Дорошенко Валентина Алексеевна

Зацветали яблони

Валентина Дорошенко

Зацветали яблони

Впервые мне попали на глаза рассказы Валентины Дорошенко около восьми лет назад. Один из них, «Капелька», помню, особенно пришелся мне по душе. Он был опубликован в журнале «Смена» с моим кратким напутствием.

«Пишет Валентина Дорошенко о любви, о добрых и хороших людях, о сложных человеческих судьбах, о тех нравственных проблемах, которые встают перед каждым из нас. Рассказы ее в чем-то веселые, где-то с грустинкой. Однако главное в них — определенный гражданский мотив, авторское беспокойство за судьбу своих героев», — говорилось в этом предисловии. Сейчас я мог бы полностью повторить эти слова, но, пожалуй, этого было бы мало.

Валентина Дорошенко пишет много и одновременно мало. Точнее, пишет она много, а отбирает из написанного мало. Признаюсь, такая требовательность по душе мне.

Может быть, не так много написано автором за десять лет, но сейчас, перечитывая эти рассказы, понимаешь, как окрепло перо, как расширился диапазон ее наблюдений над людьми и жизнью, как раскрепостился язык, как, наконец, засверкала палитра красок.

К теме войны, которая волновала и продолжает волновать автора, добавились темы жизни крестьянской и городской, темы молодежи и человеческой зрелости, а главное — в каждой из них Валентина Дорошенко находит свою точку зрения, свой взгляд на окружающую действительность, свои слова и краски.

И еще мне хочется добавить, что в лучших рассказах Валентины Дорошенко есть человеческая и художественная зрелость, а значит, ей есть что сказать читателю.

Родом Валентина Дорошенко с Кубани, потом долгое время жила на Украине, окончила два совершенно разных института в Москве. Сейчас она кандидат филологических наук, преподаватель института иностранных языков.

Когда-то Валентина Дорошенко начинала со стихов, в чем-то любопытных и даже зрелых, и все же мне думается, что она правильно перешла к прозе. Тут она нашла себя и как художник, и как стилист. С одной стороны, ее биография, ее жизненный опыт так или иначе вписались в ее рассказы, а с другой — и это особенно приятно — язык ее произведений сочетает в себе не только богатства русской речи, но и яркость и неповторимость казацкого и украинского говора. Это сказывается и в живой речи персонажей, и в описаниях природы и места действия.

Короче говоря, рассказам Валентины Дорошенко свойственна очень высокая языковая культура.

«Зацветали яблони…» — первая книга Валентины Дорошенко.

Мне хочется пожелать ей счастливого и доброго пути к сердцу читателей.

Сергей Баруздин

Зацветали яблони

Старик Душан шел в гору. Старик был высок и сух, как палка, на которую он опирался. Гора — крутая, поросшая кустарником и высокими деревьями. Душан шел медленно, часто останавливался, прислонялся к стволу какого-нибудь дерева и отдыхал. Путь предстоял долгий. Когда-то Душан преодолевал его без труда, на одном дыхании, почти без остановок взбираясь чуть ли не к самой вершине, к тому самому месту, куда он направлялся сейчас. Но то были другие годы, и силы у него были другие…

…Их всех согнали в старую церковь. Всех, кого подозревали в связи с партизанами. Их ждала смерть. Фашисты каждое утро отсчитывали по пять человек и уводили: все знали куда. Остальные ждали своей очереди. Ждали каждый час, каждую минуту. Осунувшиеся, голодные, в старой церкви с разрушенным куполом, через который сыпал снег. Ждали, сбившись для тепла в кучу, молча. Таких, как они, было много — почти в каждом селе: после разгрома их Национального восстания фашисты жгли, убивали.

В то утро рассвет задержался дольше обычного. Небо над куполом никак не хотело светлеть. Потом неохотно помутнело. И вдруг… Бах! — слева. Бах! — справа. Безжизненная кучка людских тел под алтарем сразу ожила. Бросились — откуда только силы взялись! — к заиндевелой двери. Снаружи слышался треск мотоциклов, громкие вопли фашистов: «Партизан! Партизан!..»

Их спасли партизаны. Душан был среди тех, кто уцелел. Там, в горах, их еще долго отхаживали, откармливали, лечили. У Душана оказалось двустороннее воспаление легких. Ухаживала за ним русская девушка Катя: в этом партизанском отряде так же, как и в других, действовавших в Чехословакии, было много русских. Катя была радисткой, но часто помогала санитарке.

Он звал ее вначале Катарина, потом — Ката, а еще позже — Катушка. Катя понимала, что это очень ласково, но Душану, смеясь, говорила:

— А по-русски «катушка» — это на что нитку наматывают.

— Така мала из древа? — спрашивал Душан.

Катя кивала.

— Та то е правда: ты мала и есть, Катушка.

Поздно вечером, когда все затихало, Катя обычно приходила, садилась рядом и что-нибудь рассказывала. Больше всего Душан любил, когда она рассказывала о своем доме в маленьком украинском селе. Душан тоже родился и вырос в деревне.

— Наша хатка, — говорила Катя, — была белая-белая — мазанка. Крыша камышом крыта. В любую жару у нас прохладно… А село небольшое и все в садах. Тихое-тихое. А по весне — на яр, значит, — когда зацветают яблони и вишни, оно будто вспенивается. Целый океан бело-розовой пены. А в ней плавают камышовые крыши — словно перевернутые лодки. И шумит, и бушует, и бросает душистыми брызгами — ну настоящий океан в шторм…

Душан слушал и улыбался. Он представлял себе и ее маленькую хатку с камышовой крышей, и их село, утопающее в буйном яблоневом цвету. И Душану становилось тепло в сырой землянке.

— Расскажи еще, — просил он.

— Вокруг села, куда хватает глаз, — степь. С одной стороны — пшеница. Днем смотреть больно: колосья золотистые-золотистые, словно солнце упало с неба и сплошным сиянием растеклось по степи. С другой стороны — подсолнухи. Знаете такой цветок, который за солнцем поворачивается?

— Ано, — кивал Душан. — Слнечник по-нашему.

— Слнечник! Как красиво! — восхищается Катя. И опять повторяет: — Слнечник, слнечник!.. А еще я любила слушать, как поет ветер в телеграфных столбах. У нас в степи ветру вольно: гуляет как ему вздумается. И песни поет вольные, озорные. Прислонишь ухо к столбу, а он гудит, про дальние страны рассказывает. А вечером, когда солнце закатится за степь, начинают петь цикады. «Цвирь-цвирь», вверх — вниз. И степь будто дышит — как живая. Она и есть живая.

Душан смотрит на Катю, на ее волосы цвета той пшеницы, о которой она только что рассказывала, и думает: не место ей здесь, где рвутся снаряды, где каждую минуту тебя поджидает смерть. Сажать бы ей подсолнухи в привольной украинской степи да собирать золотистые яблоки.

— Девушки на войне — это не хорошо, — грустно качает головой Душан, почему-то делая ударение на частице «не».

— Война — не хорошо. А девушки нужны. Кто бы за вами тогда ухаживал? — ответила ему Катя и, помолчав, тихо добавила: — Сожгли наше село фашисты.

На следующий день Душан подарил ей вырезанный из дерева маленький домик — украинскую хатку. В их роду все были хорошими резчиками по дереву. В саду возле дома Душана до войны стояло с десяток пчелиных ульев, выдолбленных из стволов березы в виде разных фигур: и деревянные бабы в пышных юбках, и огромные усатые головы, и всякие животные: львы, тигры, овцы и даже медведи, стоящие на задних лапах, — целый зоопарк!.. Маленькая прорезь для пчел или в складках юбки, или под брюхом зверя почти незаметна.

Отдавая Кате домик, Душан спросил:

— Така твоя хатка?

— В точности такая! — радовалась Катя. — Наша мазанка.

Душан остановился, посмотрел вниз. Там, в долине, лежало его село. Разбросанные в зелени покатые крыши, крытые красной черепицей, горели на солнце, словно маки на лугу. Горы надежно укрывали село со всех сторон, бережно держа его, словно маленький огонек, в своих могучих ладонях…

Зима была на исходе. Они возвращались с задания: он, болгарин Асен, и двое русских: Алексей и Константин. Они поднимались по узкой тропке, известной лишь им, партизанам. Настроение у всех было хорошее, задание выполнено: им удалось взорвать мост и заминировать дорогу, по которой гитлеровцы должны были перебрасывать боеприпасы. И тут Константин запел:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

Алексей подхватил:

Выходила на берег Катюша,

На высокий берег на крутой.

Душан слышал песню впервые. «Надо же, песня про нашу Катушку!» — удивился он и стал подпевать. Вскоре он выучил песню наизусть. Пел ее с утра до вечера. Только слова «выходила на берег» он упорно за-менял другими: «Выходила на гору Катушка»…

…Душан тяжело опустился на старый пень. Его палка упала в низкие кусты черники — он даже не пытался ее поднять. Кате нравилось, как звучит «черника» по-словацки: «Чу-чо-ретки, чу-чо-ретки», — повторяла она. — Какое музыкальное слово!

В горах еще лежал снег, а внизу, в долине, разлилась весна, белым буйством расцветающих яблонь захлестнула маленькую словацкую деревеньку, заполнила оглушительным птичьим звоном. И как ни в чем не бывало, ошалело заливались по ночам соловьи.

Катя по заданию командования шла в соседнюю партизанскую бригаду. Душан ее сопровождал. На ночь они остановились в этой деревеньке. Партизаны часто здесь ночевали: немцев в деревне не было. Хозяйка тетка Мария позвала их вечерять, поставила на стол брынзу, хлеб, молоко, консервированную паприку — все, что было в доме.

— Придите к нам в неделю, буде у нас свадьба. Мирек са буде женить с Ластой, — пригласила она Катю и Душана.

— Спасибо, — ответила Катя, — но в это время мы будем далеко отсюда.

Потом тетка Мария ушла, и Душан с Катей остались вдвоем…

А на рассвете, когда они покидали деревню, Катя сняла с плеч свой цветастый платочек и повязала им расцветающую грушу — там, где ствол расходился надвое.

— Повесила Катушка шатечек на крыж, — тихо сказал Душан.

— Я е счастна, — говорит она Душану по-словацки.

— И я счастлив, — отвечает он ей по-русски.

— Никто еще на всем белом свете не любил так, как я, — а у самой в глазах солнце сияет. — Как будет по-словацки «люблю»?

— Ако по-русски, — отвечает ей Душан. Он обнимает Катю за плечи и бережно целует ее в губы:

— Катушка, Катка, ако цукор сладка.

Им радостно. Радостно оттого, что они знают: войне конец. Скоро, совсем скоро. Победа уже близко, уже рядом. Там, за горами, слышатся залпы.

— Наши! Это же наши! Ты слышишь?

— Ано, чую, Катушка, чую! — отвечает Душан. — Это — «катюша». Добре фашиста ты бьешь, Катушка! Так их, так! Молодчина! — Он подхватывал Катю на руки и кружил, кружил. А Катя смеялась счастливым, благодарным смехом.

— В нашем доме будут большие светлые окна, — говорил он ей. — И нашу дочь мы наречем ако тебя — Катушка.

— А сына — Душан! — отвечала Катя и целовала его в плечо. Она доставала ему как раз до плеча.

Им было радостно. Все у них впереди. Порою даже казалось, что войны нет, что победа уже наступила.

Но война шла. Когда через неделю они возвращались в свой партизанский отряд, той деревни уже не было. Ее сожгли фашисты: за связь с партизанами. Позже они узнали, что это случилось во время свадьбы. Сожгли дотла, «на погребу».

Отсюда, сверху, деревня зияла черным провалом. А вокруг, словно пена по краям страшно черного озера, цвели яблони и груши…

Душан поднял свою палку, встал, набрал в легкие побольше воздуха. Путь был тяжелым. Он знал, что это — последнее его восхождение. Но он дойдет. Должен дойти…

Он до сих пор не понимал, как это случилось. Бой уже кончился. Катя помогала санитарке перевязывать раненых.

— Катушка, ходь сюда, — позвал Душан, когда она освободилась.

Он взял ее за руку. Вместе они сбежали вниз, к небольшой поляне у ручья. Душан разгреб траву — в ней алели два красных цветка.

— Позри — квети. Это — тебе, Катушка, — сказал он и хотел сорвать для нее цветы. Но Катя запротестовала:

— Не надо, пусть растут.

Она наклонилась к цветку, притронулась к нему губами. Рядом села бабочка.

— Позри — бабочка! — воскликнула Катя.

— Ано, мотыль, — подтвердил он.

— У нас тоже есть такое слово — «мотылек».

Душан стоял над ней, выпрямившись во весь рост, любовался ее искрящимися на солнце, рассыпанными по плечам волосами. Вдруг Катя поднялась с земли, повернула к нему лицо, хотела что-то сказать, и тут… Душан не слышал выстрела. С ее губ сорвался легкий звук — не то вздох, не то еле слышный крик… Руки упали ему на плечи — будто обнять на прощанье хотела…

В глазах удивление: «Что это?… Не может быть!..»

Он прижал Катю к себе.

— Катушка, Катушка! Что с тобою?

Катя медленно опускалась на землю.

— Катушка, Катюша, — не верил Душан. — Катя, Катушка!

Война считала последние дни…

Дорога круче взяла вверх. Последние метры. Душан уже не передвигался, а лишь подтягивал к палке ноги. Смеркалось, когда он дошел до небольшой поляны у ручья. Там, у вечно журчащего ручья, стоял серого гранита обелиск. Над ним отцветала яблоня, посаженная Душаном в том же, сорок пятом. Он сел на большой камень под деревом — рядом с Катей, прикрыл глаза.

«Теперь наконец отдохну…»

В некотором царстве…

…Вы слушаете? Так вот. В этом самом царстве, в этом государстве жила-была принцесса. Красивая-прекрасивая. И умная-преумная. Только ей никак не удавалось поступить в институт…

Сережа, вынь палец из носа…

Ну вот. И она была исключительно доброй. Очень-преочень. Только никто этого не ценил. И даже когда она стала воспитательницей сада… вот как я у вас…

Сережа, оставь в покое Ирочкино ухо…

Особенно невзлюбила ее эта ведьма Зоя Тихоновна. Она считает, что принцесса работает здесь ради стажа. Ну, черт с ней. Так вот. В этом самом царстве, в этом государстве…

Сережа, перестань отвинчивать хвост у обезьяны…

И вот настал тот день, когда эта принцесса полюбила прекрасного принца. Об этом, конечно, никто не догадывался, кроме самой принцессы. Ну и принца, конечно.

Но принц оказался порядочным подонком. Он искал себе невесту с приданым. Ну, понимаете, чтобы все сразу. В готовой упаковке. И квартира, и «Жигули», и зарплата родителей…

Сережа, стань в угол. Ладно, не становись. Последний раз предупреждаю…

Так вот. Принц этот, подонок то есть, был, несмотря ни на что, очень красив. И принцесса, несмотря ни на что, его очень любила. Очень-преочень. А он только изображал. Непонятно? А ну-ка, Сережа, изобрази что-нибудь. Например, собачку. Ну разве это собачка? Это же ласточка. Нет? А при чем тут дерево? Ах, это собачка возле дерева? Что? Возле каждого дерева собачка изображает ласточку? Понятно…

Так вот. Жили они, были. Ну-ка, кто? Старик со своею старухой. У самого синего моря. Какого моря? Синего…

Вон опять Зоя Тихоновна идет. Опять наша группа последней на мертвый час явится. Да нет, умирать никто не будет. Просто поиграем в уставшие игрушки. Ирочка будет Дюймовочкой, Игорь — Буратино, Сережа… Ты кем хочешь быть, Сережа? Оловянным солдатиком? Прекрасно! Только выбрось этот булыжник. Что значит не булыжник? А что? Пистолет? Но у оловянного солдатика было ружье. Зачем тебе пистолет? Ах, убивать врагов… Каких? У нас нет врагов. Сплошные друзья. Исключительно хорошие люди. Нет, Зоя Тихоновна не враг. Просто у нее случайно линейка из рук вырвалась и стукнула тебя по голове.

Так вот. И принц этот в довершение всего еще играл на ударнике. Ну просто обалденно играл… Да нет, Зоя Тихоновна ударник труда, а это такой музыкальный инструмент…

Ну вот, и что же ей делать? Принцессе этой. Не знаете? Я тоже не знаю. Потому что это ради него она хочет поступить в институт. Ради него она научилась играть в теннис, изучает испанский и занимается каратэ…

Сережа, почему ты не слушаешь? Разве я неинтересно рассказываю? Ах, ты не любишь сказки про принцесс… Про кого же ты любишь? Про собак. Нет, я не знаю сказку про собак. Но я прочту и тебе расскажу. Почему ты думаешь, что обманываю? Ах, мама тоже обещала? Значит, расскажет, раз обещала. Мамы не обманывают. Да ты что, малыш, ну как же так можно? Конечно, она придет. Обязательно придет. Вот кончится эта неделя, и она придет. Вот увидишь. Честное… Что, уже говорила? Когда я это говорила? Ах, на той неделе…

Ну, не плачь, малыш, не плачь! Разве солдатики плачут? Ведь ты же стойкий, оловянный… Нет, то не твоя мама. Что? У твоей мамы тоже синий плащ? А это — голубой. Это Ирочкина мама. А твоя придет завтра… Ну, послезавтра, в воскресенье. Нет, позапослевчера было не то воскресенье. То было плохое воскресенье, это будет лучше, вот увидишь…

Ну, давай вытрем слезы. Где у нас платочек? Вот видишь, какой мама тебе красивый платочек дала. Не мама разве? А кто? Тетя Клава? Ну, значит, и твоя мама придет. Возьмет своего Сереженьку на руки, прижмет к плечу и понесет далеко-далеко. В тридевятое царство, в тридесятое государство. А там… Что? В Мытищи автобусы ходят? Ну вот видишь! Значит, придет этот прекрасный принц в Мытищи, сойдет с автобуса… Да нет, не тот принц, а этот. То есть ты, Сереженька. Ну почему же ты «не прекрасный». Ты очень прекрасный мальчик. А вырастешь, будешь отличным парнем. Нет, не как тот принц, ты будешь намного лучше. Ну, конечно, скажу это твоей маме. Обязательно скажу. И мамочка возьмет своего Сереженьку на руки и понесет его домой. Уложит его в кроватку… Да, вот так: ложись, малыш, ложись… Укроет его одеялом и станет рассказывать своему Сереже сказку. Про принца и принцессу. Ах, не хочешь про принцессу? А про кого? Про собаку. Ладно, давай про собаку.

Так вот. В некотором царстве, в некотором государстве, жила-была собака. Она была красивая-прекрасивая…

Спи, малыш, спи…

А потом изучу испанский

— Ма, где мой циркуль? Ты слышишь? Ну где, где мой циркуль?

Конечно, не слышит. Болтает по телефону. А дверь закрыта, значит, с ним. Очень хорошо. Просто замечательно! У нее есть Он. Пять с плюсом. И что же она ему спешит сообщить?

— Нет, сегодня не смогу… никак… не получается…

А что у тебя получается? Что ты вообще смогла в этой жизни?

Врываюсь на кухню, начинаю греметь посудой, хлопать дверцами шкафов, ящиками. Потом заявляю: «Мне нужен телефон».

— Ну, пока, Оль. Тут Юльке телефон понадобился.

«Оль»! За дурочку меня принимает! Думает, не понимаю, что следует читать «Олег». Маленькой меня считает!

— Пока! До завтра… — и торопливо вешает трубку. И немедленно начинает суетиться на кухне, изображает категорическую занятость и озабоченность. А в глаза не глядит. Значит, правильно: никакая не «Оля». Значит, Олег.

— Что тебе сегодня на третье приготовить, доченька? Компот или кисель? — спрашивает так ласково, так заботливо, будто это единственная цель всего ее существования — приготовить мне третье.

— Чай, — отвечаю коротко и ухожу из кухни.

За спиной раздается оглушительный треск, она сваливает в мойку ложки и вилки, не мытые с завтрака. Намек и укор: могла бы, мол, хоть в воскресенье помочь матери.

Иду в свою комнату, врубаю магнитофон.

Мама любит свою дочь,

Папа любит свою дочь… —

уверяет меня приятный баритон, сопровождаемый шипением некачественной пленки в моей «Астре». В нашем классе у всех исключительно «Соники» да «Панасоники». А Нонка Чачанашвили, или Чача, как-то принесла на один из наших «огоньков» серебристо-белый стерео с двумя кассетами. Балдеж! Последний писк! Только у меня и у Вовки Беликова «Астра». Вовкина мать тоже не может разориться на что-нибудь более современное.

Не катайся на тонком льду, детка!

Не катай-айся!.. Не ходи… —

предупреждает меня тот же баритон. «Ладно, не пойду», — обещаю ему и перекручиваю пленку вперед, уж больно заунывно увещевает. Учит, предупреждает. Все считают своим долгом меня чему-то учить, от чего-то предостерегать. Ребенком считают. «Какой у вас очаровательный ребенок!» — воркуют мамины знакомые. На что я отвечаю: «Не правда ли, я прелесть?» И они замолкают.

А Сан Саныч из АПУ, который раньше вместе с матерью в одной группе работал, вообще пополам сложился, когда на очередное «детка, угостись шоколадкой» я ему ответила: «Ненавижу шоколад. И вообще на Востоке „детки“ моего возраста уже своих деток имеют. Литературу читать надо!»

Ой-ой-ой, беби, не ходи, беби!..

Опять двадцать пять! Тоже мне — модерновые ансамбли! Перекрутила пленку еще дальше.

Беги, беги скорее! Беги, беги, как черт!

Это уже лучше. Темп что надо! Ритм и темп! Скорость, скорость. «Больше скорость — меньше ям». Раз, два… Блеск песенка. Полный отпад! И эта тоже ничего:

…Вот ты идешь, вся длинноногая, длинноволосая.

И все оглядываются на тебя…

И на меня тоже все оглядываются. Не только в школе, внимание наших желторотиков мне даже не льстит. А вот в большом мире — в метро, на рынке или в магазине… Смех берет, когда какой-нибудь взрослый верзила ни с того ни с сего вдруг споткнется на ровном месте и замрет, словно по команде: «Руки вверх и ни с места! Стреляю без предупреждения!» — и лицо станет глупым-преглупым.

Все говорят, что я выгляжу старше своих четырнадцати. «Развита не по годам». Это потому, что я занимаюсь спортом. И читаю много: ничто так не развивает, как чтение художественной литературы. И не какие-нибудь там программные песни о Соколах-Буревестниках, а, скажем, «Универмаг», «Змеелов», «Челюсти». И газеты читаю. Потому что человек без знания текущих событий все равно что слон без хобота. Или кот без усов.

Беги, беги, как черт!..

