выходить на улицу, без страха смотреть в небо. Только по земле нужно было еще ходить, внимательно глядя под ноги: война оставила после себя много «напоминаний» – мины, неразорвавшиеся снаряды. Но постепенно прошел и этот страх. Когда Евдокия почти дохаживала срок, стала ловить на себе сочувственные взгляды односельчан и не понимала их причину. И тут к ней зашла Суви. Евдокия давно не видела соседку, оказалось, что Суви беременна. От ее мужа.

– Ну что скажешь, Дуся, – с вызовом поинтересовалась Суви. – Не все у тебя гладко в жизни?

– Ты за мою жизнь не волнуйся, – помолчав, ответила Евдокия. – Ты лучше скажи, что делать собираешься?

– А что мне делать? Я женщина одинокая, безмужняя, помогать мне некому – схожу к фельдшерице, и она меня избавит от этой… от этого осложнения.

У Дуси сердце упало, ноги подкосились, она присела на лавку. Казалось бы, что ей до этого ребенка, которого ее загулявший муж прижил с соседкой? Но Дуся не могла себе представить, что легкомыслием отца, предательством матери и грубым медицинским вмешательством будет убита эта еще не рожденная жизнь.

– Суви, если ты посмеешь пойти на аборт – пеняй на себя. Если тебе этот ребенок не нужен, роди и отдай мне, я его выращу. Ты поняла меня? – голос Евдокии был твердым, и таким же твердым был ее взгляд, когда она посмотрела в зеленые глаза своей соседки.

Суви ожидала чего угодно: криков, слез, обвинений, истерики, но только не этой сдержанной отповеди. Она встала и вышла из дома.

Евдокия с трудом поднялась со скамьи и прошла в горницу. Там, рядом с кроватью, с трудом держась на ногах, опираясь на подоконник, стоял дед, из его глаз текли слезы. Он молча поклонился Дусе в ноги и зашатался, Дуся поддержала старика и уложила в постель.

– Ничего, отец, все будет хорошо. Это приказ, – Дуся вытерла старику слезы, улыбнулась ему, накинула на плечи платок и вышла на улицу.

Потихоньку она дошла до фельдшерицы, вошла в кабинет и плотно закрыла дверь.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, Дусенька, не ждала тебя сегодня. Случилось что? – фельдшерица была уже пожилой женщиной, в селе работала давно, знала все семьи. – Как дед, как дети?

– Все хорошо у нас, спасибо. Я вот что пришла сказать. Если к вам придет Суви, соседка моя, и вы ей сделаете аборт, я на вас заявлю куда следует. – Фельдшерица в лице переменилась, и Евдокия поняла, что она уже знает, чей ребенок будет у Суви. – Она сегодня была у меня, так что я тоже все знаю. Пусть рожает. Не захочет оставить, я ребеночка заберу. Но убить его я вам не дам. Все. – Евдокия попрощалась и пошла домой.

Вечером она поговорила с мужем. Вернее, объявила ему свое решение. Судя по его виноватому взгляду, дед уже объяснил сыну по-отечески, что такое хорошо, а что такое плохо. Больше к этой теме они не возвращались.

У Дуси родилась девочка, а через некоторое время и Суви родила девочку. Отдавать она ее не захотела. Дуся собрала детские вещички, игрушки, пеленки, распашонки и отнесла соседке. И потом, несмотря на то, что сама долго оправлялась от родов, она помогала Суви, чем могла. Жизнь пошла дальше.

Суви замуж больше не вышла – не нашлось мужчины, который бы захотел связать с ней свою судьбу. Да и односельчане не особо с ней общались – память у людей долгая, все помнили, как Суви оставила мать, как загуляла с женатым мужчиной, как хотела от ребенка избавиться. Через некоторое время Суви стала болеть – отказывали ноги, в последние годы жизни она почти не вставала. Дочка ухаживала за ней все время, до самой смерти. После похорон матери девушка еще какое-то время оставалась в поселке, а потом уехала. В поселок доходили самые противоречивые слухи о ее дальнейшей судьбе. Якобы видели ее в южном приморском городе. Вроде бы девушка влюбилась, забеременела, парень ее бросил, она родила сына и отдала его медсестре в больнице, а сама то ли уехала куда-то, то ли сгинула. Как бы то ни было – в поселок она больше не вернулась.

У Евдокии еще рождались дети, они росли, становились взрослыми, у них рождались свои дети. Семья Евдокии становилась все больше. Кто-то остался в родном озерном крае, кто-то уехал в столицу. Волнений и тревог было много, но много было и радости, и счастья. Время от времени вся семья обязательно собиралась вместе – съезжались все, делились новостями, показывали подросших детей. Приезжал и Солдат со своей красавицей Актрисой и тремя детьми.

Жизнь продолжалась. Как-то ночью Евдокию разбудил прыгавший по лицу теплый солнечный зайчик. Она проснулась и какое-то время лежала с закрытыми глазами, размышляя – откуда ночью может взяться солнечный зайчик? Когда женщина открыла глаза, оказалось, что теплый, солнечный свет шел от глаз Богородицы, смотревшей на нее с любовью и нежностью.

Content

Татьяна Копыленко
Горячее солнце, холодный песок

От автора

Девушка

Ученый

Жена

Солдат

Олигарх

Политик

Актриса

Врач

Священник

Любовь