Иван Лазутин

Бомба Геринга

Офицеру войск гражданской обороны комсомольцу Ивану Крюку, совершившему беспримерный в истории пиротехники подвиг, посвящаю

Пролог

Прошло уже два часа, а голос фюрера еще звучал в ушах. Главнокомандующий военно-воздушными силами Германии рейхсмаршал Герман Геринг, закрыв глаза, старался представить себе лицо Гитлера, когда тот разговаривал с ним по телефону. Ему почему-то казалось, что когда фюрер, прижав левой рукой к уху трубку, бросал в гулкие просторные своды имперской канцелярии отрывистые слова, то правую руку он время от времени непременно нервически вскидывал перед собой. Так он делал всегда, когда его раздражение переходило в негодование.

Где-то в глубине души Геринг был согласен с фюрером, что, разрушая дворцы и музеи Ленинграда, бомбардировочная авиация бросает бомбы на осажденный город без разбора, лишь бы, прорвавшись сквозь огневое кольцо зенитной артиллерии, освободиться от смертоносного груза и уйти восвояси.

Но зачем этот тон? Тон крайнего раздражения, доходящего до истерики. Нет, Геринг не будет закатывать истерику и бесновато кричать на генерал-фельдмаршала Мильха, который ровно через пять минут должен переступить порог его кабинета.

Несмотря на то, что в приемной вот уже около часа ждали вызова несколько высокопоставленных генералов, Геринг решил в первую очередь принять только что прибывшего генерал-фельдмаршала Эргарда Мильха. Это предпочтение объяснялось не тем, что разговор с генеральным инспектором военно-воздушных сил Германии был крайне неотложен и важен, а, скорее всего, тем, что Герман Геринг давно питал глубокие дружеские симпатии к энергичному и самому молодому генерал-фельдмаршалу в немецкой армии, который год назад за руководство операцией воздушных сил в Норвегии получил Рыцарский крест и в качестве личного подарка — Золотую булаву из рук Гитлера.

Геринг был уверен, что этот не совсем чистокровный ариец, сын владельца аптеки в Вильгельмсхафене, любимец фюрера, пойдет дальше и выше. Еще молодым человеком, в начале двадцатых годов, мужественный и высокообразованный Эргард Мильх после двухлетнего пребывания в Бразилии, Аргентине и США сделал великую услугу авиаконцерну «Юнкерс». Это он, Эргард Мильх, внедрил конвейерные производственные методы Форда в новую германскую авиапромышленность. Это ему, Мильху, ставшему крупнейшим специалистом и организатором авиапромышленности Германии, во многом обязаны своим рождением и процветанием четыре крупнейшие в мире авиационные фирмы — «Юнкерс», «Хейнкель», «Дорнье» и «Мессершмитт».

Вот только дерзок не в меру. В личных, дружеских беседах с Герингом генерал-фельдмаршал Мильх не однажды настойчиво доказывал, что война с Россией может стать пагубной для Германской империи, что война в воздухе на два фронта будет не под силу Германии. И это неверие Эргарда Мильха в несокрушимую мощь военно-воздушных сил третьего рейха иногда крайне раздражало Геринга. Но и после горячих споров он не переставал уважать и любить смелого и умного генерал-фельдмаршала, мыслящего широко, по-государственному.

С минуты на минуту Эргард Мильх должен войти в кабинет.

Геринг пристально всматривался в огромную стратегическую карту России, висевшую на стене. Взгляд его остановился на не закрашенном в коричневый цвет небольшом светлом кружке, в котором он на почтительном расстоянии отчетливо видел дальнозоркими глазами название города на Неве.

«И чем только держатся?.. Каждые сутки на город обрушиваются сотни и тысячи бомб и снарядов… Выведена из строя канализация, город отрезан от сырьевых и продовольственных баз, парализованы электростанции, наступает зима, а топлива нет… Да, где-то фюрер прав, когда говорит о русских: «Чтобы это славянское племя пуритан поставить на колени — вначале их нужно сломить духом, вытравить из их сердец коммунистическую религию, которая питает их, окрыляет и ведет на подвиги…»

Размышления Геринга оборвал приход адъютанта. Щелкнув каблуками, он доложил:

— Тринадцать ноль-ноль. Генерал-фельдмаршал Мильх ждет в приемной.

— Пригласите.

В кабинет вошел Эргард Мильх.

Геринг поднял глаза на застывшего у порога генерал-фельдмаршала. Высокий, подтянутый, розовощекий, он показался Герингу олицетворением здоровья. Твердый и несколько дерзкий взгляд, устремленный на главнокомандующего, еще раз доказывал Герингу, что в своих убеждениях Эргард Мильх по-прежнему непоколебим. «Такие, наверное, чертовски нравятся женщинам, — совершенно некстати и не ко времени мелькнула в голове Геринга мысль. — Дружбы с такими ищут и короли…»

Мильх вскинул для приветствия руку, улыбнулся той покоряющей улыбкой, которая всегда обезоруживала Геринга, когда спор заходил о войне с Россией и рейхсмаршал начинал выходить из себя.

— Прошу. — Геринг холеной, пухлой рукой показал на кресло у огромного стола, посреди которого стояла массивная бронзовая пепельница, изображающая в миниатюре Московский Кремль.

Обменявшись рукопожатиями, оба они некоторое время стояли неподвижно, пристально вглядываясь друг другу в глаза, и молчали.

— Садись, Эргард. Я вернул тебя по очень важному делу.

Мильх сел в кресло и, не сводя глаз с рейхсмаршала, по лицу его пытался прочитать, какие неотложные дела вернули его с аэродрома, откуда он должен был срочно лететь в штаб 1-го воздушного флота.

— Буду очень краток, Эргард.

— Слушаю тебя, Герман.

— Два часа назад был разговор с фюрером. Фюрер недоволен.

— Чем?

— Действиями авиации 1-го воздушного флота.

Лицо Эргарда Мильха оставалось каменно-невозмутимым, хотя в груди его что-то сжалось, опустилось, а потом подступило к горлу. Из всех предполагаемых вариантов предстоящего разговора с Герингом, которые проплыли в его мозгу, пока он ехал на прием к главнокомандующему, ни один не был связан с фюрером. Видя, как на щеках Мильха потух алый румянец и лицо его покрылось серой бледностью, Геринг встал. Кольцевые наплывы его гладковыбритого двойного подбородка колыхнулись над могучей грудью, сверкавшей высшими орденами Германской империи. Голос Геринга в просторном кабинете прозвучал приглушенно, с нотами недовольства.

— Летчики 1-го воздушного флота бомбят Ленинград без разбору. Им все равно, на что сбрасывать бомбы — на дворцы или на пустыри. А это нужно делать с расчетом.

— Поясни конкретно: чем недоволен фюрер? — Генерал-фельдмаршал встал, готовый мужественно, стоя принять любой приговор своего любимого фюрера.

— В блокированном Ленинграде стоят целыми и невредимыми два здания, которые нужно стереть с лица земли! — Когда Геринг говорил, кольцевые наплывы его подбородка перекатывались, словно догоняя друг друга. — Я вполне понимаю недовольство фюрера и категоричность его приказа.

— Слушаю вас, рейхсмаршал! — сухо, официально, как подчиненный начальнику, бросил генерал-фельдмаршал.

— Смольный — это штаб революции большевиков. Это то, чем в Москве является Кремль. — Взгляд Геринга упал на бронзовую пепельницу. — Из этого здания в семнадцатом году Ленин руководил восстанием. Для всех русских, а для защитников Ленинграда в особенности, Смольный б настоящее время является гарантом веры в их победу.

— Понял вас, рейхсмаршал, — чеканно ответил Мильх. — Назовите второе здание, которое нарушает душевный покой моего фюрера.

— Второе здание — это типография большевистской газеты «Правда». Вот уже третий месяц не было дня, чтобы в осажденном городе не выходила «Правда». Советским летчикам каждую ночь удается прорываться сквозь кольцо блокады и сбрасывать в условленном месте матрицы этой газеты.

Вошел адъютант. Он хотел что-то сказать, но Геринг жестом приказал оставить его вдвоем с генералом. Адъютант вышел.

— Русские могут жить без хлеба, они могут жить без воды, без крова над головой… Дух борьбы и стойкости этой до фанатизма одержимой нации непостижим уму среднего человека! Своего рода евангелием у этого народа является газета «Правда». — Геринг смолк и, пройдясь вдоль стола, тихо, теперь уже не приказывая, а по-товарищески советуя, проговорил: — Эргард, ты понял, что приказ фюрера относится в равной степени ко мне и к тебе — генеральному инспектору военно-воздушных сил Германии? Фюрер знает, я ему сказал об этом, что сегодня ты летишь в 1-й воздушный флот и сделаешь все, что он от нас требует.

— Готов служить великой Германии! — твердо произнес генерал-фельдмаршал и энергично вскинул над головой руку. Его щеки снова зарозовели, в глазах появился воинственный блеск.

Геринг наклонился над столом и пожал руку Мильху:

— Фюрер не забудет нашего верного служения Германской империи. И чем скорее два этих большевистских очага будут развеяны в пыль и пепел, тем внушительнее будут выглядеть списки наших личных высших наград.

Геринг проводил Мильха до двери и еще раз крепко пожал его сильную, мускулистую руку:

— Желаю удачи.

…На утро следующего дня, двадцать девятого ноября тысяча девятьсот сорок первого года, в десять часов тридцать минут по московскому времени немецкий летчик Ганс Келлер в сопровождении эскадрильи истребителей на своем видавшем виды «юнкерсе» с эмблемой леопарда на фюзеляже и крыльях прорвался сквозь заградительный огонь зенитной артиллерии защитников Ленинграда и в заданном квадрате задымленного города нажал на гашетку бомбового пуска. Фугасная бомба огромной разрушительной силы, лениво отделившись от самолета, полетела на землю.

Глава первая

Владимир развернул газету и еще раз, словно не веря себе, пробежал взглядом строки Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении его орденом Красного Знамени.

— Черт возьми, это же здорово! И ведь не в какой-нибудь второразрядной газетенке, а в «Известиях»! Ну, похвали меня, Ларчок. Разве я плохой у тебя? Разве в мирное время за пустяки награждают боевыми орденами?

Лариса подошла к Владимиру и, склонившись, молча поцеловала его в щеку. С того самого дня, когда они подали заявление в загс, в ней что-то изменилось. Все эти полтора месяца ожидания дня регистрации она испытывала доселе неведомое ей чувство щемящей радости и тревоги: а вдруг все это сон? Вдруг в одно прекрасное утро она проснется в своем студенческом общежитии и поймет: не было никакого капитана Горелова, не было наяву никакой любви, не было заявления в загс…

До регистрации брака осталось три дня. И чем ближе была та грань, за которой ее жизнь, ее судьба навсегда соединятся с жизнью и судьбой Владимира, тем сильнее росли в душе Ларисы тревога и волнение. С Владимиром она познакомилась два года назад, еще на третьем курсе, знала его так, как, наверное, не знала себя, и все-таки какое-то смутное предчувствие не то беды, не то какой-то опасности томило ее сильнее и сильнее. «Может быть, эта тревога бывает у невест перед замужеством?» — думала Лариса и успокаивала себя тем, что все это она придумала. Ведь Владимир любит ее… «А может быть, этот страх и беспокойство поселились в мою душу потому, что только сейчас я по-настоящему поняла, какая опасная работа у Володи? Лишь за последний год он обезвредил более ста авиационных бомб, сброшенных в войну фашистами. А с бомбами шутки плохи…»

Путало ее еще и то, что в своей рискованной работе Владимир находил что-то похожее на упоение, игра со смертью рождала в его горячей и страстной натуре неудержимый азарт. А однажды, размечтавшись о своей жизни и представив себя женой Владимира, Лариса ужаснулась от одной только мысли: а вдруг в одном из поединков со смертью Владимир не выйдет победителем? Что будет с нею тогда?..

— Ты что, Ларчок? Не рада, что о твоем капитане узнала вся страна?

— Рада, очень рада, — тихо, почти шепотом проговорила Лариса и, подойдя к платяному шкафу, открыла дверку. — Володя, примерь еще раз костюм, мне кажется, что немножко тянет левое плечо.

Владимир взял костюм и прошел в другую комнату. Через минуту он открыл дверь и, приняв картинную позу манекена, застыл на пороге.

Это рассмешило Ларису.

Владимир приосанился перед зеркалом, тряхнул густой русой шевелюрой и важной, величавой походкой подошел к Ларисе. Оторвав от утюга ее руку, он поднес ее к своим губам и так же невозмутимо торжественно и чинно опустил на утюг.

— Нет-нет, сюда!.. — Указательным пальцем правой руки Лариса властно показала на свою щеку, а гибкие пальцы ее левой руки проворно нырнули в густую шевелюру Владимира.

— Не честно!.. В любви насилия не бывает! — взмолился Владимир и при этом скорчил такую гримасу, как будто испытывал нестерпимую боль.

— Кому говорят — сюда!.. — И снова указательный палец руки Ларисы коснулся ее правой щеки.

Сейчас в его доме Лариса пока невеста. А через три дня во Дворце бракосочетания, куда они уже тайком ходили два раза, чтобы поглядеть, как проходит церемония этого торжественного таинства соединения двух чужих людей в единую судьбу, среди высоких мраморных колонн, увенчанных лепными атлантами, она будет робко и молчаливо стоять рядом с ним в белом подвенечном платье (Владимиру не нравилось слово «свадебное», а поэтому он просил Ларису называть его подвенечным), на ее плечи невесомо воздушно будет ниспадать бело-дымчатая, переливающаяся, как воздушное марево летнего зноя, фата… С того дня она всегда будет Гореловой… Горелова Лариса Сергеевна. Владимир был до глубины души тронут, когда неделю назад случайно увидел, как, оставшись одна, Лариса на полях газеты пробовала расписываться своей новой фамилией. Буква «Г» у нее получалась такой же, как и у Владимира. Было видно, что она старалась, чтоб заглавная буква была с таким же размашистым хвостиком, как у Владимира. И это ее желание расписываться так же, как расписывается он, его радовало и трогало.

А воображение работало… Владимир отчетливо представлял рядом с собой, чуть сзади, лысеющего и всегда румяного майора Урусова. В торжественной позе официального лица он замрет на почтительном расстоянии от служителей Дворца бракосочетания, чтобы не доходил до них запах коньяка. Со стороны невесты свидетелем (Владимиру не нравилось это судебно-прокурорское слово) в церемонии бракосочетания будет участвовать подруга Ларисы, Наташа Замятина, хохотушка и заядлая спортсменка.

— Что ты на меня так смотришь? — стыдливо спросила Лариса, стараясь нащупать пальцами верхнюю пуговицу платья, чтобы застегнуть ее. Но пуговицы не было на месте, она лежала на полу, у ножки стола.

— Не ищи, она оторвалась. — Владимир поднял пуговицу и подал ее Ларисе. — Хочешь, пришью? — Он подошел к ней и неожиданным легким движением руки откинул тяжелую волну ее светлых волос с плеч на затылок, но Лариса остановила его.

— Это я буду делать всегда сама. — Голос Ларисы прозвучал ласково, но в этой покорности и ласковости Владимир уловил нотки строгого предупреждения, словно он пытался перешагнуть запретную для него грань. — Это ты понял?

— Понял, — ответил Владимир и осторожно опустил на плечи Ларисы волну золотисто-светлых волос.

Взгляд Ларисы упал на настольный календарь. И она вдруг вспомнила, что завтра будет год, как погиб лейтенант Митрошкин.

— Ты что? Почему вдруг сникла?

— Жалко Митрошкина. До сих пор не могу поверить, что его нет в живых.

— Я это помню всегда. — Владимир нахмурился: — Не хотел омрачать твой сегодняшний день. Завтра рано утром съездим на его могилу. Он очень любил цветы. И часто дарил их. Вряд ли когда-нибудь у меня будет в жизни такой друг.

Лариса присела на диван. Вся она как-то сразу и неожиданно показалась Владимиру усталой, разбитой. Минутное молчание тянулось тягостно, скребло душу. «Зачем она вспомнила его именно сейчас, в такую минуту?» — подумал Владимир.

— Володя, давно хочу спросить тебя: сколько еще осталось на нашей земле необезвреженных немецких бомб?

— Много, Ларчок. На это уйдут годы.

— А когда обезвредят последние бомбы, ты уже больше не будешь пиротехником?

— Ты совсем забыла, что бомбы падают и сегодня. Правда, не на нашей земле, но падают. И вот до тех пор, пока они падают на людей нашей планеты, я буду их обезвреживать. Два дня назад группа наших пиротехников во главе с майором Паршиным по просьбе Международного общества Красного Креста и Красного Полумесяца полетела во Вьетнам обезвреживать невзорвавшиеся бомбы, сброшенные на мирных жителей.

— Это опасные бомбы?

— Да, это очень коварные бомбы. Ребятам предстоит трудная работа.

— Но ведь туда могут послать и тебя?

— Могут. Но только в том случае, если ребятам будет трудно справиться одним.

— А ты что?.. Опытнее их?

— Полковник Винниченко говорит — да! Не подумай, что хвастаюсь, но в нашем деле, как и у летчиков-истребителей, есть просто хорошие специалисты-пиротехники и есть своего рода асы.

— А кто такой полковник Винниченко?

— О!.. Это наш самый главный ас! Работает в Москве, в штабе гражданской обороны, у маршала Чуйкова. В нашем деле — храбрейший из храбрых и великий выдумщик.

— Кто же он по должности?

— Опытнейший пиротехник страны. У него есть своя школа и свои ученики.

— Так почему же этот Винниченко не послал во Вьетнам тебя?

— Он бережет меня.

— Для чего?

— Для финальных встреч на Олимпийских играх. — Владимир встал и потянулся. — Вот видишь, какой я у тебя хороший, а ты удивляешься, зачем мне дали боевой орден в мирное время. Сдаешься? — Владимир крепко сжал тугие плечи Ларисы в своих больших сильных руках. — Считаю до трех — сдаешься?!

Лариса прикоснулась губами к щеке Владимира и тут же отшатнулась назад: ее испугал длинный звонок в коридоре. Так обычно звонят озорные дети или подвыпившие друзья.

Дверь открыл Владимир.

— Можно? — Улыбка человека, стоявшего на пороге, была такой простодушной и открытой, что Владимир не мог не улыбнуться ответно.

— Прошу.

— Корреспондент «Вечернего Ленинграда» Борис Веткин, — представился вошедший.

— Проходите. Чем могу быть полезным?

— Я уже разговаривал по телефону… Это была, очевидно, ваша супруга?

— Почти.

— Как почти? — В округленных глазах корреспондента застыло такое откровенное удивление, что Владимир поторопился расшифровать свой шутливый ответ:

— Супругой будет только через несколько дней.

— Значит, скоро свадьба?

— Так точно. Седьмого ноября.

Корреспондент проворно раскрыл папку, выхватил из нее блокнот и прямо в коридоре, стоя принялся лихорадочно записывать.

— Вот с этого диалога мы, пожалуй, и начнем наше интервью. Начало — экстра-класс! Если в заурядном репортаже все кончается свадьбой, то у вас со свадьбы все только начинается.

Невысокого роста, плотный и подвижный, Борис Веткин сразу же показался Владимиру тем классическим представителем огромного легиона вездесущих корреспондентов, которые, чтобы получить нужный материал, пролезут за ним сквозь игольное ушко. И главное, что бросилось в глаза Владимиру, Борис Веткин обладал тем редким и завидным талантом моментально располагать к себе людей, который так необходим журналисту, чья работа, в отличие от труда писателя и художника, как правило, должна уложиться в строго установленные сроки.

— Простите… А где невеста? Ведь я недавно с ней разговаривал по телефону! — Веткин заглянул из столовой в соседнюю комнату. Но тут же, услышав стук посуды из кухни, замер на месте: — Там? На кухне?

— Варит кофе, — тихо ответил Владимир, чтобы Лариса на кухне не слышала его слов.

— Усек! — Веткин моментально, несколькими точными, с годами выработанными движениями раскрыл фотоаппарат, по светоэкспонометру определил выдержку, поставил диафрагму и, взглянув на Владимира и приложив палец к губам: «Молчать», на цыпочках удалился на кухню.

В наступившей тишине Владимир отчетливо услышал два щелчка затвора фотоаппарата. А потом из кухни донеслись возгласы, упреки Ларисы, что нехорошо фотографировать без предупреждения…

Пока Веткин приступил к интервью, он успел несколько раз сфотографировать Ларису и Владимира: и вместе и раздельно.

— Дружочки-пирожочки, вы даже не представляете, что мое завтрашнее интервью будет лучшим материалом месяца. Мы убьем сразу двух зайцев: расскажем братцам ленинградцам, за что капитан Владимир Горелов в мирное время получил орден Красного Знамени и что хорошего нашла в этом рискованном капитане его невеста… — Веткин остановился и сделал выразительный жест в сторону Ларисы. — Ваше имя, фамилия, где вы работаете или учитесь?.. Простите — это не праздное любопытство, это моя профессия…

— Лариса Миллионщикова… Студентка пятого курса филологического факультета Ленинградского университета…

— Великолепно!.. Студентка Миллионщикова и военный сапер Горелов! Звучит символически. Не правда ли?!

— Нет-нет, что вы!.. — воскликнула Лариса, которую Веткин с первых же минут подкупил своей непосредственностью и простотой. — Пейте кофе, тонизирует даже журналистов…

— Спасибо, вначале мы поработаем. Мой первый вопрос, возможно, будет звучать для вас несколько странно. Но если вы в него серьезно вдумаетесь, то вам не покажется, что он продиктован наивным любопытством корреспондента.

— Я слушаю вас, — тихо проговорила Лариса, следя за движением авторучки Веткина. Писал он быстро, ставя только одному ему понятные знаки и иероглифы.

— Вы хорошо знакомы с характером работы, которую выполняет ваш будущий муж?

— Да, разумеется, исключая военные секреты.

— Вы знаете о том, что современный послевоенный сапер-пиротехник — это постоянная опасность, помноженная на риск в тринадцатой степени.

— Почему в тринадцатой?

— Просто из традиционного суеверия, которое однажды у мета подтвердилось. Стоял в строю тринадцатым. А когда подошел к полевой походной кухне и повар налил мне в котелок до самых краев борща — у котелка, как назло, отлетела дужка, и мой преотличнейший борщ вылился мне на сапоги.