— На-ка, выпей, — входит в комнату мать и протягивает стакан с гранатовым соком. На ее ладонях багровые потеки: чтобы сберечь витамины, мать выдавливает гранат руками, через марлю, а косточки потом еще сама долго обсасывает.

— Поставь, выпью потом. Лучше скажи, в чем мне сегодня идти в секцию? Опять в этой дешевке? Джинсы называются!

— Чем они тебя не устраивают? Хорошие, модные джинсы.

— Модные?! Кто тебе сказал? Ты приди в наш класс. Я тебе покажу, что такое модные.

Джинсы, по правде говоря, мне не очень нужны, плевала я на моду. Но мне нужно, чтобы Ширя-штык не очень из себя воображала.

— Мы же тебе только что пальто купили. Сама понимаешь…

— Понимаю…

Мне вдруг стало жалко мать: стоит у двери с этой жалкой каплей витаминов, с перепачканными руками и оправдывается, как опоздавшая на урок школьница. Если разобраться, разве она виновата, что у нее такая маленькая зарплата? Она честно иссушала свои мозги целых пятнадцать лет: десять в школе и пять в институте. В результате — диплом инженера и сто десять рэ в месяц. Потом много раз и в течение многих лет повышалась: на всяких там курсах, в народных университетах. Заработала себе хронический гастрит, очки и прибавку на двадцать рэ. Всего 130 с какими-то там подачками в виде премий, прогрессивок, если проект идет по графику. Абзац! Полный вперед!

Нет, я не такая дура, я пойду на загранку. Добьюсь! Английский я уже лучше нашего тичера знаю, сейчас вот французский начала, а через годик займусь испанским или итальянским. Буду, как Чачина мать, привозить серебристо-белые стерео и одевать свою дочь в самые модерновые джинсы. Или сына. Но не так, чтобы всю жизнь на мелочах экономить, а в конце каждого месяца копейки по карманам собирать. И жалко оправдываться перед дочерью, что не можешь.

Но что-то мешало мне пожалеть мать до конца. Сама не понимаю что. Может, ее взгляд, обращенный не на меня, а куда-то через окно, на заснеженные деревья во дворе. Может, ее вид — слишком отрешенный, слишком далекий и от этой комнаты, и от моих джинсов, и даже от стакана с соком, который она держит в руке.

Все в ней — от волос, повязанных зеленой косынкой, до зеленых войлочных шлепанцев с истертыми напрочь задниками — излучало какую-то мягкость, умиротворенность. Словно она была всем довольна в этом мире: и зарплатой, и жизнью. «Из-за него, Олега», — вычислила с компьютерной точностью и сказала:

— Нечего было детей рожать, раз не можете их как следует одеть, — а про себя подумала: «И воспитать». — Таким родителям вообще нужно запретить иметь детей.

Мать отвела взгляд от деревьев, подняла на меня глаза. В них не было ни гнева, ни возмущения. Спокойно подошла к моему столу, поставила на него стакан, повернулась и направилась к двери. Плавно, неторопливо, словно во сне.

Для меня всегда было загадкой, почему мой отец, отчаянный гонщик, чемпион многих республиканских и союзных первенств, который больше всего на свете любил бешеную скорость и сам был сплошная скорость, выбрал себе в жены такую медленную в движениях и действиях жену. «Жена замедленного действия», — определила я, когда дверь за нею закрылась. Впрочем, она тут же открылась снова. Мать, наверно, решила, что непедагогично уходить, не сказав ни слова своей дурно воспитанной дочери. Советской школьнице к тому же. Ну-ну, давай повоспитывай.

— Почему у тебя такой мелкий замах, Юлька? Все только джинсы, джинсы… — спросила без всякого любопытства, все с тем же сонным видом. — Слишком низкий у тебя подскок, Юлька.

— А у тебя высокий? Ну валяй, порассуждай о высоком. Высокое сейчас в цене. Только все эти рассуждения сломанного карандаша не стоят!

Мать стояла и смотрела на меня во все глаза. В них появилось что-то похожее на испуг. И растерянность. Ну совсем как школьница, которая ждала, что ее похвалят, а вместо этого получила щелчок по носу.

Но боится она не меня, а того, что ей придется выйти из своего блаженно-сонного состояния и что-то предпринять.

— Что ты говоришь, Юлька?

— То, что есть на самом деле. Ты со своими идеалами многого добилась? Или можешь что-то изменить, на что-то повлиять в этой жизни? Ты ведь даже рощу не могла спасти. Тоже мне — главный инженер проекта!.. — Мать слушала очень внимательно, не перебивала. — «Проект по озеленению», так, кажется, называется? А вы чем занимаетесь? Вырубаете, так ведь? А потом снова насаживаете, «озеленяете», верно?

— Нет, неверно. — Она подняла руку к вырезу кофты, намотала на палец цепочку, единственная золотая вещь в нашем доме, свадебный подарок отца. — Не совсем верно, мы вырубаем только то, что мешает застройке.

— А роща? Кому она мешала? Стояла себе, распускала сережки каждую весну, а вы пришли и распорядились.

Мать опустила голову, посмотрела на цепочку, на свою руку. Увидела, что она вся в багровых потеках от граната. Послюнявила палец и стала их стирать.

— Понимаешь, — произнесла своим напевным голосом, — проект был уже утвержден. А роща действительно выступала. Нельзя же было из-за нее петлять: людям нужны кратчайшие пути между микрорайонами.

— Выступала! Ах, глупая, глупая роща! Сама виновата: не выступай! Так по-вашему? — Я пыталась поймать ее взгляд, но не могла: он был сосредоточен на багровых пятнах на ее запястье. Они не оттирались, только немного побледнели, расплылись разводами по руке. — А помнишь, какие там дубы были? А березы с бело-розовой корой? Ты же сама говорила, что такие только во сне увидеть можно, помнишь?

Я-то помнила. Все помнила…

Вокруг все такое белое, такое ослепительное. И снег, и стволы берез под солнцем. Глубокая лыжня, а впереди отец. У него, разумеется, не хватает терпения плестись вместе с нами. Его высокая фигура быстро удаляется, мелькает в полосатой тени деревьев и неожиданно исчезает. Потом так же неожиданно появляется и так же стремительно несется нам навстречу.

А потом — привал. Всегда в одном и том же месте: на небольшой поляне с молодыми пышными елками по краю. Три пенька от спиленных берез, на которые мы рассаживаемся, на разную высоту поднимаются над снегом. Один повыше и потолще, другой пониже и потоньше, а третий совсем малютка. «Вот тот, самый большой — папа, этот — мама, а этот — их дочь», — объясняет мне, и я уточняю: «Значит — я, ты и папка. Да?» — «Да, Юлька, совершенно точно: святая троица». — Отец подхватывает меня с пенька и подбрасывает вверх. «Осторожно, лыжи! — кричит мать. — Покалечишь ребенка!» Но отец ловит меня и держит на вытянутых руках. Я вижу запрокинутое вверх лицо, глаза, черные, как его куртка, и такие же черные волосы.

Болтаю ногами, и лыжи в конце концов слетают. Вместе с валенками. Отец сует мои ноги в голубых вязаных носках в карманы своей куртки. И вдруг резко откидывает тело назад, почти горизонтально. «Держись! — командует. — Вираж! Два трамплина и два поворота!» — и отпускает руки. Немедленно хватаю его за уши и, вцепившись в них, как в руль, чувствую себя на его крепкой груди, словно на сиденье «Явы», готовой понестись в бешеный кросс. Быстрее, еще быстрее! «У-у-у, — изображаю гул мотора. — Больше скорость — меньше ям!» — ору в отупелом восторге, а отец хохочет: «Молодец, дочка! Верно! Из тебя выйдет отличный гонщик!»

«Сумасшедшие! Что отец, что дочь!» — ворчит мать, а на лице улыбка.

Потом отец выпрямляется, вынимает мои ноги из карманов, сует их в валенки: «Все! Финиш! Приз газеты „Лесной гудок“ вручается Славиной Юлии Игоревне»… — «Еще! Еще!» — требую у родителя, зная, что мне невозможно отказать.

Пьем горячий чай из термоса и едим бутерброды. А когда оставляем поляну, на ней, рядом со «святой троицей», остается надпись, сделанная лыжными палками на снегу: «Игорь+Ира=Юлька-капризулька».

…И та же роща пять лет спустя. Мы с матерью идем проселочной дорогой, а вокруг нас березы с бело-розовой корой. Их стволы, высвеченные весенним солнцем, слепят глаза. Земля, покрытая прелыми листьями, мягко продавливается под ногами. Вдруг мать замирает, крепко сжимает мне руку: «Видишь?» Между белых стволов мелькает что-то рыжее. Лиса! Прочерчивает огненный след и скрывается в чаще. Словно факелом за березами провели. Срываюсь с места, бросаюсь следом. Зря, конечно, любая пятиклассница на моем месте поняла бы: все равно не догнать.

В руках матери лист бумаги. На нем точки: деревья. Те, которые надо вырубать. И разные линии, показывающие, где пройдут коммуникации.

«Ма, неужели роща скоро исчезнет? И ее уже никогда-никогда не будет? А куда же пойдет лиса?» — дергаю ее за рукав, «Нет, дочка, не исчезнет. Мы боремся. Думаю, отстоим!» — обещает мать. Я запрыгала, захлопала в ладоши. Верила: раз мать сказала, значит, так оно и будет.

Обманула. Не отстояла.

Почему? Не те слова говорила? Мне казалось, будь я на ее месте, я бы доказала. Я бы пошла к самому главному начальнику, взяла его за руку и повела в эту рощу. И, потрясенный невероятной красотой, он долго стоял бы, сняв дорогую ондатровую шапку, со слезами на глазах. И он отменил бы все свои варварские приказы…

Но мать не смогла. «Эх, ты!..» — сказала я ей.

— Проект был уже утвержден, — повторила она. — Все непросто, дочка. Вот вырастешь — поймешь…

— Не хочу понимать! Не желаю!

— Люди получили жилье. Тысячи квартир. При таком огромном строительстве нужно чем-то жертвовать.

— Нужно? Кому? Ты же сама говорила, что это не строительство, а расселение. Говорила или нет? — Я видела микрорайон, который строится на том месте. Скучные, худосочные многоэтажки с крохотными заморышами-балкончиками. — Строители!

— Роща все равно бы погибла, лес не выдерживает соседства с жильем. Видишь тот засохший дуб против дома? А ведь его оберегали, обходили во время стройки.

— Да, не выдержал. Даже дуб…

— Ой, горит!.. — Мать бросилась в кухню, откуда валили, обгоняя друг друга, клубы удушливого смрада. — Надо же, вся картошка сгорела! — пожаловалась беспечно и весело. Похоже, она безумно обрадовалась возможности убежать на кухню. Ну нет, от меня так просто не отделаешься!

— Ма, дай мне трешник! — кричу в сизый дым.

— Для чего тебе столько? — ахает мать, появляясь в дверях. В руке у нее большой кухонный нож, на глазах слезы. Лук, наверно, резала.

— Для самоутверждения. Ребенок должен иметь карманные деньги. Чтобы не быть в стороне.

— В стороне от чего? — Тыльной стороной ладони она размазывает по щекам слезы. И часто-часто моргает. Только и может — слезы размазывать. Где ее характер? Вот и отца проморгала. И нож в ее руке как ружье у зайца. Абзац!

— Прессу читать надо! Там все черным по белому написано: в современном товарообменном обществе, где все продается и покупается, ребенок тоже должен покупать. Чтобы у него не развился комплекс неполноценности… Можешь не три, можешь больше…

— Больше не могу. Откуда? — заволновалась всерьез.

А что ты вообще можешь? Обидеться на меня как следует и то не можешь…

Мать лезет в шкаф, долго роется там, наконец вынимает аккуратно расправленную зеленую бумажку.

— Вот, — говорит торжественно и протягивает ее с таким видом, будто бриллиантами одаривает. Повернулась и пошла прочь. Не желая ни спорить, ни доказывать… Нет уж, голубушка, так дело не пойдет… Подумаешь, трешник дала, и что, я должна низко кланяться?

И вот тут-то в приоткрытую дверь в ванную я увидела ее, мою замечательную голубую шапку из пушистого мохера. Замечательным в ней было то, что она абсолютно мокрая. Шапка мирно висела на веревке, приколотая двумя пластмассовыми прищепками, и не подозревала о том, как кстати попалась мне на глаза.

Я сорвала ее с прищепок и понеслась в кухню.

— Ты ее намочила?

— Не намочила, а постирала. Сколько ж можно в грязной ходить?

— А кто тебя просил? В чем мне теперь прикажешь на секцию идти? В чем?

— У тебя есть меховая.

— Я ее не терплю, ты это знаешь.

— Ну давай, я ее быстренько над газом посушу, — засуетилась мать, снимая с горелок кастрюли. — Она моментально высохнет!

— Не высохнет. Не ври! Все вы заврались.

— У тебя же еще полтора часа.

— Мне сегодня раньше.

— Надень мою. Она теплая, тебе идет…

— Нет, я надену эту! И только эту! — И натянула мокрую шапку на голову.

— Юлька, ты с ума сошла! Мороз пятнадцать градусов, а ты…

Ага, струсила! Испугалась. Я схватила свою спортивную сумку «Адидас», сдернула с вешалки куртку и — привет! Бегом по лестнице, и бегом по улице. Едва успела спрятаться в соседнюю подворотню, как из подъезда выскочила мать — пальто нараспашку, шапка в руке. Метнулась налево, направо. Потом бросилась к автобусной остановке. Проснулась наконец! Ничего, пусть поищет! Пусть хоть о чем-то всерьез подумает.

Я спокойно вышла проходным двором на соседнюю улицу.

Ну вот, теперь мокрую шапку можно в сумку, а на голову натянуть капюшон от куртки. Я же не такая дура, чтобы по собственной воле менингит схлопотать.

Не успела завернуть за угол, как услышала сзади чье-то сопение. «Вовка? — спросила, не оборачиваясь. — Опять у дома караулил?» Сопение стало более сосредоточенным, Вовка думал. Но сказать так ничего и не сказал. Молча потянул с моего плеча «Адидас» — Вовка Беликов мой портфеленосец. У всех наших девчонок есть свой «лыцарь». Но, в отличие от всех, я Вовку не выбирала, он сам ко мне прилип. Мне ведь все они до лампочки. А этот хоть молчит. Сопит, правда, чересчур громко. По этому сопению мать безошибочно его определяет, когда он молчит в трубку. Вообще Белик очень смешной. И фамилия у него словно специально подобрана, — лицо Вовки даже на морозе не покраснело. Уши покраснели, а лицо — нет. Эти красные уши оттопыриваются почти под прямым углом. И кажется, что голова у Вовки крылатая: два алых крыла по обе стороны абсолютно белого лица. Белик здорово использует преимущество своих торчащих ушей: поношенная кроличья шапка, вероятно, с родительской головы, чувствует себя на них уверенно, как всадник в седле, и не сползает на нос. Так что Вовка может даже видеть.

Белик мечтает стать мотогонщиком, видно, хочет сделать мне приятное. «Зря, — говорю ему. — Будешь попусту рисковать жизнью. Иди лучше в бокс. Там хоть учат сдачи давать». Но Белик не слушает. А сама я хожу в секцию фехтования. Там тоже учат давать сдачи. «Шаг! Выпад! Коли!» В этой жизни надо уметь давать сдачи.

И еще я терплю Вовку за то, что он не предатель. Не то что близнички Ширяевы. Если класс решит: «контрольную не сдаем» или «айда с физкультуры на мультяшки» — Шири ни за что не поддержат. «А мы не пойдем!» — пропищат дружным дуэтом. Еще и нашей химозе наябедничают.

А Белик — нет. Вот и сейчас. Видел ведь, куда я побежала, а матери не выдал. На него можно положиться. «А это сейчас так редко», — как пишут в газетах.

Возьму и скажу ему, какой он надежный, какой замечательный человек. Пусть знает, что порядочность иногда ценится в этом мире. И надо сказать именно сейчас. Потом может быть поздно. Я-то знаю, что такое запоздалая информация…

…Серый зимний день. За окном воет ветер. Мы с матерью сидим за одним столом: я — над уроками, она — над проектом. «Ма, папа скоро приедет?» Отца нет целую вечность. «Не знаю. Он — на сборах», — объясняет мать.

И вдруг слышу — кто-то вставляет ключ в замок. Срываюсь с места, бегу в коридор. Так и есть — отец! «Папка! Папка! Наконец-то!» Отец подбрасывает меня под потолок, ловит и держит на вытянутых руках. Я запоздало взвизгиваю, хватаю его за волосы, такие густые, что даже снежинки не успели растаять. Отец опускает руки, прижимает меня к себе. Его кожаная куртка пахнет морозом, бензином и чем-то еще родным и приятным. «Ма, ма, ну скорее же! Ну ведь папка приехал», — кричу во все легкие.

Но мать не торопится. Выходит из комнаты и останавливается на другом конце коридора. Молча глядит на отца и только все туже натягивает на плечи свой белый оренбургский платок. Отец тоже молчит. Тоже смотрит на нее. А потом почему-то опускает глаза…

А вскоре опять исчезает. В то лето на дачу мы не поехали. Мать сказала:

— Твой отец, Юлька, больше не приедет.

— Как это «не приедет»?

— Так… Нет у тебя больше отца.

— Как это «нет»?

До меня не сразу дошло, что отца я больше не увижу. А потом дошло:

— Погиб?

— Да… Погиб во время кросса, — выдавила из себя мать.

Я убежала и заперлась в своей комнате. Целый день мать не могла ко мне достучаться, а к вечеру сломала дверь. Говорят, у меня началась сильная лихорадка, хотели положить в больницу. Но мать не дала. Сама выходила.

Когда поправилась, я часто вспоминала эти слова — «погиб во время кросса». И даже чуточку гордилась, потому что это звучало почти как «погиб смертью храбрых». А оказалось — мне соврали. Обманули и предали. И узнала я об этом только полгода спустя. И не от матери, не от кого-нибудь из близких. А от одной из близничек. Когда Ширя-штык подстерегла меня по пути в школу. «Ой, что я знаю! Что знаю! Я знаю, с кем он тогда был!» — «Кто „он“?» — не поняла я. «Ну, твой отец». — «Когда „тогда“?» — «Ну, в то лето. В Гагре. Он был с моей двоюродной сестрой Танькой».

— Врешь! Он погиб геройской смертью.

— Сама врешь! — надула губы Ширя-штык и заторопилась рассказать мне то, что удалось ей подслушать: отец не разбился на своей «Яве», но попал в аварию. В горах, на извилистых Кавказских дорогах. И приехал туда он не на сборы, а для того, чтобы показать Таньке, манекенщице из Дома моделей, систему ресторанного обслуживания в солнечной Грузии. Таньку выбросило с заднего сиденья на развесистую крону какого-то дерева, и она отделалась легкими ушибами. Отец пострадал больше. Долго лежал в больнице, но теперь уже все в порядке. Здоров, живет с молодой женой Татьяной в той же Гагре.

— Танька пишет, что он стал пить. «Но я его отучу…»

Ширин острый, как штык, нос дергался от удовольствия. Ох, как мне хотелось съездить по этому противному длинному носу, расплющить его, вбить его в ее противное лицо, чтобы он уже никогда, никогда в жизни не торчал и не дергался. Расколотить, расколошматить всю ее отвратительную прыщавую рожу.

Но я сдержалась.

— Врешь, — сказала ей холодно. — Мой отец погиб во время ралли. В Индонезии, близ вулкана Килиманджаро.

— Врешь, Килиманджаро в Африке, — ее узкие глазки сделались еще уже.

— В Индонезии тоже есть, надо бы знать. Недаром у тебя по географии сплошные пары с натяжкой… — мне даже удалось усмехнуться. — Отец был лидером международных соревнований. Но один из иностранцев, Ли-Чхи, кажется, сделал завал. Отец через него перескочил, но его стало крестить на колее. А потом подсекло на льду. Слетела цепь, и его поволокло, мотоцикл впереди, а он под ним, на льду…

— Врешь! — завизжала Ширя-штык, — в Индонезии — и лед?! Врешь!

— Дура! Это же международные соревнования, искусственный лед. Специально сделали. Чтобы повысить степень сложности.

Я вынуждена была выворачиваться и терпеть перед собой эту мерзкую мордофизию. Все потому, что они мне ничего не сказали. Ни мать, ни отец. Ведь он мог бы прийти, взять меня на колени: «Понимаешь, Юлька, так уж получилось: крутой поворот». И я бы все поняла. И может быть, даже простила. Ну пусть не сразу, потом… Во всяком случае, это было бы честно. И достойно лучшего гонщика. А не так унизительно, как теперь…

— …а еще там было два трамплина и два поворота. Его подсекло на последнем круге, бензин из бака вылился прямо на отца. Одежда на нем воспламенилась от случайной искры, и в считанные минуты его не стало, — продолжала я разворачивать перед Ширей картину его геройской гибели. Ширя и не верила, и в то же время верила, стояла и обалдело хлопала своими щелочками. — А прах, по его желанию, развеяли в море, а часть утопили в реке. В этой… Гвадалквивир.

— Врешь! — завизжала Ширя-штык. — Гвадалквивир в Испании. Еще песня такая есть!

— Ну и что? В Испании, конечно. В Андалузских горах. Отец всегда любил Андалузские горы. Посмертно его наградили орденом Почетного легиона. А нам с матерью до сих пор поступают соболезнования от друзей и знакомых покойного со всего мира. В частности, из штата Вирджиния. Вчера, например, принесли конверт с королевской печатью…

— Врешь! Все врешь! — Ширя вопила на всю улицу.

— …на английском языке. В письме, в частности, говорится: «Dear Mrs and Miss Slavin, I was so very shocked to hear of the sorrow that has come to yоu…» Понятно? Нет? Ладно, скажу то же самое по-французски: «Моn chere ami, Юлька! Je suis tres heureux… нет, tres malheureux…» Теперь ясно? Опять нет?! Тупая же ты, Ширя! Ладно, переведу. На нашем родном языке это значит, что ты, Ширя, подлая врунья. Нахалка и врунья! Теперь поняла?

Я повернулась и твердо пошла прочь.

Мать до сих пор не подозревает, что мне все известно. Если бы она только знала, как трудно мне было не расцарапать Шире лицо, не размозжить ее гнусную голову. Если бы она знала, что я с честью выдержала эту схватку и вышла победительницей: ведь я отстаивала и ее достоинство.

Но она ничего этого не знала. Продолжает мне врать. И предавать меня. Вначале — отец, теперь — мать. Ну ничего, я им когда-нибудь скажу, все скажу, что я о них о всех думаю. На русском, французском, английском и испанском — на всех языках славяно-романо-германской группы. А если не поможет, то выучу еще и эсперанто, damen it all!

По-английски выругалась, наверно, вслух. Потому что Белик вдруг остановился и уставился на меня во все глаза.