— Да, случай драматический, — улыбнулась Лариса. — Так и остались без обеда?

— В армии этого не бывает, — ответил Веткин. — А скажите, пожалуйста, каким вы представляете свое будущее после замужества и окончания университета?

— Обычным, как у всех женщин моей биографии… Буду в школе учить детей русской литературе, варить мужу вкусные борщи, крахмалить воротнички его сорочек и всегда ждать его с работы.

— Великолепно! — воскликнул Веткин. — Почти по Льву Толстому?

— То есть? — не поняв значения последней фразы, спросила Лариса.

— Истинная мудрость немногословна, она как «господи помилуй!». В своем ответе вы выразили гениальную формулу настоящей русской женщины, которая видит свое назначение в жизни таким, каким продиктовала его матушка-природа.

Веткин повернулся к Владимиру, которому уже начинало казаться, что корреспондент несколько отвлекся от цели своего прихода:

— Дорогой Владимир Николаевич, ленинградцы знают вашу героическую биографию. Обезвредить тысячу авиационных бомб — даже я, рядовой, необученный, понимаю, что это значит. Риск, риск и еще раз риск! Не могу представить только одного.

— Спрашивайте.

— Что вы чувствуете и о чем вы думаете, когда подходите к бомбе, в которой притаилась смерть?

— Я приступаю к ней как к самой обыденной, рядовой работе, как врач лепрозория, который входит в палату, где лежат больные проказой.

— Но ведь это страшно?

— Бывает и страшно. Но в это время мы улыбаемся.

— Зачем? — спрашивая, Веткин всем корпусом потянулся к Владимиру.

— Чтобы не было страшно солдатам. Только, прошу вас, не записывайте этого. Я не хочу, чтобы об этом прочитали мои солдаты.

Веткин отложил в сторону блокнот и авторучку.

— От чего зависит степень страха?

— От гарантии безопасности. Чем выше процент этой гарантии, тем мы, пиротехники, спокойнее спим перед началом завтрашних работ.

— А разве работы у вас запланированы?

— Как правило. Но бывают и исключения.

— Ничего не понимаю…

— Все бомбы, точнее, почти все бомбы, которые на нашу землю были сброшены фашистами в войну и которые по каким-то причинам не разорвались, зарегистрированы. На них есть специальная картотека и документация, и эта документация хранится в местных штабах гражданской обороны. О них, об этих бомбах, знают даже в Москве, в штабе маршала. Своего рода динамитная бухгалтерия.

— Да, везде и во всем план. Даже в обезвреживании немецких авиабомб, — вздохнул корреспондент.

— А вы, случайно, не обратили внимания, когда ехали ко мне, на огороженный сквер на Херсонской улице, рядом с типографией «Правды»?

— Да, этот скверик огорожен уже недели две. Но мне почему-то казалось, что там идут какие-то обычные земляные работы.

— А вы не заметили там солдат?

— Солдат? — Приставив палец к виску, корреспондент вскинул голову. — Да, да… Видел. Случайно, не ваши?

— Мои. Ищут немецкую авиабомбу. На землю этого скверика она упала двадцать девятого ноября тысяча девятьсот сорок первого года. Это был тяжелый месяц блокады. Жители осажденного Ленинграда не смогли вовремя отрыть ее и обезвредить. Но рабочие типографии «Правды» видели, где упала бомба. С их слов было зарегистрировано место падения. Правда, грубо, но зарегистрировано. В день, когда упала бомба, с утра до вечера лил дождь. Канал в грунте, проделанный бомбой, тут же залило водой, а потом затянуло землей. К тому же, как говорят очевидцы, немецкие «юнкерсы» в этот день несколько раз прорывались через заградительное кольцо защитников Ленинграда и пытались разбомбить Смольный и типографию «Правды».

Нелегко было вспоминать Горелову о днях ленинградской блокады, кошмары и ужасы которой ему и сейчас нет-нет да и снились по ночам. Отец сражался на фронте, мать работала на заводе. А потом она так ослабла, что уже не могла ходить на работу. Через месяц слегла и уже больше не вставала. Умерла она днем, на глазах у сына. Только спустя много лет, когда Владимир подрос, он понял, как трудно было умирать матери, оставляя сиротой своего единственного сына. Хоронили ее соседи. Двое худых мужчин — молодой и старый — молча везли на санках грубо сколоченный из необструганных старых досок гроб. За гробом шел всего один человек — сын. Он еще не совсем понимал тогда, какое непоправимое горе постигло его. Постигло на всю жизнь. Хорошо, что после смерти матери приютили добрые люди…

— Вы ленинградец? — спросил Владимир корреспондента, стараясь вопросом сбить волну горьких воспоминаний, которая неожиданно накатилась на него.

— Коренной, Родился на Васильевском острове. Сейчас живу на Литовском проспекте.

— Да… — Владимир вздохнул. — Когда упала бомба, которую сейчас ищут мои солдаты, мы с вами ходили под стол пешком. Тогда была жива еще моя мама. И еще приходили письма от отца…

— А отец?.. Что потом стало с отцом?

— Остался лежать под Новороссийском.

— Значит, после войны вы воспитывались… — Корреспондент потянулся к блокноту, чтобы записать.

— Да, да… Дальше все пошло так, как бывает в таких случаях. На первых порах приютили добрые люди, потом детдом, потом суворовское училище, ну а после — военно-инженерное. Только, прошу вас: будете писать — поменьше жалобных причитаний. На детство свое я не ропщу. Оно у меня оставило много светлых воспоминаний. Вот когда уйду в отставку, то обязательно напишу мемуары. — По лицу Владимира проплыла усмешка. — Есть что вспомнить: хорошего и плохого. Но это потом. А сейчас пока буду распечатывать старые немецкие «гостинцы».

— И долго еще будете их распечатывать? — Авторучка корреспондента лихорадочно скользила по страницам блокнота.

— Столько, сколько потребуется. Земля не аквариум, ее простым глазом не просмотришь.

— Вы остановились на том ноябрьском дне сорок первого года, когда фашистский «юнкерс» сбросил бомбу почти рядом с типографией «Правды»…

Наблюдая за авторучкой корреспондента, Владимир ответил:

— Зимой сквер занесло снегом. А весной талые воды окончательно уничтожили следы падения бомбы. Да, собственно, разве в те дни, когда в осажденном Ленинграде все горело, как в кузнечном горне, было ли измученным и истощенным ленинградцам дело до какой-то невзорвавшейся бомбы, если каждый день их разрывались сотни?.. Не хватало сил хоронить ближних. Спасибо, что хоть запомнили место падения и зарегистрировали.

— А бывали в вашей практике несчастные случаи? — Теперь Веткин аккуратно записывал вопросы и ответы. — Я имею в виду гибель людей во время обезвреживания.

Присмирев, Лариса наблюдала за выразительным и до нервозности подвижным лицом корреспондента.

— Бывали. Редко, но бывали. И, как правило, почти всегда они совершались по старой формуле.

— По какой? — насторожился Веткин.

— Сапер ошибается раз в жизни.

— Понятно… А вы не можете вспомнить последний трагический случай из жизни вашего подразделения?

Владимир закурил. Не хотелось ему ворошить в памяти еще не зажившую рану. Гибель его лучшего друга, лейтенанта Митрошкина, оставила в душе отпечаток на всю жизнь. А главное… главное, чем казнился Владимир, это было то, что на обезвреживание этой бомбы в маленький городишко под Смоленском должен был ехать он, капитан Горелов. Но тут случилось непредвиденное: простудившись на охоте, капитан на несколько дней слег с высокой температурой. Вместо него пришлось под Смоленск ехать его другу Митрошкину. А через три дня после его отъезда пришла страшная телеграмма. Вместе с Митрошкиным погибли два солдата. Хоронили останки. Приехали родители солдат и Митрошкина. Все из деревень. Матери в валенках, в платках… Отцы в сапогах, в ватниках, и, как видно, солдаты последней войны. Тяжелые были похороны.

— Мне трудно об этом вспоминать. Прошлой осенью я похоронил своего лучшего друга. И самое тяжкое то, что в его гибели была какая-то доля, и моей вины.

Дотошный Веткин потянулся к Владимиру:

— Может быть, объясните в нескольких словах?

— Погибнуть должен был я. А получилось — что остался жив, а его уже нет.

— А взрыв был неминуем?

— Почти. Бомба залегла очень неудобно, и была она с необычайно коварным взрывателем.

— Я утомил вас, Владимир Николаевич, и вас, Лариса… — Веткин смотрел то на Владимира, то на Ларису в ожидании, что кто-нибудь из них подскажет ему ее отчество.

— Можно просто Лариса, — пришел на выручку Владимир.

— Спасибо. Не можете ли вы показать мне свой орден?

— Я его еще не получил.

— Когда же будете получать?

— Об этом знает начальство.

— А где вы будете получать его?

— Как обычно — в части. Приедет генерал, выстроят подразделение, вынесут знамя, оркестр сыграет туш. И все остальное, что полагается по воинскому ритуалу.

— Очевидно, это очень волнующе?

— Самому не приходилось пока получать.

— А видели, когда получали другие?

— Несколько раз.

— Что вы испытываете, когда награждают вашего товарища? Ведь это так торжественно.

— Гордость за друга.

— А еще что?

— И еще раз гордость…

Веткин положил блокнот в папку, ручку опустил в левый карман пиджака.

— Вы не разрешите мне присутствовать во время получения награды? Я еще ни разу не видел, как это происходит.

— Об этом вы спросите у полковника Журавлева. Вот его телефон. Он зачем-то пригласил меня на завтра, на четырнадцать ноль-ноль. Это недалеко отсюда. — Владимир подошел к письменному столу и на четвертушке бумаги записал телефон полковника Журавлева и адрес штаба. — Пожалуйста. — Горелов протянул корреспонденту листок. — А сейчас… Если я вам больше не нужен, то позвольте мне позвонить в часть. — Владимир посмотрел на часы. — Сообщу, что на несколько минут запаздываю по причинам, от меня не зависящим.

— Но вы же в отпуске?

— Да, но я сегодня должен быть в полку. Надо заплатить членские взносы.

— Владимир Николаевич, мой отец был на войне сапером. Он погиб под Кёнигсбергом, при разминировании подступов к городу. Мне было тогда четыре года. Я не помню своего отца. Когда он ушел на войну, мне было всего полгода. У меня к вам большая просьба. Можно?

Только теперь Лариса увидела, что в глазах корреспондента может не только светиться радость и веселье, но и леденеть большая печаль, неизбывная тоска по тому, что никогда не вернется.

— Пожалуйста, — мягко ответил Владимир, в душе жалея, что он поступил бестактно, сказав корреспонденту о том, что не имеет времени продолжать беседу.

— Когда у вас будет серьезная работа по обезвреживанию бомбы, возьмите меня с собой. Мне это нужно не как корреспонденту, а как сыну погибшего в войну сапера. Вы только дайте мне знать, когда и куда мне нужно прибыть, все остальное я сделаю сам. Возьмите, пожалуйста, мою визитную карточку. В ней мой телефон и адрес. Прошу вас.

— Я это сделаю. Обещаю.

Владимир еще раз крепко пожал руку корреспонденту и, когда за ним захлопнулась дверь, с минуту стоял в коридоре, прислушиваясь к затихающим шагам на лестнице.

— Хороший парень. Старается быть веселым, а когда в него всмотришься попристальней — то видишь, есть в его судьбе что-то печальное. Тебе не показалось? — спросил Владимир.

— Только сейчас, когда он сказал об отце.

— Я возьму его с собой. Мне он нравится. Чем-то он походит на Митрошкина.

Глава вторая

За окном холодной свинцовой рябью темнела Нева. Сквозь мелкое серое сеево, которое трудно назвать дождем, размытыми контурами вырисовывался шпиль Петропавловской крепости.

Полковник Журавлев стоял у окна и выбивал трубку в пепельницу, стоявшую на подоконнике. Заядлый курильщик, он не выносил запаха табачной гари, а потому никогда не держал на столе пепельницу.

Целых полчаса Журавлев распекал командира батальона майора Урусова за то, что два дня назад в первой роте его батальона произошло ЧП. При обезвреживании двух бомб, упавших много лет назад в районе кирпичного завода, недалеко от рабочего поселка Краснопольска, подорвался сержант Бугорков. Погиб нелепо, глупо… Такие бомбы пиротехники научились щелкать как семечки, а тут… не учли пустяка, не были соблюдены элементарные правила безопасности. После гибели лейтенанта Митрошкина в полку Журавлева почти целый год не было ни одной военной травмы у личного состава. За безаварийность работ маршал объявил в приказе личную благодарность Журавлеву и всему офицерскому составу полка. И вдруг… За несколько дней до ноябрьских праздников приходится докладывать начальству о гибели сержанта.

Журавлев отчетливо представлял, как, слушая доклад своего первого заместителя, маршал вскинет дремучие толстовские брови, встанет из-за стола, выразительно оборвет чтение срочного донесения, и долго-долго в его кабинете будет, как обвал в горах, громыхать грудкой бас. Этот бас Журавлев слышал двадцать пять лет назад, в короткие перерывы между боями на Мамаевом кургане, когда в городе на Волге решалась судьба войны. Тогда маршал командовал легендарной 62-й армией.

Майор Урусов стоял у стола и ждал, когда же наконец раздраженный полковник отпустит его. Уже было высказано все, в чем был и не был виноват Урусов. Осталось только получить взыскание. Но полковник не торопился со взысканием. Он стоял у окна спиной к майору и молча выбивал трубку.

— Разрешите идти, товарищ полковник?

Журавлев положил трубку в карман, повернулся и пристально посмотрел на Урусова. Ничего не сказав, он тяжелой походкой грузного, отягощенного годами нелегкой жизни человека прошел к столу. Под ногами его сухо потрескивал рассохшийся паркет. — Взгляд Урусова, как и все те полчаса, которые он провел в кабинете командира полка, опять остановился на большом разноцветном квадрате орденских планок. Он уже давно сосчитал их: пять рядов, по четыре планки в каждом, и под ними, посередине еще две колодки медалей. Давно знал Урусов, что у Журавлева, имя которого в войну упоминалось не раз в сводках Информбюро, два ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, орден Кутузова, ордена Отечественной войны, три ордена Красной Звезды… И множество медалей. И, сам не зная зачем, он вновь принялся считать ряды планок и расшифровывать их значение. Они словно гипнотизировали его.

— Нехорошо, Николай Петрович! От вас-то я этого не ожидал.

— Товарищ полковник, Бугорков нарушил правила безопасности.

— Не повторяйтесь, майор! Вы мне об этом уже говорили. А ведь если вдуматься — случилось ужасное. Войны нет, а мы потеряли человека. А отец погибшего сержанта Бугоркова прошел от Волги до Берлина. Прошел сквозь тысячи смертей. И сейчас трудится в колхозе.

Ведь если маршал узнает, что мы с вами, майор, не уберегли сына солдата Бугоркова, которому сам командарм прикреплял на грудь орден за оборону тракторного завода, он с нас снимет шкуры. И не дай бог, если, читая наше донесение, маршал вспомнит героя Сталинграда Бугоркова. Он непременно поинтересуется, не сын ли он того самого солдата Бугоркова, который служил в стрелковом полку у майора Казаринова? Молчите? А вы знаете о том, что этот самый солдат Бугорков семь раз лежал с тяжелыми ранениями в госпиталях, что в войну у него немцы расстреляли двух сыновей-подростков за то, что они помогали партизанам? Знаете ли вы, майор, о том, что этот последний его сын, Иван, родился после войны, в сорок восьмом году, когда отцу было уже за сорок? У стариков была единственная и последняя радость. Эх, майор, майор, наверное, зря нас в детстве учительница по литературе заставляла наизусть учить монолог горьковского Сатина: «Человек!.. Человек — это прежде всего!.. Все остальное — дело рук Человека!..»

Полковник хотел продолжить монолог Сатина, но вошедший дежурный по части оборвал его:

— Товарищ полковник, капитан Горелов прибыл по вашему вызову.

— Просите.

Откозыряв, дежурный вышел.

Полковник посмотрел на часы и только теперь вспомнил: ровно в четырнадцать он вызывал Горелова. Времени было уже пятнадцать минут третьего. «Наверное, заставил ждать капитана», — подумал полковник, набивая табаком трубку.

В кабинет вошел Горелов. Новый костюм на нем сидел изящно — и это бросилось в глаза полковнику.

— Здорово, здорово, капитан! Вид у тебя — как у жениха, — пожимая Горелову руку, полковник душевно улыбнулся, отчего глубокий шрам на правой щеке сделал его лицо несколько асимметричным.

— А я и есть жених, — Владимир поправил борта пиджака.

— Как? Наконец решился?

— Так точно, товарищ полковник.

— Пора, дружочек, пора, холостяк в двадцать девять уже берется женщинами под подозрение. Так кто она, избранница твоего сердца?

Владимир ответил не сразу:

— Студентка университета, филологиня…

— Кто-кто? — словно не расслышав последнего слова, полковник поднес ладонь к уху.

— Учится на филологическом факультете Ленинградского университета.

— Ого!.. Молодец!.. Хватка наша, саперская. Уж если гибнуть, то на бомбе, а коль жениться — то на королеве. А выше университета, как я понимаю, ничего в науке нет. Ведь так, майор? — Полковник дружески подмигнул Урусову.

— Так точно, товарищ полковник. Альма-матер.

— Переведи на русский.

— Мать-кормилица.

— Вот именно! Здорово сказано. Когда свадьба?

— Седьмого ноября.

— Тоже неплохо. Золотая свадьба совпадет со столетием Октября.

Владимир не удержал улыбку. Это совпадение раньше ему и в голову не приходило. Он непременно скажет об этом Ларисе. Он уже отчетливо представлял, как она, с ее летучим воображением, в картинах разрисует два этих великих события: столетие Октябрьской революции и пятидесятилетие их супружества.

Полковник поднес ладонь к глазам и, словно о чем-то мучительно вспоминая, некоторое время стоял неподвижно. Потом снял телефонную трубку и набрал номер.

— Садитесь, товарищи, — он показал на стулья у стола.

Майор и капитан сели.

По лицу полковника проплыла озорная, молодцеватая улыбка. Уже по одной этой улыбке Горелов предполагал, каким лихим и неудержимо порывистым был этот пятидесятивосьмилетний человек в годы молодости. Его худощавое, иссеченное глубокими морщинами лицо было суровым, мужественным: человеку с таким лицом можно довериться.

— Соедините меня с подполковником Федяшиным.

Во время минутной паузы, в течение которой полковник ждал, когда его соединят с заместителем по политчасти, Журавлев успел раскурить трубку. На майора и капитана он не обращал ни малейшего внимания.

— Виктор Семенович? Приветствую! Ничего не знаешь? Что?.. Ого, брат, с пылу, с жару: женится последний могиканин из племени холостяков. Кто? Угадай!.. Нееет… Не-е-ет… Бери выше… Выше!.. О ком только что узнала вся страна?.. Он самый!.. А ты знаешь, что из красного слова кафтана не сошьешь?.. Что, не понимаешь? Тогда бери ручку и пиши приказ по части. Взял? Ну, теперь пиши: «За безупречную службу и отличное выполнение приказов командования командиру пиротехнической роты капитану Горелову В.Н. выношу благодарность и награждаю месячным окладом». Написал? Ну и отлично. Передай немедленно начфину, чтобы он месячную зарплату новенькими хрустящими червонцами принес самолично на квартиру капитана Горелова на фаянсовом блюдечке! Слышишь — на фаянсовом блюдечке с золотой каемочкой. — Полковник сделал кивок в сторону Горелова и тихо спросил: — Адрес?

Владимир сказал свой адрес. Полковник повторил его в телефонную трубку.

— Не забудь, Семеныч: свадьба седьмого ноября. На всю Европу закатывать не будем, а парламентера от нас нужно послать. И не с пустыми руками, а с корзиной шампанского и корзиной цветов. Остальное — дело твоей фантазии, У вас, политработников, это получается лучше. — Полковник, улыбаясь, долго кивал, с чем-то безоговорочно соглашался, потом закончил: — Ну, есть! Бывай здоров.

Когда он положил на рычажки телефонную трубку, Горелов встал.

— Спасибо, товарищ полковник! — От волнения у Владимира дрогнул голос.

Не деньги были дороги ему в эту минуту: к деньгам он был равнодушен. Его тронуло внимание и отцовская забота этого прославленного ветерана войны, которого все в полку, от солдата до старшего командира, звали Батей. Полковник знал об этом и в душе гордился этим дорогим для него прозвищем, которое он заработал не только почтенным возрастом, но и непререкаемым авторитетом, всей своей честно прожитой жизнью солдата и коммуниста.

— Ты хоть невесту-то потом покажи. Как-никак я командир полка.

— Хоть сейчас, товарищ полковник.

Брови полковника взметнулись.

— Она здесь, в приемной?

— Нет, на улице, у проходной.

— Что?! Хорош гусь! Сам сидит в теплом и сухом кабинете, а невесту оставил под дождичком.

— Она с зонтиком, товарищ полковник.

Полковник взял телефонную трубку. Лицо его стало строгим, даже чуть-чуть суровым.

— Дежурный? Полковник Журавлев. Там у проходной под дождем капитана Горелова ожидает девушка. Сейчас за ней спустится капитан. Пропустите ее. Фамилия? Пускай без фамилии, это жена капитана Горелова. Ясно? Ну то-то!

Не дожидаясь приказания, Владимир почти выбежал из кабинета.

По лицу полковника было видно, что ему не хотелось возвращаться к тяжелому разговору о гибели сержанта Бугоркова. На какие-то минуты он забыл о нем, а сейчас, оставшись в кабинете один на один с Урусовым, он снова представил, какая печальная тень ляжет на лицо маршала, когда ему будут докладывать о чрезвычайном происшествии в полку, которым командует Журавлев, любимец маршала еще с дней Сталинградской битвы. Тем более что прошло не больше недели, как маршал вышел из больницы. Врачи заключили: усталость сердечной мышцы. Уж кто-кто, а Журавлев-то знал, отчего могла устать сердечная мышца маршала. О кем, о его думах и тревогах Журавлев знал не меньше других: быть может, даже и не меньше тех офицеров, которые служат с ним в Москве под одной крышей.