— Прости, Белик, это не тебе. Тебе я хотела сказать… Ты мировой парень, Белик. Знаешь, давай зайдем в магазин. Я вчера там арахис видела, ты его любишь…

Мини-Мила

— Эй, парень, сигаретка есть?

Мини расправляет свои широкие, как футбольное поле, плечи, делает глубокую затяжку и молча в упор смотрит на собеседника.

— Ты что, оглох? — возмущается тот.

Наконец она достает из заднего кармана джинсов сигареты и, презрительно сплюнув, изрекает:

— На, бери. Только я не «он», а «она». — И с нескрываемым наслаждением наблюдает, как до него доходит истина: ее принадлежность к прекрасному полу.

Мнни-Мила была раза в полтора выше самой рослой из нас. И раза в два толще самой толстой. Ее часто принимали за парня, за слишком толстого мальчика. Она не обижалась: ей нравилось ставить людей в тупик. И в то же время Мила считала, что все ее любят. Мы в группе старались поддерживать эту иллюзию. По-своему мы ее, конечно, любили и оберегали. Но это была любовь-жалость, скрывающая собственное превосходство. Мне это удавалось, очевидно, больше других. Поэтому Мила считала меня лучшей своей подругой. Только мне доверила она то, что так старательно скрывала от остальных сокурсников: ее мать вовсе не какая-то шишка в министерстве, как знал с ее слов весь институт, а скромная труженица полей где-то в средней полосе России. Здесь, в Москве, Мила живет у своей больной тетки, которую она буквально носит на руках: в туалет, в ванну, на прогулки. Благо, бог силы дал. А все думали, что она беззаботно живет отдельно от родителей, которые снимают ей частную квартиру — одета она была все же о’кэй!

Разумеется, никаких авторитетов для Мини не существовало: ни возрастных, ни должностных. Ей, например, ничего не стоило в середине лекции встать и пойти к двери.

— Куда это вы, Минина? — недоумевал лектор.

— Вы плохо читаете свой учебник. Мне скучно, — и покидала аудиторию.

Мы аж сжимались на своих стульях: «Ну, он ей припомнит на экзамене! А заодно и нам!» Но ей ничего не было страшно: училась она здорово. В нее вмещалось столько информации, что хватало на весь курс. «Еще бы, такой кладезь», — не переставали удивляться в деканате.

Как-то поручили Миле купить цветов ко дню рождения Оленьки Непесовой. В нашей группе Оленька была самой отъявленной красавицей и такой же отъявленной двоечницей. Она еле-еле переползала с курса на курс. Преподаватели, тронутые ее видом чахнущей мимозы, в конце концов ставили желанные «уды». Родилась Оленька в декабре, в суровую зимнюю пору, когда цветы растут плохо даже в теплицах. Миле пришлось ехать на Центральный рынок. Вернулась оттуда с двумя великолепными букетами гвоздик: крупные, свежие, словно только что с грядки.

— А второй для кого? — поинтересовались мы.

— Для меня, — ответила Мини. — Подарок.

— От кого?

— От него. Я уже купила букет, хотела уходить. И вдруг: «Послушай, дэвушка…»

— Смотри-ка, узнал?! — поразились мы.

— С ходу! Гениальный тип! Полюбил меня пылко и на всю жизнь. Так вот. «Дэвушка, — говорит, — возьми цветы!» Хотела хоть рупь дать — куда там! «Зачем обижаешь, — говорит. — Так возьми!» Ну я и взяла. А что не взять-то?

Мила подошла к пульту управления, который был украшением нашей технологической лаборатории, поглядела на индикаторные лампочки и, ласково глядя на портрет Ползунова, висящий на стене напротив, пророкотала:

— И за что меня все так любят?! — Голос ее звучал немного удивленно и растроганно-радостно.

Однако мы не унимались:

— А дальше что? Взяла цветы — и все?

— И все. Телефон, правда, спрашивал, но так я ему и дала!

— И он тебя отпустил! С цветами и без телефона?

— Попробовал бы не отпустить! — И она расхохоталась.

Заработали двигатели и загудели турбины стендовой установки. Качнулся и чуть не слетел с петли портрет Ивана Ползунова. Глядя на Мини, засмеялись и мы: где уж справиться с такой мощью. Настоящий дизель-электроход «Обь»! В общем, Мила была довольна: и окружающими, и главное, собой. Так продолжалось четыре года. До тех пор, пока она не влюбилась. И надо же ей было выбрать самого красивого студента с соседнего факультета — механического. Наш, экономический, почти полностью девчачий. Мужское начало представлял Дима Корочкин, единственный парень на факультете, он учился в нашей группе. Но Дима не в счет, потому что это был вялый юноша, который все время либо спал, либо хотел спать. Мы, не стесняясь, вели при нем самые женские разговоры, а он вздыхал и говорил:

— Эх, поспать бы недельку без просыпа. А еще лучше — до самых «госов». И проснуться бы сразу с дипломом.

Объекта Милиной страсти звали Романом. Роман Поляков — спортивная достопримечательность мехфака. Он увлекался тремя вещами: футболом, джазом и уходом за собственной внешностью. Ребята из общежития говорили, что каждое утро он по два часа тратил на свой туалет. За счет первых лекций, конечно. «Кавалергард! Аполлон! — заходилась от восторга Мила. — И притом с усами!» Усы и фигура — единственное, в чем природа выразила свое расположение к нему. В остальном… Но до остального Миле не было дела. «Люблю, и все!»

— Выбрала бы кого попроще, — советовала я ей.

— Сердце не блок управления: ему не прикажешь! — отвечала она.

Поначалу, когда Мини обожала его издали, все шло хорошо: Роман ни о чем не догадывался, а она пребывала в состоянии неведомой ей ранее тихой радости, лишь время от времени извергая избыток своих чувств на тех, кто попадал под руку, будь то уборщица, сокурсница или старушка француженка.

Но долго оставаться в неизвестности она не умела. Однажды на институтских соревнованиях по легкой атлетике она, презрев все условности, покинула свое место в первом ряду трибун, перемахнула через барьер и, прошагав по зеленому полю через весь стадион, подошла к команде спринтеров, которая заняла надежное последнее место. Букет алых роз Мини вручила их капитану Роме Полякову. Стадион взревел: кто аплодировал, кто свистел. Мы орали:

— Дура! Зря-а!

Не помогло, наше мнение ее не интересовало.

Роман стал натыкаться на знаки ее любви: то в виде шоколадки, подброшенной в карман его куртки, то пачки дефицитного «Кента», то бутылки кефира, оставленной под его дверью в общежитии. К двадцать третьему февраля Мини подарила ему электробритву с плавающими ножами, ухлопав на нее почти всю стипендию. А к 8 Марта — себя, в разных видах и размерах, целый альбом с тщательно подобранными снимками собственной персоны. Назвала альбом «Хроника любви». Но Роман не оценил.

Однако Мини не собиралась отступать. По ночам она переписывала Полякову лекции, которые тот пропускал. В сессию, заваливая собственные зачеты, составляла конспекты первоисточников, чертила ему курсовые. Она всюду ходила за ним: и в столовую, и на тренировки, и на соревнования.

Уже давно над ней смеялся весь институт:

— Что ты преследуешь его, как тень?

Но насмешки отскакивали от Мини, как вода от раскаленной сковородки.

— Не преследую, а следую, — отвечала она. — И не как тень — похожа я на тень?! Скорее уж как надежный прицеп за самосвалом!

Потом насмешки прекратились. Ей стали сочувствовать.

— Ты Ромку ждешь? — интересовались его однокурсники, видя, что она стоит у дверей их аудитории.

— Кого же еще?!

— Так его там нет.

— Как нет? — не верит она. — Он только что туда вошел.

— И тут же вышел — через окно.

Она не обижалась: отправлялась на поиски. Искала и находила. А если не находила, то ехала в общежитие и ждала там. Часами, днями, сутками. В конце концов Роман сбежал из общежития. Стал пропускать занятия. Мини растерялась, ничего не понимала. «Вы Ромку не видели? Ромку не видели?» — спрашивала всех подряд. А потом пропала. Перестала ходить на лекции. Вначале мы не волновались, решили — перемелется. Но она не появилась ни через неделю, ни через две. Я поехала к ее тетке. Узнала: Мини в больнице. Пыталась покончить с собой. Но ее удалось спасти.

Мини вернулась в институт с невероятным запасом энергии.

— За любовь, девчата, надо бороться, — сообщила нам. — Эта истина открылась мне после встречи накоротке с этой костлявой уродиной.

И она стала бороться. Снова оказалась в больнице: Мини легла «на похудание»! Перед самым Новым годом! Мы договорились, что тридцать первого похитим ее и встретим грядущий год вместе. Возможно, удастся затащить туда и Романа Полякова. Впрочем, насчет Ромки мы сильно сомневались. Но случилось невероятное: Романа уговорить удалось, а Милу — нет: «Пока не похудею, на глаза ему не покажусь. К тому же я Снегурочка».

Насчет Снегурочки — ни капли вранья. Среди тамошних пациентов Мини оказалась самой стройной, самой изящной, и ее избрали на эту ответственную роль. Всю новогоднюю ночь в клинике она провела, развлекая, веселя таких же, как она, чья жизнь была подпорчена их собственным весом. В паре с ней, в роли Деда Мороза, выступал самый тонкий из Гаргантюа мужского отделения. Целый месяц Мини, которая, кроме Ромки Полякова, больше всего на свете любила хорошо поесть, жила на отварах мочегонных трав и слабительном. Нам доверительно сообщала: «Во имя высокой цели, девицы, можно и не то вытерпеть!»

Зато, когда выписалась, мы ахнули: у нее появился даже намек на талию. Она срочно села ушивать свои безразмерные джинсы.

— Ну сейчас мы сделаем из тебя Джину Лоллобриджиду, — сказали мы ей.

Раньше ее щеки почти полностью закрывали ее глаза. Мы никогда не знали, какого они цвета. Теперь оказалось — серые, огромные. Заставили сделать модную прическу. Слегка подкрасили ресницы, положили на веки тени. Единственное, от чего мы не могли ее отучить, — это от курения.

Мила глянула в зеркало и обомлела: «Ну все, Ромка — мой».

Тут неожиданно вступила Оленька Непесова:

— Романа оставь в покое. Он занят, — вяло прошелестел ее голос.

— Занят?! — возмутилась Мини. — Что он — стул, что ли? Нет? Ну я так и думала.

И Мила не отступила. Отступил Ромка. Во всяком случае, он перестал от нее убегать. Милостиво разрешал поправить галстук, завязывать шарф и расчесывать усы.

Когда Поляков заболел с температурой под сорок, Мила трое суток дежурила у его постели в общежитии, кормила с ложечки, ставила горчичники, растирала скипидаром поясницу. Однажды она нам сказала:

— Своего сына я назову Алешкой. Алексей Романович! Звучит?

Мы опешили.

— А если будет дочь? — спросили робко и неуверенно, когда к нам вернулся дар речи.

— Будет сын, — подмигнув, заверила Мила. — А второго — Олегом. А третьего…

— Н-да, «есть женщины в русских селеньях…», — процитировала я.

Стали пристально наблюдать за событиями. Но проходило время, а Мила осталась без изменений.

— Да при таких габаритах хоть тройня, хоть секстет — все капля в море, заметно не будет, — прокомментировал кто-то.

— Соврала, — доброжелательно и снисходительно хмыкнула Оленька Непесова. — Не вытянула! Не та высота…

— А вы-то чего? Тоже мне, болельщики, — отвечала нам Мини. — О себе угрызайтесь больше.

Как-то к нам в группу ворвался разъяренный Ромка. Распахнув дверь, он закричал с порога, обращаясь к Мини:

— Ты что по всему институту сплетни распускаешь? Ты что это выдумываешь? Ах ты…

Она повернулась к нему спиной и глядела в окно широко открытыми глазами. Лицо у нее стало белым, как ее водолазка.

Мы замерли, не зная, как себя вести. Но тут проснулся наш вечно спящий Димочка:

— А ну вон! — закричал он ошеломленному Роману. — Не ясно? Вон, красавчик! Вон, джентльмен удачи!

— Да, да, валяй отсюда, — завопили и мы.

Ромка сник и слинял.

Мини в институте больше не появлялась. Я съездила к тетке, но та тоже ничего не знала, кроме того, что Мила уехала куда-то работать.

Года через четыре, в начале лета, я приехала в Рязанскую область изучать опыт известного совхоза. Его директор, как водится, собрал всех помощников, представил нам.

— Вот только главного экономиста нет: в командировке в области. Очень жаль. — Он перевел взгляд с главного инженера на главного агронома, потом на остальных, словно бы ища достойную замену отсутствующему. Нет, не нашел. Развел руками.

После совещания, длившегося до полудня, я пошла посмотреть поселок. Свернула на боковую улочку.

Узкая тропка повела вверх по косогору. В траве что-то шуршало, шевелилось, жужжало… Постепенно исчезли напряженность и суета последних дней, сводки, отчеты, справки, бесконечные совещания. Захотелось вытряхнуть из памяти и всю душную, стеклянно-бетонную громаду нашего главка, где сидишь иногда до отупения.

Густой тягучий аромат раскаленной в жарких лучах зелени — забытый, уходящий в детство запах…

Вдруг мне пришло в голову, что места эти мне знакомы. Мысль смешная до нелепости: в Рязанской области я впервые. Но картина с такой ясностью встала в памяти, что я почти не сомневалась в ее реальности. И этот залитый солнцем, звенящий косогор, и ослепительная гладь реки внизу — словно взмах огромных крыльев, и… у меня аж дух перехватило: вспомнила, что на вершине холма должен стоять большой дом, окруженный садом. Быстро перевела взгляд туда, к вершине — и точно! Он самый!

На веревке, растянутой у самого забора, сушились детские носочки, маечки, полотняные мальчиковые рубашки, маленькие трусики из синего сатина. Все то, что мне не нужно. И никогда уже не понадобится. Потому что в свое время сказала мужу: еще рано. И мой муж легко согласился: «Как хочешь». Мы только немного поспорили, в какую больницу мне лечь: его ведомства или моего.

Торопливо, словно боясь куда-то не поспеть, стала взбираться наверх. Солнце сыпало узорчатыми пятнами сквозь молодую листву вишен. И забор, и трава, и тропинка были сплошь усеяны дрожащим рыжим светом. Солнечные зайчики бежали по платью, по рукам, по лицу, вспыхивая и потухая. И плясали, плясали вокруг, обступая меня пестрой, веселой каруселью. А я все смотрела и смотрела на развешанное на веревке белье…

Справа от дома, в глубине двора, виднелись аккуратные прямоугольники грядок. На одной упругие стройные перья лука, на другой пушистые метелки морковки, на третьей бело-розовыми боками высовывалась из темной рыхлой земли редиска. Дальше еще и еще что-то.

Я вошла во двор. В тени трех берез, росших из одного комля, врыт в землю круглый деревянный стол на одной ножке. Вокруг него — низкие скамеечки из гладких светлых досок. На блестящей белой клеенке в крупную голубую клетку в середине стола — запотевшая литровая банка с молоком, наполовину опустошенная. В большой эмалированной миске — белый рассыпчатый творог. Две русоволосые детские головки низко склонились над столом. Лица были закрыты большими деревянными плошками, из которых ребятишки усердно выгребали остатки. Слышался только частый стук ложек. Рядом со скамейкой, уткнув морду в передние лапы, лежала косматая дворняга. При моем появлении она подняла голову, лениво тявкнула. Малыши тоже глянули в мою сторону. Надо было, наверно, им что-то сказать… Но я не знала что. Мы молча глядели друг на друга. Я уже хотела повернуться и пойти восвояси, как в этот момент послышалось тарахтение мотора и скрип тормозов за спиной. Детей сдуло из-за стола.

— Мамка, мамка приехала! — закричали оба сразу и бросились к калитке.

Обернувшись, я увидела над изгородью пропыленный брезентовый верх изрядно потрепанного «газика». Хлопнула дверца водителя, и из-за машины появилась крупная молодая женщина. Она энергично бросилась к калитке, так что вздрогнула и заходила под легким ситцевым платьем ее упругая грудь.

Оглашая воздух счастливыми воплями, дети с перепачканными ртами неслись к матери. За ними, задрав хвост и истошно лая, бежала дворняга. Все это кружилось, мелькало перед глазами, смеялось, визжало, лаяло. Ребятишки вцепились в ее ноги, с трудом обхватывая их своими маленькими ручонками, — один в левую, другой в правую. Ставя их, как ножки циркуля, мать зашагала к дому, а пес, скуля от восторга, бегал взад и вперед под этой «триумфальной аркой».

— Держись, держись крепче! — хохотала женщина сочным низким голосом.

И вдруг я поняла: передо мною Мила. Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Первой пришла в себя Мила. Полезла обниматься. Во мне что-то хрустнуло, лопнуло и, кажется, сломалось.

— Привет! Откуда и куда? — И, не дав мне раскрыть рта, догадалась: — В правление? Опыт перенимать? — И, кивнув на свою ребятню, улыбнулась: — Ну-ну, перенимай!

— Так это ты главный экономист? — догадалась и я. — Тебя сегодня начальству так недоставало.

— Не только сегодня, — спокойно ответила она. — Меня, между прочим, всегда и всем недостает. Верно, парни?

— Верно, верно! — заорали мальчишки.

— А это, — Мила поснимала детей со своих ног, осторожно поднимая одного за другим вверх, как кубок, — это Алешка и Олежка. И оба Романовичи.

Только тут я заметила, что они, как две горошины, похожи друг на друга, голубоглазые, загорелые, у обоих прямые светлые волосы до плеч. Два эдаких Добрыни Никитича в младенчестве.

— Двойняшки? — глупо спросила я.

— Ага, — рассмеялась она. — Ну, а как у тебя? Небось все о’кэй? Тебя-то любили. Выбор был будь здоров…

Я взяла одного из Романовичей на руки, погладила по голове:

— Кого ты любишь больше всего?

Надеялась, что, как и все дети, он ответит: «Маму». Но ребенок сказал:

— Солнушко.

— Почему?

— Потому, что оно светит. И из него идет тепло.

Мальчуган выскользнул из моих рук и бросился за братом, который направился к клубничной грядке. Мы остались с Милой одни. Она молчала и с любопытством смотрела на меня: что я скажу. Пауза казалась слишком долгой и неуклюжей. Чтобы как-то замаскировать неловкость, я вынула пачку сигарет, протянула ей:

— Твои любимые, «Кент».

— Спасибо, бросила. Как только они родились, — мотнула Мила головой в сторону грядки.

Снова наступила пауза.

— А ты хорошая мать.

— Я, между прочим, и отец неплохой… — И вдруг, ни с того ни с сего, она снова стиснула меня в объятиях: — Как здорово, что ты приехала! Идем, познакомлю тебя со своей матушкой.

Все из-за Верки

Еще не открывая глаз, поняла: что-то не так. Обычно в это время — шум, крики. У соседки Веры что-то там падает, бьется, ее Вовка не хочет просыпаться, одеваться, бежать в садик. И те драгоценные полчаса, которые остаются до звонка будильника, лежишь и злишься, когда же Верка научится собираться на работу бесшумно? Не в отдельной квартире — надо же считаться. И топает, и гремит чем-то, на Вовку орет. Игорю-то что, он на своей стройплощадке такой отборной музыки наслушается, что после этого спит как новорожденный.

А я каждый шорох слышу. «Опять у Верки каша сбежала!» Потому что делает десять дел сразу. Поставила на плиту завтрак, а сама в это время сражается с Вовкиными пятками, они молотят воздух и никак не хотят влезать в тесные колготки. Вовке скоро три, и ноги у него ненамного слабее мамкиных, разъеденных красителями рук — Верка работает на мебельной фабрике.

Наконец раздается смачный шлепок по Вовкиной пухленькой попке, и его заливистый смех тут же переходит в протяжный рев. Верка тоже хороша. То «ах, чьи это пальчики? ах, чей это носик?», то лупит без всякой причины. Нет, я бы своего не так воспитывала. Во всем должна быть умеренность. Система.

Верку бы к нашей Михеевне. Та бы враз научила ее продумывать свои действия. «Корешок бери левой рукой. Правой бери за вторую половинку. Переламывай бандероль… Большим пальцем толкай к среднему…»

Вначале, когда я только пришла в Госбанк, Михеевна сильно действовала на нервы: ну кому приятно, когда у тебя за спиной надсмотрщик стоит! Но потом я поняла — права Михеевна. Нужно не абы как, а по системе. Постепенно научилась экономить свои движения.

Иной раз смотришь на окружающих — столько ненужных действий.

Та же Верка. Сколько раз ей говорила — картошку бери большим и средним пальцами, а направляй — указательным, глазки вычищай после того, как снимешь всю кожуру. Экономь движения. «Зачем? Я же их не на рынке покупаю», — отмахивалась Верка. И зря. Вдвое дольше картошку чистит. Да и Вовку тоже не так воспитывает. Станет рубашку натягивать — бросит, побежит на кухню кашу ставить. Потом снова в комнату, за колготки хватается. На работу, естественно, опаздывает. И Вовку таким же безалаберным растит…

Но почему сегодня так тихо? Может, что случилось?

Ах да, сегодня же суббота. А завтра Первое мая. Жаль, что праздник падает на воскресенье. Зато следующий, Девятое — на понедельник. Все сбалансировано.

Игорь открыл глаза и тоже удивился, почему так тихо. Но тут же сообразил, улыбнулся. «Хорошо!» — зевнул и блаженно потянулся, выбросив из-под одеяла обе руки. Перекинул одну через мое плечо, потянул к себе. Левую. А правая в это время нащупывала мятные таблетки «Холодок». Игорь в отличие от Верки научился экономить движения. Не знаю, как на стройплощадке, но дома он в этом преуспел. Даже слишком. Раньше-то заграбастает меня в охапку и тискает без всякой экономии. А теперь только одну руку протянул. И то левую. Лишних усилий не тратит. Зачем? Система-то давно налаженная, пять лет этой зимой отметили…

— Что-то Вовки сегодня не слышно? — спросил.

— Пойти узнать? — поинтересовалась и отодвинулась.

— Кеня-то наш как распелся, — умиротворенно-ленивым голосом проговорил Игорь и снова притянул меня к себе. — Чувствует, что хозяевам хорошо.

— Тебе правда хорошо?

Игорь прикрыл глаза и улыбнулся. Так хорошо улыбнулся…

— Приготовить тебе кофе? — обычно ухожу на работу раньше мужа, он сам себя кормит. И кенара — тоже. Но сегодня уж побалую. И его, и Кеню. «А как его фамилия? — спрашивает Вовка про птицу. — А отцество?»

Встала, оделась, посыпала в кормушку конопляного семени и пошла на кухню. Что бы такое вкусное на обед сегодня придумать?

Хотя ведь можно и на выставке поесть. Игоря наверняка потянет сегодня либо на строительную, либо на ВДНХ. А там — классные шашлыки. И цыплята табака неплохие. А вечером — на концерт или в театр, если повезет с билетами.

Сейчас самое время пожить для себя. А когда появятся пеленки-распашонки, тут не походишь, не поездишь. Вон как Верка…

Легка на помине! Уже завела свою долгоиграющую. «Да что ж это за ребенок! У других дети как дети, а у меня… Сколько раз тебе говорила — не трожь мамину косметичку!»

Опять небось губной помадой обои раскрасил. Сама виновата — прячь подальше.

Впрочем, это ее личное дело. А вот плиту грязной после себя оставлять — это уж извини-подвинься. Не в отдельной квартире. Когда же мы наконец разменяемся?

— Верка опять плиту не помыла, — сообщила Игорю, внося в комнату кофейник. — Надоело говорить!

— Да ладно тебе, — махнул он рукой и приподнялся в постели. — Она вчера еле живая со своей фабрики вернулась.

— А ты откуда знаешь? И вообще, что ты ее защищаешь? Можно подумать, что я не работаю, я не устаю!

— Да, но с ребенком — сама знаешь.

— Нет, не знаю. Откуда? И вообще — хватит. Каждый раз мне глаза ею колоть! Подумаешь, Жанна д’Арк! Одна против несправедливостей судьбы. А кто виноват? — я понимала, что говорю не то, но остановиться уже не могла. Игорь держал в руке чашку и смотрел во все глаза. — Ну что уставился? Пожалей, пожалей свою Верочку. Она ведь такая одинокая, такая несчастная! Да у нас в банке таких… И вообще, я считаю…

— Ну, считать — это твоя специальность, — усмехнулся Игорь и поднес чашку к губам.

— Ах, так! — горло сдавило, я повернулась и выбежала из комнаты. Сорвала с вешалки плащ, сунула ноги в туфли и выскочила на лестницу. В ушах так стучало, что не слышала, что там Игорь кричал вдогонку. Тоже мне, защитник интересов матерей-одиночек! В конце концов, мы же вместе решили: пока рано. Вот обменяем квартиру, наладим быт, «закончим нулевой цикл», как говорит Игорь. А уж потом. Да и для себя пожить надо — ведь лучшие годы проходят.

На улице солнце, птицы поют, так неохота в метро спускаться. Но делать нечего — спустилась.

Куда бы поехать? А не все ли равно — куда хочу, туда и еду.

И все же Игорь мог бы быть поделикатнее. «Считать — твоя специальность!» Раньше-то он гордился моей специальностью. Когда я писала диплом «Замена товарно-денежных отношений прямым распределением в обществе будущего», он на полном серьезе всем говорил: «Моя невеста хочет отменить деньги. Благородная задача, черт возьми!»

Ну а считать грязные пачки погашенных ассигнаций — чего уж тут благородного! Но я не виновата, что не было приличного распределения и пришлось пойти в хранилище.

В первый день пришла на работу в белой кофточке. А ушла в черной. «Пачку брать большим и безымянным».

«Следующая станция — „Комсомольская“». Сколько же в метро «Комсомольских»? Ах, это кольцевая, я уже два раза окольцевала под землей столицу.

На «Комсомольской» три вокзала — выбирай любой. А что, и выберу, не домой же возвращаться. Скажем, Ярославский — чем плох? Или Ленинградский — кати хоть до Питера. Нет, до него денег не хватит. Наскребла в карманах мелочи, села в первую попавшуюся электричку и покатила. «Пусть Игорь поволнуется. Полезно».

Сошла на последней станции. Куда теперь? А куда глаза глядят! Да, но куда же они у меня все-таки глядят? На эту грязную дорогу, по которой тянется длинная цепочка сошедших с поезда людей? Вижу их спины, согнутые под тяжестью авосек, мешков, сумок. Они медленно покачиваются в такт общему небыстрому ритму. А быстро-то ноги и не вытащишь! А я в туфельках. Может, той же электричкой назад?

Ну, нет уж! «На полпути никогда не прерывайся, считай корешок до конца», — вспомнила Михеевну.

«Пусть поволнуется», — подумала и пристроилась в хвост длинной цепочки, стараясь ступать на оставляемые между сапогами бугорки. Но удержаться на этих узких промежсапожьях трудно, нога то и дело соскальзывала в глубокие, выдавленные многочисленными подошвами ямы. Пришлось подвернуть джинсы. Вскоре мои ноги были словно в коричневых сапогах.

«Все из-за этой Верки, — подумала зло, вытаскивая „сапог“ из очередной ямы. — Ходили бы сейчас с Игорем по ВДНХ — чистенькие, глазели бы вместе со всеми на достижения народного хозяйства, культурно бы развлекались. А потом ели бы шашлык. Или цыплят табака…»

Я не завтракала. Ощутила вдруг приступ голода.

В поселке, до которого я вместе со всеми дошлепала, увидела столовую и магазин. А у меня во всех карманах — один медяк, сдача с билета. «Тоже деньги», — подумала, входя в магазин и протягивая пятак продавщице.

— Пожалуйста, хлеба. А зрелищ — не надо.

— Чего не надо? — переспросила продавщица, жалостливо глядя на мои стянутые подсохшей глиной икры. И протянула вместо четвертушки целых полбуханки тяжелого ржаного хлеба. Из сочувствия к моим керамическим конечностям, наверно.

Вышла из тесного магазина и сразу окунулась в солнечный свет, птичьи переливы. «Хорошо, — подумала, отщипывая от полбуханки и с удовольствием вбирая в свои пропыленные списанными ассигнациями легкие чистый деревенский воздух. — И что держит нас в городе?»

Под колонкой помыла ноги и пошла по поселку. Бездумно, не торопясь, наслаждалась праздностью и простором. На улицах шумно, людно, все высыпали на солнышко, с гармошками, с транзисторами. На правлении — алые флаги, транспаранты «Да здравствует 1 Мая — День международной солидарности трудящихся!»

Незаметно прошла поселок. Асфальт кончился, начались огороды. За ними — дорога. Грунтовая, но не такая грязная, как от станции. Интересно, куда она ведет? «Горловка, — прочитала на указателе, — ферма 4 км».

Название мне понравилось. Горловка, горлицы, ферма, коровки, молочко.

«Дойду до Горловки! — решила и бодро зашагала по дороге. — Каких-то четыре километра — плевое дело».

Дорога шла под уклон. Обласканный солнцем склон вовсю полыхает одуванчиками. Целая россыпь жгуче-рыжих кругляшей в зеленой траве. Блестят, как только что отштампованные пятаки. И бабочки летают. Благодать!

Однако метров через семьсот дорога взяла в гору. Ей тепла доставалось меньше, и трава только начинала проклевываться. А одуванчиков совсем не было.

Мои стертые пятки ныли. В желудке тоже ныло — с непривычки слопать целых полбуханки! Да еще всухомятку.

Прошла еще метров двести и рухнула. Прямо у обочины. «Все из-за Верки. Когда же, наконец, мы обменяемся?»

Сняла туфли, опустила ноги вниз — тут, на дне канавы, вода зеленая и холодная. Приятно остужает натруженные подошвы. Сейчас бы лечь и лежать не шевелясь вот тут, на дороге, с опущенными в воду ногами. Дальше идти не могу — ни вперед, ни назад.

И вдруг что-то затрещало, и из-за поворота выскочил «козел». Профыркал немного и остановился. Метрах в тридцати от меня.

Шофер, молодой парень с рыжим, выбившимся из-под коричневой кепки вихром, выпрыгнул из машины, открыл капот и нырнул под него. На сиденье — средних лет женщина. «Это тот шанс, который дважды не повторяется». Вскочила и к ней.

— Подвезите, пожалуйста!

— Куда? — поинтересовалась женщина.

— Куда-нибудь! — выпалила. Но тут же поправилась: — До Горловки. Мне на ферму.

— Садись, — мотнула головой на заднее сиденье, — я как раз туда еду. А зачем тебе на ферму-то? — спросила, когда я блаженно откинулась на обтянутую потрескавшимся дерматином пыльную спинку.

— Зачем? То есть как зачем? Насчет работы, на ферме ведь — доярки. А они всегда нужны, по телевизору говорили.

— Уж не ты ли в доярки собираешься? — усмехнулась женщина.

— А что? Раз в джинсах, так уж и корову подоить не смогу? Стереотип мышления.

— Да нет, я не… — опустила глаза. Но тут же их подняла и, глядя на меня в упор, спросила: — Ты ферму-то хоть раз видела?

— Видела, — мне не удалось подавить горделивых ноток в голосе.

— По телевизору?

— Нет! В прошлом году нас на экскурсию возили. Так что ферму я видела.

— Образцово-показательную?

Я промолчала, ферма и в самом деле была образцово-показательной.

— Готово, Мария Андреевна, — крикнул шофер, высунув из-под капота огненно-рыжий вихор.

Через минуту «козел» уже весело прыгал по неглубоким рытвинам и ухабам проселка. А еще через десять мы подъехали к ферме. Мария Андреевна, как выяснилось из разговора, оказалась Председателем сельсовета.

— Ну, Петрович, принимай рабсилу. В доярки вот к вам наметилась, — председательша спрыгнула со ступеньки и без малейшей насмешки представила меня высокому сухопарому мужчине лет шестидесяти. Его голубые глаза смотрели молодо и зло из-под густых бровей, и держался он чрезвычайно прямо и величественно, опираясь на испачканную навозом метлу. — А где Михайловна? — торопливо поинтересовалась Мария Андреевна, тут же забыв про меня.

— Дома, где ж еще! — с достоинством отвечал Петрович.

— Жаль, — вздохнула она и шагнула к машине. Но тут же снова повернулась к Петровичу. — Рация работает? Дай ключ. Поговорить надо.

— Так и ключи у нее.

— Слышь, Андреевна, — шагнул к машине Петрович, — ты того, не торопись, разговор есть.

— Какой разговор? — насторожилась Мария Андреевна.

— Такой. Ты дом вон тот видишь? — показал на двухэтажное строение из темных, почерневших от дождей бревен метрах в восьмистах от коровника.

— Ну, вижу, — согласилась Андреевна, хмуря брови. — Так что?

— А то, что житья нет, вороны да галки одолели.

— При чем тут вороны да галки?

— А при том, паклю всю выклевали, ветер в щелях свищет, спать по ночам не дает. А у меня внук второй родился, сама знаешь. — И, глядя на Андреевну в упор, спросил: — Когда квартиру дадите? Ты помнишь, сколько я в колхозе работаю?

— Ты же знаешь, Петрович, строится дом-то. В следующем году закончим нулевой цикл…

— Ты мне еще в прошлом году говорила, что в следующем!

С «нулевым» — это вечная история, по Игорю знаю. Да и наш «нулевой цикл» что-то затягивается: и квартиру до сих пор не обменяли, и быт не наладили, так что о ребенке думать…

— Прошлый год трудным был, сам знаешь, — объясняла Андреевна. — А вот в этом…

— А этот, думаешь, легче будет? — Петрович резко повернулся ко мне. — Чтобы Горловка корма покупала! Слыхали про такое? — он наклонился, и я невольно отступила назад. — Слыхали? — переспросил гневно и выпрямился. — Да мы их сами завсегда продавали! Да чтоб Горловка… — Он махнул рукой и отвернулся, стал смотреть на бугор, где длинным черным коромыслом врезалась в небо пашня.

— А почему картошка тут валяется? — строго поинтересовалась председательша и показала на грязную пирамиду у входа в коровник. — Почему на тележки не погружена?

— Откуда я знаю почему? Степан обещался погрузить, да не пришел.

— Почему?

— А ты его спроси почему, — огрызнулся Петрович.

— Вы со мной или остаетесь? — повернулась ко мне Мария Андреевна.

— Остаюсь, — объявила как-то слишком торжественно, и председательша укатила. А мы с Петровичем остались.

Он сел на один из сломанных строительных блоков, оставшихся от коровника, вынул сигареты, закурил. «Пегас», — прочла на пачке.

— Чтобы Горловка корма покупала! — повторил Петрович и вдруг строго спросил: — Тебя как величать-то?

— Виктория Ивановна, — проговорила быстро, словно боясь, что он не станет дожидаться ответа. И, сев на соседний блок, авторитетно заявила: — Нулевой цикл — самый сложный, муж рассказывал. А потом быстрее пойдет.

— Все одно, Ивановна, не видать мне этого дома, как своего затылка, — он глубоко затянулся сигаретой.

— Ну что вы! — запротестовала, польщенная его обращением. — Вы еще вполне… вполне… доживете. Почему так пессимистично?

— Потому что удобно дом-то стоит, у станции. Начальство все себе разберет.

— Но ведь обещали же!

— Обещанка — цыганка, а дурню — радость, — проговорил Петрович и снова затянулся «Пегасом».

— Петрович, а какая у вас тут должность?

— Должность? — удивленно посмотрел на меня. — Должность? — Он сплюнул. Раз, потом второй. Еще погодя — третий. Никак не мог отделаться от крошки табака, прилипшей к нижней губе. — Скотник я. Скотничаю теперь…

— А раньше.

— Раньше… Раньше был бригадиром. Комплексной бригады. Слыхала про такие?

— Слыхала, — соврала, чтобы не разочаровать его. И робко поинтересовалась: — А как у вас тут с молоком?

— Как у нас? Да как у всех, сдаем. Вон и Раиска пришла, — кивнул на входящую в коровник средних лет женщину с короткими крепкими ногами и такими же руками. Такими я себе и представляла доярок? Может быть.

Вскочила с блока и бросилась вслед за Раиской, которая направилась к куче сена на другом конце сарая.

— У-у-у, — замычали коровы, вытягивая морды и провожая ее голодным взглядом. Раиска подхватила вилы и стала грузить сено в тележку.

— Можно я вам помогу? — предложила, заходя сбоку.

Раиска глянула на меня, как на инопланетянина, но потом сказала:

— Помогите, коль не шутите.

Хватаю вилы и, поддев плотно спрессованные тюки сена, бросаю их на тележку. Ловко, как и Раиска, — во всяком случае, мне так кажется. «Помогу, а потом попрошу кружку молока. Принцип материальной заинтересованности».

Потом мы тащим нагруженную с верхом тележку в коровник. Тяжеловато, но я мужаюсь. Жаль, что Игорь не видит. Очень жаль!

— Как звать-то тебя? — спрашивает Рая, сбрасывая вилами сено в стойло.

— Виктория Ивановна, — отвечаю, повторяя ее движения. — А как ваше отчество?

— Зачем оно тебе? Раиска и Раиска. Чем плохо? И ты так зови.

— Хорошо, Рая, — отвечаю вежливо, предупредительно и немножко заискивающе, потому что очень хочется поскорее получить заслуженную кружку молока.

— Кушайте, кушайте, доченьки, — приговаривает Раиса. — Не накормишь — не надоишь.

Коровы жадно, сладко жуют свежее сено. Те, что стоят в ряду напротив, тоже вытягивают вперед морды, начинают жалобно мычать. Я с ними на равных. Я их вполне понимаю.

— Можно, я им дам немного? — спрашиваю робко.

— Нет! — отрезает Рая. — Это не мои.

Другие доярки еще не пришли, Рая первая.

Скоро тележка пустеет. Снова нагружаем, снова везем. Ноги стали чугунными, вилы из рук валятся — не поднять.

— Рая, а почему у вас так нерационально: туда-сюда. А что, если сваливать сено не на землю, а сразу в тележки? Представляешь, какая была бы экономия движений, а?

— Представляю, — согласилась она, занося вилы с сеном над тележкой.

— Нет, правда, — воодушевилась я. — Вот у нас в Госбанке…

— Осторожней! — крикнула Рая, и я вовремя отскочила в сторону: положенный мною в переполненную тележку соломенный кирпич чуть не свалился на голову.

— Наша Михеевна, — продолжала, когда мы подкатили тележку в коровник, — научила нас: ни одного лишнего движения.

— Правда?! — восхитилась Райка. — Прям ни одного-одинешенького? — ее руки ловко подхватывают один за другим спрессованные подушки сена и бросают под морды своих «дочек». А те, напротив, мычат протяжно и жалобно.

— Так вот, я говорю…

Вдруг за спиной что-то мягко шлепнулось.

Оборачиваюсь назад и вижу, что половина сена на полу. Корова с такой злостью мотанула мордой, что оно отлетело далеко за стойло.

— Чего это она? Чем недовольна?

— Умные доченьки, — отвечает Рая. — Обижаются. Подбери.

Подбираю выброшенное сено и вижу — внутри гниль.

— Сено-то гнилое, — сообщаю Рае.

— Да что ты? — вроде испугалась Рая. — Скажи, пожалуйста! — даже руками всплеснула и покачала головой. Ну чего она надо мной насмехается? Я ведь видела, как на образцово-показательной ферме зеленую травку буренкам подносили. И тоже — в начале мая, когда на полях зелень только проклевывалась. «Проросший ячмень», — объясняла экскурсовод. Такие аппетитные зеленые щеточки — сам бы ел. А Райка тут целую комедию разыграла. Но обидеться я не могла — не имела права. Потому что Райка уже доила. Самое время испить парного…

Но молока не видно, к вымени приставлен колпак с четырьмя рожками — словно огромные детские соски.

— Рая, как это называется?

— «Елочка».

— Можно я «елочкой» попробую?

— Попробуй, — разрешила Райка, передавая мне доильный аппарат. Присела на корточки и стала пристраивать аппарат к вымени. Но пока давила на пневмоклапан, рожки рассыпались и никак не захватывали сосок. Ну, никак! Нет, все же погашенные ассигнации намного послушней.

Наконец «елочка» присосалась к вымени.

— Ура!

Но Райка оборвала мой восторг:

— Ты вымя-то массируй, чтобы там молока не осталось.

Обеими ладонями принялась растирать теплую выпуклость. Старалась изо всех сил, чтобы Райке понравилось.

— Не так. Ты пальцами работай, — приказала Рая.

— А сколько времени занимает у вас процесс доения? — поинтересовалась, с удовлетворением отметив про себя, что вопрос сформулирован вполне профессионально.

— Процесс? — усмехнулась Раиска. — У кого как. По-разному. Вот у нас с Тимофеевной меньше двух часов не получается. А тут у нас Глашка работала, так та за час управлялась. Сейчас она в Москве в метро устроилась. Довольна.

Рядом вдруг что-то стукнуло о бетонный пол. Мы повернулись — «елочка».

— Сбросила, паршивая! — сказала Рая, поднимая «елочку» с пола. — Да стой ты! Ишь, расходилась! — прикрикнула на корову, стукнув ее по грязному боку. — Надо же, вся в гамне, — пожаловалась, обмывая аппарат.

— Рая, а кто-нибудь их моет? — спросила, показывая на твердый навозный панцирь на коровьих ребрах.

— Моет. Дождик.

— Почему тут посторонние? — услышала над собой голос и, подняв голову, увидела грузную женщину в белом халате.

— Это я-то? — уточнила, расправляя затекшую спину. — Я не посторонняя. Я…

— Она с Андреевной приехала, — подсказал подошедший Петрович, и женщина в белом халате вопросов больше не задавала.

— Слышь, Степановна, — обратился Петрович к женщине в халате, — ты помнишь, какой у нас праздник через неделю?

Степановна, не чуя подвоха, радостно закивала.

— А мне, как бывшему фронтовику, выходной положен в День Победы?

— К тому времени, наверно, будут выходные.

— А если не будут?

— Отгуляешь потом, — ответила она, рассматривая пятнышко на своем белом халате.

— У нас знаешь, как говорят: «Поцелуй меня сегодня, а я тебя — завтра».

— Ну так ведь нельзя, Петрович! Ты ведь сознательный. Фронт ведь не бросал…

— Так то фронт.

Степановна, насколько я поняла, собиралась прочесть ему маленькую лекцию насчет трудового фронта, который сейчас не менее важен и актуален, но тут к ним подбежал верткий, голосистый мужчина. В отличие от других он был в костюме. Пиджак расстегнут, нос от волнения красный.

— Степановна, холодильник стал! — закричал на весь коровник.

Степановна повернулась и быстро зашагала к холодильнику. Мужчина в костюме и Петрович — за ней. Я — за Петровичем.

— Петрович, — спросила тихо, стараясь приноровиться к его размашистому шагу. — А кто такая Анна Степановна? Доярка?

— Хватай больше, кидай выше.

— Бригадир?

— Помощник бригадира.

— Придется все молоко в один холодильник слить. Как там второй? Исправили? А, Иван? — спросила Степановна, подходя к испорченному холодильнику.

— Кто ж его, исправит? Я, между прочим, предупреждал! Два месяца автоматика не работает! — радостно обличал Иван.

— Опять молоко несортовым пойдет! — вздохнула Анна Степановна. — Утром тоже несортовое сдали. Ой-ей-ей!

— То есть с повышенной кислотностью? — Я старалась мобилизовать свои сельскохозяйственные познания, приобретенные все на той же экскурсии.

— То есть кислое! — рявкнул Петрович, махнул рукой и пошел восвояси.

— А почему холодильник испортился? — спросила я мастера Ивана. Кислого молока мне вовсе не хотелось.

— Кабы я знал! Тут — электроника. Высшая математика с кибернетикой. Тут высшее образование нужно. Линия-то иностранная. Хрен ее разберет! — Иван нажал пусковую кнопку. — Вот дрыгается, а холод не дает. Я ведь предупреждал! — Он вынул вилку из розетки, снова ее воткнул, снова нажал черную кнопку пуска. Результат тот же. — Два месяца автоматика не работает! — повторил с восторгом и замолчал.

Степановна тоже молчала. Вдруг Иван заговорил снова, обращаясь почему-то ко мне.

— Уйду я отсюда. Обещали сто семьдесят, а платят сто пятьдесят.

— Почему? — спросила, польщенная его доверием. — Раз обещали…

— А хрен знает, почему. Говорят — молоко дорогое. А мне какое дело?! Уйду, — решительно повторил он.

— Тебе и сто пятьдесят-то много, — не выдержала Анна Степановна. — Что ты особенного тут делаешь?

Иван с недоумением посмотрел на помбрига:

— Как что? — И вдруг радостно предложил: — Слышь, Степановна, так я пошел.

— Как пошел? — ахнула Степановна. — Куда?

— Домой пошел.

— Это как это? В такую рань?! Почему?

— Потому что я сегодня еще не был дома, — пробормотал Иван, глядя в пол. — С трех часов тут торчу!

— Кто виноват, что ты тут с трех торчишь?

— Надо домой. Устал я, слышь.

— Устал! — притворно посочувствовала Степановна. — Очень уж сложная работа у тебя, воткнуть да…

— Выткнуть, — с удовольствием подсказал из-за спины Ивана второй оператор. Оба залились довольным, беззлобным смехом.