Тяжело было и Урусову. В эту минуту он ненавидел себя. Только сейчас, в кабинете командира полка, он по-настоящему понял, что отчасти причиной гибели сержанта Бугоркова был он. Это он, майор Урусов, доверил старшему лейтенанту Белявскому сделать инструктаж группе, которая по его же приказу была командирована в Краснопольск. Не поленись он встать пораньше — может быть, все было бы по-другому.

Потупя взгляд, Урусов сидел как на иголках, ожидая вопросов полковника. Но полковник молчал. И это молчание командира, и тишина в кабинете иногда нарушались всплесками уличного шума, доносившегося через открытую форточку. Урусов поднял голову только тогда, когда скрипнула дверь. Он повернулся, надеясь встретить взглядом капитана Горелова и его невесту. Но это был дежурный офицер, который доложил, что в приемной уже двадцать минут сидит корреспондент «Вечернего Ленинграда».

— Это ТОТ, ЧТО звонил?

— Он самый.

— Просите.

Не успел дежурный офицер закрыть за собой дверь, как в кабинет вошли сразу трое: Горелов, Лариса и Веткин. Полковник встал и вышел из-за стола. Подойдя к Ларисе, он не сразу протянул ей руку. Владимир незаметно для других слегка сжал ее локоть, что означало: «Не робей… Здесь все свои…»

И Лариса поняла Владимира. А больше всего она доверилась мужественному простому лицу полковника, который всем своим видом хотел сказать: «Только такой я вас и представлял!.. Жена отважного офицера Горелова должна быть только такой!..» Весь этот беззвучный разговор между Ларисой и полковником, выраженный в одних только взглядах, сразу же погасил минуту неловкого замешательства и напряжения.

Полковник повернулся к Горелову и крепко пожал ему руку. В первую минуту Владимир удивился: зачем? Ведь они виделись.

— Поздравляю, капитан. Тебе везет не в одной пиротехнике…

Только теперь полковник протянул руку Ларисе.

А корреспондент уже работал. С первых же минут он вел себя в кабинете командира полка так, как будто он здесь не — первый раз и — знаком со всеми не один год: свободно, непринужденно, никому не мешая и — никого не стесняя. Меняя позиции, он щелкал затвором аппарата, делал свое привычное дело.

— А теперь, капитан, сообщу, зачем я пригласил тебя сегодня. Догадываешься?

Владимир пожал плечами:

— Как вам сказать?.. Всякое передумал…

— Ну все-таки, как решил: к худу или к добру вызвал?

— Да вроде бы к добру.

— Сейчас в отпуске?

— Уже третий день.

— Куда думаете поехать после свадьбы?

— Собирались недельки на две на юг. Лариса еще ни разу в жизни не видела, как растут виноград и кипарисы. — Владимир кивнул на невесту и пожалел, что упомянул ее имя: щеки Ларисы зарделись.

— Ну что ж, хорошо, это очень хорошо. У вас пока все складывается, как в счастливом романе: любовь, свадьба, награда, море… — Полковник взял со стола конверт и вынул из него вчетверо сложенный листок: — Получил вчера из Главного штаба. — Журавлев сделал паузу и перевел взгляд с документа на капитана Горелова: — Завтра ровно в пятнадцать ноль-ноль будем вам вручать орден. Готовы к этому торжеству?

— Всегда готов! — четко ответил Горелов, отдав пионерский салют. Это рассмешило полковника.

— В рубашке ты родился, Горелов, не иначе как в рубашке. После войны в нашем полку это первый орден Красного Знамени. Вы только вдумайтесь, друзья: войны нет, а офицеры получают боевые ордена! Здорово, майор?

— Великолепно! — отчеканил Урусов, словно знал раньше, что полковник непременно задаст ему этот вопрос.

— Горжусь! От души горжусь!.. — Полковник посмотрел на Ларису и с усилием погасил на своем лице улыбку: — Приглашаю на это торжество и вас.

Лариса слегка поклонилась:

— Спасибо.

— Обязательно! Эти минуты вы запомните на всю жизнь. Да, кстати, только что звонили со студии документальных фильмов. Просили, чтобы всю процедуру вручения награды им разрешили снять для киножурнала. Так что завтра, капитан, вам придется грудь колесам держать. Как-никак увидит вся страна, как мы тут живем-поживаем и ордена наживаем. Глядишь, и мы, старики, в кадр попадем. — С этими словами полковник взял под локоть Ларису и подвел ее к карте Европы, висевшей на стене. Карта была испещрена красными кружочками. — Видите места, отмеченные красными сигналами? Это города Украины, Белоруссии, Закавказья, Прибалтики… Все они много лет стояли как на пороховой бочке. Но славные руки вашего будущего мужа, капитана Горелова, предупредили множество опаснейших взрывов. Этих взрывов хватило бы, чтобы превратить в сплошные руины десятки городов. — Полковник улыбнулся, шрам на его щеке слегка перекосил лицо. — Теперь вы видите, в чьи руки вверяете свою судьбу?

Вошел дежурный:

— Товарищ полковник, к вам с докладом командир взвода третьей роты лейтенант Мезенцев.

— Подождет.

— У него срочное и важное донесение!

— Тогда пусть войдет.

Дежурный вышел.

Лицо вошедшего лейтенанта было взволнованно. Переводя дух, он беглым взглядом окинул всех, кто находился в кабинете.

— Вот служба, даже на воспоминания минуту не дает, — пошутил полковник, вглядываясь в встревоженное лицо лейтенанта. — Что там у вас стряслось?

Лейтенант окинул взглядом Ларису и корреспондента:

— При посторонних не могу, товарищ полковник, донесение секретного характера.

Смущенная Лариса начала отступать к двери.

— Капитан, объясните, пожалуйста, невесте, что это обычный стиль нашей работы. — Пожав плечами, полковник обратился к Ларисе: — Минут через десять я вас приглашу.

— А мне? Мне можно остаться? — вопрос корреспондента прозвучал неуверенно и робко.

— К сожалению, нет.

Лариса и Горелов вышли. Следом за ними вышел корреспондент. Вышел неохотно, словно его лишили того самого главного, для чего он сюда явился, бросив неотложные дела в газете.

Лицо Журавлева посуровело. Он знал, что по мелочам дежурный офицер не пустил бы к нему в кабинет никого из подчиненных, если он не закончил беседы с посетителем.

— Что случилось? — отрывисто спросил он, как только за корреспондентом закрылась дверь.

— Товарищ полковник, наконец-то нашли… Фугасная, тысяча килограммов…

— Глубина залегания?

— Одиннадцать метров.

Полковник нажал кнопку под крышкой стола, и через несколько секунд в кабинет вошел дежурный офицер.

— Пригласите капитана Горелова!

— Вместе с женой?

— Нет, одного.

По лицам полковника, майора Урусова и еще не успевшего как следует отдышаться молоденького светловолосого лейтенанта Мезенцева Горелов понял, что в полку случилось что-то неладное.

— Капитан, нашли. Долго искали, но нашли. Правда, особых радостей мало. Фугасная, в тысячу килограммов. И если учесть, что недалеко от места расположения бомбы идут взрывные подземные работы на строительстве новой очереди метро, то тут дело принимает опасный оборот.

Лейтенант кашлянул в кулак:

— Товарищ полковник, все эти дни работы по обнаружению бомбы с нами круглосуточно посменно дежурили представители из Ленгорисполкома, из райкома партии и техник из Метростроя. Как только докопались до бомбы — инструктор тут же позвонил в райком партии, и подземные взрывы были сразу же прекращены.

— Молодцы! Это ваша инициатива? — Полковник посмотрел на Горелова.

— Иначе было нельзя, товарищ полковник. С первого же дня работы по рытью шахты я связался с райкомом партии, с райкомом комсомола и метростроевцами. Их подземный луч идет под сквериком, и неглубоко.

— У вас есть вопросы к лейтенанту? — Шрам на щеке полковника начал мелко подергиваться.

— Вы сами видели эту бомбу? — спросил Горелов, обращаясь к лейтенанту.

— Видел, товарищ капитан!

— Ее не шевельнули?

— Пока нет.

— Каковы технические данные бомбы?

— Бомба снаряжена взрывателем замедленного действия с часовым механизмом. — Отвечая, лейтенант стоял, вытянувшись по стойке «смирно», глядя то на полковника, то на капитана.

Полковник посмотрел на Горелова. Он отлично знал, что по технической осведомленности в пиротехнике равного капитану Горелову в полку не было, а поэтому дал возможность капитану самому получить от лейтенанта общие сведения о бомбе.

— Какой в бомбе взрыватель?

— Взрыватель марки ELAZ17A.

— Это точно определено? — В голосе Горелова прозвучала тревога.

— Точно. Видел своими глазами. С минуты на минуту в штаб должно прийти письменное донесение, там все, что я доложил, будет указано.

— Что вы скажете на этот счет, капитан? — Полковник достал из кармана трубку и дожидался, что ответит Горелов.

— Это одна из самых опасных бомб, которую придумали немцы. Взрыватель в этой бомбе с часовым механизмом. Обычно он срабатывал безотказно. Но если часы остановились, то обезвредить такую бомбу почти невозможно.

— Почему? — спросил полковник.

— Нам неизвестно, за сколько секунд или минут до срабатывания остановились часы. Если авиабомбу тронуть с места, то часы могут пойти и взрыв бомбы возможен в любое мгновение. Кроме того, под взрывателем находится противосъемное приспособление, которое мы называем «ловушкой». При извлечении из корпуса бомбы взрывателя молниеносно срабатывает эта «ловушка», и бомба взрывается. В учебном пособии по пиротехнике этому взрывателю посвящена специальная глава.

— Еще что заключила предварительная экспертиза? — спросил полковнику лейтенанта.

Лейтенант снова кашлянул в кулак и, переступая с ноги на негу, четко, как будто он давно ждал этого вопроса, ответил:

— Если принять во внимание, что бомба залегла под важнейшими коммуникациями телефонной связи, подземной электросети, газовых труб и водопровода, то взрыв этой бомбы нанесет огромные разрушительные действия целому кварталу, праздник будет омрачен многим тысячам людей, на несколько дней целый район останется без воды, газа и света. Могут быть и человеческие жертвы. Типографии газеты «Правда» грозит полнейшее разрушение.

Полковника, знакомого лишь с общими основами пиротехники, заинтересовали точные данные разрушительной силы бомбы:

— Не помните, капитан, каков радиус разлета осколков этой бомбы?

— На открытом месте — тысяча пятьсот, две тысячи метров, — четко ответил Горелов.

— Какие ведутся работы на месте обнаружения бомбы? — спросил полковник, наблюдая, как дрожат пальцы лейтенанта.

— Возводим вокруг ствола шахты земляной вал и роем траншеи для защиты ближайших зданий от разрушения.

— Паровые установки направили к месту работ? — спросил Горелов.

— Так точно, товарищ капитан. Две машины ДДА-63 находятся у места обнаружения бомбы.

— В каком состоянии шахта? — продолжал спрашивать капитан.

— В шахту обильно поступает вода. Для ее откачивания пришлось пустить в работу два насоса.

— Напомните командиру батальона, чтобы к началу работ по обезвреживанию бомбы были приготовлены дымосос и шлаковата, — посоветовал Горелов.

— Все это уже доставлено к месту работ, товарищ капитан. Десять пластин шлаковаты опущены в шахту, дымосос-вентилятор установлен и к работе готов.

— Как со связью?

— Связисты на местах. Связь между штабом обеспечения и шахтой работает бесперебойно.

Полковник посмотрел на Горелова:

— У вас все? Вопросов больше нет?

— Нет.

— Передайте командиру батальона, чтобы продолжали работы. Пусть немедленно свяжутся с райисполкомом и оборудуют помещение для штаба обеспечения работ. В работе штаба примут участие около двадцати человек. Передайте комбату, чтобы срочно позвонил мне.

Козырнув, лейтенант вышел.

— Да… — вздохнул полковник. — Район Смольного и типография «Правды» — это не заброшенный кирпичный завод. Как вы думаете, майор? — Журавлев повернулся к Урусову, который в течение всего разговора после прихода лейтенанта стоял и ждал, когда же наконец полковник его отпустит.

— Да, товарищ полковник, Смольный — это Смольный. Колыбель Октябрьского восстания, Главный штаб революции.

— Если все, что сообщил лейтенант, подтвердится, то какое бы вы приняли решение, майор?

— Предпринять все, чтобы транспортировать бомбу в безопасное место и подорвать!

— А если нельзя транспортировать? Если это связано с огромным риском?

— Взорвать ее на месте.

— Вы так думаете? — полковник сделал ударение на слове «так».

— Да, товарищ полковник, я думаю так, как нас учили в школе, по горьковскому монологу: «Человек — это прежде всего!.. Все остальное — дело рук Человека!..»

— Но это же район Смольного! Это же типография «Правды»!.. — Голос Журавлева в комнате с высоким потолком прозвучал неестественно высоко и раздраженно.

Лицо майора оставалось невозмутимым.

— Смольный возведен руками человека! А второго сержанта Бугоркова не создадут никакие самые умелые руки.

— А как думает капитан? — Полковник резко повернулся к Горелову.

— Чтобы определить характер работ, я должен побывать на месте, и только тогда…

— Я не об этом спрашиваю! — резко бросил Журавлев. — Я спрашиваю, так ли вы смотрите на Смольный?

— Я смотрю на Смольный несколько по-другому.

Майор Урусов был непосредственным начальником капитана. Не ожидал он такого ответа от своего подчиненного.

— Говорите! — Журавлев кивнул в сторону Горелова.

— Я считаю, что Смольный — это не только красивое историческое здание…

— А что же, по-вашему? — оборвав Горелова, спросил полковник.

— Боевое знамя полка — это не просто клочок красной материи с золотым государственным гербом… Смольный, как и знамя, — символ Октябрьской революции и нашей государственности. Его нужно спасать всеми силами! Типография газеты «Правда»… — Не закончив мысли, Горелов умолк.

— Что вы предлагаете?

— Ясно только одно: в данной обстановке уничтожать бомбу на месте нельзя. Ее необходимо обезвредить.

— Как это сделать?

— Я этого пока не знаю. Предлагаю немедленно связаться со штабом гражданской обороны страны и просить начальника штаба, чтобы он командировал в Ленинград полковника Винниченко. У него огромный опыт работы с подобными бомбами. Его советы нам могут быть очень полезны.

— Что вы предлагаете конкретно здесь, на месте?..

— Немедленно доложить председателю Ленсовета и помощнику командующего войсками Ленинградского военного округа по гражданской обороне об обнаружении авиабомбы и создать комиссию, которая определит, что делать с авиабомбой.

В неожиданно наступившей тишине кабинета было слышно, как с Невы донесся гудок парохода: «ту-ту-ту…» А Горелову в этом обычном, отрывистом гудке послышался сигнал тревоги: «Мед-ли-те…»

Урусов вздрогнул, когда скрипнула дверь и в кабинет вошел связной. Журавлев молча принял письменное донесение, пробежал его глазами и, удостоверившись, что донесение совпадает с докладом лейтенанта, положил его в сейф.

— Все так. Нужно действовать.

— Разрешите идти? — спросил связной.

— Идите.

Сержант круто повернулся, щелкнул каблуками и вышел из кабинета, оставив на рассохшемся паркете два мокрых следа.

Когда за сержантом закрылась дверь, Журавлев обратился к Горелову:

— Когда у вас назначена регистрация во Дворце бракосочетания?

Горелов ответил не сразу. Он посмотрел на майора Урусова, выдержал значительную паузу и только тогда, когда заметил, что, промедли он с ответом еще несколько секунд, и полковник повторит вопрос уже другим тоном, тихо сказал:

— Когда в районе Смольного, у стен типографии «Правды», что недалеко от Дворца бракосочетания, не будет немецкой тысячекилограммовой фугасной бомбы.

Журавлев подошел вплотную к Горелову и пристально, с каким-то удивлением посмотрел в глаза капитану, словно он увидел его впервые с такой стороны, с какой никогда не видел:

— Спасибо, капитан. — И, помолчав, добавил: — А отпуск вам, очевидно, придется прервать. Это моя глубокая просьба. Что касается вручения награды… — Журавлев поморщился и, вытащив из кармана трубку, посмотрел на нее несколько растерянно, словно она могла ответить, когда всего целесообразнее вручить капитану Горелову орден. — Думаю, что это святое дело мы перенесем на тот день, когда полностью закончим работы. Что вы на это скажете, капитан?

— Я думаю точно так же!

Полковник крепко пожал Горелову руку.

— Ладно. А сейчас я немедленно связываюсь со штабом страны. — И, словно вспомнив что-то важное, тихо, почти по-дружески сказал: — Объясни все своей невесте и корреспонденту. Мне сейчас некогда с ним продолжать беседу.

— Понял вас, товарищ полковник.

— Где и когда мы встретимся?

— Через час, у бомбы. Заскочу домой переодеться. — Горелов взглядом показал на свой новый костюм и сконфуженно улыбнулся: — Все-таки как-никак подвенечный. Чего доброго, пятен насажаю.

Шутка капитана Журавлеву понравилась. И снова глубокий шрам перекосил его лицо. Майор Урусов, слегка опершись на угол стола, стоял как бы в стороне и смотрел на разноцветный квадрат орденских планок на груди полковника.

За Гореловым закрылась дверь, и Журавлев остался наедине с майором. Полковнику чем-то (а чем — он еще никак не мог понять) был неприятен Урусов. Он смотрел на его румяные щеки, на твердый и выразительный рисунок рта, на глубокие залысины высокого и красивого лба и ждал, что тот найдет в себе силы по-другому посмотреть на все, что произошло там, вблизи Смольного. Но майор, неподвижным взглядом остановившись на географической карте, висевшей за спиной полковника, молчал.

— Как, говорите, нас учили в школе, на уроках литературы, майор?

Взгляд Урусова с географической карты переметнулся на полковника. Этот взгляд был твердый, непроницаемый.

— «Человек — это звучит гордо! Человек — это прежде всего!.. Все остальное — дело рук Человека!..»

— Вот именно, майор, человек — это звучит гордо. Ступайте. Через час ждите меня на месте работ.

Майор вышел.

А через пять минут полковник уже докладывал в штаб гражданской обороны в Москву о том, какая опасность угрожает типографии газеты «Правда» и Смольному.

Глава третья

На улице было еще темно, когда в кабинете люксовского номера перворазрядной столичной гостиницы раздался телефонный звонок. «Кто это так рано?» — спросонья подумал Стивенсон и, протянув к изголовью кровати руку, нажал кнопку ночного софитного освещения.

Спальню затопил мягкий лимонный полумрак. Резкой отмашью тяжелой руки Стивенсон распахнул шелковую портьеру широкого окна и поднял голову. Огни светились только в редких окнах домов на противоположной стороне улицы. Стивенсон посмотрел на часы. Было шесть утра. А телефон в кабинете трещал ее умолкая. Настойчивость звонка обеспокоила Стивенсона. Зашевелилась и потянулась на соседней кровати и жена. Стивенсон поднялся. Толстый поролоновый ковер глушил его тяжелые шаги. Пройдя в кабинет, он поднял телефонную трубку:

— Я вас слушаю.

Это был Фред Эверс. Он только что приехал из Ленинграда и звонил прямо с вокзала. В голосе его звучала тревога. Он сообщил, что у него неотложный и очень важный разговор.

— Жду вас у себя, — приглушенно ответил Стивенсон и положил трубку.

Сообщив по телефону дежурной по этажу, чтобы к нему пропустили раннего гостя, он направился в гостиную. Распахнул форточку и сделал десятиминутную физзарядку, которая для него была такой же привычной необходимостью, как утреннее умывание. После зарядки — пятиминутный почти холодный душ и бритье. Стивенсон торопился. Нужно закончить утренний туалет до прихода Фреда.

Для мужчины в пятьдесят лет он сохранил спортивную форму пловца. Растирая полотенцем свое упругое, сильное тело, он встал на медицинские весы, которые были здесь же, в ванной. Как и год, как и пять лет назад весы показывали семьдесят девять килограммов. При его высоком росте это был отличный вес человека, не занимающегося регулярно спортом.

Освеженный после прохладного душа, тщательно выбритый, он на цыпочках вошел в спальню, надел пижаму из легкого индийского шелка и, стараясь не разбудить жену, тихонько задернул портьеру.

После звонка Фреда прошло полчаса. Пора бы ему уже приехать. «Чем вызван такой ранний звонок? Не такой уж Фред сумасброд и ветреный человек, чтобы по пустякам ни свет ни заря поднимать с постели официальных лиц. Значит, что-то серьезное», — думал Стивенсон.

После вчерашнего затянувшегося ужина в «Метрополе» побаливала голова. Стивенсон открыл створку буфета, в котором стояла недопитая бутылка армянского коньяка. И все из-за этого атташе. Что за дурное пристрастие к коктейлям? Сколько раз давал себе слово не спускаться с ним в ночной бар!..

После рюмки коньяка в голове Стивенсона стало яснее, исчез противный привкус во рту. На какое-то время он забыл о раннем телефонном звонке и о приходе Фреда.

Стоя перед зеркалом, вмонтированным с внутренней стороны дверцы шкафа, он рассматривал свое лицо, на котором от глаз в сторону висков скользили лучики неизгладимых морщин. В светлых, гладко протесанных волосах еле просматривались редкие седые волосы. Подняв вторую рюмку с коньяком, он улыбнулся своему отражению.

Звонок в коридоре заставил Стивенсона вздрогнуть. Закрыв створку шкафа, куда он поставил бутылку и рюмку, пошел открывать дверь. По звонку он понял, что пришел Эверс.

Выражение лица, с которым Фред Эверс перешагнул порог и поприветствовал хозяина, было таким, что Стивенсон насторожился.

— Ты что в такую рань поднимаешь с постели порядочных людей?

— Куда бы мне это поставить? — Фред держал в руках небольшой чемодан, взглядом выискивая место, куда бы его определить.

— Вот сюда… Раздевайся и будь как дома. Москва со дня основания считалась хлебосольнее Петербурга. — Стивенсон раскрыл дверцы встроенного в стеке шкафа.

С плаща вошедшего стекали струйки воды.

— Дождь?

— Так себе, лондонская изморось. В Ленинграде еще хуже.