Я сочла нетактичным вмешиваться в их спор и отошла в сторону. Возле холодильника охала уборщица бабка Степанида.

— Ох, и что же это ты, родименький, нас подводишь? — Она заглядывала внутрь огромного чана со сдвинутой крышкой. — Ох ты, невезучесть-то какая!

— Анна Степановна, а почему она два месяца не работает? — спросила, вернувшись к помощнику бригадира.

— Кто «она»?

— Ну, автоматика эта. Чего ей не хватает?

— Специалистов ей не хватает. Нас район обслуживает. А там никто ничего толком не понимает. В область надо или в Москву. Мы каждую неделю рапорт пишем. Не дозовешься. Где они там бегают? — глянула на меня с осуждением, словно причина во мне.

Вдруг мне пришла в голову блестящая идея. Простая, а стало быть, гениальная.

— А что, если вам послать кого-нибудь из совхоза на обучение?

— Некого, — вздохнула Степановна, но потом добавила как-то очень уж официально: — Но вообще-то мы обдумываем такой вариант.

Я чувствовала, что мои вопросы действуют Степановне на нервы, и удивилась покорности, с которой она отвечала.

— А вы к нам надолго?

— Я? Не знаю… — промямлила и почувствовала, что краснею. — Не решила еще.

— Поня-а-тно, — протянула Степановна и, повернувшись, пошла к себе. А я осталась стоять у холодильного отсека, не зная, что предпринять дальше. И вдруг увидела Петровича. Взгромоздив метлу на плечо, словно боевое ружье, он важно шагал вдоль длинной шеренги буренок.

— Петрович, — бросилась я к нему, — а… а эти что, родят скоро? — показала на коров с тяжело отвисшими животами.

— Да, скоро отелятся. Разве это порядок — тельных вместе с остальными держать? — проворчал, кося глазом в их сторону. — Надо бы хоть досками отгородить…

— А тут что, молодняк? — спросила, довольная своей сообразительностью, когда мы проходили мимо дощатых клетушек.

Но Петрович не оценил моей смекалки и недовольно проворчал:

— И тоже не дело — малят на сквозняке держать…

Мы вышли из коровника. Петрович сел на тот же блок, вынул свой «Пегас». Я с удовольствием плюхнулась рядом. Он молча курил.

— Да, тяжелая у доярок работа! — проговорила, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— Тяжелая? — подпрыгнул Петрович на блоке. — Да разве сейчас тяжелая — аппарат под цицки подставлять? Вот когда руками доили, да в бачки сливали, да каждый бачок на весы таскали. А теперь — молокопровод, все механизировано, автоматизировано… Тяжелая! — снова возмутился он. — Да это не работа, это… — остановился, подыскивая нужное словцо, — прогулка!

— Петрович, почему у вас нет тракторов? — спросила, вспомнив образцово-показательную ферму. — Там кормачи разъезжают на тракторах и корм прямо к мордам коровьим подвозят. Это бы сэкономило столько движений…

— Чего? — переспросил Петрович и смачно сплюнул.

— Коровник-то у вас новый. Разве нельзя было предусмотреть механическую раздачу корма? Ведь по последнему слову, наверно, строили.

— В том-то и дело, что по последнему, — снова сплюнул. Плевал он вообще убедительно.

Появилась Степановна. Увидела картошку у входа.

— Почему до сих пор на тележки не погружена? — обратилась к Петровичу. Но он не удостоил ее ответом.

— Картошка грязная, — сказал, когда Степановна ушла. — А почему? Потому что мойки нет.

— Почему же ее не построили?

— Потому что тогда нужно и канализацию прокладывать. Ну это еще ладно, не построили — спросу нет. Но вот пять отопительных котлов построили. А в коровнике зимой пар стынет. Иней на стенах не сходит.

— Почему?

— Потому что моторов нет. Того нет, сего нет… — Петрович выплюнул сигарету. — Только в кабинете бригадира да осеменатора тепло…

— Почему?

— Почему-почему! — обозлился Петрович. — Ты сюда зачем приехала? — спросил строго.

— Коров доить. Работать. Я же говорила, — вскочила с места, бросилась к картофельной куче. — Вот… Раз некому.

Схватила лопату и с ходу стала набрасывать картошку в тележку. Вверх — вниз. Однако взмахов через десять-пятнадцать поняла, что лопата тяжелая и мои руки держать ее больше не могут. Да и спина не гнется.

А ведь сейчас мы могли сидеть в кафе, есть шашлык. Или «табака». А потом пойти на концерт. Слушать музыку. А я слушаю стук картофелин о железные стенки тележки… Распрямилась, посмотрела на Петровича. Он глядел на меня с любопытством, не курил и не плевал. Он явно ждал, когда я отброшу лопату и побегу в город. И тут я почувствовала приступ наследственного упрямства: «Нет уж! Нет и нет!» И снова вверх — вниз, вверх — вниз. Стук картофелин о стенки тележки…

Доярки стали расходиться. А у меня работа в самом разгаре. Вверх — вниз. Жаль, что Игорь не видит! Это тебе не прорабами командовать!

Последней вышла Райка.

— Ну что, идешь ко мне ночевать? — крикнула мне.

— Приду чуть позже, — ответила ей, не отрываясь от трудовой деятельности.

— Ладно, ворочай. Петрович тебе покажет, где я живу, мы с ним соседи.

Стемнело. А я бросала и бросала.

— Ну-ка, покажи ладони, — потребовал Петрович и усадил меня на блок. — Хватит. На-ка, попей молочка, — протянул мне кружку и краюху черного хлеба.

— Спасибо, — сказала, прижимая к холодной кружке свои горящие, в волдырях, ладони. Но пить не стала. Не хотелось чего-то. Хотелось спать.

— Отпей, отпей! — скомандовал Петрович.

Покорно отпила.

— Пойдем, провожу тебя к Рае. Выспись хорошенько.

— Петрович, — спросила его, когда подошли к дому, — почему ты с бригадирства ушел?

— Сыну передал. Он у меня с академией, — сказал уважительно. — Нынче без высшего образования — куда?

Раиска еще не ложилась — стирала. Я уснула, едва коснувшись приготовленной для меня раскладушки. Только попросила: «Рая, разбуди меня к утренней дойке. Пойду с тобой».

Зачем? Сама не знаю. Но что-то во мне говорило: ты не уедешь просто так. Не уедешь, и все!

Но Рая разбудила меня лишь в полдень:

— Жалко было, ты крепко спала. Да и мозоли поджить должны. Болят мозоли-то?

Еще как болели. А кроме того, ныла поясница, спина. Гудели ноги. Руки словно не свои. Все из-за Верки! А впрочем…

— Слушай, — спросила Раиска. — Ты где живешь-то?

— В городе, а что?

— Ясно. Ты — из горкома?

— Нет, из Госбанка, а что?

— Да так, у нас говорят, что ты из горкома.

— Вот глупость! — рассмеялась я. — Что за чушь!

Но Раю это не убедило:

— А я им так сказала, раз человек приехал, ходит и смотрит, значит, задание имеет. Ответственный, значит. Ой, что у нас сегодня утром творилось из-за тебя! — Рассмеялась в полный голос. — Ой что, ой что! Все начальство съехалось! Велели телят со сквозняка убрать. Брюхатых «дочек» досками огородили, — Райка перевела дух, — и даже холодильник исправили! Все враз и как по маслу! Могут же, гады!

— Холодильник? Вот здорово! Кто же его исправил?

— Бабка Степанида. Она возле него все охала-охала, потом глядит — там ремни соскочили, она всегда на другом месте их видела.

Райка побежала на кухню, загремела кастрюлями.

— Вставай, есть будем. Заработала — получай. А как же! По труду и награда! — кричала оттуда весело и зазывно.

Я вдруг почувствовала такой голод…

В кухне за большим столом сидела Раиска с двумя дочерьми. Одной — лет восемь, другой — года три. «Старшие в город укатили, — сообщила она мне. — У меня их четверо, невест-то…»

Умывальник над тазом — как у моей бабушки в саду — с прыгающей ножкой. Вода ледяная, но попросить у Раи теплой отчего-то не решилась. Умылась, села к столу.

— Печку-то сама топишь? — спросила для поддержания разговора. Просто так, без всякого намека на неустроенность быта.

— А кто ж за меня топить ее будет? — удивилась Райка. — От нее весь дом греется. А у тебя есть дом-то — там, в городе? Либо квартира?

— Да, квартира. С соседями, правда, — уточнила, помогая Рае расставить тарелки. Она выставила, видать, все, что было в доме. Чего тут только нет! Соленые огурчики в мелких пупырышках, длинные ломти белоснежного сала с прозрачной светлой корочкой и красными прожилками. И даже невероятный для этих мест, чисто городской деликатес — копченая колбаса. Перед девчонками в большой эмалированной миске дымится картошка, поджаренная на сале. Они то и дело тянутся к колбасе, но мать отпихивает их ручонки: «Вона картошку сперва покончите, а уж потом!» Я тоже хотела было наброситься на еду, но хозяйка остановила:

— Один секунд!

Отодвинула цветастую занавеску, достала начатую бутылку портвейна, налила две рюмки:

— Ну, с праздничком поздравимся! С выполненной, как говорят по телевизору, миссией. Ну ты дала, девка! Ну ты и вздернула здешние силы! Молодец!

Чокнулись. Портвейн никогда в жизни не пила. Запаха его не переносила. Но тут выпила. До дна, а что делать? Райка расчувствовалась и разрешила:

— Ешьте, детки, колбаску! Ешьте, ну чего вы? Рубайте на здоровье сколько влезет.

Ее щеки разрумянились, губы открылись, глаза заволокло мечтательностью. «Сейчас запоет», — решила я. И точно.

— Виновата ли я, виновата ли я? — затянула Раиска широко и голосисто, словно на большой сцене, чтобы и в задних рядах слышно было. — Виновата ли я, что люблю? Ах зачем, ах зачем…

Слов я не знала. Но из глубокого уважения к чужому энтузиазму, подпевала: «А-а-а…».

Вначале дети с интересом смотрели на нас — то на мать, то на меня; потом младшая не выдержала.

— Ма-а, — заревела в голос, теребя ее за рукав. Райка остановила песню, взяла малышку на руки:

— Ну что ты, глупенькая, что, маленькая!..

Налила еще по рюмке и, закупорив бутылку, поставила снова на полку.

— С кем ты оставляешь их, когда на работу уходишь? — поинтересовалась я сонным от блаженства голосом.

— В выходные — со старшими, а в рабочие дни маленькая в яслях. Четыре остановки на автобусе — и все дела. Катюшка по пути в школу ее завозит.

— Такая маленькая и возит?

— Какая она маленькая? — поразилась Раиска. — Во второй класс уж бегает.

— Не трудно тебе с четырьмя-то?

— Трудно, конечно. Ну а как без трудов-то? Выпьем, Виктория, за трудности! За то, что вот сидим мы с тобой по-хорошему, и небо над нами ясное, и на дворе у нас с тобой хороший праздник — всех трудящихся. И еще за то, что чего-то у нас впереди есть, светится, а мы надеемся и верим! Ну и заодно от себя добавлю, — важно произнесла Раиска, — за твою конкретную помощь сельскому хозяйству. Верно у вас там в горкоме сообразили — давно пора вникнуть в состояние дел в нашем совхозе и помочь по возможности! Молодец, — повторила. — Выполнила! Ну, доброго тебе здоровья!

Снова чокнулись. Вторая рюмка показалась мне уже не такой противной, как первая.

— Ты замужем-то? — отчего-то заранее вздохнула Раиска. Может, усовестилась, что вот, мол, ее обняли цепкие детские ручонки, а у меня чего? А у меня — соленый огурец на вилке, и больше ничего.

— Замужем. А детей пока нет. Понимаешь, наш быт, — начала почему-то оправдываться перед Раиской. — Соседка… Да нет, она в общем-то ничего, — заключила неожиданно для самой себя. — Тоже вкалывает. И ребенка одна без отца растит. Забавный малыш. Вовкой звать. Все допытывается, как нашего кенара по батюшке величать. — И вдруг, положив вилку с огурцом, спросила: — Рай, а Рай! Это очень больно? Ну рожать?..

Мужчина в полете

Наконец-то! Свершилось! У нас есть свой дом, «своя крепость». Запру его в эту крепость и никуда не отпущу. В конце концов, я тоже имею право, разве нет?

Утро сегодня выдалось что надо. Весна! Еще и шести нет, а свету! Хорошо стоять вот так, посреди комнаты, и думать: «До чего красиво!». Тишина и независимость. Еще непривычные, неприрученные.

Комната насквозь от окна до двери пронизана солнцем. В их косых широких лучах клубятся, золотисто вспыхивают мелкие соринки. Убранство нашей комнаты не ахти какое: старый двустворчатый гардероб с допотопными выдвижными ящиками и сломанной пластмассовой ручкой, деревянная кровать, самодельная фанерная перегородка, изделие умелых рук отца, за которой — его «отсек». В нем — стол довоенного образца с облупившимся лаком и обитый черным дерматином, с двумя тяжелыми тумбами. Ящики, набитые папками, бумагами, железками, открываются с трудом, со скрипом. Стул с потрескавшимся кожаным сиденьем и раскладушка.

Нет, вообще-то отец у меня неплохой. Отличный, надо признать, отец. Но как его совместить с Валеркой? Хорошо, что сам понял и устранился. Не старик, а золото!

— Чем тебе Валерий не нравится? — спросила однажды. Отец сделал вид, что не расслышал. Но от меня так просто не отделаешься. — Ну чем, чем? — не отставала я.

— Выпивает он, — пробурчал отец. — И курит. Как от печной заслонки от него разит, рядом стоять невозможно.

— И не стой! — вспыхнула я. — А что ж, от него духами пахнуть должно? Настоящий мужчина должен курить и пить. В меру.

— Эх, дочка, — вздохнул отец. — Разве ж этим настоящее-то меряется?!

— Ой, только не надо мне приводить примеры из своей фронтовой жизни, я их уже наизусть знаю! Про настоящих мужчин. Теперь другие времена и стандарты другие. Так что…

— Не буду, — обиделся отец.

И что обижаться? Застрял напрочь в своих сороковых и не видит, что жизнь мчится вперед, перекраивает мерки, переоценивает ценности. А он все: «Вот у нас, бывало»… «вот раньше»… Не понимает, как это смешно и даже нелепо.

А началось с того, что Валерка притащил бутылку беленькой, выпить за знакомство. Отец взял свою рюмку, глянул на свет. «Бывало, наш начпрод наливает для „сугреву“ и приговаривает: „Налетай, робя! Хлеб да вода — солдатская еда“. А я за всю войну ни разу не приложился. И сейчас не пью и другим не советую».

«И правильно делаете: советы не помогают», — сказал ему Валерий. Резковато, правда, но от души. Что тут, алкоголики собрались, что ли?

«Мы же по чуть-чуть, папа. Для настроения. Немного даже медицина рекомендует». Отец оставался при своем мнении-суждении. «Насчет того, чтобы понемногу, я вам расскажу один случай… — у отца на любой случай жизни есть свой. И конечно, из времен Великой Отечественной. — В упорных боях очищая Сальские степи, мы продвигались на юг… — неторопливо, обстоятельно, пока Валерий держал рюмку, развертывал он картину военных операций на южном направлении. — Так вот, в этом городке фашисты оставили цистерну спирта. Местное население, обрадованное успешным продвижением наших войск, решило воспользоваться этим спиртом, чтобы отметить освобождение города. Пока мы это обнаружили и поставили возле цистерны часового, половина спирта была разобрана. А он оказался метиловым. И те, кто пил много, в основном остались живы, а те, кто пил малыми дозами, умирали, так как метиловый спирт в малых дозах весь усваивается организмом. Происходит отравление…» Я его перебила: «Все ясно, отец, — лучше пить большими…» Отец посмотрел на меня, ничего не сказал. Это страшная история, и я ее знала с самого раннего детства. Те, кто выжил, остались на всю жизнь калеками. Года три назад отец ездил в те места. Слушал хор слепых, жертв той цистерны…

В общем, некстати я сострила. Стыдно. Но отец сам меня спровоцировал: надо ему было при госте читать лекцию о вреде алкоголя! Совсем не чувствует, что к месту, а что — нет. Он уже столько врагов себе нажил этой антиалкогольной пропагандой. Хотя бы в нашем подъезде.

И еще он пишет. Любит писать — страсть. Его однополчанин Агапов живет в Москве, в Мытищах. Отец поехал к нему. Посидели, повспоминали. Агапов за вечер две фляги вина усидел, хотел за третьей идти, да отец отговорил. А когда Агапов провожал отца на станцию, то по дружбе показал ему «природный источник»: на путях, у въезда на сливной пункт винкомбината, стоят без присмотра цистерны с вином. «Очереди своей дожидаются, — пояснил Агапов. — Соображаешь?» Ну отец и сообразил. Поднял шум, написал в газету. «Почему бы не продлить железнодорожную линию и не ввести ее на территорию винкомбината? Затраты на строительство быстро окупились бы за счет экономии на бесконтрольных утечках», — подсчитал, не поленился. Ветку продлили, утечки прекратились. Но прекратилась и его дружба с Агаповым.

А сейчас отец пишет мемуары. «19 июля группе наших бомбардировщиков Пе-2 в сопровождении истребителей предстояло нанести удар по фашистским танкам. Решено было обрушиться на врага в районе озера Черного…»

Иногда проснешься ночью и видишь: горит настольная лампа в «отсеке», отец сидит в наброшенном на плечи кителе и строчит, строчит. «Когда же ты спать будешь?» — спрашиваю его. «Э, дочка, успею еще… Знаешь поговорку — к спящему счастье не приходит».

О каком счастье он еще мечтает?

Вот пачка писем, аккуратно перевязанная тесемкой. «Личные» — написано его рукой на пожелтевшем листке. В основном переписка с друзьями-однополчанами. В списке было около сотни фамилий. На почту за поздравительными открытками он ходил с хозяйственной сумкой. Впрочем, это было раньше. Теперь перед многими фамилиями — крестик. Значит, нет человека, некого поздравлять…

Может, и отцу уже недолго свои мемуары писать? Может, зря я его так… Но ведь он же сам! Сам! Я и слова не успела сказать. «И в мыслях не поимела», — как говорит наша лаборантка Сонечка. «Мне будет там даже веселее, ветераны народ неунывающий», — сказал. И я согласилась. Не стала ни спорить, ни отговаривать. Слишком быстро, наверное, согласилась. А что мне оставалось делать? Закономерный процесс развития сообщества. «Сукцессия», как говорят наши экологи, — смена фаз. Моя биология позволяет сделать вполне объективные выводы по чисто житейским ситуациям.

Звонок! Наверно, Валерка снизу звонит.

— Алло! — кричу в трубку. — Ах, это ты, отец. А я только что о тебе думала… Нет, я часто о тебе думаю, почти всегда. Когда не думаю о Валерке, думаю о тебе… Все хорошо. А у тебя?.. Что гремит? Ах, «музыка боевая»… Ну-ну, ты у меня всю жизнь был молодцом. «Бравый майор Греков»!.. Нет, убираю, скоро Валерка придет. Я так счастлива, папа, так счастлива!.. Что? Плохо слышно! И ты тоже?..

«Нет, все же хороший у меня отец, очень, очень хороший». «Я рад за тебя, дочка», — сказал на прощанье. Может, и одиноко ему там, а ни словом не обмолвился. Не стал портить мне настроение. Господи! Как все в этой жизни сложно! Но что это я закупоренная сижу? Распахнула окна, и в комнату ворвался аромат черемухи. Прямо под окном растет. За второй этаж перемахнула. В этом году она какая-то особенно буйная.

По «Маяку» музыка грянула. Самые современные ритмы. Я даже потанцевала немного перед зеркалом. Ничего, получается. Отцу, правда, это никогда не нравилось: «Крутят тазом — что тут красивого? Вот раньше умели танцевать!» — «Ну, разумеется, раньше! Раньше и дождь, и снег был другой, правда?» — «Правда, — соглашался отец. — Без радиоактивных примесей…»

— А теперь послушайте марши советских композиторов, — потребовала дикторша «Маяка».

Что ж, можно и марши. Они тоже соответствуют.

— «Марш нахимовцев». Исполняет хор мальчиков Дворца культуры «Электролит».

«Хор мальчиков…» У отца при этих словах неизменно наворачивались на глазах слезы. «Ты чего это, па?» — спрашивала я. Но он только отмахивался. А потом как-то сказал: «Хор мальчиков! Подумать только: целый хор! Как представлю этих маленьких мальчиков в белых рубашечках с короткими рукавами, в белых колготках и в шортиках… Много-много тоненьких детских ножек в одинаково белых колготках, подпирающих одинаково темные шортики… И эти тоненькие детские голоски…» — И отец, как ребенок, заливался слезами.

Но я-то знаю, что он вспоминал в эти минуты. Тех мальчиков, которые выползали из-под руин детского дома. И особенно того, которого отец не успел донести до медпункта… Этого он мне никогда почему-то не рассказывал. Я прочла в его воспоминаниях. Почему не рассказывал? Странный все же был у меня отец. Но почему был? Он и сейчас есть, и не так уж далеко, меньше часа электричкой. В любой момент можно махнуть навестить…

— «Солнышко светит ясное! — пели мальчики тоненькими голосками. — Здравствуй, страна прекрасная!»

…И ему там хорошо — он среди своих, таких же, как и он, любителей поговорить, вспомнить, покритиковать настоящее, воздать хвалу прошлому. Вот уж наговорится всласть! Валерку он бы укачал своими рассказами. Я и то с трудом их выдерживала последнее время. «Наша эскадрилья в составе…» — «Папа, мне некогда, я сейчас об отчете думаю». Отец минут 10–15 мужественно молчал, а потом как ни в чем не бывало начинал снова: «Значит, так. Наша эскадрилья получила боевое задание…»

Трудно, трудно всем вместе. Все разные, ужасно разные. А что такое фанерная перегородка?

Опять телефон. На сей раз Валерка.

— Где ты?.. Когда будешь?.. Я что делаю? Жду тебя, что же еще? Завтрак вкусный приготовила. Как, задерживаешься?! Почему?.. Обидно. Постарайся побыстрее…

Впрочем, это даже хорошо, что задерживается. Я ему приготовлю обед. Сделаю борщ и мясо с острым соусом. Валерий, наверно, любит такой — все мужчины любят острое. А в общем-то, у меня даже не было возможности узнать, что он любит, а что — нет. Да и он про меня этого не знает. «Неважно, — говорит Валерий, — поживем — узнаем. Когда много знаешь, это добром не кончается…»

Куда же девалась белая скатерть? Сегодня непременно должна быть белая. И я буду в белом… К счастью, и салфетки есть. Как раз две. Тоже белые, льняные. Бумажные сегодня нельзя, сегодня все должно быть натуральным, настоящим. Впрочем, у нас с Валеркой все должно быть настоящим. Всегда. А иначе — зачем?

Неплохо бы цветы на стол поставить, но на рынок уже не успею. Не беда, Валерка принесет. В такой день не может не принести.

Опять телефон. Валерий? Неужели опять задерживается?

— Алло! — Никакого ответа. — Я слушаю! — Молчание. Только где-то там, на другом конце, чувствовалось чье-то дыхание. Похоже, кому-то просто хотелось слышать мой голос. — Ну говорите же!

Послышались короткие гудки. Валерка? Нет, он не станет в такие игры играть. Отец? С чего бы это?

И тут же — звонок в дверь.

— Валерка! Наконец-то!

— Прости, опоздал, ты же знаешь, как трудно мне вырваться. Знаешь? Ну вот, умница, — похвалил и поцеловал меня в щеку. — Но я очень торопился. Очень! Даже за цветами не заехал. Ты не сердишься? Нет? Молодчина! Дарю тебе целый букет моих достоинств. И любовь, конечно! — стиснул меня в объятиях.

Потом я засуетилась, забегала из комнаты в кухню, из кухни в комнату. Стала доставать из холодильника салаты, приготовленные собственноручно, минералку, шампанское, из духовки — мясо, ставила на стол, опять убегала, а Валерка ждал, терпеливо, великодушно, уткнувшись в какой-то старый номер «Крокодила».

И вдруг, в один из забегов, не обнаружила Валерки в кресле. Растерянно оглядела комнату и…

— О господи! Что с тобой! Что случилось? — На полу, у раскрытой балконной двери — распростертое тело. Руки безжизненно раскинуты ладонями вверх. Глаза закрыты. — Валера! Валер! Ты жив? Что с тобой?

— Ничего, — открыл глаза. — Испугалась, глупышка? Решил расслабиться — по системе йогов. Дома не успел…

— A-а. Ну если по системе… — с трудом разогнула спину, поднялась с пола. Валерий вскочил, подхватил меня на руки.

— Испугалась! Значит, я тебе не безразличен? Значит, любишь? Любишь?

— Ты еще спрашиваешь? Пусти, стол опрокинем! Слышишь?

Шампанское было жгуче холодным. Валерий сказал:

— За нас! За сегодняшний день!

Немного погодя, когда на столе еще было полно и еды и питья, Валерий затушил сигарету, скомандовал: «Хватит жевать!»

Встал, сгреб меня в объятья и повлек куда-то. И целовал, целовал — лицо, волосы, шею…

— Валера! Ну подожди… Валер…

Потом, когда мы лежали рядом, обессиленные, отдавшие друг другу, казалось, все, что было отпущено на целую жизнь, я спросила:

— Кого ты хочешь, девочек или мальчиков? Я хочу, чтоб у нас было много детей!

В ответ услышала храп. Вначале неявный, только прощупывающий путь из глубоких глубин, он все нарастал, набирал силу.

— Валер, ты спишь? Неужели спишь?

Но потом, потом, глядя, как мерно, как успокоенно поднимается и опускается его грудь, решила: это хорошо, что он уснул. Просто замечательно! Значит, на душе у него спокойно, бестревожно. Ничто не давит, ничто не висит. Я с благодарностью ощущала тяжесть его головы на своем плече. Как безоглядно, как трогательно доверился он мне. И я буду стараться, изо всех сил стараться оправдать это доверие. Осторожно, еле касаясь, гладила влажные волосы. Какая большая, какая умная голова. Его докторская, несомненно, станет событием в математическом мире. Уже сейчас о его публикациях говорят, о них спорят. И я буду сидеть на его защите на правах законной супруги. В тридцать лет — доктор наук. Сила! Но главная его сила, конечно, не в этом. А в том, что он — смелый, решительный. Не дает обстоятельствам оседлать себя, диктует им собственные условия. Вот взял и порвал с прошлым перед самой защитой. Это не каждый может, тут нужен характер. Словом, настоящий мужчина. Именно таким должен быть мой муж.

В окно вплывает густой, настоянный на черемухе, воздух. Беззвучно покачивается занавеска. По потолку ползут, перекрещиваясь, тени. Чудится, что и потолок, и стены, и комната плывут, уплывают, мерно покачиваясь на волнах, куда-то далеко-далеко. «Господи, как я счастлива! И это не за счет чужого счастья, потому что его там не было». Валерка повернулся на другой бок, и деревянные ножки старой кровати пискнули от этого могучего движения. И вот тут, на бывшем родительском ложе, я впервые подумала о них, о своих родителях, как о женщине и мужчине. Как они жили? Были ли счастливы? Сурово подтянутый, с безупречной военной выправкой, отец, казалось, и спать ложился в застегнутом на все пуговицы кителе и стянутых ремнем «галифе». Он и к матери обращался не иначе как «дорогой друг, соратник, жена!». Я читала его письма. Может, потому и сбежала от него с его же товарищем? На самый край света, в Заполярье. И мужа бросила, и годовалую дочь. А он мне ничего не говорил — пока соседка Шурка, напившись, как-то не рассказала. Шурка, как я потом поняла, строила далеко идущие планы и мечтала помочь отцу-одиночке в воспитании маленькой девочки, то есть меня. Но отец не желал помощи — ни Шуркиной, ни чьей другой. Сам меня воспитывал.

А потом, когда от того, другого, пришла телеграмма: «Скончалась при родах» — это я уже помнила, училась во втором классе, — он полетел в Норильск…

И никогда за всю жизнь я не слыхала о матери ни одного плохого слова…

Вдруг Валерка открыл глаза. Несколько секунд лежал, бессмысленно глядел в потолок, словно что-то хотел понять и не понимал. Потом посмотрел на меня.

— Сколько времени? Какой туман на улице… Уже утро? — спросил испуганно.

— Нет, еще день. А это не туман, это черемуха! Ты только посмотри, что вытворяет, прямо как взбесилась. А запах, запах-то какой! — вскочила, чтобы шире распахнуть окно.

— Закрой, у меня от нее аллергия. Куда это мои носки задевались? — Он уже встал и собирал разбросанные по полу вещи.

— Зачем, тебе носки?

— Не могу же я домой без носков вернуться!

— Как? Ты же не собирался возвращаться. Разве ты ей не сказал?

— Понимаешь… — он сел на край кровати. — Видишь ли…

— Сказал или не сказал?

— Сказал. То есть не прямо… намеками.

— Какими же?

— Ну пойми, я не мог сразу, с ходу. Она и так мне сцену закатила. — Он достал пачку своих любимых сигарет «Кэмэл» — верблюд, значит. Чиркнул спичкой, закурил. — Позже, постепенно… Без революций. Она привыкнет…

— К этому не привыкают. Ты сам говорил, что к этому привыкнуть нельзя и надо в лоб. И ты говорил, что это — «случайный союз двух людей», «Не дом — тюрьма», «Семь лет каторги». Говорил или нет?

— Говорил. Так оно и есть… Но сейчас не могу. Ты не представляешь, какая она ненормальная. Знаешь, что она может сделать?

— Что? — спросила, похолодев. Хотя могла и не спрашивать: я знаю, что способна сделать женщина, когда теряет любимого. Что бы сделала я? Выбросилась бы из окна. Самое, по-моему, легкое. И красивое. Последний полет. С последнего этажа нашей высотки.

— …Она может дойти до кого угодно! Кляузничать, писать в деканат, ректорат, в местком, партком… Нужно мне это перед защитой? Очень нужно?

— Конечно, нет. Зачем же…

Я тоже стала одеваться. Никак не могла попасть в рукав своего белого «подвенечного» платья. Но потом нашла.

— Ну, не переживай. Все утрясется, я тебе обещаю, — он потянул меня к себе, сдирая надетое наполовину платье. — Пойди сюда. Успокойся. Ты же у меня умница, ты понимаешь все как надо.

— Не все. Ты преувеличиваешь. Не понимаю и никогда не пойму, как может женщина убить ребенка. Она же убила!

— В общем-то да. И я протестовал. Я хотел ребенка. Но тогда она меня не любила.

— А теперь любит?

— Теперь любит, — сделал глубокую затяжку.

— Ну и иди, живи с ней. Зачем пришел ко мне?

— Я тебя люблю. Люблю тебя, слышишь? Ты моя. Для меня скроена, понимаешь? Для одного меня. А я — для тебя. Остальное не имеет значения, — одной рукой он тушил в пепельнице сигарету, а другой держал меня за плечи.

— А защита?

— Временное препятствие.

Я рванулась так резко, что он не успел меня удержать. Подбежала к двери, повернула замок до конца, вынула ключ и швырнула в открытое окно.

— Вот, смотри. Теперь ты отсюда не выйдешь. Теперь ты — мой. И не надо ничего ждать. Сколько же можно — все ждать и ждать. Я устала.

Валерий встал, высунулся из окна.

— Не ищи, напрасный труд!

— Зачем ты это сделала? Сумасшедшая.

— Да, сумасшедшая. Зато ты очень нормальный. Как же мы жить-то будем вместе? — Валерий молчал. — Может, все-таки прыгнешь? А? Рискнешь? И не очень уж высоко, всего два этажа! Зато красиво-то как: мужчина в полете.

Он встал, подошел к двери, попробовал замки на прочность.

— Бесполезно: замки у меня отличные. Отец делал. Народный умелец.

— Да, ты достойная дочь своего папаши, ничего не скажешь.

— Не очень достойная. Несколько размазня. Дочь боевого командира должна быть более… Гораздо более…

Валерий достал новую сигарету, долго чиркал спичкой — никак не мог зажечь. Наконец зажег.

— Итак, на полет не согласен? Значит, ты просто обречен ходить. И тут уж ничего не поделаешь. А для этого случая хранится в кладовке еще один ключ. Так что не волнуйся. Береги нервы. Они пригодятся тебе для защиты…

Пробовала было убирать, мыть посуду. Но тарелки бились, тряпка вываливалась из рук.

А вот тут мы сидели…

А вот тут он лежал по системе йогов…

А черемуху он не переносит — у него от нее аллергия…

Легла на кровать. Кажется, я задремала: не сразу услышала телефон. «Слушаю!» Никто не отзывался. Но дышал, дышал…

— Отец, — сказала я, потому что теперь я точно знала, что это отец, бывший командир эскадрильи, летавшей бомбить Кенигсберг. И Берлин тоже.

— Отец, — сказала я. — Мы что-то не додумали. Я дура, отец. Хуже…

— Я давно тебя не видел, — отозвался отец. — Целых двое суток.

— …Хуже. Я негодяйка.

— Помню, как ты, маленькая, просыпалась и бежала ко мне. Босиком. Топот твоих быстрых ног помню.

— Я страшная негодяйка, отец.

— Как мы с тобой сажали черемуху… У тебя еще была такая желтенькая леечка…

— А ты знаешь, отец, как распустился сегодня этот куст? А ты знаешь, что от черемухи бывает аллергия?

— Но у нас, дочка, вроде нет ее?

— Нет, папа. У нас с тобой есть комната, прекрасная комната.

— А однажды ты выбросила в окно мои газеты. Не хотела, чтобы я читал.

— А что же я хотела?

— Чтобы я рассказал сказку про оловянного солдатика. А еще…

А еще я собрала все окурки «Кэмэла» и выбросила. Я, наверно, вообще больше приспособлена выбрасывать.

Налила воды в глиняный кувшин, оторвала от черемухи ветку и поставила на стол к отцу. Придет, увидит, и все станет ясно…

Как чувствовала

Проснулась я оттого, что кто-то меня гладил. Ласково, жалеючи проводил по волосам, щеке, плечу… И снилось что-то хорошее, радостное из того безмятежного времени, которое только во сне может привидеться так живо и так близко. Жалко было открывать глаза.

Но куда денешься: открыла. Солнце ломилось в окно, заливало комнату, плескалось у самых глаз. Несколько секунд еще лежала, глядела в потолок. Потом тело сделало рывок, выбросив меня из постели, словно семечко с раскаленной сковородки: «Проспала!» Но тут же вспомнила: сегодня можно. Можно не бежать сломя голову на кухню, обдумывая по пути, что лучше приготовить на завтрак: омлет с колбасой или колбасу с яичницей. Не нужно вытаскивать из постели Светку, подставлять ее к умывальнику и тут же, в ванной, повторять с ней таблицу умножения, одновременно расчесывая ее короткие волосы, которые все же умудряются запутаться в узлы. Не нужно торопливо рыться в шкафу, выискивая чистую сорочку для мужа, а потом вместе с ним рыскать по всей квартире в поисках ключей, которые он только что держал в руках…

Сегодня не надо забегать ни в прачечную, ни в булочную, ни в мастерскую — никуда. Не надо терзаться сомнениями: покупать пальто Светке сейчас или в следующую получку? Сегодня ничего этого не надо. Не надо даже на работу бежать, наспех в лифте подкрашивая губы и ресницы. Сегодня суббота. Отдых… Можно просто так вот лежать и ни о чем не думать. Лежать и не торопясь просматривать газеты. Вчерашние, правда, — за свежими лень спускаться. Но для меня и вчерашние вполне свежие. Это муж их каждый день изучает. Алчен до информации необыкновенно. А мне не только телевизор посмотреть, поесть как следует некогда бывает. Не говоря уже о том, чтобы в парикмахерскую выбраться — хотя бы раз в месяц. «Сама виновата, — сказал супруг, когда я пожаловалась ему однажды на нехватку времени. — Женщина должна все успевать: и готовить, и стирать, и за собой следить. На то она и женщина». Но я не успевала. Наверно, я плохая женщина. Наверно, он прав. И насчет того, чтобы за собой следить — тоже. Ну вот, сегодня наконец займусь собой. А почему бы и нет? Сегодня я могу себе это позволить. Схожу в парикмахерскую. Сделаю и маникюр, и укладку, и в косметический кабинет загляну: береги платье снову, а кожу — смолоду. И не бегом, не в спешке, а с чувством, с расстановкой…

Звонок в дверь. Кто бы это? Никого не жду… Оказалось, соседка.

— Дай градусник, — попросила она. — Санька разбил наш, а в аптеку бежать некогда. У него сыпь какая-то появилась. Ты его посмотришь?

Дала градусник. Посмотрела:

— У твоего Саши корь. Врача вызвала? Леночку срочно изолируй. Она у тебя не болела? Подожди, у меня, кажется, есть гамма-глобулин.

Пошла домой, прокипятила шприц. Ввела Леночке гамма-глобулин.

Снова легла: может, усну. Прошлая неделя была суматошной: собирала Светку к бабушке. Как всегда, в последний момент выяснилось, что колготки у нее протерты, юбки слишком коротки, а из большинства своих летних платьев она напрочь выросла. Как там она? Бабке с дедом все труднее справляться с ней: крепчает характер. Во второй класс перешла, совсем взрослой себя считает… Что-то Светка перед отъездом была кислой. Правда, корью она болела, но мало ли всяких хворей на свете… Да нет, у нее все в порядке, иначе мать немедленно бы позвонила.

Михаил, наверно, подлетает к Владивостоку. Позвонит или нет? Я просила позвонить: ведь собственной инициативы там, где можно, он не проявляет. Тем более, если рядом Инна Петровна. Перед отъездом спросила его: «А эта ваша новая сотрудница… как ее? Инна Петровна, кажется? Она что, тоже летит?» Муж вскипел: «При чем тут Инна Петровна? Что за нелепые подозрения? У тебя просто больное воображение!» Но я чувствовала: это не воображение. Я всегда все чувствую… Что-то сон не идет. Хотя тело просит, требует дополнительного отдыха…

Нужно, пожалуй, замочить белье, чтобы вечером постирать. Мусорное ведро вчера не вынесла: хоть и не верю в приметы, но все же перелет Москва — Владивосток — это не Москва — Сочи. Одиннадцать часов — не шутка! Пора бы уж ему и позвонить!

Все же странно, что до сих пор нет письма от матери. За неделю должна бы собраться. Вызову ее сегодня на переговоры. Хотя зачем ее зря отрывать от дел? Там все в порядке. Просто я привыкла волноваться. Форма моего существования. Окутала мужа и дочь своим беспокойством, как грядку пленкой. А им душно под ней! Даже Светка с удовольствием вырвалась на свежий воздух. Не говоря уж о Михаиле: мои неусыпные заботы ничего, кроме раздражения, последнее время не вызывают. «Устал от твоих бдений». Потому, наверное, и не звонит.

«Ну и не надо», — пригрозила мужу и повернулась на правый бок. Он, видите ли, устал. А я, думаешь, не устаю?

«Богадельня!» — вспомнила его слова о нашем отделении в больнице. Побегал бы сам со шприцами да капельницами целый день. Ну и что же, что больные у нас в основном сверхпенсионного возраста? Разве от этого легче? Труднее! Я, например, одну Матвеевну по десять минут уговариваю: старухе за семьдесят, а к уколам привыкнуть никак не может. «Не гневайся, доченька, — говорит мне, — это не я, это тела моя иголке твоей противится». И правда: мышцы напрягаются так, что иголка входит словно в стальной брус. После работы тоже не сразу уйдешь: то одна подзовет, то другая. Не откажешь ведь: жалко.

Почему Михаил до сих пор не звонит?

Нет, со сном, видно, ничего не выйдет. Надо вставать, идти в парикмахерскую. А собственно, зачем? Для кого? Не для кого! Чтобы почувствовать себя человеком, женщиной, в конце концов! Гигиеническая гимнастика.

Убрала постель, пошла в кухню. Как хорошо, что не надо готовить! Пока закипал чайник, успела перемыть посуду, вынести ведро с мусором, положить на место лекарства: Михаилу в дорогу аптечку собирала. Надо же, противогриппозную сыворотку выложил, а я и не заметила. «Что я, на необитаемый остров еду?» — явственно услышала его ворчливый голос. И Светка растет такой же упрямой, в отца. Чтобы заставить ее что-то сделать, пускаюсь на разные ухищрения: «Света, хочешь, чтобы мы вместе подумали над задачкой? Тогда выпей рыбий жир».

Нет, неправильно ее воспитываю. И с мужем неправильно себя веду. «Нужно все менять, — решила, доставая из холодильника масло и сыр. — В корне».

Почему все же мать ничего не сообщила о Светке? Никогда еще такого не было. Может, съездить к ним? Подумаешь — четыре часа в один конец! Зато буду спокойна…

Ну почему, почему мне кажется, что стоит лишь немного расслабиться, как что-нибудь непременно случится? Нужно дать отпуск и им и себе. Схожу в парикмахерскую, потом в кино, потом… Потом еще куда-нибудь. Не так важно. Просто погуляю, подышу свежим воздухом. Оздоровительно-познавательная экскурсия «по улицам и площадям Москвы». Не сидеть же целый день у телефона!

Вот только уберу разбросанные мужем вещи. Пыли-то на мебели! Словно неделю целую не убирала! Холодильник пора бы разморозить. Белье замочить… Стоп! Так я и до вечера отсюда не вырвусь. В парикмахерскую, в парикмахерскую! Постригусь, накручусь, сделаю маникюр, зайду к косметологу — программа-минимум. А дальше…

К косметологу не зашла: не хватило терпения. Ладно, в следующий раз. Мне не к спеху.

На бульваре зацветают липы. Их мощное дыхание вытеснило, растворило в себе все остальные запахи: даже выхлопные газы не чувствуются. Села на скамейку в тени. У ног чирикают, скачут стаями воробьи. В воздухе носятся какие-то прозрачные насекомые. А гул машин, волнами срывающихся с перекрестка перед светофором, напоминает шум морского прибоя. Хорошо! Бездумно, спокойно. По рукам, по ногам, по платью бегают, мельтешат солнечные блики, хитро подмигивают, словно бы призывая: отдыхай, наслаждайся! Бери от жизни солнце, радость, пока молода. Не опоздай! «Возьму, — пообещала им. — Не опоздаю!»

Села на скамейку в тени липы. Рядом — пышная дама в голубом, под голубым зонтиком. На коленях у нее журнал. Рядом, у цветочной клумбы, девочка лет пяти сосредоточенно растаптывает небольшую лужицу.

— Детка, не хулигань! — томно предупредила дама и раскрыла журнал.

Девочка еще сильнее заработала ногами.

— Детка, не безобразничай, — повторила дама, не повышая голоса.

Девочка на минуту замерла:

— Бабушка, а что хуже: хулиганить или безобразничать? — И снова замолотила ногами.

— Какая же ты несносная, Света!

«Света!» А что там моя Светка сейчас делает? Бегает по двору за бабочками или пошла с дедом в лес? А вдруг не бегает и не гуляет, а лежит? С температурой? О, господи, опять придумываю! Ищу причины для беспокойства. Все у них в порядке, иначе бы мать давно позвонила — мы же договорились.

Напротив над кинотеатром «Повторного фильма» ярко алеет реклама: «Жить, чтобы жить». Интересно, чей это фильм? Что-то я его пропустила в свое время. Впрочем, только ли его?

— Что, фильмом заинтересовались? — спросил сосед по скамейке, смуглый, широкоплечий парень, моего возраста. Красивый.

— Не знаете, чей это фильм?

— Знаю: французский. Чей же еще?

— Что вы имеете в виду?

— То, что французы знают в этом толк. А вы разве его не видели?

— Нет. Хороший?

— Что значит «хороший»? Правильный фильм, это главное. Надо смотреть. Торопитесь, а то он и в «Повторном» теперь не скоро повторится. Много потеряете.

— Ну что ж. В жизни столько потерь — одной больше, одной меньше…

Сама не знаю, зачем я это сказала. Молодой человек посмотрел на меня долгим серьезным взглядом и вдруг спросил:

— Хотите, куплю билеты? Хотите? — Не дожидаясь ответа, он встал и направился к кинотеатру.

Некоторое время я сидела, растерянно глядя ему вслед. В кино? С незнакомым мужчиной? Еще чего!

Встала и, независимо вскинув голову, добросовестно обработанную мастером первого разряда, пошла прочь. Однако через несколько шагов остановилась. А почему бы и нет? Что тут такого? Это же в кино, не куда-нибудь! Останусь!

«Все мужчины такие, — решила, глядя на экран. — Не только французы». И когда на мою руку, лежащую на подлокотнике кресла, опустилась рука соседа, я ее не отдернула. «Ну и пусть, — подумала мстительно. — Ну и прекрасно! И мне вовсе наплевать, с кем Михаил поехал в свою командировку. Хорошо, что в парикмахерскую сходила…»

— Как закручен сюжет! Интересно, правда? — спросил сосед, сжимая мои пальцы.

— Интересно. — Улыбнулась ему в темноте.

Кадры мелькали и мелькали… Но почему все же не позвонил Мишка? Может, и правда что-то серьезное? Если бы долетел благополучно, непременно бы позвонил: знает же, что волнуюсь…

Выдернула свою руку из вспотевших, цепких пальцев соседа, встала с кресла и бросилась к выходу.