Фред снял плащ и повесил в шкаф. Туда же поставил и чемодан. Высокий и тонкий, Фред показался Стивенсону чем-то похожим на манекенщика, которого он видел три дня назад в демонстрационном зале ГУМа. «Из видных ребят формируют корпус журналистов, — подумал Стивенсон, любуясь ладной фигурой гостя. — Этот может без особого труда работать на обаянии. Сложись у него жизнь по-другому — может быть, сейчас не мок бы под промозглым русским дождем, а пил утренний кофе где-нибудь на богатой вилле».

— Ну что ж, проходи, Фред. Только потише, не баси, а то разбудишь жену. Последние ночи она мучаете я бессонницей.

— Это болезнь наша, профессиональная, — сказал Эверс, проходя в кабинет.

— Наша, но не наших жен, — попытался возразить Стивенсон.

— Я имел в виду не всех жен, а тех, что преданы делу мужей.

— Спасибо, Фред, ты, как всегда, галантен.

— Если вместо комплимента нальешь мне рюмку коньяка с дороги, я поверю, что ты меня любишь и ценишь мое преклонение перед Лаурой.

Стивенсон открыл буфет и налил коньяк в фужер.

— Вот теперь я верю, что ты меня ждал. — Фред взял фужер и подошел к столу. — Может быть, присядем? Кстати, посмотри, нет ли у тебя дольки лимона или конфетки.

Стивенсон поставил на стол вазу с фруктами и коробку шоколадных конфет «Птичье молоко».

— У русских есть старинная пословица: когда они хотят подчеркнуть степень богатства и обилия стола, то говорят: «У них в доме или на столе было все, кроме птичьего молока». Видишь, вот они и назвали эту коробку — кстати, неплохих конфет — «Птичьим молоком». Прошу… Я пойду поставлю кофе.

Оставшись один, Фред огляделся, Обитая голубым китайским шелком с изображением цветка лотоса гостиная была обставлена дорогой темно-коричневой арабской мебелью. За длинный стол темного мореного дуба могло усесться около двадцати человек. По бокам стола стояли такие же стулья с резными гнутыми ножками, на концах обрамленными бронзовыми фигурными набивками — пластинками, изображающими виноградные гроздья. В простенке между двумя высокими окнами, выходившими на широкую магистральную улицу столицы, висел пейзаж Рокуэлла Кента. Фред сделал два глотка, подошел вплотную к картине. «Подлинник», — подумал он и перевел взгляд на миниатюрный бар, стоявший в углу. Он был пуст. Кроме коньячных рюмок, фужеров и хрустальных бокалов для шампанского, в нем ничего не было. «С каких пор такая нищета?» — отметил про себя Эверс.

Фред посмотрел на часы. До открытия ресторана — три часа. А ему дьявольски хотелось выпить еще, принять горячую ванну и лечь в теплую чистую постель. Поэтому он и растягивал удовольствие: смакуя, пил коньяк мелкими глоточками.

Когда с подносом в руках, на котором стояли кофейник и две чашечки, вошел Стивенсон, фужер перед Фредом был уже перевернут кверху дном.

— Как, уже? — удивился Стивенсон. — А я думал, ты потерпишь до кофе.

Фред вздохнул:

— Мой дорогой Джо, если ты хотя бы в десятой доле смог представить, какую взрывную сенсацию я привез тебе из города на Неве, ты сейчас же, под этим мелким дождичком, без плаща, побежал бы в ночной бар «Метрополя» и принес бутылку коньяка.

— Она будет стоять на столе, когда ты убедишь меня, что это не очередная интрига мистера Эверса. Шуточки Фреда Эверса знают не только его друзья-журналисты, но и…

Стивенсон извлек из тайника в баре нераспечатанную бутылку. Из буфета достал две коньячные рюмки. Фужер поставил на стойку буфета.

— Кури. — Стивенсон пододвинул Фреду сигареты и встал, чтобы плотнее закрыть дверь, ведущую в спальню. — Не бойся, Лаура по утрам спит крепко. К тому же она среди ночи приняла снотворное.

Эверс молча раскупорил бутылку, налил в рюмки и закурил сигарету.

— Вчера в четырнадцать тридцать в районе Смольного, почти под стенами типографии «Правды», обнаружена немецкая фугасная авиабомба весом в тысячу килограммов. — Эверс встал. — Мой первый тост — за здоровье парней, которых в России называют чернорабочими и землекопами. — Фред одним глотком опрокинул рюмку.

Стивенсон пить не стал.

— И это все?

— Мало?

— После окончания войны с немцами на счету почти у каждого русского сапера-пиротехника немало обезвреженных авиабомб и мин.

— У тебя, Джозеф, стала плохо работать фантазия. Когда-то ты хватал кончики таких информаций и плел из них изумительные узоры кружев, которые были ничем не хуже на весь мир знаменитых вологодских кружев.

— Терпеливо слушаю.

— Бомба эта не простая, а очень и очень опасная, одна из тех страшных бомб, на какие была способна фантазия ученых вашего хваленого гитлеровского вермахта… — Фред осекся на полуфразе: он вспомнил, что Стивенсон всегда приходил в ярость, когда ему напоминали его нацистское прошлое и то, что он — немецкий эмигрант, удачно улизнувший из Берлина за два дня до его падения.

— Что это значит, объясни. Я совершенно не знаком с пиротехникой.

— А это значит, что бомбу обезвредить нельзя. У нее есть специальное устройство, которое непременно и моментально срабатывает при извлечении из бомбы взрывателя. Короче говоря, группа военных пиротехников гражданской обороны готовит бомбу к взрыву на месте. Эта информация мне стоила больших усилий. — Фред прошел в коридор и достал из чемодана пакет, в котором лежали фотографии. — Полюбуйся. — Фред вытряхнул из конверта фотографии и веером рассыпал их на столе. — Ты только вглядись в лица этих солдат. Уже начались работы для подрыва этой могучей бомбы. По моим расчетам, взрыв на долгое время совершенно выведет из строя большой район Смольного и оставит одни мелкие обломки от типографии газеты «Правда». — Фред бросил на Стивенсона колючий взгляд: — Что же ты не пьешь, айсберг?! Неужели и это не радует тебя?! — При виде подчеркнуто спокойного лица Стивенсона Фред уже начал сердиться: — Что, и сейчас твоя некогда пылкая фантазия спит в объятиях жены?

— Или я устал, Фред, или ты слишком туманно выражаешься. Ну, взорвется эта бомба, ну, повредит она здания в районе Смольного, ну, останутся руины на месте типографии «Правды»… ну, еще что-нибудь выведет из строя этот гигантский взрыв… Все это я понимаю. Не понимаю главного: где та изюминка, которую ты обещал мне извлечь из этой огромной черствой булки? — Стивенсон встал и откинул тяжелую штору.

Фред снова налил рюмку и снова выпил один. В его черных глазах влажными отблесками отражались огни хрустальной люстры. Щеки зарозовели. Выражение беспечного благодушия на лице сменилось сосредоточенной суровостью, отчего тридцатилетний Фред в эти минуты выглядел старше своих лет. Он встал и, скрестив на груди сильные руки, бесшумно зашагал по просторной гостиной вдоль длинного стола.

— Представь себе, Джозеф, что мы находимся на школьном уроке. Ты ученик, а я — твой учитель.

— Ставь задачу, — входя в игру, хмуро отозвался Стивенсон. Он всегда ценил в Эверсе мужество и ум, отмеченный необоримой логикой.

— Дано: почти под стенами типографии коммунистической газеты «Правда» накануне ноябрьских праздников или даже в день этого самого революционного праздника у русских взрывается фугасная авиабомба огромной разрушительной силы.

Фред замолк и, что-то сосредоточенно обдумывая, начал вышагивать вдоль длинного стола.

— Что требуется доказать, учитель? — тихо спросил Стивенсон.

— Требуется доказать… требуется доказать, — с каким-то особым ударением дважды повторил Фред и остановился посреди комнаты. — За это предложение я потребую настоящую плату.

— Я спрашиваю: что требуется доказать, учитель?! — с нотками начальственной строгости проговорил Стивенсон и выпил коньяк.

— А теперь слушай, что требуется доказать. — Заложив руки за спину, Эверс стоял перед Стивенсоном и смотрел на него в упор. Взгляд его был жесткий, дерзкий. — А доказать требуется то, что в ноябрьские праздники взорвалась не немецкая авиабомба, сброшенная с самолета много лет назад, а бомба, подложенная под стены типографии «Правды» и под коммуникации, ведущие к Смольному, кем-то из русских… Ну что? Что ты молчишь?

На лице Стивенсона застыла скорбная гримаса.

— Своей выдумкой, Фред, ты переплюнул самого барона Мюнхгаузена.

— Что? — как ужаленный почти вскрикнул Фред.

— Все это — детский лепет. Бомба обнаружена. Она уже сфотографирована. По ее обезвреживанию ведутся работы.

Фред медленно опустился в мягкое кресло и продолжал таинственно, почти шепотом:

— Милый Джо, ты только представь себе, как сразу же, через полчаса после этого гигантского взрыва, «Голос Америки» поведает об этом всему миру… Этой лжеинформацией, которую подхватит ряд государств, мы внесем большую сумятицу в умы всех тех людей мира, которые обращают с надеждой свои взоры к Москве и к политике Московского Кремля. Вот что требуется доказать, мой терпеливый ученик. Задача ясна? — Фред протянул руку к бутылке, но ее твердо отстранил Стивенсон:

— До тех пор пока эта сверхсекретная информация не уйдет куда следует, мы не выпьем ни рюмки! — Стивенсон поставил коньяк в бар и закрыл его на ключ.

Тон, которым были произнесены последние слова Стивенсона, убедил Фреда. Он был доволен впечатлением, произведенным на Стивенсона его планами, ради которых он ранее обусловленного срока вернулся из Ленинграда.

— Задача разрешима? — спросил Фред.

— Задача нелегкая, но… попробуем. И при одном условии: если за ее успешное решение ученик и учитель будут вознаграждены по-королевски. Клевета — опасное оружие. — Стивенсон поднял свой тяжелый взгляд на Эверса: — Скажи мне, Фред, только одно: бомба обязательно взорвется там, где она обнаружена?

— Если она не взорвется там, ты можешь столкнуть меня с седьмого этажа, прямо из окна твоего номера.

Стивенсон подошел к Эверсу, положил на его плечи свою тяжелую руку и крепко, как старший брат младшего, обнял:

— Я давно говорил тебе, Фред: ты далеко пойдешь.

— Спасибо, мой друг. Только в качестве аванса за королевские гонорары я прошу совсем немногое — еще одну рюмку.

Стивенсон решительно покачал головой:

— Послушаемся на сей раз мудрых римлян: Odum post negotium[1]. А русские на этот счет говорят еще точнее: кончил дело — гуляй смело.

Огромные часы, стоявшие на полу в простенке между окнами, печально пробили восемь раз.

Ноябрьская предпраздничная Москва жила своей жизнью. Начинался напряженный трудовой день большого города.

Глава четвертая

Радиограмма была расшифрована глубокой ночью. Капитан Скатерщиков отпечатал ее на машинке и, передавая начальнику отдела, высказал свое мнение:

— Думаю, что об этом следует срочно поставить в известность штаб гражданской обороны. Если они смогут принять все необходимые меры предосторожности, чтобы взрыва не произошло, — это будет огромный просчет иностранной разведки.

Начальник отдела внимательно прочитал текст расшифрованной радиограммы, которая была перехвачена три часа назад.

— А если сделать уже ничего нельзя и бомба взорвется, разрушит типографию «Правды» и причинит огромные бедствия центральному району города? — Уже немолодой полковник устало посмотрел на капитана и, словно думая о чем-то своем, второстепенном, вдруг встал из-за стола и подошел к окну, вглядываясь в ночную Москву. — Летная сегодня погода? Не подведет?

Опережая ход мыслей своего начальника, капитан ответил:

— Полчаса назад я звонил на аэродром. Самолеты из Ленинграда и в Ленинград летают.

Полковник вернулся к столу и, еще раз пробежав глазами текст радиограммы, пристально, сквозь прищур, который четче обозначил вспорхнувшие от глаз морщинки, посмотрел на капитана:

— Кого из наших рекомендуете послать в Ленинград на помощь?

— Могу поехать я. Можно послать Калашникова или Тюленева. Это, пожалуй, самые подходящие кандидатуры. Тюленев в прошлом сапер, Калашников в курсе всей разработки операции.

— Когда Калашников из Ленинграда?

— Сегодня утром. Он очень устал.

— Может быть, сами? — Виноватая улыбка на худощавом лице полковника еще резче подчеркнула, что этот человек устал не только от напряженного труда последних суток, но и от всей той огромной и нервной работы, которой он долгие десятилетия отдавал свои силы.

— Я только что звонил жене и на всякий случай предупредил, что, не заезжая домой, утром, с первым рейсом, вылечу в Ленинград.

— Отлично. Из Ленинграда звоните мне как можно чаще. Не теряйте из поля зрения этого красавчика Фреда Эверса. Он может быть завтра там.

Капитан посмотрел на часы:

— Может быть, я все-таки успею заскочить на полчаса домой? Может случиться, что в Ленинграде придется пробыть дольше, чем мы предполагаем.

— Введите в курс деле очередного дежурного штаба гражданской обороны. Если будет в запасе время — располагайте собой по собственному усмотрению. Главное, чтобы вы утром, к началу работ, были уже на месте.

— Сейчас там идут земляные работы. Военные возводят защитный вал для ограничения действия взрыва на случай, если взрыватель сработает.

Полковник некоторое время молчал, глядя на капитана Скатерщикова, потом сказал:

— Желаю вам доброго пути. — Он медленно встал из-за стола, протянул руку капитану. — Звоните. Если нужна будет помощь — дайте знать.

Когда капитан уже собирался уходить, полковник жестом остановил его:

— И еще одно непременное условие. Это на тот случай, если бомбу будут взрывать там, где она сейчас находится.

— Слушаю вас, товарищ полковник.

— Все работы у бомбы рекомендую фотографировать. Скажите об этом руководителю работ. А еще лучше, если все это от начала до конца будет запечатлено на кинопленке.

— Вы имеете в виду отклики в прессе?

— Да, это очень существенно, — твердо ответил полковник. — Все это важно не столько для нашей прессы, сколько для вещественного доказательства истины, если в этом, к нашему несчастью, будет необходимость. Если бомбу не удастся обезвредить и она взорвется там, где находится сейчас, сразу же, через полчаса-час, в эфир молнией полетит вот эта клевета. — Полковник ткнул пальцем в лежавшую перед ним радиограмму. — И тогда эту ложь нужно будет опровергать. А это все очень сложно.

— А если не найдется смельчака добровольца, который рискнет во время опасных работ вести съемки?

— Тогда займитесь этим сами.

— Понял вас, товарищ полковник.

— Счастливо.

Капитан вышел из кабинета. Полковник подошел к окну и, вглядываясь в ночную Москву, подумал: «Спишь, матушка Белокаменная… Ты видишь разные сны: веселые и печальные… Снят и дети капитана Скатерщикова. Через полчаса он поцелует их, сонных, в постелях… на прощание обнимет жену и поедет навстречу той секунде, которая может дорого обойтись нам, если солдаты-пиротехники не сумеют сделать то, что мм предстоит сделать…»

Глава пятая

Было два часа ночи, когда полковник Журавлев спустился в сырую шахту и, шлепая резиновыми сапогами по липкой грязи, подошел к Горелову:

— Ступай-ка поспи часика три и к шести как штык сюда! Подготовительные работы пройдут без тебя.

Горелов не стал возражать полковнику. Он чувствовал смертельную усталость. Прошлую ночь почти не спал. Весь день прошел в предсвадебной суматохе и напряжении, а тут, как будто к великой беде, бомба оказалась той самой системы, какая оборвала жизнь его друга лейтенанта Митрошкина.

Полковничий «ГАЗ-69» довез Горелова быстро. Подъезжая к дому, он еще издали увидел огни в своей квартире. Там была Лариса. «Еще не спит… Ждет… — Сердце защемило тревогой. — Чувствует, что мне предстоит опасная работа…»

Выходя из машины, Горелов наказал шоферу, что будет ждать машину к пяти тридцати. К этому же подъезду. Молоденький шофер с владимирским говорком хрипловатым полусонным голосом что-то буркнул себе под нос и, громко хлопнув дверцей, сразу же резко взял с места.

Горелов стоял у подъезда до тех пор, пока вездеход не скрылся в темноте осенней промозглой ночи. Он собирался с мыслями. Что сказать Ларисе? Рассказать всю правду? Это еще сильнее встревожит ее. Скрыть опасность и представить работу как обычную, ординарную задачу — значит обидеть ее… Подумает, что нет нужды непременно ему, находящемуся в отпуске, поручать эту работу. Скажет: мог бы отпроситься, объяснить все свадьбой… Уж кому-кому, а ему-то, только что награжденному орденом, пошли бы навстречу.

Дверь Лариса открыла, когда Горелов еще не успел подняться на лестничную площадку своего этажа. Окаменев, она стояла на пороге — бледная, строгая. Первый раз она встречала его без улыбки. И в какие-то секунды, еще не дойдя до порога, Горелов впервые с особой силой почувствовал, что он для нее теперь значил. Как всегда, он поцеловал ее в висок, потрепал по щеке и, стараясь разрядить напряжение, попробовал шутить:

— Что ты такая бука? Ревнуешь к немецкой фугасной Гретхен?..

На шутку Лариса не ответила и, только когда захлопнулась дверь, обвила руками шею Владимира. Рыдания ее были беззвучны.

— Ты что? К чему все это? — пытался успокоить ее Владимир, отстранив от себя и глядя в широко раскрытые, испуганные глаза Ларисы.

— Все? — спросила она шепотом дрогнувшими губами.

— Что — все?

— Разрядили?

Владимир простодушно хохотнул и слегка присвистнул:

— Какая ты скорая! Эта рыбка не простая, а золотая. Простым неводом ее не выловишь из окиян-моря. Все еще только начинается. Пока идут цветики, ягодки впереди.

Лицо Ларисы стало до суровости жестким. Таким его Владимир еще никогда не видел.

— Я прочитала… Я все прочитала… Я теперь все знаю… Я знаю, почему тебя отозвали из отпуска… Они даже не посчитались, что завтра у тебя такой день.

Владимир прошел в столовую и увидел на столе книгу. Это было пособие по пиротехнике. Книга лежала раскрытой на страницах, где шло описание взрывателя ELAZ17A.

Швырнув книгу в шкаф, Владимир подошел к Ларисе и тем же шутливым тоном принялся журить ее:

— А я-то думал: приду домой, а ты мне уже яичницу на трех лучинах сготовила, припасла четвертушку с солеными огурчиками…

Лариса отвела руку Владимира и молча прошла на кухню. Пока Владимир переодевался, ужин был готов.

Когда он с аппетитом ел свою любимую, жаренную, ломтиками картошку с хрустящими солеными огурцами, Лариса смотрела на него и пыталась определить по его лицу степень опасности, которая ожидала его.

— Володя, скажи мне правду, это очень опасно? Во всяком рискованном деле есть какой-то процент гарантии… Пусть грубый, но он должен быть. Какой, по-твоему, этот процент гарантии в той операции, которая предстоит тебе?

Владимир отодвинул в сторону тарелку:

— Ларчонок, ступай лучше отдыхай. Завтра часов в десять-одиннадцать капитан Горелов тебе доложит, что задание командования выполнено, что пятого ноября на его счету появилась немецкая бомба из второй тысячи бомб, которые остались нам в наследство с войны.

Лариса постелила Владимиру на тахте, где он спал всегда; сама, накрывшись старой шинелью Владимира, примостилась на узеньком диване. Их разделяли три шага. Второй раз она оставалась ночевать у Владимира. Первый раз это было в прошлом году, когда у Горелова неожиданно поднялась температура. Тогда Лариса всю ночь просидела у его кровати. Это была та самая роковая ночь, когда погиб лейтенант Митрошкин.

Свет гасил Владимир. Когда он лег, в квартире наступила тишина, было слышно, как отчетливо и резко тикал на столе будильник, поставленный на пять часов.

Некоторое время оба лежали молча. Владимир был уверен: позови он Ларису сейчас к себе, и она придет. Она будет сидеть рядом с ним до тех пор, пока не прозвонит будильник. Будет сидеть, склонившись над ним, как в прошлом году, когда он метался в жару. Но сейчас он должен отдохнуть… Заснуть скорее, чтобы к пяти часам пришли силы… От его сил и выдержки будет зависеть многое, а может быть, все…

— Я забыла пожелать тебе доброй ночи, — прозвучал в тишине голос Ларисы.

— Спокойной ночи, дорогая.

— А ты не хочешь, чтоб я тебя поцеловала?

— Хочу.

Шлепая босыми ногами по полу, Лариса подошла к тахте Владимира и села рядом. Он почувствовал тепло ее тела. Она некоторое время сидела молча и неподвижно, затаив дыхание.

— Можно, я включу торшер? — шепотом спросила Лариса.

— Зачем?

— Я хочу видеть твое лицо. Мне почему-то страшно в темноте. Давит какое-то нехорошее предчувствие.

— Включи.

Лариса включила торшер и вернулась к Владимиру.

Он лежал на спине. Его полузакрытая одеялом грудь, еще сохранившая остатки летнего загара, вздымалась высоко. Ларисе казалось, что Владимиру не хватает воздуха.

— Может, открыть форточку?

Владимир утвердительно кивнул.

Лариса приставила к окну стул и открыла форточку, И снова вернулась к Владимиру.

Она сидела рядом и молча смотрела на его лицо, нежно гладила его волосы. Вся она в эту минуту для Владимира была олицетворением, нет, не просто женщины… Скорее всего — олицетворением материнства.

Лариса прильнула губами к глазам Владимира и стала целовать их…

Она не шелохнувшись сидела на краешке тахты до тех пор, пока не услышала его ровное, спокойное дыхание.

«Уснул… как дитя», — подумала она и, стараясь не разбудить Владимира, тихо, на цыпочках подошла к торшеру, выключила свет и, свернувшись калачиком на диване, накрылась с головой тяжелой шинелью.

Перед глазами ее пугающими призраками стояли шесть черных зловещих знаков: ELAZ17A. То разрастаясь, то уменьшаясь в размерах, эти знаки заслоняли лицо Владимира, потом куда-то внезапно исчезали, чтобы снова неожиданно и резко предстать перед ее глазами черными загадочными силуэтами.