— Куда же вы? — крикнул он вдогонку.

Но я уже выскользнула из темного душного зала и захлопнула дверь. Солнце больно хлестнуло в глаза. Бросилась искать телефон: как я раньше-то не догадалась?..

«Только бы не случилось чего с самолетом! Только бы не в воздухе! — заклиная, металась по площади в поисках автомата. — Уж пусть бы с Инной Петровной, только бы живой!»

— Аэрофлот? Девушка, пожалуйста… Есть ли сведения о прибытии рейса номер один из Москвы во Владивосток?.. Как он, прибыл?..

Пока ожидала, зажала трубку рукой: чтобы не пугать служащую Аэрофлота своим слишком частым дыханием. В ответе я не сомневалась: по техническим причинам… В лучшем случае — задержка в Хабаровске. Возмездие должно наступить сразу… Но хороша ты, Вера Васильевна, нечего сказать! Мать семейства, мужняя жена, с первым встречным в кино пошла! На французский фильм «Жить, чтобы жить»! А муж в это время из последних сил гребет где-нибудь в океане на спасательном плоту. «Воздушная катастрофа»…

Мне ответили:

— Приземлился по расписанию.

Надо же! А я-то! Значит, все в порядке? Значит, я еще вполне могу досмотреть фильм? С тем парнем, а что? Почему не могу? Пойду и досмотрю… Ну а потом? Что потом? Нет!

Не заметила, как свернула к дому. Это уж совсем ни к чему: что мне там одной делать? Можно бы сходить в кафе пообедать. Но есть что-то не хочется. Ладно, зайду домой, раз рядом. Кстати, замочу белье — стирать-то его все равно надо.

Еще у лифта услыхала, что звонит телефон. «Мишка! Кому же больше!» — решила, вставляя ключ в замок. Ключ никак не вставлялся. Оказалось, впопыхах достала не тот. «Мишенька, миленький, подожди, я сейчас!»

— Алло! — крикнула в трубку, рванув ее с аппарата, словно чеку с гранаты. — Да, это я… Кто-кто? Это ты, Лешка? Нет, не разочарована, просто… ну, неважно! Ты по делу?.. Да, я всегда была деловой, а ты и не знал?.. Ладно, выкладывай суть, ведь не для того же позвонил, чтобы сообщить о моих достоинствах… Нет, не злая, просто я бежала… Какая годовщина?.. Какого выпуска?.. Ах, нашего выпуска! Что-то я сегодня туго соображаю!.. Неужели целую семилетку отмахали! Не может быть!.. Может? Ну, конечно, может: ведь Светка — ровесница моему диплому!.. Сознаюсь: забыла. Молодец, что позвонил… Все наши собираются?.. У института? О’кэй, приду!

Все же не зря в парикмахерскую сходила. Какое бы мне платье надеть? Не могу же я пойти на вечер в джинсах или в своем белом халате! А платья, подходящего к данному торжественному случаю, нет. Как-то никогда не требовалось. Ладно, надену не торжественное. Тем более что и идти-то мне хочется не так уж безумно. Честно говоря, вообще не хочется. А что делать? Не торчать же целый вечер у телевизора в ожидании звонка из Владивостока. Вообще-то свинство с его стороны не сообщить, как добрался.

Вдруг с ним все-таки что-то случилось? А я собираюсь на вечер, буду танцевать, веселиться… Глупость какая-то! Ну что может случиться со взрослым мужчиной, приземлившимся по расписанию в крупном городе? Нет, там все в порядке. Даже если он и с Инной Петровной. Это еще не беда. А вот как Светка?

Подошла к холодильнику, чтобы сделать себе бутерброд с сыром, и вдруг услышала шум. Неясное какое-то гудение, заполнившее всю квартиру. Холодильник? Нет, он шумит не так, а нежно, с перерывами. А тут без перерывов и все громче. Оглянулась вокруг: откуда б он мог исходить? И вдруг поняла: это моя голова. Вот новость: голова у меня никогда не болела, а тут на тебе! Нашла таблетку анальгина, выпила. Не помогло. Наоборот: гул усиливался, и меня начинало знобить. Простуда? Но откуда ей взяться? На улице жара, а я и зимой-то никогда не простуживаюсь. Легла в постель, все еще не веря, что это происходит со мной. Укрылась одеялом. Не согреваюсь. Потом вдруг бросило в жар. Надо бы уснуть, будет легче. Но как?

Нет, это вовсе не голова, это трещат кузнечики. Луг, залитый солнцем, пахучий клевер, ромашки. Кузнечики, бабочки. Девочка в короткой юбке… Светка! Что-то случилось со Светкой! Вскочила как от удара. Тело покрыто мелкими каплями пота. Голова чистая, жар отступил. Осталась слабая, пульсирующая боль: Светке плохо. Светке плохо…

Встала, пошла в кухню. Вытряхнула в свою сумку все имеющиеся в наличии лекарства. Потом положила бинты, йод и зачем-то домашние тапочки. Ничего другого не взяла. Надела плащ, на секунду остановилась у порога: «Так: деньги, ключи, паспорт. Кажется, все». Нисколько не удивилась, когда раздался телефонный звонок. Я его ждала.

— Мама, это ты? — спросила хватая трубку. — Что со Светкой? Простуда? Грипп? А если скарлатина?.. Да, я еду, я уже одета. Не волнуйся, как раз успеваю на последний поезд. Как чувствовала…

Свекровь

Галина Петровна посмотрела на часы — половина шестого, — и внутри у нее все похолодело: словно в погреб дверь открыли. Всегда так в это время: близился час возвращения с работы молодых. Правда, их дочке Танечке уже скоро пять, но она все еще называла их молодыми. Взяла лист бумаги, лежащий на кухонном столе, и села — впервые за этот долгий день, просматривая его. Это был список поручений, оставленных ей невесткой. В основном распорядок дня Танечки. Перечитывая его, она ставила крестики: сделано, значит. В восемь тридцать — завтрак: манная каша и тертое яблоко (крестик). С девяти до одиннадцати — прогулка на воздухе (крестик). В двенадцать усадила Танюшку писать палочки и буквы. Потом читала ей сказки Андерсена. С тринадцати до четырнадцати — обед. Потом уложила ее спать — на балконе, как велела мать. Долго возилась с ремнями: чтобы не вылезла из кроватки и не упала, если случайно проснется. Пока Танечка спала, Галина Петровна готовила обед для молодых.

Беспокойство ее усилилось: невестка, наверное, опять будет недовольна. Мясо она случайно пережарила — в это время заплакала Танечка, и она побежала на балкон. Гречневая каша слегка подгорела — по той же причине. Старая женщина уже слышала голос невестки: «Опять дымом пахнет!» — нос у нее очень уж чуткий.

Дальше шел перечень покупок, которые она должна была сделать. Масло, кефир, сырковая масса с изюмом, сметана. Молочные бутылки заодно сдала. Лук, апельсины, сухие хлебцы — для невестки: толстеть не хочет. Яблочный мармелад — это лакомство уже по собственной инициативе, для себя и для Танечки. Все это она купила во время вечерней прогулки с внучкой. Танечку оставляла на улице: «Пусть чистым кислородом дышит». А сама из окна за ней наблюдала. Туфли из починки принесла… Она тщательно послюнявила карандаш — он исписался и только царапал по бумаге. Полотера из Бюро добрых услуг на завтра вызвала. Кажется, все. С облегчением выдохнула. Словно на приеме у врача — «Не дышите», «Теперь дышите»…

Отложила список в сторону. Все в порядке. Невестка будет довольна. Еще раз вздохнула и поднялась, тяжело опираясь рукой на стол. Отчего это так тихо в доме?

— Таня! — молчание.

— Танечка! — В детской ее нет.

— Танюша! — Она заглянула в туалет, в ванную. Нигде нет. Пошла в столовую — пусто.

— Татьяна! — строго потребовала Галина Петровна и открыла платяной шкаф. У нее бульон выкипает, а внучка вздумала в прятки играть! Но в шкафу, кроме одежды и запаха нафталина, ничего не было. И вдруг — в бок словно шилом кольнуло — дверь на балкон распахнута. Танечка там. Взобралась на нижнюю железную рейку балкона, занесла ногу на вторую.

Она бросилась к балконной двери, а ноги — предательские старушечьи ноги — подкосились, и она стала оседать на пол. Ухватилась за спинку кресла.

— Таня, — крикнула что есть силы, но из горла вырвался лишь невнятный хрип.

В глазах потемнело. Она поняла, что теряет сознание. «Господи, всемогущий, всемилостивейший… пресвятая богородица…», — мысленно зашептала, уцепившись за последнюю, за единственную надежду — на чудо.

— Помоги, господи…

Она не помнит, как доползла до балкона, как оттащила внучку от беды.

Прошло много времени, а Галина Петровна все сидела на холодном бетонном полу и шептала слово благодарности небу, услышавшему ее немой крик о помощи.

И вдруг — как в прорубь провалилась тишина. Распахнулись двери, влетела невестка.

— Ну, все в порядке? Олег еще не пришел?

На ходу чмокнула Танечку.

— Ужин готов?

Подбежала к балконной двери, распахнула настежь:

— Воздух тяжелый. Наверно, ни разу не проветривалось.

«Только что ветрилось», — хотела ответить свекровь, но промолчала: говорить не было сил.

— Мы сегодня идем в театр. Времени в обрез. Как насчет ужина? — поинтересовалась на ходу.

Выбрала в гардеробе платье.

— Вот и Олег! Ну, как там с ужином?

— Все готово, садитесь, — ответила свекровь, ставя на стол приборы.

— Ох, опять вилки грязные, — вздохнула невестка, обращаясь в околокухонное пространство.

— Как грязные? Я мыла! — возмутилась свекровь. — Мыла!

— Ну разве это мытые? Вот посмотрите. Вот! — сунула под нос свекрови вилку.

— Да, мыла, — не сдавалась Галина Петровна. — Вон при Танечке мыла. Правда, Танечка?

— Ой, да перестаньте вы. Надоело! — лениво вставил Олег.

С минуту стояла тишина — только стук ложек о тарелки. Вдруг снова:

— Галина Петровна! Что вы делаете? Мы же кушаем, а вы тут пыль поднимаете.

Свекровь молча поставила в угол веник, вышла из кухни, села к телевизору, взяла на колени Танечку.

— Сейчас нам с тобой сказку расскажут. А потом песенку споют. А потом…

— Галина Петровна, куда вы положили мои перчатки? Где тушь для ресниц?

Свекровь встала, принялась искать перчатки. А потом — тушь для ресниц.

— Галина Петровна, не могли бы вы Олегу туфли почистить? Мы опаздываем.

«Не могу. Все! С меня хватит! Уезжаю!» Но снова смолчала: торопятся, нервничают — не до этого. Кажется, все. Уходят. Последние указания:

— Конфет Танечке не давайте. Шоколад — ни в коем случае… Олег, скорей! Опаздываем! Танечка, будь умницей. Слушайся бабушку, ровно в восемь тридцать — баиньки.

Наконец ушли. Все стихло. Галина Петровна перевела дыхание. Стала мыть посуду. Ложки, вилки, тарелки — глубокие и мелкие. Чашки… И вдруг одна чашка возьми и выскользни из рук: пальцы-то немолодые, нецепкие. Дзинь! — И вдребезги. Ее, невестки, любимая чашка. Старая женщина даже заплакала от огорчения. Вот ведь невезучесть какая! Собрала черепки, сложила их в кучу. Молча постояла над ними. Повздыхала. Но делать нечего. Вздохами черепки не склеишь. Вздохнула в последний раз, глубоко и прерывисто, — и понесла в мусоропровод.

В доме напротив уже давно зажглись огни, а Галина Петровна все сидела без света: что зря киловатты жечь? Это молодые без надобности во всех комнатах свет повключают, а выключать ей. И то, чем занималась Галина Петровна сейчас, яркости особой не требовало: она перебирала пустые пакеты в кухонном шкафу. Из-под сахара, из-под крупы, чисто вымытые молочные. Оставляла только необходимые. Знала, что, если невестка займется уборкой, выбросит все без разбору: «Вечно вы всякий хлам собираете!» А как же в хозяйстве без пакетов? Скажем, завтрак Олегу положить. Тот же лук зеленый — куда его денешь? Нельзя без пакетов. Опыта у невестки нету.

Пакеты рассортированы, аккуратно сложены в стопки, перевязаны веревками.

Галина Петровна заглянула к Танечке: спит. Наконец может лечь и она. Ноги гудят. Больные вены выпирают через лечебные чулки.

Она забылась тяжелым, без сновидений, сном. И только расслабились натруженные за день мышцы, обретая долгожданный покой, как над самым ухом, громко и четко, голос невестки произнес:

— Галина Петровна, что вы делаете?!

Она вздрогнула, вскочила с постели. Никого нет. В комнате темно и пусто. Пригрезилось. Странно, голос был слышен совершенно ясно: Галина Петровна. Невестка никогда не называла ее мамой. «Какая вы мне, в сущности, мать? Мама бывает только одна».

Вначале было обидно: разве не на равных с Олегом приняла она ее в свое сердце? Разве не поровну делила между ними свою заботу и внимание? Ей так хотелось найти в невестке любящую и любимую дочь. Вместо той, которой не суждено было родиться…

Но постепенно привыкла и к «Галине Петровне». «И то сказать, — рассуждала она. — Какая я ей мать? Разве что по закону…»

Правда, свою свекровь она звала мамой. Почитала ее и боялась. Старалась угодить. Но нынче другие времена, и законы нынче другие…

Галина Петровна вздохнула, перевернулась на другой бок. Долго не включала свет, надеялась уснуть. Но сон не шел: в голову лезли всякие ненужные воспоминания, обиды, причиненные невесткой. Да и сыном тоже. На прошлой неделе хотя бы. Олег вернулся из командировки. Накануне она целый день готовила, убирала квартиру, пекла пироги — его любимые, с орехами и яблоками. Вместе с невесткой и Танечкой ездила встречать его на вокзал.

Дома Олег открыл чемодан, стал доставать подарки. Для Танечки — огромного пушистого мишку. Для жены — нарядную вязаную кофту, модные туфли на каблуке, отрез тонкой шерсти на юбку. А ей, матери, подарок забыл… Раньше никогда не забывал… Пустяк, безделушку какую-нибудь, но уж непременно. Даже когда из армии в отпуск приезжал, и то привез синего штапеля в мелкий цветочек на платье. А тут — ничего. Обида петлей сдавила горло. Но потом подумала: «У него и так расходы большие: Танечке и жене — нужнее. А мне всего хватает…»

Галина Петровна включила настольную лампу. Надела очки, потянулась к тумбочке, достала несколько плотных, из-под фотографической бумаги, пакетов. В них — карточки. Разные карточки разных лет. Она знала наизусть не только, в каком пакете что лежит, но и какая за какой следует в каждом из них. В первом — она и ее маленький Олежка. Пакет этот самый тоненький: тогда не было моды каждый шаг своего дитяти фотографировать.

Вот они втроем: муж, она и годовалый Олежка. Все напряженно смотрят в объектив. Олежка сидит у отца на коленях. Светлые кудри до плеч, как у девочки. Глаза широко раскрыты — ждет птичку. Еще одно семейное фото, сделанное в день рождения Олега. Ему исполнилось три. Голова побрита наголо, глаза ввалились: только что выписался из больницы. Она пробыла с ним там три месяца. Три месяца носила на руках, чтобы успокоить боль. «Ой, мамочка, ножка болит!..» — «Потерпи, родной. Потерпи. Пройдет. Сейчас я тебя поношу — и пройдет». Днем и ночью. Соседка по палате советовала: «Да не поможешь ты ему этим. Положи, тяжелый ведь. Сама лучше отдохни. Извелась вон, на привидение похожа. — И, вздохнув, прибавляла: — Так вот за ними ходишь-ходишь, растишь-растишь, а они потом…» Но разве важно, что будет потом? Главное, чтобы сейчас. Чтобы скорее поправился. Чтобы снова бегал, смеялся.

На следующем снимке — они уже вдвоем, без отца. Первоклассник Олежка крепко вцепился матери в руку. Взгляд испуганный. Огромный портфель.

Несколько фотографий, сделанных у их дома. Летом, на завалинке. На веранде за большим столом разрезают дыню: сестра Поля привезла из Ташкента. Семиклассник Олег с аппетитом надкусывает сочный ломоть.

Потом снимки Олега в военной форме. Их подразделение — с полсотни похожих друг на друга юношей в одинаковых гимнастерках, затянутых ремнями с широкими пряжками, в одинаковых пилотках, в кирзовых сапогах.

Он один. Смешным коротеньким ежиком торчат его потемневшие волосы. На обратной стороне надпись. Она, конечно, знала наизусть не только каждое слово, каждую букву на ней, но и величину каждого крючочка, каждой закорючки. Но всякий раз переворачивала карточку и не торопясь, с удовольствием перечитывала: «Дорогой мамочке от любящего сына Олега».

Сохранилось несколько снимков в его студенческие годы. В основном любительские, групповые: у здания их строительного, в походе, в стройотряде. И почти на всех рядом с ним невысокая светловолосая девушка с живым задорным лицом. Потом — они вдвоем, Олег и эта девушка.

А вот и тот самый, «исторический». В цвете. Во всю ширь глянцевого прямоугольника — голубое море. Вдали темные громады гор. На переднем плане — они. Стоят, обнявшись, на берегу, щурятся от яркого солнца, и высокие пенистые волны окатывают их голые ноги. Лица загорелые, смеющиеся. На обратной стороне рукой Олега написано: «Мамочка, мы решили пожениться».

— Ну, как тебе невеста, мама? Нравится? — спросил, когда они познакомились.

— Главное, чтобы тебе нравилась, сынок. Тебе с нею жить, не мне…

Дальше — серия снимков (опять они вдвоем) из разных мест: Петрозаводск, Львов, Алма-Ата…

До появления Танечки они ездили по разным стройкам.

Галина Петровна внимательно вглядывается в лица.

И у него, и у нее они одинаково веселые и счастливые.

Она отложила карточки, вздохнула. Что меняет людей? Отчего они становятся раздражительными, злыми? Говорят, жизнь. Но она в это не верила. Чем же плоха у них жизнь? Интересная работа. Два выходных. Отдельная квартира со всеми удобствами. Кран повернешь — кипяток тебе сам бежит, и греть не надо.

Снова взяла конверт, надела очки.

Олег и невестка выходят из подъезда трехэтажного здания. В руках у Олега маленький белый сверток, перевязанный розовой лентой. Боже, сколько радости и счастья светится в его глазах! А она, ее невестка, смотрит на обоих — на мужа и на белый сверточек — с бесконечной нежностью…

И вдруг Галина Петровна подумала: «Не такая уж она плохая, моя невестка. Бывают много, много хуже. Хозяйственная, работящая. И напрасно я обижаюсь. Просто нервы у меня износились, вот и принимаю все близко к сердцу. Сын ее любит, она его тоже. Дочка у них хорошая растет. Так что же мне, старой, еще надо? А что прыти много — так это с годами пройдет, обсыплется. Еще и жалко будет…»

«Ты себе не представляешь, мама, какая это девушка! Умная, тонкая, добрая! В общем, необыкновенная!»

«Твоя старуха опять дуется», — жаловалась вчера невестка сыну. Тихо, правда, говорила, думала, она спит, не слышит. Но Галина Петровна не спала. Стиснула зубами край подушки. А сын одно: «Да брось ты!» Мог бы поговорить с ней, растолковать, что мать она ему все же…

Галина Петровна сложила карточки, сунула в пакет, встала, пошла на кухню, поставила чайник.

На подоконнике в большой жестяной банке из-под венгерских огурцов — столетник. «Никто без меня не польет, — вздохнула, набирая воды из-под крана. — Забывают. А как Танечка в прошлом месяце заболела, так вспомнила. Невестка соком из листьев нос ей закапывала. Помогло. „До чего же полезное растение и какое выносливое!“ — восхищалась она. Неделю после этого сама поливала. А потом снова забыла, — мысленно упрекнула ее Галина Петровна. — Вон как верхушка накренилась, того и гляди сломается».

Налила чая. «Старуха!» — вскипала обида. Но она не дала ей разрастись. «Конечно, старуха, кто же еще? Пятьдесят шесть уже». Она поставила чашку на стол: чай какой-то горький! Глянула в зеркало: а в волосах еще и седины почти нет. Да и морщин не так много, только вот здесь, у глаз. Зато руки как у восьмидесятилетней старухи! Руки да ноги с больными венами прожили, казалось, уже две, если не три жизни. А так еще вроде бы ничего… «Еще и замуж можно», — вслух рассмеялась Галина Петровна. А что? Вон Василий Пантелеевич до сих пор с ней по телефону в игры играет. «Галина Петровна? А ты угадай, кто тебе такой молодой звонит?» — «Молодому-то небось шестьдесят стукнуло! Ах, нет! Ах, только через целых полтора года? Ну, прости… Да и кто же, кроме тебя, Пантелеич, мне звонить-то может?.. Ну что ты, в самом деле, некогда мне тут шутки с тобой шутить: у меня каша подгорает», — злилась Галина Петровна. До этого ли ей теперь? Да и тогда, десять лет назад, она только отмахивалась: «Ну какая с меня невеста! Вон уже сын женихаться начинает…» А Василий Пантелеевич все вздыхал и повторял: «Не права ты, Галина Петровна. В корне ошибаешься…» Все сеансы возле нее просиживал: она тогда билетером в кинотеатре работала. Эх, хорошее было время! Тогда казалось — трудное, а сейчас понимает: очень хорошее. Сколько разных людей через нее проходило! И публика все больше культурная, уважительная: каждый с ней поздоровается. А иной призадержится и спросит: «Ну, как жизнь, Галина Петровна? Как сын-то ваш?» Многие ее знали и по имени и по отчеству. И то сказать: восемь лет на одном месте проработала…

Галина Петровна встала из-за стола, причесала круглым гребнем волосы. Она всегда скручивала их в тугой узел. А тут вдруг взяла и распустила. Посмотрелась в зеркало: а ведь хорошие еще волосы. Густые, вьющиеся. Не у каждой девушки такие…

Вилки ей грязные! Тарелки! Все ей не так, все не эдак! «Галина Петровна, кисель сделали?», «Галина Петровна, обед готов?» Никогда ведь не спросит: «Галина Петровна, а вы сами-то ели?» И сын хорош! Уйдет к себе, запустит магнитофон и слышать ничего не желает. «Уеду! — решила. — Хватит. Пусть сама хозяйничает. Поеду к Полине в деревню. Давно зовет. Помогу: сейчас самая страда. Соберем яблоки, груши, наварим варенья, соков наконсервируем. А весной огород вместе вскопаем. Петрушку, редиску посадим. Отдохну, свежим воздухом подышу. Пора, пора о себе подумать. Нельзя позволять, чтобы мною так помыкали. Сама виновата: позволяла. Думала — так лучше. Глупо думала. Но теперь… Что у меня, пенсии нет? Себя не прокормлю? Не наработалась за жизнь? Уложу вещи и…»

Пошла в свою комнату, вынула из-под дивана фибровый чемодан. Поставила его на стол, стала складывать пожитки: платье из синего штапеля, подаренного Олегом, несколько пар простых коричневых чулок в рубчик, коробку из-под конфет «Вечерний звон» с нитками мулине и другую, побольше, из-под печенья «Осенние листья» с разными пилюлями, полушерстяную кофту. Кофта уже вышла из моды, и невестка отдала ее Галине Петровне. Сунула под белье пакет с фотографиями.