Глава шестая

На рассвете было принято твердое решение: обезвреживать бомбу на месте. В заседании комиссии приняли участие видные специалисты по пиротехнике из Ленинградского военного округа, партийные работники города, доктор технических наук профессор Харламов, во время заседания два раза выходили на срочную телефонную связь с пиротехником штаба гражданской обороны страны полковником Винниченко, который должен был прилететь рано утром и предложить окончательный метод обезвреживания бомбы на месте.

Утро над Ленинградом вставало тревожное, хмурое.

Самым трудным в подготовительных работах было выселение жителей из домов, расположенных в опасной зоне возможного взрыва. Тут пришлось как следует с самого раннего утра поработать рейдовой комсомольской бригаде, штабу дружины, работникам райкома партии и райкома комсомола. Инструктировал всех начальник штаба работ по обезвреживанию бомбы полковник Журавлев. Главной задачей рейдовой бригады, которая разбилась на несколько групп (по числу домов), было: проинформировать жителей о предстоящих пиротехнических работах так, чтобы они без паники и страха покинули на несколько часов свои квартиры.

…Главное решалось на Херсонской улице. Еще ночью, под прожекторами, солдаты из полка Журавлева закончили рытье одиннадцатиметровой шахты.

Вокруг шахты возводился высокий земляной вал. При взрыве бомбы этот вал мог принять на себя основную силу взрывной волны. Близлежащие кварталы, перекрытые милицейскими постами, словно вымерли. Ни машин, ни пешеходов… Казалось, что эта клеточка города была парализована. Только там, возле шахты, на дне которой лежала бомба, как муравьи, перемазанные землей и глиной, копошились люди в грубых просторных комбинезонах и резиновых сапогах. Их было немного: полковник Журавлев, майор Урусов, капитан Горелов и семь человек солдат из взвода пиротехников.

В семь часов утра прямо с аэродрома, не заезжая в гостиницу, прибыл на окружной штабной машине полковник Винниченко.

Не найдя Журавлева в штабе работ по обезвреживанию, который был размещен в красном уголке местного домоуправления, полковник Винниченко в сопровождении сержанта направился сразу же к месту работ — к кольцевому земляному валу, сооруженному вокруг шахты.

Высокую поджарую фигуру пиротехника Винниченко Журавлев заметил издали и поспешно двинулся к нему навстречу. Следом за ним шли майор Урусов и капитан Горелов.

Человеку, не видевшему раньше Винниченко, могло бы показаться, что такие худощавые лица, решительные и мужественные, он встречал на картинах, изображавших скандинавских рыбаков, которые связали свою судьбу с вечным риском и постоянной борьбой с океанской стихией. Рыжеватые виски уже тронула седина. Из-под светлых бровей смотрели большие, по-детски голубые глаза. С небольшой горбинкой нос как бы завершал портрет этого видавшего виды человека, которого и после войны долг службы бросал туда, где к барьеру сходились жизнь и смерть. Вот уже двадцать с лишним лет в будни и праздники, в жару и стужу, днем и ночью полковнику приходилось подниматься на борт самолета, чтобы через несколько часов или десятков минут приземлиться там, где его ждут, где слово его — закон, где «диагноз» его — решающий, приказ его — окончательный и пересмотру не подлежит.

Поздоровавшись с Журавлевым, Урусовым и Гореловым, Винниченко против ожидания Горелова не сразу спустился к тяжелой стальной громадине, которая лежала на дне шахты, поблескивая своими темно-голубыми боками.

Неторопливо прикурив папиросу (полковник курил только папиросы, сигареты его «не брали»), он глухо, но строго бросил:

— Состав комиссии в Ленгорисполкоме утвержден?

— Еще вчера вечером, — ответил Журавлев.

— Указания комиссии по подготовке к работам выполнены?

— Вплоть до мелочей. Жители выведены из домов опасной зоны, все улицы и подъезды к месту работ перекрыты милицией.

— Связь штаба с шахтой?

— Телефонная и по рации.

— Аварийная и медслужба обеспечены?

— Подразделения для ликвидации аварий на водопроводе, газопроводе и канализационной сети, две пожарные машины, санитарные машины и врач с двумя санитарами находятся на безопасном расстоянии от места работ, — четко доложил полковник Журавлев.

Журавлев и Винниченко были одного звания, и трудно было сказать, кто из них выше по положению в сложной кадровой иерархии воинской службы, однако полковник Журавлев отлично понимал, что в этот час, в этой обстановке полковник Винниченко для него — старший начальник. А поэтому отвечал полковнику Винниченко так, как этого требовал воинский устав. О бесстрашии и технической смекалке Винниченко в частях гражданской обороны ходили легенды. По его пособиям и наставлениям учили солдат и сержантов в подразделениях. И вот теперь все смотрели на прибывшего полковника и ждали, что скажет он, приезжий специалист. Он еще ночью из Москвы звонил полковнику Журавлеву и приказал основательно проверить готовность паровых установок для выплавления взрывчатки из корпуса бомбы.

По лицу Винниченко было видно, что он остался доволен принятыми мерами предосторожности. Достаточно было и средств для ликвидации аварии, которая могла возникнуть.

Винниченко знал, что необходимых приборов для обезвреживания такой опасной авиабомбы в нашей части не было. После ночного телефонного разговора с Журавлевым он еще в Москве отчетливо представил себе сложную обстановку… Что предпринять? Этот вопрос мучил Винниченко, когда он по трапу поднимался в самолет; он стоял перед ним, когда самолет приближался к Ленинграду; он не давал покоя, когда полковник сел в штабную машину и на предельной скорости приближался к городу, затянутому холодным утренним туманом.

Оценив все возможные способы обезвреживания, включая и сверление взрывателя вручную, Винниченко в конце концов остановился на методе выплавления взрывчатого вещества из корпуса бомбы. Правда, этот способ далеко не безопасен. Он не исключал возможности самопроизвольного взрыва бомбы.

В самолете, а также по дороге из аэропорта полковник чертил схемы дистанционного управления процессом выплавления взрывчатки. Постепенно пришло окончательное решение: шланги паропроводов присоединить к подвижной деревянной раме и направить их к донной части бомбы, через которую производится заливка взрывчатки. К другому концу рамы привязать трос. Трос пропустить через блоки на поверхность, в укрытие. При натяжении троса шланги паропроводов будут постепенно входить внутрь бомбы, у которой предварительно должна быть отвинчена донная крышка. Деревянная рама дистанционного управления должна эластично перемещаться по неподвижным, прикрепленным к бомбе направляющим. Это решение еще более окрепло, когда он прибыл на место работ.

Обойдя земляной вал, возведенный вокруг шахты, и убедившись в правильности организации работ, Винниченко снял шинель и надел просторную робу.

Перед тем как спуститься в шахту, он сказал Журавлеву, что тому сейчас целесообразней всего находиться у себя в штабе.

— Ну что ж, капитан, показывай свое хозяйство. — Винниченко подмигнул Горелову, и тот, уже давно ожидавший этой команды, подошел к деревянной лестнице, взялся за поручни и первым полез в шахту.

Стенки шахты были закреплены толстыми шпунтовыми досками. Из глубины тянуло холодной, словно из погреба, сыростью. Насосы работали ритмично, непрерывно откачивая воду: шахта проходила через плывун.

— Молодцы, порядок, — проговорил полковник, спускаясь все глубже в шахту. Ноги скользили по мокрым и грязным ступенькам. Опускался он осторожно, чтобы ошметки грязи, налипшей на сапоги, не падали на голову и плечи Горелова.

Вскоре после полковника Винниченко приехал капитан Скатерщиков. Его проводили в штаб, где он предъявил удостоверение личности полковнику Журавлеву и, по старшинству пожав руки офицерам, представился по фамилии.

— Не ждали? — улыбнувшись, спросил Скатерщиков.

— Да вроде бы нет… У нас, кажется, по вашей линии все в порядке, — ответил Журавлев, наблюдая за лицом капитана, по затаенной улыбке которого он понял, что приезд его вызван какой-то крайней необходимостью.

Радист-ефрейтор, сидевший с рацией в уголке комнаты, пристально наблюдал за лицом капитана. Он старался понять, кто это и зачем он приехал.

Инструктор райкома партии, молодой мужчина со светлыми, как ленок, жиденькими волосами, оторвавшись от блокнота, в котором он что-то писал, внимательно прислушивался к разговору полковника с прибывшим капитаном.

— У вас не предполагается перед началом обезвреживания бомбы оперативная летучка? — спросил Скатерщиков.

— А есть в ней необходимость? Личный состав, оборудование и паровые установки готовы приступить к работам, — ответил Журавлев, дав знак радисту-ефрейтору, чтобы тот выходил на связь с шахтой.

— В этом есть острая необходимость! — твердо ответил капитан и, посмотрев на майора Урусова и радиста, продолжал: — Разумеется, для офицеров и для членов штаба обеспечения которые будут непосредственно заняты в обезвреживании бомбы.

Тем временем радист связал Журавлева с шахтой, и полковник передал, что перед началом работ офицеры на несколько минут должны собраться в штабе на оперативную летучку.

Минут через пять в штаб, что расположился в двухстах метрах от земляного вала, вошли полковник Винниченко и капитан Горелов.

Журавлев представил вошедшим Скатерщикова:

— Капитан Скатерщиков. Срочно прибыл к нам с весьма важным заданием. Прошу, товарищ капитан. Только как можно короче и определеннее.

Дождавшись, пока офицеры и члены штаба обеспечения рассядутся за столом, покрытым красным полотнищем, капитан Скатерщиков достал из планшетки блокнот и развернул его.

— Товарищи, — начал он тихо, — сегодня ночью была перехвачена и расшифрована радиограмма. Я не буду пространно комментировать, что повлечет за собой неудача сегодняшних пиротехнических работ. Я только позволю себе обратить ваше внимание на то, что если эта бомба взорвется там, где она сейчас лежит, то все передаточные станции «Голоса Америки» на многих языках мира передадут в эфир сообщение о том, что в районе Смольного, почти под стенами типографии «Правды», под важнейшими коммуникациями, взорвалась не немецкая авиабомба, а бомба, заложенная якобы руками русских людей. Чтобы не отнимать вашего времени, я прочитаю текст расшифрованной радиограммы, которая вчера вечером была передана иностранной разведкой.

И Скатерщиков прочитал радиограмму.

В небольшом красном уголке домоуправления сгустилась тягучая тишина. Капитан Горелов встал. Лицо его было бледно, напряженно.

Первым заговорил Журавлев. Шрам на его лице нервически подергивался.

— Спасибо за сообщение, товарищ капитан. Передайте своему руководству, что мы приняли к сведению ваше сообщение и оно будет для нас основным условием нашего… успеха или… — Брови полковника плотно сошлись на переносице. Взгляд его неподвижно застыл на красном полотнище стола. — Как вы думаете, Павел Иванович? — спросил он у Винниченко.

Словно не расслышав вопроса, Винниченко сидел неподвижно, подняв голову и глядя в окно. Казалось, что он что-то упорно подсчитывал, заканчивал какой-то самый главный расчет сегодняшних работ.

— Товарищ полковник, я обращаюсь к вам, — повторил свой вопрос Журавлев.

— Двух мнений здесь, Александр Николаевич, быть не может. Или — или… — ответил Винниченко и встал, готовый тотчас же, немедленно, сию же минуту направиться к шахте, но его остановил Журавлев.

— А что думает майор? — бросил он в сторону Урусова.

Майор встал и, расправив на шинели ремень, четко, словно отдавая рапорт, ответил:

— Ваше решение, товарищ полковник, я принимаю как приказ!

— А вы?.. Как вы думаете, капитан Горелов?

Бледность еще не схлынула со щек капитана. Сухие губы прошептали:

— Я коммунист, товарищ полковник… Коммунист Ленинграда.

Журавлев энергично встал и слегка поднял правую руку:

— Приказываю приступать к работам.

Винниченко и Горелов вышли из штаба.

В красном уголке остались Журавлев, Урусов, Скатерщиков и несколько человек в штатском, которых сообщение Скатерщикова встревожило. На лбу рыжеватого паренька с хохолком на голове — это был инструктор райкома комсомола — выступила испарина. Он вопросительно поглядывал на полковника Журавлева, тер пальцами висок, потом нерешительно поднял руку.

— Что? — спросил Журавлев.

Инструктор встал и, словно школьник, не выучивший урока в то самое время, когда в класс нагрянула комиссия из гороно, дрогнувшим голосом проговорил:

— Можно мне позвонить в райком?.. Первому секретарю?..

Журавлев закрыл глаза и энергично покачал головой:

— Нельзя!.. Ваше место здесь, в штабе!.. Без моего разрешения никому никаких звонков! — И он окинул взглядом всех членов штаба обеспечения, которые сидели на своих местах и были готовы выполнить любое распоряжение полковника. — Позовите, пожалуйста, корреспондента, он очень хочет принять участие в нашей работе, — сказал Журавлев инструктору, который тут же встал из-за стола и выбежал из домоуправления.

Через минуту в штаб вошел обвешанный камерами Борис Веткин. Отогревая дыханием озябшие красные пальцы, он вопросительно поглядывал то на полковника, то на Скатерщикова, потом подошел к столу, за которым сидел Журавлев. Еще вчера, при первой встрече в кабинете, Веткин чем-то пришелся полковнику по душе.

Кивнув в сторону вошедшего, он представил его капитану Скатерщикову:

— Корреспондент «Вечернего Ленинграда» Борис Веткин. Хочет снять нашу работу. Вчера вечером звонили из редакции, просят допустить для съемок.

«Он ничего не знает», — подумал Скатерщиков. Подошел к Веткину, поздоровался с ним и назвал свою фамилию.

— Только прошу вас: каждую отснятую пленку мы будем тут же отсылать в машину, где ее будет ждать мой шофер.

— А вы тоже будете снимать? — Веткин остановил взгляд на фотоаппарате, висевшем на плече капитана.

— Да, я тоже сделаю несколько кадров.

— А собственно… зачем их отправлять сразу?.. Я могу сдать вам, если это так нужно, сразу же после окончания работ. Только с одним условием: право первой публикации моих снимков остается за «Вечерним Ленинградом».

«Наивный корреспондент, — подумал Скатерщиков, — он даже не догадывается, зачем мы каждую отснятую пленку будем выносить из зоны опасности. Его волнует приоритет газеты. А может быть, сказать ему обо всем? Может быть, тогда он раздумает снимать?»

И капитан решил: утаивать от доверчивого корреспондента опасность работ нельзя. Уж больно по-детски простодушной была его улыбка. Можно подумать, что он пришел снимать свадебную процессию из Дворца бракосочетания.

— Работы будут опасные. Полной гарантии в том, что бомба будет себя вести хорошо, — капитан кинул взгляд в сторону шахты, — нет. А в ней, матушке, тысяча килограммов.

— Тем интересней! — Корреспондент весело развел руками: — Ведь вы-то не боитесь? Вы ведь тоже будете там во время работ?

— Я обязан быть там по долгу службы, — сухо ответил капитан, поняв, что характер работ корреспонденту до сих пор был не ясен.

— А я здесь буду по велению сердца и по заданию моей газеты, — простодушно ответил Веткин и, присев на стул, занялся своим делом: стал готовить кинокамеру для съемки.

Урусов сидел за длинным столом и, тревожно поглядывая в окно, курил. Лицо его было бледно. Под глазами темными сернами легли следы бессонной ночи. С виду он вроде бы даже постарел. Журавлев видел по его лицу, что он или не верит в благополучный исход работы, или считает, что в организации работ есть какие-то просчеты, неточности. Держался майор неуверенно, его словно лихорадило.

— Вы что — нездоровы? — спросил полковник, увидев, как майор высыпал из пузырька две таблетки и кинул их в рот.

— У меня температура, товарищ полковник, — ответил Урусов, стараясь проглотить таблетки.

— Ступайте к врачу. Если сочтет, что нужен постельный режим, — езжайте домой и лечитесь. Обойдемся без вас.

— Как-то неудобно, товарищ полковник. Все вы рискуете, а я вдруг: домой и лечись.

— Немедленно к врачу! — строго повторил свой приказ полковник.

Майор молча и нехотя вышел из комнаты, сопровождаемый пристальным взглядом капитана Скатерщикова.

— Ну, я готов!.. — бойко проговорил Веткин, поглядывая то на капитана, то на Журавлева. — Разрешите идти, товарищ полковник?

— Куда идти? — Журавлев удивленно вскинул голову, любуясь безмятежной наивностью корреспондента.

— В шахту!

Журавлев и Скатерщиков улыбчиво переглянулись.

— Как вы думаете, капитан?

Скатерщиков смерил взглядом замершего в ожидании Веткина:

— Будем с вами чередоваться. Я буду снимать фотоаппаратом, вы — кинокамерой. Спуститесь в шахту, когда я поднимусь из нее. А сейчас пока снимите, пожалуйста, на кинопленку работу солдат и шоферов.

— О'кей!..

Присвистнув и щелкнув пальцами, корреспондент поспешно удалился.

Полковник пододвинул к себе микрофон, прокашлялся и, сделав кивок радисту, четко проговорил:

— Как идут дела, Павел Иванович?

— Все идет по плану, будем выплавлять, — послышался из наушников голос полковника Винниченко.

— К вам сейчас спустится капитан Скатерщиков, ему необходимо сделать несколько фотоснимков работ. Потом его сменит корреспондент. Он будет работать с кинокамерой. Перехожу на прием.

— По существующему положению, во время работ по обезвреживанию бомбы в шахте не должно быть никого, — глухо прозвучал из передатчика голос Винниченко.

Журавлев поднес микрофон почти к самому лицу:

— Сегодняшние работы необычные, товарищ полковник. Нам ни на минуту не следует забывать о сообщении, которое привез капитан Скатерщиков. Перехожу на прием.

— С вами согласен! Жду капитана в шахте.

Скатерщиков молча встал, вышел из штаба и направился в сторону насыпного вала.

Недалеко от вала за паровой установкой, в арке двухэтажного дома, примостившись кто на чурбане, кто на ведре или камне, курили солдаты резервной группы. Они ждали дальнейших команд. И на их лица длинная ноябрьская ночь наложила серые тени усталости. Проходя мимо вставших солдат, Скатерщиков по всей форме отдал честь и слегка кивнул.

Веткина нигде не было видно.

— Вы не видели тут корреспондента с кинокамерой и фотоаппаратом? — спросил Скатерщиков у рослого солдата Рощина, который вытянулся по стойке «смирно».

— Он спустился в шахту, товарищ капитан.

Скатерщиков покачал головой и пошел дальше. У машины с инвентарем он снял шинель, отдал ее низкорослому солдату и облачился в робу.

В подобную шахту Скатерщикову приходилось спускаться впервые. Но опыт человека, который сталкивался и не с такими неожиданностями, подсказал, что все здесь просто: обычный ствол шахты со шпунтовой крепью, прочная деревянная лестница, насосы, дымосос-вентилятор, осветительные лампы…

Капитан спустился в шахту, когда корреспондент там уже работал. То становясь на колени, то нагибаясь, он заходил со всех сторон, старался чередовать крупный план съемок с дальним, то и дело ловя в объектив Горелова или Винниченко.

Скатерщиков смотрел на бомбу, и чем-то она напоминала ему огромную акулу, у которой обрубили хвост и плавники.

— Ну как, товарищ полковник? — спросил он у Винниченко, подходя ближе к бомбе и готовя фотоаппарат для съемки.

— Пока все идет нормально.

Просачиваясь меж толстых шпунтовых досок, по стенам шахты светлыми наплывами текла вода. Потревоженный плывун наступал на шахту, пытаясь ее затопить. Но два мощных, непрерывно работавших насоса успевали откачивать воду, скапливающуюся в специально вырытом приямке. Яркий свет прожектора, укрепленного на кронштейне, вбитом в стояк шахты, слепил глаза. Тут же рядом, совсем под рукой, были закреплены рация и телефон. К сапогам прилипала скользкая грязь.

Все работали молча. Почти непрерывно жужжала кинокамера корреспондента. Винниченко и Горелов, не обращая ни на кого внимания, делали свое дело.

Тщательно осмотрев бомбу, Винниченко достал из кармана стетоскоп и, приложив его к уху, уже в третий раз, пока находился в шахте, склонился над бомбой. Все напряженно следили за каждым его движением, за каждой его командой. Полковник вел себя уверенно и независимо, как ведет себя опытнейший врач, который выслушивает тяжелобольного, окруженного молчаливыми домочадцами, в волнении ожидающими диагноза. Винниченко не торопился. И эта его уверенная неторопливость успокаивала окружающих. Она вселяла надежду, что в эту минуту большой опасности пока нет.

Не успел Скатерщиков сделать несколько снимков, как по телефону сообщили, что ему срочно нужно явиться в штаб, где его ждет ленинградский коллега.

— Раз надо, значит, надо, — сказал Скатерщиков и.

закрыв фотоаппарат, ступил ногой на перекладину лестницы.

Веткин помахал ему вслед рукой, но тут же, словно вспомнив что-то очень важное, крикнул вдогонку:

— Капитан, возьмите две отснятые пленки. — Поднявшись на несколько ступеней, он передал Скатерщикову кассеты с пленками.

На корреспондента по-прежнему никто не обращал особого внимания. Слишком напряженными были минуты. Многое зависело от решения полковника из Москвы. Прикажет бомбу подорвать на месте — расчет готов для выполнения этой задачи. Даст приказание обезвредить — и все тут же четко будут выполнять каждую его команду. Подорвать? Нет!.. Все что угодно, только не взрыв!..

Окончив обследование бомбы, полковник распрямился, отряхнул с ладоней комочки глины и, подняв голову, смерил взглядом высоту шахты.

— Пока спит. Но может проснуться. — Он посмотрел на часы, потом на Горелова: — Ну что ж, капитан, будем выплавлять. — Подняв трубку телефона, он громко подал команду: — Третий номер! Третий!.. Я первый, вы меня слышите?

— Слышу! — раздался в телефонной трубке голос солдата Рощина, который в расчете по выплавлению из авиабомбы тротила отвечал за подачу пара в шахту.

По пиротехнической инструкции, он одновременно должен выполнять обязанности шофера одной из машин, а также котельщика на паровой установке ДДА-63, которая располагалась в безопасном месте, на расстоянии пятидесяти метров от защитного земляного вала, насыпанного вокруг шахты. Обязанности второго номера расчета по распоряжению полковника Винниченко были поручены капитану Горелову.

— Растопить котлы, поднять пар и подготовить установки к пуску! — прокричал в телефонную трубку полковник. — Как поняли?

— Приказание понято. Приступаем к растопке котлов, готовим установки к пуску! — отчеканил Рощин.

Горелову и раньше приходилось работать с паром. И он знал, что это пренеприятнейшая вещь. Вместе с облаком пара, который десятки минут белым удушливым грибом стоит над бомбой, в воздух поднимаются мельчайшие частицы ядовитой взрывчатки; они попадают в носоглотку, в глаза, вызывают кашель и слезотечение.

— Дымосос проверили? — спросил Винниченко.

— Работает как часы, — ответил Горелов, нежно поглаживая выкидной рукав дымососа-вентилятора, укрепленный на стене шахты.

— Рукавную линию заполнили водой?

— Так точно!

Горелов много слышал о Винниченко. Несколько раз встречался с ним за последние четыре года. Но до своего знакомства с полковником представлял его другим. Как всякий человек необыкновенной биографии, в воображении Горелова он рисовался несколько отрешенным и непременно черноволосым. Ему казалось, что на лице человека, который все время играет со смертью, должны были отложиться следы постоянной внутренней готовности к самому крайнему — трагическому исходу. «Сегодня ты, а завтра я…» Но Винниченко оказался другим.

«Наверное, он хороший отец и жене своей верен так же, как верен своей опасной профессии», — думал Горелов, наблюдая за тем, как полковник осматривал бомбу.

Израсходовав кинопленку, корреспондент зарядил камеру новой кассетой и, беззаботно насвистывая мотив песенки Роберта из кинофильма «Дети капитана Гранта», делал свое дело.

Пока солдаты Рощин и Лиханов разжигали топки установок и поднимали давление пара в котлах, Горелов и Винниченко, чувствуя на себе глазок жужжащей кинокамеры, с огромной осторожностью вывинтили днище бомбы и отложили его в сторону, где лежали необходимые инструменты и стопка ракет. Когда Винниченко увидел сизовато-бледный отлив взрывчатки, которая чем-то походила на неотшлифованный мрамор с коричневыми прожилками, он не удержался и бросил свою ставшую уже привычной шутку:

— Ну теперь, елки-моталки, благослови нас, господи! — И тут же, поймав на себе невеселую улыбку Горелова, подмигнул: — Как это говорят: на бога надейся, а сам не плошай?.. Вот так-то. А вы как думаете, капитан?

Шутка не развеселила капитана. Год назад Митрошкин выполнял точно такие же команды: паровую установку готовил, выплавлял взрывчатку, а когда было приказано всем покинуть шахту и спасаться — он не успел убежать в укрытие.

— Капитан, поднимайтесь наверх, опускайте в шахту паропровод, приспособление, блоки и трос… Пора начинать!

Горелов вылез из шахты, взял у Рощина деревянную раму приспособления для дистанционного управления процессом выплавления и, привязав к ней блоки и конец резинового паропровода, осторожно спустил раму в шахту.

— Капитан!.. — донесся из глубины шахты голос полковника. — Проверьте хорошенько готовность паровой установки. Я буду прикреплять к бомбе раму с паропроводом.

— Есть, товарищ полковник! — склонившись над шахтой, прокричал Горелов.

Топки установок гудели. Горелов внимательно посмотрел на Рощина. Лицо солдата осунулось, губы сухо сомкнулись скорбным полукружием.

В прошедшее лето к нему в гости наведывался отец. Он три дня гостил у сына в части. Вечерами, почти до самого отбоя, он рассказывал молодым солдатам про войну, в которой командиром танка прошел от Москвы до Берлина. После приезда отца Рощин, и до того исполнительный и аккуратный солдат, к службе стал относиться еще ревностней и строже.

— Страшно? — спросил его Горелов.

— Так вроде бы ничего, но что-то в душе муторно, вспомнил почему-то Митрошкина, — ответил Рощин, пряча от командира глаза. — Но вы на меня надейтесь, товарищ капитан, я буду держать свою вахту до тех пор, пока не будет другой команды.

И Горелов был уверен, что без команды Рощин не уйдет со своего места.

Проверив топки и уровень давления в паровых котлах, капитан остался доволен работой Рощина и Лиханова. О готовности установок к пуску пара он тут же доложил по телефону полковнику Винниченко.

— Включите на минутку дымосос! — отдал приказание Винниченко.

— Есть, включить дымосос! — отчеканил Горелов и включил рубильник.

— Работает отлично! — послышался в телефонной трубке голос полковника. — Выключайте!

Горелов выключил рубильник.

Когда он спустился в шахту, деревянная рама дистанционного управления была уже закреплена на корпусе бомбы и Винниченко начал обкладывать бомбу матами из шлаковаты.

— Они нам в этой штуке посылали тысячу смертей, а мы с ней цацкаемся, как с грудным младенцем. Боимся, чтобы не простудилась да не закашляла, — ворчал полковник, закутывая корпус бомбы в шлаковату. — А вам, дружок, — полковник кивнул в сторону корреспондента, — пожалуй, пора сворачивать свой киноголливуд. Через десять минут пускаем пар. Да и остальные номера расчета ждут, чтобы вы увековечили и их работу. — Полковник поднял над головой руку: — Это там, наверху, у паровой установки. Там два солдата: Рощин и Лиханов. Там безопасно.

Видя, что возражать полковнику бессмысленно, корреспондент нехотя вылез из шахты и направился к паровым установкам, на ходу снимая работу Рощина и Лиханова.

— Третий, третий… Дайте пробный пар… Не более трех-четырех секунд, — отдал приказание по телефону полковник.

— Есть, дать пробный пар! — четко ответил Рощин, и через две-три секунды из гибкого резинового шланга, прикрепленного к деревянной раме дистанционного управления, с напором забила молочно-белая сильная струя раскаленного пара. Ударяясь о мраморно-восковую стенку тротила, она разбивалась дымчатым облачком и поднималась вверх.

— Перекрыть подачу пара и включить дымосос!.. — скомандовал в телефонную трубку полковник, и почти в ту же секунду белая струя кара исчезла.

— Приборы работают лучше некуда, — сказал Винниченко, вытирая со лба пот.

Горелов еще раз проверил смазку скользящих поверхностей колодок деревянной рамы, с усилием нажал на дистанционное устройство, испытывая его прочность и надежность, пошевелил трос, на раме крепления шахты уложил молоток, гвозди, зубило и монтировку, которые могли пригодиться в любую минуту.

Вдруг вспомнилась Лариса. Она предстала в его воображении такой, какой он увидел ее в минуту, когда сегодня утром зазвенел будильник. Проснувшись, Горелов открыл глаза и сразу не мог понять, почему рядом с ним на краешке тахты сидит Лариса. Неужели она, дождавшись, когда он уснет, пришла к нему снова? И почему она смотрела на него такими печальными глазами? Неужели она не спала всю ночь? Зачем она это сделала? А может быть, она прикорнула, сидя рядом, и проснулась по сигналу будильника?..

Она наверняка уже прочитала письмо, которое он оставил в нагрудном кармане своего нового, свадебного костюма. Писал его торопливо, на планшете, когда Лариса готовила на кухне кофе. Он от слова до слова помнил текст письма: «…Милый Ларчок! Я ухожу на серьезное и опасное задание. Если случится, что жизнь моя оборвется так же, как она оборвалась у Митрошкина, то знай: я это сделал для партии, для Родины. Просто так было нужно. Думаю, что на Пискаревском кладбище рядом с Митрошкиным найдется и для меня местечко. Поэтому сохрани это письмо. Пусть оно будет документом моей последней воли. К месту наших работ не думай прорваться — тебя все равно не пустят. Обнимаю тебя и целую. Твой до последнего удара пульса Владимир».

Сейчас Горелову было стыдно за свою слабость, которая овладела им утром. «Расчувствовался, как кисейная барышня», — стыдил он себя в душе, привязывая к раме дистанционного прибора пропущенную через блок веревку. Он отчетливо представлял, какое смятение в душе Ларисы произведет это письмо.

— Одиннадцать часов двадцать семь минут, — заметил Горелов и еще раз внимательно и придирчиво оглядел все агрегаты и приборы, от безупречного действия которых будет зависеть успех всех работ.

До начала пуска пара осталось тридцать три минуты.

— Кажется, все готово, — сказал Винниченко.

Полковник поднял телефонную трубку и сообщил в штаб обеспечения, что подготовительные работы подходят к завершению.

Наступил тот самый момент, когда, согласно инструкции штаба гражданской обороны страны, вся полнота власти и ответственность за обезвреживание авиабомбы и принятие мер безопасности переходила к старшему пиротехнического расчета, первому номеру — полковнику Винниченко. Теперь все его команды стали обязательны как для штаба обеспечения, так и для службы.

Когда Горелов и полковник поднялись на поверхность, вокруг земляного вала не было видно ни души. Все находились на своих местах.

Все словно замерло, окаменело… Даже рваные лохмотья облаков, нависших над Ленинградом, и те, кажется, застыли в ожидании развязки, которую готовили люди, одетые в грубые брезентовые робы.

Винниченко прошел к паровым установкам и еще раз проверил готовность их в течение трех-четырех часов подавать пар к бомбе. Попробовал пальцем степень натяжения троса дистанционного управления, конец которого был отведен в укрытие. Перекинувшись шуткой с Рощиным, замершим в полной боевой готовности, направился к штабу. Горелов остался у паровых установок.

По пути в штаб Винниченко остановился у резервной группы солдат, которые, примостившись кто на чем мог, вели разговор под аркой старинного здания и курили. При виде полковника солдаты затихли и вскочили, вытянувшись по стойке «смирно».

— Вольно, — бросил Винниченко и прошел дальше.

В красном уголке домоуправления набилось десятка два штатских. Были здесь и работники милиции, и руководящий состав городского и районного исполкомов, представители инженерной, противопожарной, медицинской служб, дружинники…

Запомнил полковник только лица представителей Денгорисполкома, райкома партии и райкома комсомола: они были час назад на оперативной летучке, когда Скатерщиков сообщал о тревожной радиограмме.

Полковник Журавлев четко, как рапорт, назвал фамилии и имена почти всех, кто был в красном уголке, упомянув при этом учреждения и организации, которые они представляли.

— Очень хорошо. Организация работ образцовая. — И, оглядев лица людей, сидевших за столами и около стен, Винниченко устало улыбнулся. Он понял, что сообщение Скатерщикова было известно всем. — Работа, товарищи, предстоит сложная. Гарантию успеха давать трудно. Будем стараться.

В штаб вошел майор Урусов. Взгляды сидевших в красном уголке, как по команде, устремились на него. Вид у майора был болезненный, измученный. Поймав на себе взгляд Журавлева, он прошел к окну, чуть приоткрыл форточку и сел на свободный стул.

— Что сказал врач? — сухо спросил Журавлев.

— Велел отправляться домой. Температура, и… что-то барахлит сердце.

— Немедленно езжайте домой.

— Как же можно? Вы здесь, а я…

Журавлев не дал ему договорить:

— Берите мою машину и отправляйтесь домой!

Под тяжестью молчаливых взглядов Урусов, сутулясь, перешагнул порог и осторожно закрыл за собой дверь.

Журавлев пододвинул Винниченко стул, но тот отстранил его, посмотрел на часы и, выискав взглядом полного и уже немолодого заместителя председателя горисполкома обратился к нему с вопросом:

— Думаю, что в двенадцать ноль-ноль можно начинать?

Заместитель председателя встал и через стол протянул полковнику руку:

— Желаем удачи!

Винниченко строго, по-уставному отдал честь, и все встали, загромыхав стульями.

Журавлев пожал полковнику руку уже в дверях, когда тот переступил порог.

— Все наши молитвы с вами.

Винниченко вышел во двор. Проходя мимо резервной группы солдат, он остановился. Ему вдруг захотелось сказать солдатам что-то теплое, хорошее.

Выбрав глазами молоденького рыжего солдата, у которого еще не успела потухнуть на лице озорная улыбка, он спросил:

— Поди, из Рязани?

— Так точно, товарищ полковник!.. Как вы угадали?

— Я тоже оттуда… Там каждый второй то рыжий, то конопатый.

— Что верно, то верно, товарищ полковник, — одним духом выпалил солдат, с трудом сдерживая приступ смеха.

Полковник был совсем не из Рязани, но, чтобы разрядить напряженность обстановки, он ради шутки пошел на эту безобидную ложь.

— Фамилия?

— Фунтиков, товарищ полковник! Иван Фунтиков.

— По какому году служишь?

— По второму.

— С такой штукой, поди, впервые возишься? — полковник пальцем указал на земляной вал у шахты.

— С такой еще не встречались, а поменьше. Мы их, товарищ полковник, своим взводом повыковыривали столько, сколько у Карапетяна на голове волос. — Фунтиков лихо стрельнул глазами в сторону солдата Карапетяна, который уже заранее, по выражению лица Фунтикова, ждал подвоха по своему адресу.

Густые черные волосы на голове Карапетяна росли так буйно, что закрывали верхнюю половину лба и надвигались с висков чуть ли не на самые брови.

— Говоришь, уже видел тротиловый первачок?

— Так точно, товарищ полковник.

— А видел, как гонят самогонку?

— Видел, товарищ полковник.

— А где видел-то?

— А в нашей деревне! У нас некоторые ловкачи гонят: кто из сахара, а кто из свеклы… перед большими праздниками.

— А куда же смотрит милиция? Поди, ловит и сажает?

— Смотря на кого налетишь, товарищ полковник. Попадаются и в милиции такие, что первак любят не хуже любого. Придет, пошумит, построжится, для вида припугнет, а перед уходом дерябнет пару стаканчиков первака — и пошел справлять дальше службу.

— Ну и как ты на это смотришь?

— Отрицательно, товарищ полковник.

— То-то…

«Попробуй, придерись к нему… Живой Вася Теркин», — подумал полковник и, кивнув на прощание, покинул солдат.

Только теперь, отойдя от солдат, Винниченко догадался, что за треск слышался за его спиной, когда он разговаривал с Фунтиковым: его снимал корреспондент.

— Работаем? — бросил на ходу полковник, направляясь к паровой установке, где его ждал капитан Горелов.

— Как все, — бойко ответил Веткин, снова наводя объектив кинокамеры на полковника.

Словно из-под земли вырос капитан Скатерщиков.

— Как дела? — спросил капитан.

— Начинаем.

А корреспондент снимал. Увидев Скатерщикова, он просиял:

— Товарищ капитан, пока вы ходили, я сделал пять пленок… Потрясно!..

Подошел Горелов.

— Что это за гражданин? — Винниченко взглядом показал на человека в фетровой шляпе и в модном сером пальто, который подошел к защитному насыпному валу и, словно кого-то ожидая, прохаживался вдоль насыпи. — Кто его сюда пустил?

— Это ко мне, товарищ полковник, — многозначительно улыбнувшись, ответил капитан Скатерщиков. — Такая наша служба. Желаю вам удачи. — Капитан крепко пожал руку Винниченко и Горелову.

— Вы уже не вернетесь? — спросил Винниченко.

— Пожалуй, что нет… А впрочем, как сложатся обстоятельства…

Скатерщиков подошел к человеку в сером пальто, что-то сказал ему, и они скрылись под аркой дома, где располагался штаб.

Слишком медленно тянулись последние минуты ожидания.

— Если будем работать такими темпами — провозимся до обеда, — ворчливо проговорил Горелов, не глядя на полковника.

— А что вы предлагаете, капитан? — резко спросил Винниченко, где-то в душе уязвленный нетерпением Горелова. — Молите бога, что все идет благополучно. Тише едешь — дальше будешь. — Кашляя в кулак, он подошел к паровой установке, проверил показания манометра и подал команду: — Капитан, займите свое место у троса дистанционного управления. Слушайте мои команды!

Горелов скрылся в укрытии, где он, как второй номер расчета, должен был находиться согласно инструкции.

— Дать пар! — приказал полковник Рощину и, приложив ладонь к левому уху, стал прислушиваться. Со стороны шахты, как протяжный вздох, донеслось приглушенное шипение.

— Лиханов, дайте воду! — распорядился Винниченко.

Над шахтой заклубился белый гриб пара.

Не успел полковник доложить в штаб о том, что паровая установка включена, как услышал за своей спиной чьи-то тяжелые шаги.

Повернулся. Пригибаясь, к паровой установке бежал солдат.

— Товарищ полковник, вас вызывают в штаб округа!..

— Кто вызывает?

— Сам командующий!..

— Ну что ж… — Винниченко подошел к Горелову: — Я должен отлучиться. Очевидно, разговор с Москвой. На время моего отсутствия останетесь за меня. Вторым номером назначьте солдата Фунтикова. Он смышленый и расторопный. Объясните ему, как нужно тянуть трос дистанционного управления.

— Фунтиков справится с задачей, товарищ полковник, — ответил Горелов, обрадованный тем, что Винниченко словно угадал, кого лучше всего поставить вместо него вторым номером.

— В случае чего — сразу же сообщайте в штаб серией красных ракет. Там все начеку. А сами — в укрытие.

— Понял вас, товарищ полковник!

— Продолжайте работы. Через пятнадцать минут прекратите подачу пара и воды. Не забудьте включить на три минуты дымосос. Если я не успею вернуться после первого цикла, опускайтесь в шахту и хорошенько прослушайте бомбу. Второй цикл работы паровой установки проведем продолжительностью в сорок пять минут. Думаю, к этому времени я вернусь. Максимум осторожности. — Полковник достал из кармана стетоскоп и передал его Горелову.

Уже почти дойдя до подъезда домоуправления, где его ожидала машина из штаба округа, Винниченко остановился и, сложив рупором ладони, громко крикнул:

— Капитан, не забудьте хорошенько прослушивать сердце фрау…

Шутка Винниченко солдатам из резервной группы понравилась. Их дружный раскатистый хохот донесся до слуха полковника, когда он уже садился в машину. Он даже слышал тонкий голосок Фунтикова:

— Карапетян, что ты будешь делать, если тебе в жены попадется такая ягодиночка?

Солдат Горелов знал как свои пять пальцев. Больше других капитан уважал Рощина, немногословного, рослого и сильного.

Фунтиков слыл балагуром и шутником. На каждом шагу он сыпал шутки-прибаутки. Не любил ходить в наряд на кухню: почти всегда объедался и потом целую неделю маялся животом. Была у него особая страстишка: до смерти любил танцевать фокстрот и танго. А ходил в увольнение в город всегда с Карапетяном, солдатом, который тоже не прочь был провести вечерок где-нибудь в рабочем клубе или на танцевальной веранде в парке. Страсть — как мечтал познакомиться со студенткой, а ему, как назло, все попадались то продавщицы, то домработницы.

— Фунтиков, будешь вторым номером! И марш на место!

— Есть, вторым номером! — отчеканил Фунтиков и, пригнувшись, кинулся за земляную насыпь, через которую тянулась капроновая веревка дистанционного управления рамой, закрепленной на бомбе.

Работа ему выпала ответственная. Нужно рукой чутко регулировать силу натяжения троса так, чтобы расстояние между тротилом в корпусе бомбы и концами гибких шлангов, из которых под давлением вырывается пар, было постоянным и минимальным.

Намотав на ладонь капроновую веревку, Фунтиков замер, чувствуя, как где-то совсем недалеко, метрах в восьмидесяти от него, в глубокой шахте, слегка подрагивает деревянная рама, медленно скользящая по бомбе. Вскинув голову, он увидел над собой неласковое серое небо, похожее на купол грязного парашюта, под которым незаметно для глаза плыли рваные хлопья облаков.

…Через пятнадцать минут после ухода полковника Горелов дал команду Рощину прекратить подачу пара. Сам включил рубильник дымососа и засек время. Тут же сообщил в штаб полковнику Журавлеву, что первый цикл работ закончен, производится проветривание шахты.

— Продолжайте работы, — услышал капитан голос Журавлева. — Как спуститесь в шахту и прослушаете взрыватель, так сразу же позвоните мне.

— Есть, позвонить! — Капитан положил трубку и махнул рукой Фунтикову, который лежал на дощатом настиле, замерев в напряжении. — Фунтиков, ко мне!

Фунтиков быстро привязал конец веревки к скобе и подбежал к Горелову.

— Со мной в шахту.

Не обращая внимания на корреспондента, который, не переставая насвистывать какой-то опереточный мотив, самозабвенно продолжал работу, они спустились в шахту.

В глубине колодца стояла дурманящая духота. Неприятный запах тротила щекотал ноздри, пощипывал в горле, на языке ощущалась горечь. Над вырытым для расплавленного тротила приямком стоял пар от горячей воды. На ее поверхности плавали светло-зеленые пенки взрывчатки.

Широко расставив ноги, Горелов смотрел на бомбу.

— Ну как, Фунтиков, хороша?

Сильна, зараза! — повертел головой Фунтиков, причмокивая губами. — Такую вижу первый раз.

Заслышав шум, капитан поднял голову. В шахту спускался корреспондент.

— Вот ненормальный! — приглушенно сказал Фунтиков, ладонью защищая лицо от комьев глины, падающих сверху с ботинок корреспондента. — Осторожней, дядя! — крикнул он себе под ноги, но настолько громко, чтоб его услышал спускающийся в шахту Веткин.

— Пардон!.. — весело донеслось сверху. — Свои люди — сочтемся.

Дождавшись, пока корреспондент спустится, Горелов засунул руку под пласт шлаковаты и стал щупать ладонью корпус бомбы.

— Нагревается. Как бы от температуры, сердешная, не вышла из своего летаргического сна. А? Как ты думаешь, Фунтиков?

Очевидно, не поняв смысла слов «летаргический сон», Фунтиков все же не растерялся:

— Пусть себе спит, товарищ капитан, от сна и свиньи больше сала нагуливают.

Капитан достал из кармана стетоскоп и, прислонив его к корпусу бомбы, стал слушать. Слушал долго, напрягая до крайности обостренный слух.

— Молчит. Умница. Знает, что такое хорошо и что такое плохо.

Зазвонил телефон. Капитан вздрогнул. Звонил полковник Журавлев. Спрашивал, как идут дела.

— Все в порядке, товарищ полковник, лежит тепленькая и не дышит.

— Когда начнете второй цикл?

— Через пять минут. Немного заедает рама дистанционного управления. Хорошенько смажем солидолом и поднимемся наверх.

Фунтиков смазывал скользящие поверхности рамы дистанционного управления, а капитан, присев на тюк шлаковаты, наблюдал за ловкими движениями солдата.

— Как, Фунтиков, калибр зазнобы по твоему вкусу?

— А у меня в деревне еще толще, — сразу же нашелся Фунтиков, — что вдоль, что поперек.

Капитан шутил, а мысленно казнил себя за письмо, оставленное в нагрудном кармане пиджака. Он был уверен, что Лариса уже попыталась пройти к месту его работы, но ее не пустили милиционеры-пикетчики. Конечно, она пыталась убедить их, что ей необходимо что-то важное сообщить или передать капитану Горелову, но неумолимые милиционеры, проинструктированные самим начальником штаба, строго и четко выполняли приказ. Наверняка она находится сейчас в его квартире и неподвижно стоит у окна, вглядываясь в перекресток переулка, откуда должен появиться Горелов.

Всего пока выплавилось не больше десяти литров тротила. А должно выплавиться около сорока ведер. Горелов снова подошел к бомбе и, засунув руку под пласт шлаковаты, погладил ее теплый бок. И вдруг он почувствовал какую-то необъяснимую внутреннюю потребность еще раз прослушать взрыватель. Нагнулся, разгреб пласты шлаковаты и, затаив дыхание, плотно прислонился к корпусу бомбы ухом. То, что услышал он в следующие секунды, прошило его тело словно током. Горелов отчетливо слышал равномерное тиканье часов: «тик-так, тик-так…» По телу разлилась слабость… Горелов хотел встать, но некоторое время не мог оторвать голову от теплой махины. Левая, свободная рука повисла плетью. «Что это?.. От усталости?» — промелькнуло в его голове.

— Уж не просыпается ли? — услышал Горелов за своей спиной бойкий и веселый голос корреспондента.

Капитан с большим усилием оторвал голову от бомбы и распрямился. Такую слабость он испытывал только раз в жизни, в детстве. Он метался в жару, а потом потерял сознание. А когда пришел в себя и хотел встать, то тело его не слушалось… «Может быть, сдают нервы?» — подумал Горелов. С этой мыслью он обернулся и встретился взглядом с Фунтиковым, который смотрел на него не то со страхом, не то с некоторым удивлением и моргал белесыми ресницами.

— Что с вами, товарищ капитан? На вас лица нет…

— Или мне померещилось, или… Фунтиков, послушай.

Фунтиков нерешительно подошел к бомбе и встал перед ней на колени. Всего несколько секунд его ухо касалось корпуса бомбы.

Как и Горелов, он медленно, очень медленно повернул голову в сторону командира и корреспондента, которые ждали, что скажет он, этот веселый и находчивый солдат, и проговорил:

— Идут… часы! — Мгновенно осознав весь ужас положения, Фунтиков порывисто, не поднимаясь с коленей, отскочил от бомбы, как от огромной змеи, которая нацелилась для смертельного прыжка.

Привыкший к розыгрышам своей корреспондентской братии, Веткин подумал, что капитан и солдат решили над ним подшутить, чтобы увидеть его перекошенное от страха лицо. Лихо подмигнув Фунтикову: мол, ты, парень, вижу я, не трус, но мы видали виды, он прислонил ухо к бомбе и через какие-то три-четыре секунды отпрянул от нее.

— Верно!.. Идут!.. Тик-так, тик-так… — Зачем-то закрыв рот ладонью, словно опасаясь неосторожным словом разгневать эту зашевелившуюся смерть, Веткин замер на месте и не сводил глаз с бомбы.

Мысль Горелова работала лихорадочно, но четко. Еще вчера вечером он перечитал главу из пособия по пиротехнике, где описывался часовой механизм этого взрывателя. Часовой механизм замедленного действия ставился немцами во времени от нескольких минут до наивысшего предела — до семидесяти шести часов. «Часовой механизм бомбы некоторое время работал и тогда, после падения… Но сколько он работал?.. И на сколько минут или часов он был поставлен?..» — эти вопросы росчерками молнии пронеслись в голове капитана. Взгляд его упал на ракетницы в нише. Он подскочил к ним и, повернувшись к Фунтикову и корреспонденту, дал команду:

— Всем в укрытие!..

Стремительно, как кошка, Фунтиков выскочил из шахты и, движимый инстинктом самосохранения, пригибаясь, кинулся в отведенное по инструкции безопасное место.

В глубокой шахте остались Горелов и корреспондент.

Горелов держал в руках заряженные ракетницы и удивленно смотрел на Веткина, который, словно ничего не случилось, снимал его на кинопленку.

— Марш в укрытие!.. — резко скомандовал Горелов.

Продолжая медленно переводить кинокамеру с капитана на бомбу и с бомбы на капитана, Веткин спокойно, не отрывая лица от камеры, ответил:

— Товарищ капитан, спокойнее… Сейчас мы на равных. Перед смертью все на равных… Вот закончу свое дело и удалюсь…

Одна за другой в промозглое от сырости ноябрьское небо полетели красные ракеты… Третья, четвертая, пятая, шестая… Огненно-красные трассы поднимались из шахты почти вертикально раскаленными хвостатыми метеоритами.

А корреспондент все снимал и снимал. В эти минуты он чем-то походил на пиромана, который при виде огромного пожара, испытывая чувство восторженного экстаза, пляшет от счастья и радости.

— Вон из шахты!.. — грозно потрясая кулаком и ракетницей, закричал на корреспондента Горелов. — Я не хочу за вас отвечать!

— Берегите нервы, капитан. За все, что здесь случится, мы будем отвечать вместе!..

Расстреляв все ракеты, Горелов бросил ракетницу на тюк шлаковаты, не зная, что делать дальше. Он стоял и смотрел на корреспондента, на лице которого светилось озаренье. Он был поражен спокойствием этого русоволосого парня, на лице которого цвела мягкая и немножко наивная улыбка. И самое удивительное, что почувствовал Горелов, — это то, что сам он перед лицом смерти ни капельки не испытывал страха. Более того, был даже уверен, что он, капитан Горелов, должен жить!.. Будет жить!.. Что завтра, с опозданием на один день, во Дворце бракосочетания рядом с ним в белом подвенечном наряде будет стоять Лариса…

Никогда в жизни с такой силой не испытывал капитан жгучего желания жить, как в эти минуты, когда всего в двух шагах в этой махине с затаившейся смертью в чреве тикали заведенные двадцать шесть лет назад часы…

Очевидно, никогда так лихорадочно-быстро и так точно не работает мозг у сильной натуры, как в минуту великой опасности. А может быть, есть в еще не изученных сферах человеческого духа какие-то особые, притаенные силы предвидения своей судьбы, которые вопреки веками сложившейся житейской практике иногда фатально заставляют человека бросать свою жизнь на чашу весов даже тогда, когда из тысячи шансов он рассчитывает на один, имя которому — чудо. Решение пришло в то самое мгновение, когда перед глазами всплыли строки письма, адресованного Ларисе. «Попробую!..»

Горелов, взяв молоток и монтировку, лежавшие на раме крепи, подошел к бомбе. Не торопясь он положил их на землю, сбросил с бомбы шлаковату, опустился на колени и осторожно ощупал прижимное кольцо взрывателя. Даже не прислоняясь ухом к корпусу бомбы, капитан слышал четкое тиканье часов: «тик-так, тик-так…»

За спиной Горелова жужжала кинокамера. Теперь ее звук капитану показался зловещим, раздирающим душу… Хотелось взять и разбить вдребезги эту маленькую шипящую машинку, которая отвлекает его и не дает сосредоточиться. Но теперь было не до корреспондента. «Попробую!.. Попробую!.. А если что — кроме Ларисы, плакать некому!..»

Руки капитана замкнулись на прижимном кольце. Оно было ввинчено в уширенную часть запального стакана и крепко прижимало установочное кольцо и взрыватель. Его нужно обязательно вывинтить. Но кольцо не поддавалось. Коррозия ли приварила его намертво к корпусу, или деформация при ударе о землю заклинила…

И вдруг до нелепости не к месту, некстати и не ко времени в памяти всплыл урок по физике, на котором старый учитель с седой клинышком бородкой объяснял и на опыте показывал, как молекулы двух разных, плотно прижатых друг к другу металлических пластинок со временем взаимно проникают друг в друга и, образуя своего рода шов, намертво сваривают эти пластины. Горелов отчетливо увидел лицо старого физика — оно мелькнуло на какое-то мгновение, но мелькнуло так ярко, словно он видел его перед собой несколько минут назад.

Не торопясь Горелов вставил шоферскую монтировку в вырез прижимного кольца и точными, размеренными ударами молотка принялся бить по торцу монтировки. Кольцо не поддавалось… Но Горелов бил и бил по нему, с каждым разом усиливая удар…

Телефонный звонок испугал Горелова. Сердце дало гулкий глубокий толчок. Нервы были напряжены до крайности.

— Что?! — закричал он в трубку.

— Почему дали серию красных ракет? — гремел в трубке голос Журавлева.

— Часы пошли! — Горелов замер, ожидая команды полковника.

— Приказываю немедленно прекратить работы и уходить в безопасное место!..

— Товарищ полковник!..

— Я приказываю!..

— Разрешите попробовать, товарищ полковник? Я слесарь седьмого разряда. Я попробую вывинтить взрыватель… — Капитан положил телефонную трубку на землю и прикрыл ее куском шлаковаты.

Где-то невдалеке над головой прозвучал револьверный выстрел. За ним второй, третий… Горелов перевел дух и оглянулся. Корреспондента в траншее не было. Наверху раздались еще два револьверных выстрела. «Выкуривают…» — мелькнуло в голове капитана.

Вздохнув полной грудью, Горелов высоко поднял молоток и несколько раз изо всех сил ударил по глянцевито блестевшему торцу монтировки. Между кромкой запального стакана и прижимным кольцом показалась тоненькая, чуть толще волоса, щель. Еще несколько сильных и точных ударов, и кольцо подалось на миллиметр. «Стронул», — обрадовался Горелов и, чувствуя прилив сил, принялся сильнее и чаще бить по торцу монтировки. Канавка между кольцом и запальным стаканом увеличивалась на глазах. Но вот еще несколько ударов — и кольцо с надсадным визгом начало медленно вывинчиваться. Горелов ладонью закрыл глаза. Крупные капли пота, срываясь с подбородка, падали на голубые бока бомбы, на серые куски шлаковаты.

А часы тикали… Тикали равномерно и громко. Горелову казалось, что с каждой секундой их звук слышался все отчетливей и зловеще нарастал.

За прижимным кольцом нужно было снять установочное кольцо. Нацелив под него кончик монтировки, Горелов услышал над собой чьи-то тяжелые шаги. Он поднял голову: в шахту спускался корреспондент.

— Отнес в машину отснятые бобины кинопленки… Только что из штаба округа по телефону говорил московский полковник. Он приказал вам немедленно идти в укрытие!..

Словно не расслышав слов корреспондента, Горелов несколькими сильными и точными ударами выбил установочное кольцо. Падая, оно беззвучно покатилось в сторону приямка, где мутнела застывающая взрывчатка, но, не докатившись нескольких сантиметров до него, остановилось, покачнулось и упало.

— Вы слышите, капитан, полковник приказал немедленно прекратить всякие работы и идти в укрытие!.. — снова послышался за спиной голос корреспондента.

— Сейчас!.. Сейчас, дорогой… Я это сделаю через две-три минуты! — стуча зубами, отозвался Горелов, глядя на головку взрывателя, которая большим пятаком торчала из черного чрева бомбы. Потом повернулся к корреспонденту и уже более спокойно, с затаенными нотками мольбы сказал: — Прошу вас, товарищ, уходите… Уходите, если вы хотите, чтобы ваша последняя кинопленка могла попасть в редакцию. И передайте обоим полковникам, что я подхожу к главному. Осталось еще немного, всего несколько минут…

Теперь Веткин уже не снимал. Потрясенный невиданным самообладанием капитана, он стоял за его спиной и, стараясь не дышать, следил за его руками. Вот Горелов осторожно наложил внутренние грани плоскогубцев на металлическое жало. Нужно было вытаскивать из запального стакана взрыватель… А в нем, во взрывателе, притаилось самое страшное — «ловушка». По теории она должна мгновенно сработать. И тогда… Что будет тогда — Горелов знал. Его трясло, как в ознобе. На какое-то мгновение он замер, сжал что есть силы рукоятки плоскогубцев, зажмурился и… с силой потянул на себя взрыватель… Взрыватель не поддавался.

Горелов налег на плоскогубцы еще раз, сильнее и дольше… Но и на этот раз металлическое жало осталось неподвижным…

Силы оставляли капитана… Руки дрожали. Он стоял на коленях и обливался потом, который ел глаза и солоноватыми струйками стекал в рот.

Дальше работа шла как во сне. Из инструментального ящика Горелов достал отвертку, подвел ее под бортик взрывателя. Удары молотка по отвертке были до автоматизма точными и равномерными. Вот наконец показался и зазор… Зазор!.. После этого зазора… Вот-вот… Еще один-два удара и…

Горелов поднял высоко голову и закрыл глаза. На какие-то мгновения он замер и глубоко вздохнул. И снова… К чему все это? В памяти резко и отчетливо опять всплыло лицо старенького учителя по физике. Когда он говорил — клинышек его седой бороды вздрагивал. И глаза… Синие ясные глаза. Раньше он их почти не замечал. «А может, перед смертью у всех так бывает?.. В голову лезет разная чертовщина?» Капитан пытался представить себе лицо Ларисы, но оно заволакивалось туманом, расплывалось.

Но это продолжалось секунды. Сердце, которое только что часто билось в груди, стало работать спокойнее, его толчки становились увереннее.

А в бомбе по-прежнему постукивало отчетливо и методично: «тик-так, тик-так, тик-так…»

В показавшийся зазор Горелов ввел тонкий конец монтировки. Работая им как рычагом, он налег на инструмент всем телом. Зазор увеличился. Приближался момент, когда наверняка должна сработать «ловушка».

Перед глазами плясали строки письма, написанного Ларисе. Проплывали лица друзей, командиров… Как живой, в воображении всплыл лейтенант Митрошкин. Он предстал перед ним таким, каким Владимир видел его в последний раз, когда они были на стадионе и оба болели за ленинградский «Зенит». После первого гола, забитого ленинградцами, Митрошкин встал и, хлопая в ладоши, светился счастливой, почти детской улыбкой. И вдруг… улыбку Митрошкина заслонила улыбка полковника Журавлева. Он улыбался, а шрам своим нервным тиком безобразил его лицо. И словно из-за спины отчетливо звучали слова полковника: «Знайте, капитан: под ударом не только здание типографии «Правды» и коммуникации, ведущие к Смольному. На карту поставлена честь ленинградцев!..»

Стиснув зубы, Горелов ожесточенно, размеренно, теперь уже не со всей силой, а осторожно, с оттяжкой, меняя места соприкосновения монтировки с бортиком взрывателя, бил и бил молотком. И, словно забыв, где он и что он делает, цедил сквозь зубы:

— Ну что же это такое?.. Что за чертовщина?! Смерть!.. Ну где же ты?.. Неужели ты была проклята на заводе Германии тем немцем, который вставлял взрыватель в твое ненавистное тело?! Смерть!.. Неужели молитвы моей умирающей матери хранят меня и ты боишься меня?! Смерть!

Раздался ржавый металлический скрежет, звук которого словно ледяными стрелами пронзил грудь капитана. Горелов уронил из рук молоток и монтировку. А часы тикали… Теперь они были еще слышнее. Капитан поднял голову и увидел прямо перед собой корреспондента. Тот припал на правое колено и снимал его в упор, крупным планом.

— Слушай, парень, ты не боишься, что мы оба умрем?

— Продолжайте, капитан, — ответил корреспондент.

Эти слова встряхнули Горелова. Они были словно вторым дыханием для человека, который чуть не валился с ног от смертельной усталости.

Горелов взял отвертку и монтировку. Поддев ими за выступы взрывателя, он на какие-то секунды весь сжался, замер, приготовившись сделать этот последний… последний рывок. «Лариса, ты простишь меня! Простят и командиры!..» И капитан с силой надавил на рычаги. Тонкий, пронзительный скрежет металла. Еще одно усилие, еще одно… и на колени Горелова упал тяжелый кусок металла. Взрыватель. Неловко упираясь ладонями в липкую грязь, капитан на некоторое время окаменел в позе младенца-ползунка, который подполз к гигантской игрушке и завороженно заглядывает в ее нутро.

Часы теперь тикали на коленях.

Горелов глубоко, всей грудью вздохнул, судорожно зажал в дрожащих руках взрыватель и поднес его к уху. Часы тикали: «тик-так, тик-так, тик-так…» Горелов положил взрыватель на землю в угол шахты и, опираясь на руки, тяжело, словно на плечах его были гири, пошатываясь, встал. Подошел к Веткину, обнял его и дрогнувшим голосом проговорил:

— Спасибо.

— Бросайте его прочь! — закричал Веткин, косясь на взрыватель, который лежал в полутора метрах от бомбы.

Горелов поднял с земли взрыватель, подошел с ним к лестнице, ведущей на поверхность, занес было ногу на перекладину, чтобы подняться наверх и отнести работавший взрыватель подальше от бомбы и от тротила, выплавленного в яму, но не успел миновать и одной лестничной ступеньки — взрыватель сработал в руке. Раздался звук, похожий на выстрел из мелкокалиберной винтовки. Горелову показалось, что кто-то невидимый сильно ударил его палкой по руке. Тупая, саднящая боль прожгла ладонь. Но Горелов не выпустил из руки зажатого в ней взрывателя. Он стоял не шелохнувшись и глядел на руку, на мертвый взрыватель, в котором только что остановились часы. Неужели все?!

Кровь показалась сразу же. Она хлынула обильно, вначале неровной струйкой, а потом, дробясь, рваными каплями полилась на серую глину шахты.

Первым из шахты поднимался корреспондент. Время от времени он, держась одной рукой за перекладину лестницы, круто наклонялся и, не отнимая от лица кинокамеры, снимал Горелова.

Из шахты капитан вылез с большим трудом. А когда поднялся на бруствер земляного вала, то почувствовал слабость и тошноту. Голова кружилась. Ноги дрожали. Хотелось сесть. Вокруг земляного вала не было ни души. Горелов взял взрыватель в левую руку. Ладонь правой руки и пальцы были иссечены глубокими ранами.

Увидев кровь, корреспондент перестал снимать. Распахнул куртку, быстрым и сильным движением разорвал на себе подол белой рубахи и вырвал два широких длинных лоскута. Перевязывал неумело, кровеня себе руки и костюм.

— Простите, что не по правилам, врачи сделают лучше. Пойдемте скорее в медпункт. — Веткин показал в сторону дощатого забора, за которым на безопасном удалении должны были стоять штабные машины и машина медицинской службы.

Словно что-то вспомнив, Горелов вдруг остановился и попросил корреспондента:

— Ради бога, спуститесь в шахту, возьмите ракетницу и тройку зеленых патронов. Я чертовски устал.

Корреспондент спустился в шахту и принес ракетницу. Неумело зарядив, он подал ее Горелову.

Через короткие интервалы хмурое ноябрьское небо прочертили три зеленые трассы ракет.

Горелов положил раненую руку на плечо корреспонденту:

— Ну а теперь, дружок, дай закурить и пойдем на расправу к начальству.

— Не трусь, капитан. Древние римляне были не глупее нас с тобой.

— Что ты имеешь в виду?

— Победителей не судят.

— Что-что?

— Победителей не судят!..

Первым человеком, кто бросился навстречу Горелову от штабных машин, стоявших за углом переулка, была Лариса. Полы ее плаща развевались на ветру.

Обвив руками шею Горелова, она плакала. Сбитая ее нечаянным жестом фуражка капитана упала к ногам. Сквозь слезы, как в тумане, она видела серое, постаревшее лицо Горелова и его белые как снег волосы. Он был седой.

— Что ты на меня так смотришь?

— Володя, ведь ты седой… — захлебываясь в рыданиях, проговорила Лариса.

Горелов подошел к «ЗИЛу» и, повернув в свою сторону круглое смотровое зеркальце на кронштейне, посмотрел в него.

— Борис, как это говорили древние римляне? — устало улыбаясь, спросил Горелов у корреспондента.

Веткин повторил афоризм по-латыни.

От машины, что остановилась метрах в ста от грузовиков, навстречу Горелову быстро шли два полковника, капитан Скатерщиков, военврач, солдаты, а за ними цепочкой нерешительно тянулись незнакомые люди в штатском.

Кровь сочилась сквозь полотняную повязку. В левой руке Горелова был намертво зажат сработавший взрыватель. Фуражку его держала Лариса.

Первым к капитану подошел полковник Журавлев.

Он не проронил ни слова. Лицо его было сурово и жестко. Он обнял Горелова так, как обнимает отец любимого сына, гордый за то, что сын его такой, какой он есть.

— Вы знаете, что вы сделали, капитан? — строго спросил Винниченко, глядя в глаза Горелову.

— Что я сделал, товарищ полковник? — словно защищаясь, суховато и с нотками дерзости проговорил капитан.

— Вы совершили подвиг. О нем должна знать вся армия и вся страна.

Глава седьмая

На экране телевизора — ноябрьский военный парад на Красной площади. Давно прошла легендарная Таманская мотострелковая дивизия, прогремели по брусчатой площади могучие броневые крепости Кантемировской танковой дивизии… И вот на древнюю площадь перед Кремлем бесшумно выплывают ракеты.

На голубоватом экране телевизора они кажутся черными. Их четкие и резкие контуры заключили в себя таинства таких разрушительных сил, перед которыми оружие всех прошедших на земле войн меркнет.

Покоясь на длинных стеллажах-прицепах, похожие на черные гигантские сигары, ракеты плыли медленно и важно, словно стараясь обратить на себя внимание тех, кто стоял на Мавзолее, и тех, кто уступчатыми рядами-террасами напряженно замер на длинных каменных ступенях по обеим сторонам Мавзолея.

— Снимайте же, бездельник! — раздался за спиной Фреда недовольный голос Стивенсона.

Фред сидел в мягком низком кресле, вытянув перед собой длинные ноги. У ножки кресла на ковре лежал фотоаппарат. Положив на подлокотники руки, он даже не шелохнулся.

— Вы меня слышите?!

Фред повернулся и увидел злое лицо Стивенсона. Он стоял у стола и, опершись о его края ладонями, надыбившись, не отрывал взгляда от телевизора.

— Вы хотите сказать, что если я не попал в орла, то мне ничего не остается, как бить по воробьям? — глядя на Стивенсона снизу вверх, спросил Фред.

— Вы меня правильно поняли.

— Не буду. По сложности эту работу можно приравнять к фотографированию мусорных свалок на окраинах Москвы. Я уже прошел эту азбучную практику, мистер Стивенсон. Задайте мне что-нибудь посложнее.

— А на кой черт вы приготовили фотоаппарат к съемкам?

— Хочу запечатлеть лица.

— Какие лица?

— Обычные человеческие лица советских людей. Их выражение, их значение. Ты только взгляни на лицо этого мальчугана. На его улыбку… Как хорошо он себя чувствует на плечах отца! Эти минуты он запомнит на всю жизнь. — Фред поднес фотоаппарат к глазам и два раза щелкнул.

— Не понимаю. — Стивенсон перевел взгляд с экрана телевизора на Фреда: — Уж не собираешься ли ты разбогатеть на…

Стивенсон недоговорил фразы. Как раз в это время телекамера крупным планом дала лица руководителей партии и правительства, маршалов, зарубежных гостей, стоявших на центральной трибуне Мавзолея.

Ловким движением руки Фред поднял с ковра аппарат и успел сделать несколько снимков.

На экране телевизора снова показались ракеты.

— Неужели ты не хочешь запечатлеть эти сигары? — ухмыляясь, спросил Стивенсон.

— Завтра ты увидишь их на первой полосе в «Правде», а через два дня — в «Огоньке» двухмиллионным тиражом и даже в цветном изображении.

До сих пор молчавшая Лаура не выдержала:

— Прекратите этот глупый диалог, мальчики. Джо, свари кофе и открой бутылку. Что-то свежо.

— Ты всегда читаешь мои мысли, Лаура, — поддержал ее Фред и, достав из кармана конфету, ловко бросил на диван к ногам Лауры.

Она благодарно улыбнулась ему и глубоко затянулась сигаретой. Ее светло-золотистые волосы, подстриженные под мальчишку, подчеркивали неуравновешенность натуры и какое-то нервозное озорство. По виду Лауре было не больше тридцати, а когда она улыбалась и обнажались два белых полукруга ее красивых зубов, которые особенно ярко выделялись на фоне густо накрашенных, чувственных, с резко очерченными изломами губ, то лицо ее становилось иным, и вся она чем-то напоминала девушку-подростка, которая изображает из себя взрослую женщину. Черные глаза Лауры под стремительными разлетами густых темных бровей, которые чуть ли не сливались у переносицы, казалось, улыбались даже тогда, когда она сердилась на мужа.

У Лауры не было детей, хотя в браке со Стивенсоном она прожила уже восемь лет. Это толкнуло Лауру к вину. А к сигаретам она пристрастилась так, что иногда не замечала, как, не докуривая до конца одну, тут же закуривала другую.

В Москве Стивенсон и Лаура уже давно. И все это время она, уроженка Калифорнии, никак не могла привыкнуть к русским осенним дождям, которые наводили на нее тоску.

С каким трепетом два дня назад она вместе с мужем в лихорадочном напряжении ожидала телефонного звонка из Ленинграда, чтобы услышать от Фреда всего три слова: «Я вылетаю самолетом». Это должно было означать: «Авиабомба взорвалась на месте своего нахождения». Но эти три ожидаемые слова, которые сулили Стивенсону и Фреду Эверсу большие гонорары, не прозвучали в телефонной трубке. Усталый, охрипший голос Фреда сообщил другое: «Джозеф, я выезжаю поездом… Как это ни горько, но я выезжаю поездом».

Когда Стивенсон положил трубку на рычажки телефонного аппарата, лицо его выражало такое озлобление, что Лауре стало страшно. Редко она видела таким мужа. Она ни о чем не стала расспрашивать Стивенсона. Все поняла, глядя на него, мечущегося по гостиной и посылающего на голову бедного Фреда все земные проклятия. Он ругал его так, что Лауре стало неприятно слушать грубую брань Стивенсона.

Вспоминалось лицо Фреда, когда он вчера рано утром открыл дверь и перешагнул порог их номера. Глаза Фреда блестели, плотно сжатые губы выражали такое презрение к себе, что Стивенсону и Лауре в первую минуту стало жалко друга, которого так жестоко обманула его несостоявшаяся надежда сыграть по-крупному.

Вчера целый день Фред пролежал в кабинете Стивенсона, куря сигарету за сигаретой. Вставал, выпивал рюмку коньяка, ложился и, тщетно пытаясь заснуть, вновь вставал и прикладывался к коньяку. Пил и не пьянел. О, как он ругал русских! Это одержимое племя фанатиков, для которых собственная жизнь есть ничто, если ценой этой жизни можно пронести знамя идей и убеждений.

К вечеру, окончательно опьянев и обессилев, Фред заснул тяжелым сном человека, сделавшего крупную ставку на любимую и испытанную лошадь, которая не пришла к финишу первой по коварной причине: в игру вмешались более опытные люди и спутали все его карты. И этим «виновником» для Фреда был русский капитан, совершивший чудо: имея один шанс на жизнь против тысячи шансов на смерть, он, добровольно полез в суму жеребьевки и вытащил из нее этот единственный шанс на жизнь… И он победил! Фред видел лицо этого капитана в ту минуту, когда тот с окровавленной рукой, болезненно морщась, подходил к машине.

А сегодня Стивенсон, Фред и Лаура не отходят с утра от телевизора. Все трое испытывали стыдливую неловкость оттого, что уж слишком уверены они были в своих расчетах на большую сенсацию в эфире.

Вот крупным планом, почти заполнив собой весь экран, проплыла последняя стратегическая ракета. И снова телевизионная камера выхватила лица людей, стоявших на трибуне Мавзолея.

Фред инстинктивно потянулся к фотоаппарату, но тут же, словно раздумав, отрешенно махнул рукой. Этот его выразительный жест означал: «Все к черту!.. Все ужасно надоело!..»

Часы пробили одиннадцать…

Кутая в клетчатый плед свои худенькие плечи, Лаура жадно курила, картинно стряхивая пепел в перламутровую пепельницу, подаренную ей в день рождения.

— Ну что же, мальчики, чем будем заниматься? Смотреть, как русские пьянеют от улыбок. Или… — Лаура не договорила.

Неторопливо затушив сигарету, она пружинно оперлась о край дивана и, стремительно откинувшись всем корпусом, вскочила на ноги. Звонко щелкнула большим и указательным пальцами правой руки и, топнув ножкой, словно собираясь плясать испанский танец, весело и солнечно улыбнулась.

— А впрочем, французы правы: a la guerre comme а la guerre[2]! — С этими словами она грациозно тряхнула светлокудрой головой и сделала широкий жест в сторону телевизора. — Вы ожесточайтесь, а я пойду готовить завтрак.

Когда за Лаурой закрылась дверь, некоторое время ни Стивенсон, ни Фред не решались заговорить. Каждый из них знал, что первый, кто проронит слово, встретит ответное раздражение второго.

Фред встал и приглушил звук телевизора. Встретившись взглядом со Стивенсоном, который ждал, чтоб первым заговорил его младший друг, Фред спросил:

— Что будем делать?

— Продолжим наш урок по геометрии! — Слова Стивенсона прозвучали резко.

— Кто учитель?

— На этот раз — я!..

— Слушаю вас, мой учитель, — с покорностью в голосе проговорил Фред.

Стивенсон зажег сигару, неслышно, пружинисто ступая, прошелся по ковру вдоль длинного стола и остановился, заслонив спиной телевизор.

— Дано… — Стивенсон сделал продолжительную паузу, глядя на Фреда сверху вниз. — Двое мужчин и одна женщина. Армянский коньяк, французское шампанское, английские бифштексы и русская холодная закуска…

По лицу Стивенсона пробежала улыбка. Ему было приятно видеть встрепенувшегося Фреда, который остановил руку с сигаретой на полпути ко рту. Растерянно моргая, он ожидал или злой шутки своего старшего друга, или его очередной издевки.

— Не бойся, Фред, я сегодня добр… Я сегодня твой настоящий друг. Мы оба ранены. И ранены в одно место — Стивенсон приложил правую руку к левой стороне груди. — Я знаю, тебе тяжело. Но мне тоже нелегко. Мы оба просчитались.

Фред поверил в искренность слов Стивенсона, и ему стало легче.

— Что же требуется доказать, мой учитель?

Стивенсон выключил телевизор.

— Требуется доказать, что мы с тобой, черт возьми, все-таки не Сизифы. Да-да, не Сизифы, которыми мы были до сегодняшнего дня!.. Ты готов пить за это?

— Готов… И только за это… — мрачно ответил Фред. На минуту он закрыл глаза и стал припоминать детали позавчерашнего дня. Вдруг перед глазами его встал русский капитан с окровавленной рукой. Вот он идет к машине… Вот он… О, этот взгляд, брошенный капитаном в оконницу-бойницу старинного особняка, где с биноклем стоял Фред! И улыбка капитана… Какая она тяжелая и страшная!..

Глава восьмая

В это утро маршал встал раньше обыкновенного. Чтобы не разбудить домочадцев, он тихо оделся и, неслышно закрыв за собой дверь, вышел в сад. Со стороны водохранилища тянул свежий ветерок. Заложив руки за спину, маршал неторопливо свернул на узкую боковую дорожку сада.

Есть свой особенный, неповторимый драматизм в глубокой осени средней полосы России. Сбросив с себя увядший златотканый наряд, в котором она щеголяла сентябрь и октябрь, природа, не стыдясь своей наготы, уже заказывает мудрому портному жизни новый зелено-листый царственный наряд. И этот наряд она будет терпеливо и безмолвно ждать всю зиму, стоя по колени в холодных немых сугробах. И она дождется… У нее, у природы, прочные, как корни дуба, нервы. Она мудрая. Она не уподобится нетерпеливой столичной моднице, которая, не дождавшись условленного срока, почти каждый день звонками тревожит портниху и напоминает ей, что праздник на носу, а еще не было первой примерки…

Эти ассоциации и сравнения пришли в голову маршалу, когда он шагал по погруженному в прозрачную тишину, заметеленному багрово-желтой листвой саду.

Вспоминалась вчерашняя встреча с московскими писателями. Их было немного, всего человек двадцать — двадцать пять. Текла сердечная мужская беседа. Маршал рассказывал, что такое готовность к обороне граждан страны, если случится большая беда… Он тихо и неторопливо, словно разговаривая с добрым другом, говорил, стоя за маленькой трибуной, и сердцем чувствовал, как слова его в горячем воображении сидящих в зале вставали зримыми явлениями огромных людских трагедий, страшными картинами стертых с лица земли городов, леденящими душу эпизодами человеческих страданий и потрясений… «На то они и писатели, чтобы мертвое слово воскрешать в зримый живой образ, — думал маршал, — и этим живым, горячим словом стучать в душу человека, будить эту душу и звать ее на бой… На бой за жизнь, за свет… И ведь удивительно: можно всего лишь одной-двумя строками ударить по тем струнам сердца, которые уже давно не звучали…»

Высокий и прямой, маршал размеренно вышагивал по черной асфальтированной дорожке и думая… Он думал над тем, как бы эту могучую силу писательского воздействия на народ подключить к решению тех огромных государственных задач, которые поставили перед ним Центральный Комитет партии и правительство.

«Нужно людей убедить… Убедить, что никакая война, будь она атомной или термоядерной, не способна до конца убить жизнь на земле. От всех бед есть защита. Из всякого положения есть выход. Против всякого удара существует контрудар. Нужно только научить…»

По лицу маршала проплыла мягкая улыбка. Научить… Легко сказать — научить!.. Можно показать одиночному бойцу, как нужно правильно окопаться и, заняв в цепи оборону, стоять до конца. Можно этому нехитрому, но обязательному искусству войны научить отделение, взвод… Все это у маршала уже было. Было в восемнадцатом году. Было и после… Командовал взводом, отвечал за судьбу роты, водил за собой батальон. В девятнадцать лет командовал полком. И неплохо, говорят, командовал. Сам Тухачевский двадцатого июля тысяча девятьсот девятнадцатого года написал донесение в Москву, в котором говорилось: «Попытка белогвардейцев оказать сопротивление южнее и юго-восточнее Екатеринбурга также потерпела неудачу. В районе селения Капсекуль колчаковцы собрали большие силы и 19 июля задержали продвижение 5-й дивизии. Тогда в бой вступил лучший в дивизии 43-й полк. Командир полка В. И. Чуйков, сковав противника с фронта, с конными разведчиками обошел белогвардейцев с юга и нанес им удар с тыла. Противник в панике бежал, 43-й полк захватил 1100 пленных и 12 пулеметов. 43-й полк представляется к награждению Почетным революционным знаменем».

Или другое боевое донесение тех лет, когда юношеских усов командира полка еще не касалась бритва.

«У деревни Бугрово 43-й полк весь день вел жаркий бой с двумя частями противника, поддержанными сильным артиллерийским огнем. Колчаковцам удалось окружить и обезоружить один из батальонов соседнего 237-го полка и создать угрозу обхода 43-го полка. Тогда командир полка В. И. Чуйков применил искусный маневр. Он выдвинул один батальон для прикрытия фланга, а остальными частями начал сам быстро обходить противника и вскоре окружил его. Для спасения пленного батальона он во главе конной разведки в количестве 14 человек смело бросился на казаков, разоруживших советский батальон, застрелил несколько неприятельских солдат и произвел панику в рядах белогвардейцев. Своей храбростью он увлек в наступление весь полк. В результате батальон был освобожден, а противник бежал, оставив 300 пленных и много оружия. За умелое руководство 43-м полком и личную храбрость В. И. Чуйков представлен к ордену Красного Знамени».

Глядя на холодную стынь водохранилища, которое синело меж золотисто-дымчатых стволов сосен, маршал почему-то вспомнил жаркий июльский полдень девятнадцатого года, когда он со своим полком ворвался в село Муслимово и неожиданной дерзкой атакой выбил из него колчаковцев. Тяжелый был бой. Оставив село, ошеломленный противник, имея превосходство в людях и в артиллерии, занял выгодные позиции и открыл по селу губительный огонь. Следовала контратака за контратакой. Село горит, гибнут на глазах солдаты, гибнут беззащитные мирные жители, мечется по селу перепуганный скот…

Нужно было во что бы то ни стало спасать полк и спасать жителей села. И молодой командир полка нашел выход из положения. Под покровом темноты он отвел полк восточнее Муслимова и расположил его между двумя озерами — Тугуник и Уркеты. Эти озера сослужили добрую службу полку — они стали как бы фланговыми крепостями.

…Бой длился два дня и две ночи. Тяжелый, кровопролитный бой. На карту было поставлено все: молодость, дерзость, отвага и природная смекалка… Уже тогда уготовила судьба красному командиру маршальский жезл и вдохнула в него ту мудрость, которая позже сделает из простого питерского рабочего парня прославленного полководца.

Колчаковцы были разбиты и взяты в плен. 43-й полк Василия Чуйкова сорвал вражеские планы разгрома 5-й армии и взятия Челябинска.

…А годы шли… Годы летели журавлиным клином. И вот наступил он, черный сорок первый год. За ним в крови и пепле, в слезах и пожарах наступил сорок второй… И вот жребий войны бросает молодого генерала на правый берег Волги. Под его началом не отделение, не взвод, не рота, не полк, а целая армия. Армия особой судьбы. И этой армией нужно было командовать, ее нужно было научить пророческому смыслу двух спасительных и святых для России слов: «Стоять насмерть!» И они, волжские чудо-богатыри, стояли насмерть. Умирая, они навечно уходили в легенду. Оставаясь жить, они для своих гордых потомков служили олицетворением презрения к смерти.

…А годы летят… Летят уже не журавлиным клином, а с удивительной, космической быстротой. Теперь уже не армия и не Волга, а все население страны… Двести с лишним миллионов!

Маршал посмотрел на часы. Минут через десять его позовут к завтраку. Он вышел на асфальтированную дорожку, заметенную багряной листвой яблонь. Шагалось легко и бодро. Радовало и вчерашнее сообщение из Ленинграда об успешном обезвреживании опасной немецкой авиабомбы, залегшей почти под стенами типографии «Правды». Выслушав сообщение, маршал тут же, немедленно принял решение выехать в Ленинград и перед всем полком вручить орден капитану Горелову. Пусть помнят об этом сам Горелов и солдаты полка. Не так уж часто в гости к солдатам наезжают маршалы.

Эпилог

Владимир вынес из подъезда детскую коляску и поставил ее на расчищенный от снега тротуар. Следом за ним с ребенком на руках, закутанным в теплое одеяло, вышла из подъезда Лариса. Она осторожно, чтобы не поскользнуться, подошла к коляске и уложила в нее сына.

Владимир окинул взглядом военный городок. Обпиленные с осени рогатины тополей, покрытые морозным инеем, напоминали причудливые ветки морских кораллов, а белесые ледяные иголки, затянувшие сплошной сединой кирпичные стены солдатских казарм, делали их похожими на ледяные карнавальные домики с темными, словно нарисованными, проемами окон. Уставившись большими, как у матери, глазами в морозное январское небо, полугодовалый малыш усердно пытался высвободить из-под одеяла ручонки.

Владимир, склонившись над коляской, причмокивал вытянутыми в трубочку губами и выводил ими звук, который чем-то был схож со звуками, издаваемыми извозчиками, когда они трогают впряженную в телегу или сани застоявшуюся лошадь. И как только взгляд ребенка остановился на лице склонившегося над ним отца, мальчик заулыбался и энергично задергал ножонками, всем своим существом выражая восторг и радость узнавания.

Была суббота. День догорал. Над военным городком стоял синеватый туман. Под ногами и под резиновыми ободками коляски крахмально поскрипывал снежок.

Владимир услышал за спиной, откуда-то издали, звонкий голос старшины роты Колобанова, подающего команды, и повернулся. «Наверное, в клуб ведет», — подумал он и остановился.

— Ларчок, давай поприветствуем. Это мои орлы. Посмотри, как они сейчас пройдут мимо.

Лариса развернула коляску в сторону мостовой, по которой двигалась рота. Горелов стоял на тротуаре и, машинально покачивая коляску, плавко пружинящую на гибких рессорах, смотрел на приближающийся строй. В первом ряду, правофланговым, шел Рощин, за ним — Карапетян; слева от Рощина — угрюмый солдат Гаврилов, рядом с Гавриловым — чернобровый красавец с Кубани Петро Сахно… Лица их на морозе разрумянились.

Чутьем ротного Горелов скорее догадался, чем услышал, как по солдатским рядам прошла сдержанная и приглушенная поступью строя полукоманда: «Впереди командир». Тяжелые кованые каблуки солдат — «цок в цок» — обрушивались на обледенелую мостовую.

И вдруг тонкий, взлетевший на самую высокую ноту, пронизывающий голос старшины-сверхсрочника, словно острой бритвой, резанул глухую поступь солдат:

— Р-р-рро-та-а-а!.. Р-р-р-равнение на-а-а пра-во-о!..

Горелов видел, что нелегко трижды раненному — и все в ноги — старшине в его-то годы бежать так, как он это, очевидно, делал двадцать с лишним лет назад. Но старшина бежал. Бежал, чуть припадая на правую ногу. А когда остановился перед капитаном и перевел дух, то все тот же звонкий и сильный голос располосовал тишину заснеженной улочки военного городка, на которой жили семейные офицеры:

— Товарищ гвардии капитан, третья рота после самоподготовки следует на концерт!..

Десятки пар сильных рук, прислоненных к бедрам, десятки пар глаз, открыто обращенных на Горелова, — были его руки, его глаза… В эти секунды, когда мимо него отбивала четкий шаг третья рота, капитан был уверен, что случись любая лихая беда — и все они, эти двадцатилетние парни, будут вести себя так, как вели себя их отцы и деды.

Прилив гордости и чувства своей значимости захлестнул душу капитана, «Наверное, такое же чувство, а может быть, в десять раз сильнее испытывает генерал, когда перед ним в торжественном марше проходит его дивизия, — подумал Горелов, глядя вслед удалявшемуся строю. — А что же тогда кипит в душе маршала, принимающего парад войск?..»

Слегка припадая на правую ногу, старшина догнал роту, и до Горелова донеслась его пронзительная команда:

— Песню!..

И песня грянула. Ее запел сам старшина.

Горит звезда в вечерней мгле,

Спят в тишине просторы,

Идут саперы по земле,

Гвардейские саперы…

Четко дробя каблуками ледяную корку мостовой, рота песней разрывала морозную январскую просинь.

— Сахно, поддержи!.. — раздалась команда старшины.

Высокий и чистый баритон кубанца Сахно подхватил песню:

Струит на мирные поля

Луна свою улыбку.

Лишила матушка-земля

Нас права на ошибку.

Только теперь, когда рота скрылась за штабным корпусом, Горелов вспомнил, что рядом жена, сын… Волнение его и торжественная приподнятость передались и Ларисе. Она с восхищением смотрела на Владимира и понимала его так, как вряд ли он сам мог понимать свое состояние в эту минуту.

Голос Сахно доносился хоть и глуше, но слова песни звучали отчетливо:

Давным-давно Москвы салют

Провозгласил победу,

А наши матери нас ждут,

Как ждали наших дедов.

На мгновение военный городок снова утонул в просини морозной тишины.

Владимир посмотрел на сына. Переводя взгляд с матери на отца и с отца на мать, он энергично и сосредоточенно, как будто от этого зависело его сегодняшнее существование и все его будущее, пытался освободить руки.

Песня не умирала. И чем глуше и тише доносилась она до Владимира, тем сильнее будоражила ему душу.

А коль придет последний час —

Его мы встретим стоя!

Суров был Родины приказ:

Сапер рожден для боя…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Отдых после работы (лат.).

2

На войне как на войне (фр.).

Content

Иван Лазутин
Бомба Геринга

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Эпилог

Примечания