Не слыхала, как открылась дверь.

— Галина Петровна, что это вы до сих пор не спите?

— Рецепт на сон куда-то задевался, — ответила невестке, не поворачиваясь.

— Уж не в гости ли собрались, Галина Петровна? — тронула пальчиком чемодан. — Или белье перекладываете?

— Нет, не в гости. Насовсем.

Она сама удивилась, как просто и легко у нее выговорилось.

— А… а как же мы? Танечка?

— Очень обыкновенно: как все. Танечку в сад отдадите. А сами… сами, как пожелаете.

Невестка долго молчала. Села в кресло.

— Как же? Вдруг ни с того ни с сего… — произнесла растерянно.

— И с того и с сего, — отрезала Галина Петровна. — С меня довольно. То не так, это не этак. Сколько ж можно? — И махнула рукой, задела стоящий на краю стола чемодан. Он с грохотом упал на пол.

На шум прибежал Олег.

— Что тут у вас?

Увидел разбросанные по полу кофты, фотографии, пузырьки с лекарствами.

— Ничего. Чемодан вот упал, — ответила Галина Петровна и наклонилась, чтобы собрать рассыпанные вещи.

— Чего смотришь? — закричал вдруг на жену. — Помоги!

И она тут же вскочила с кресла, наклонилась рядом со свекровью, стала помогать.

А позже, когда Галина Петровна лежала у себя в комнате, невестка сама шикнула на Олега, когда тот привычно врубил свой магнитофон:

— Тише, мама спит.

«Мама», — Галина Петровна сглотнула комок и отвернулась к стене. И, бессонно глядя на узорчатый рисунок обоев, подумала: «Надо утром столетник веревкой подвязать. И он снова выпрямится, сил наберет. Невестка права — выносливое растение».

Я ему все скажу…

В то воскресное утро все было, как обычно. Пока Мишка спал, пошла на рынок.

С деревьев слетал тополиный пух. Ветер сбивал его в пушистые валы. Они перекатывались по асфальту, перелетали на газон, цеплялись за зеленую траву, повисали на цветах. У нас много цветов во дворе: мы их сами сажаем, сами поливаем. Тюльпаны, гладиолусы и даже розы. Горят, полыхают от зари до зари. И запах — на весь микрорайон. «Можете запросто розовое масло гнать», — посоветовал как-то муж. — Филиал парфюмерной фабрики «Новая заря».

Сейчас клумба в тополином пухе, как клубника во взбитых сливках.

— Хорошо, — сказал какой-то мужчина, зачерпнул горсть «взбитых сливок», кинул вверх. — Жизнь прекрасна!

«Ага, — согласилась, глядя ему вслед. — Хорошо!»

Летом действительно хорошо — ночи короткие. А вот зимой… Лежишь, лежишь с закрытыми глазами. Потом надоест — откроешь. Смотришь, как в доме напротив гаснут огни. Проворно, одно за другим. Словно черный кот-гигант цыплят-однодневок глотает — раз, и нету. И так много проходит часов, пока снова не выпрыгнут эти однодневки — желтые, радостные. «Если сейчас включат свет в том, крайнем справа, то он позвонит. Сегодня же позвонит». Я знала, что это окно загорается около шести.

А сейчас — без трех минут. Неужели сегодня они проспят? Ну загорись же, загорись! Окно вспыхивает. Бегу в ванную: надо вымыть голову и накрутить бигуди.

Потом — на кухню: драю кафель вокруг плиты, чищу чайник — чтобы все блестело. И чтобы все — на своем месте. «У тебя порядок, как в пилотской кабине, — не раз восхищался муж. — Ничего лишнего».

Тру Мишке морковь, выжимаю сок. Потом бужу его. Из дома выходим бодро, сегодня настроение у нас приподнятое. У Мишки-Михеича потому, что днем в садик придет Дед Мороз и вместе с загадками вынет из мешка подарки. Ну а я в свою поликлинику бегу вприпрыжку потому, что знаю: сегодня позвонит Михаил Первый. Не может же он не поздравить нас с наступающим праздником.

Но он не звонит. К нам, правда, трудно дозвониться. Но к концу рабочего дня можно — и к старшей сестре, и в регистратуру, и в помощь на дому.

Впрочем, зачем ему звонить на работу? Там и поговорить-то по-человечески нельзя. Позвонит вечером домой. Надо сегодня не задерживаться.

Больных, к счастью, не так уж много. К шести всех приняла. Но когда уже снимала халат, пришла пенсионерка Федосья Павловна с двенадцатого года. Наши сестры ее зовут Баба Федя. Как всегда под занавес, и как всегда — без талона. «Ой, деточка, ломотье во всем теле. И в горле сухо — глянь». Глянула. «Все в пределах нормы, бабуся. Согласно возрасту». — «Нешто семь десяточков — возраст для женщины? — обиделась Павловна. — У нас в роду, знаешь, какие все ядреные да каленые? Моя бабка, бывалоча…» Про ее бабку я уже раз сорок слыхала. И как она в шестьдесят аборт делала, и как в семьдесят от поклонников бегала, а в девяносто отдала руку и сердце бывшему кадетскому офицеру, господину… «Ох, а какие у меня были поклонники-и-и», — сладко протянула Федосья и интригующе скосила на меня свои выцветшие, но с молодецким блеском глаза. Обычно в этом месте я вежливо спрашивала: «Какие, Федосья Павловна?» Но сегодня не спросила. Однако она, не затягивая опасную паузу, перегнулась через стол и горячо зашептала мне прямо в лицо: «В тыщща девятьсот тридцатом ко мне посватался…» Я знала, что, пока она доберется до сорокового, в поликлинике не останется ни души. Даже уборщица тетя Дуся, развесив на батарее в туалете половую тряпку и поставив за бачок швабру, давно уже будет дома смотреть шестнадцатую серию нового многосерийного фильма. А уж Петя, шофер нашей «скорой», — и подавно. Так что к садику меня сегодня он не подбросит. Поэтому я, как бы внезапно спохватившись, предложила Бабе Феде: «Давайте электрокардиограмму сделаем, а? Раз ломотье в теле, то…» — и потянулась за направлением. «Стоп, — строго приказала Павловна, перехватив мою руку, — будя меня по кабинетам-то гонять: третьего дня эту твою кормограмму снимали. Ты слушай… Или тебе неинтересно?» — «Что вы! — неуверенно запротестовала я. — Просто сегодня…» — «Ну вот и ладненько! Вот я и говорю — Лешка, который с моим Федором, царство ему небесное, в одной части служил…»

Пришлось выслушать все до конца. Потому для Бабы Феди — это тоже лекарство: дома ее давно уже не слушают. «Надо в престарелый дом перебираться: моим-то до меня никакого дела нет. У их свои дела, свои заботы, — жаловалась каждый раз. — Переберусь, — заявляла, решительно стукнув по столу своей сухонькой ладошкой. И уточняла: — Когда состарюсь…»

Уходя, Баба Федя непременно говорит: «Поклон твоим Михасикам. Старшому и малому». — «Непременно, бабуся».

В садик еду на такси — подвернулось у самой поликлиники, и я не удержалась, не смогла отказать себе в этой роскоши. Из садика с Михеичем — тоже на такси. «Ничего, сегодня можно, — успокаивала себя, глядя, как быстро щелкают цифры на счетчике. — В честь праздника!» «Поскорее, пожалуйста, — поторапливаю шофера, — мы сегодня ждем звонка из Хабаровска»…

«Ну, показывай, что там у тебя?" — интересуюсь у Михеича, когда приезжаем домой. — Ух, какой вкусный подарок: мандарины, орехи, конфеты! Значит, ты отгадал загадку Деда Мороза?" — "Конечно", — обиделся сын и запустил руку в пакет. "А что он у вас спросил?" — "Дед Мороз спросил: "Кто носит на себе свой дом?"" — "И что же ты ответил?" — "Я ответил: моя мама", — солидно произнес Михеич и сунул за щеку "Му-му". "Мама?! — расхохоталась я. — Ах ты, мой Мишка-Топтыжка, — закружила сына по комнате, — ну а теперь — быстро шары на елку вешать. Поможешь? Папочка позвонит, и мы ему скажем: "А мы елку наряжаем. Вместе с Топтыжкой"…

Но он не звонил. Несколько раз поднимала трубку: может, телефон не работает? Телефон работал.

Нарядили елку, поужинали, а звонка все не было. "Ложись спать, — сказала своему Михеичу, — уже поздно".

"Не-а, — заявил он, растирая кулаками глаза. — Я подожду. Я скажу папочке, что самый первый загадку отгадал". — "Ложись-ложись, — взяла сына на руки и пошла к кровати. — Папочка позвонит завтра".

Я тоже ложусь. Но мне почему-то не спится. И снова смотрю на чужие окна. Как они уютно и радостно светятся! А потом гаснут — быстро, дружно, одно за другим. А потом снова загораются. И снова загадываю на крайнее справа. А когда оно вспыхивает, бегу в ванную, мою голову, накручиваю бигуди. "Сегодня обязательно позвонит", — говорю себе и отправляюсь в кухню. Тру, чищу кафель, убираю, давлю соки. Потом бужу Михеича. Потом… И так каждый день.

Это — из-за той, другой. Мишка бы непременно позвонил, понимает ведь, что праздник, что ждем. И сына он любит — сам ему эту ласковую кличку придумал — Михеич. Чуть не каждый месяц подарки ему шлет: то грузовик, то трактор с дистанционным управлением, то луноход. А уж самолетов — и Яки, и "аннушки" — вся комната ими уставлена. "Сын у меня тоже летчиком будет", — говорил, подбрасывая годовалого сына под потолок. "Ой, уронишь!" — обмирала я. "Ничего, пусть привыкает! К высоте и к скорости. Скоро сам летать будет — не успеем оглянуться". А как только Михеич пошел, он стал брать его на аэродром, показывать самолеты. "Это, сынок, Ил. Мощная машина. Видишь, сколько двигателей? А это Ту. Повтори-ка: Ту". И Мишка, которому только-только полтора исполнилось, с восторгом тянул: "Ту-у-у"… А чуть позже окрестил их "тутушки". Букву "ш" произносил, вытягивая до невозможности губы и выкатывая глаза. Громко — видно, старался передать шум взлетающего самолета. А муж складывал ладони трубочкой и, приложив к губам, начинал подыгрывать сыну. "Да тише вы! А то вместе с вашим самолетом и дом в воздух взлетит!" — притворно сердилась я.

Нет, Михаил Первый был отличным отцом. И мужем — тоже. Вот только не смог устоять против Сонечки-диспетчера, характера не хватило. Так уж получилось…

…В тот вечер я пришла за сыном одна. Позднее, чем обычно. В садике — темно и никого, кроме ночной нянечки и Мишки-Михеича. Стоит, прислонившись к замороженному стеклу, ждет родителей. "Никак не могу от окна оторвать", — пожаловалась нянечка. "А где папа?" — спросил Михеич. Знал, что сегодня мы должны прийти вдвоем. "Папа… папа ушел". — "В рейс?" — догадался трехлетний ребенок. "Да, в рейс"…

Мы медленно шли по притихшим, белым от мороза улицам. Михеич болтал без умолку. "Ма, отчего снег белый?" — "Так уж получилось, сынок". — "Ма, а ты завтра пойдешь с нами на аэродром?" — "Да, так уж получилось. Он и сам не рад"… — "Ма, ты чего, ма-а?" Я вдруг обнаружила, что стою посреди дороги, а Мишка дергает меня за рукав и недоуменно смотрит снизу вверх: "Ты чего, ма?" — "Ничего сынок. Просто… у меня голова болит". — "А на сколько километров она у тебя болит?" — "На много, сынок". — "На очень-очень? До самого-самого неба?"

Дома, уложив Михеича, я сгребла в кучу разбросанные по комнате вещи Михаила-отца: тапки, книги, майку, пижамные штаны, бинокль — все, что попадалось под руку, сложила в коробку из-под пылесоса и понесла вниз, в стоящий против подъезда контейнер. Но на последней ступеньке вдруг остановилась.

Вынула из коробки бинокль: он-то тут при чем? Бинокль этот — двенадцатикратный, Михеич без него и дня не проживет. Они с отцом часто в него на звезды смотрели. "Пап, а почему звезды не падают?" — интересовался сын, отчаянно прижимая тяжелый бинокль к глазам — чтобы не дрожал. "Почему не падают? Падают! Во-он, смотри, летит одна". — "А зачем она летит?" — "За песнями". — "За какими?" — "За хорошими"… И так до бесконечности.

А когда Михеич совсем уже доставал отца, тот отвечал на все его "зачем" да "почему" своей любимой песенкой: "Потому, потому, что мы пилоты…"

Под биноклем — толстая книга в потертой обертке. Муж читал все подряд. "Плохих книг нет, из каждой что-то узнаешь, — считал он. — И все писатели — очень хорошие люди! Ну просто не могут быть плохими. Не имеют права". На верхнем углу обложки — карандашный рисунок козьей головы. Он сделал его в троллейбусе: мы втроем возвращались домой с аэродрома. Муж, как всегда, уткнулся в книгу. Михеич вовсю зевал, тер глаза — днем он не спал, — начал хныкать. "Спи, сынок", — сказала, укладывая его на коленях. "А ты мне спой песенку", — попросил Михеич. "Баю, баюшки, баю-у-у, — затянула вполголоса, тихонько его покачивая, — Мише песенку спою-у-у". Дремавший на заднем сиденье пьяненький мужичок вдруг проснулся и стал подпевать: "У-у-у". — "Ма, кто это мычит?" — сонно спросил Михеич. "Коровка, — ответила ему, — спи". — "А она нас не зарогает?" — "Не забодает", — поправила я. Муж закрыл книгу и вступился за сына: "У ребенка более точное представление о словообразовании, чем у взрослого". И нарисовал на уголке обложки "идет коза рогатая"…

А теперь все это — в помойку?

Повернулась и понесла коробку назад.

…Горячий ветер рванул с молодецкой силой, и с тополей густо полетели белые хлопья. Настоящая вьюга!

Да, летом хорошо. Сейчас нет таких изнурительных, долгих ночей. Нет бесконечно светящихся окон и чьих-то смутных теней на занавесках.

Есть яркое солнце, безалаберный воробьиный щебет и тополиный пух.

А еще есть свежая редиска, зеленый лук и первая клубника на нашем рынке. Дорого, правда. Но двести грамм для Мишки — уж как-нибудь. Даже триста.

— Ладно, давайте полкило, — разрешила уговорить себя шустрой пожилой украинке с быстрыми глазами и быстрыми руками, которая все приговаривала: "Та це ж первенькая. Та на увсем рынке такой не знайдешь — бачишь, яка гарнесенька?"

— Кладите, кладите, — поощряла ее, — пусть не дрогнет рука…

А запах-то какой! Вот Михеич обрадуется. Скорее домой, чтобы сделать ему сюрприз к завтраку. Надо еще картошки купить. И лука. Теперь, кажется, все. Нет, не все: про молоко забыла. Надо бы вернуться, но сумка тяжелая, так не хочется…

А тут еще Бабка Федя задержала. Подскочила откуда-то сбоку — я и не заметила, — и сует под нос анализ. "Посмотри, деточка, мне мочу давеча сделали. Все нормально али сдвиги есть?" — "Все нормально, бабуся, — успокоила ее, пробежав глазами анализ. — Без сдвигов". — "Ну спасибо, дочка. Дай бог тебе здоровья. Поклон твоим Михасикам", — повернулась и засеменила вдоль прилавков: шустрая, подвижная — нисколько за эти три года не изменилась. "Надо не забыть передать поклон от нее. Когда он позвонит", — подумала, выходя на улицу.

На рыночной площади — длиннющая очередь на маршрутку. Ладно, пойду пешком — всего две остановки.

— Помочь? — услышала вдруг сзади. Кто-то подхватил мою авоську с картошкой и луком. Оглянулась — Никита Петрович, из соседнего подъезда. Никита, короче говоря. Они вместе с Михаилом учились в академии. Никиту оставили потом в Москве, а Мишку направили в Хабаровский военный округ. "Скажи, Никита, его действительно туда направили или он сам попросился? Из-за этой… Сонечки?" — выпытывала я у него в тот год. Но Никитка только плечами пожимал — как же, законы дружбы!

А как подстерегать меня у поликлиники и телефон обрывать, когда Михеич с садиком из Москвы уезжает, — тут дружба врозь. Другие законы действуют. А у самого жена и дочь, ровесница моему Михеичу. Через год в школу пойдет.

У подъезда Никита передал мне авоську:

— Когда же в гости позовешь, а, Марина?

На зеленой рябине у дома истошно чирикал воробей. Ну прямо-таки заходился в своем невероятном воробьином восторге.

— Когда-а? — переспросила, растянув последний слог. Но вдруг ответила: — А хоть сегодня.

— Сегодня? — не поверил Никитка. — Ты не шутишь?

— Нисколечко! — подхватила сумку и вбежала в подъезд. А что, в самом-то деле? Жена? Дочь, Мишкина ровесница? Ну и что? Почему я должна считаться? Со мною кто считался? Эта Сонечка думала обо мне и Михеиче, когда… Тоже ведь в гости ходила. И что мне, опять целый вечер напролет у телефона дежурить, звонка от него ждать? Хватит!..

— Михал Михалыч! Посмотри, что я тебе принесла! — кричу радостно, открывая дверь. Сбрасываю туфли, надеваю тапки — отгадай: красное, душистое… Михеич! Ми-иш!

Молчит. С банкой и с сумкой вхожу в комнату — пусто. И вдруг — окно! Распахнутое окно…

С лестницы слетаю вместе с сумкой и с банкой. Один тапок — впереди, другой на мне.

Во дворе, под нашими окнами — толпа. "Оттуда, с третьего этажа", — уточняет кто-то. Ринулась к толпе, прижимая к груди банку, которую почему-то держу в руках. Сумку, кажется, потеряла по дороге.

— Пустите, — заорала, уронив банку. — Пустите меня, пустите! — расталкиваю, продираюсь вперед. — Пустите!..

Это уже зря. Рукам моим нечего больше делать, некого отталкивать. Он, Михеич. Посреди клумбы. Животом вниз. Лицо… Где лицо?

Клумба взметнулась вверх, повисла над головой. Как? Этого не может быть. Ведь это я ее копала, сажала там что-то…

Очнулась в "скорой". Белые халаты, носилки. И вой сирены. Тело сделало рывок, но его держали. "Жив? Скажите, жив?" — но из горла вышел какой-то невнятный хрип.

Ожидание. Дверь в операционную. Слух утончился настолько, что слышу, как шуршат стерильные простыни и падают ватные тампоны. Там, в операционной. Слышу позвякивание инструментов. А его дыхания не слышу. Барабанные перепонки ломит от напряжения. Дышит? Дышит, или… Нет, нет, нет?

Ноги становятся ватными, тело обмякает, медленно сползает по стене — у двери в операционную.

Что-то белое, неспешное. Ближе, ближе… Хирург кладет мне на плечо руку. "Будем надеяться…"

Стискиваю голову руками. Это я виновата. Тополиный пух. Стояла и смотрела. Зачем я стояла и смотрела? Чего мне не хватало? У меня было все — мой сын. Какая же я мать! Разве я — настоящая мать? А еще — Никитка. Кокетничала у подъезда, слушала воробьиный щебет. Вместо того чтобы сразу идти домой. Если бы я пришла на несколько минут раньше. Всего на несколько минут!..

Узкая койка. Но белый сверток на ней — еще уже. Деревянный настил кровати под углом: изголовье опущено, низ приподнят. У него сломана нога. И еще рука. И еще не все ясно с позвоночником. Тополиный пух… Стояла, любовалась. Кокетничала…

Рядом с койкой капельница. Стальная игла всажена в тонкую голубую жилку на виске. Это я ее всадила…

— Смотрите, как надо регулировать колесико. Так раствор лучше всасывается, — говорит сестра и доливает в капельницу.

Значит, еще день.

Мишка лежит неподвижно. Он без сознания. Я сижу рядом, на стуле. Это сейчас очень нужное дело — сидеть.

Беру его руку. Ту, что без гипса. Раз… два… три… шестьдесят… девяносто… сто сорок. Частые, напряженные удары. Сто сорок! Температура держится…

А если бы я не стояла и не смотрела на тот пух? Не кокетничала с чужими мужьями? Когда муж позвонит, я ему все расскажу. Все. Ничего не утаю. Не пощажу себя. Он же мне все-таки не чужой — Мишкин отец.

— Мамаша, подвиньтесь. Укол. Напоследок — вам.

Значит, уже ночь.

— Мамаша, градусник.

Это — Мишке. Значит, уже утро. Утром — врачи, обходы, лекарства. Голоса, звук шагов, жизнь.

А ночью…

День, ночь, день, ночь…

Стук капель о раковину. Там, в углу палаты. Кран. Пыталась его закрутить — никак. Днем почти не слышно, а вот ночью… Кап-кап-кап. Громко, на всю палату. Словно гвозди в доску всаживают: кап-кап-кап…

Раз… два… три… шестьдесят… девяносто… сто. Сегодня уже сто!

— Сегодня сто! Всего лишь сто! — сказала вслух.

Кому? Себе. А кому еще? Кто у меня есть? Муж?

Сонечкин муж?..

Раз… два… три… шестьдесят… девяносто…

Кажется, с тех пор у меня появилась привычка считать — ступеньки на лестницах, телеграфные столбы, свои и чужие шаги. Все предметы, все звуки укладываются в этот навсегда впечатанный в сознание ритм: раз-два-три… шестьдесят… девяносто…

Потом мне разрешили выносить Михеича на воздух.

Трава в больничном садике еще густая и зеленая. В ней устало и смирно лежит тополиный пух.

Кто-то поднес спичку, и огненная дорожка пробежала по траве. Пух горел неровно, какими-то скачками, то затухал, то снова вспыхивал. Раз, два, три… шесть, девять…

Когда нас выписали, рябина уже совсем созрела. Позвонит муж, и я ему скажу, как горел в траве тополиный пух. И как мы возвращались из больницы домой. Как светило солнце и какими зелеными еще были деревья на бульваре. И какой красной была рябина у нашего подъезда. Я ему все скажу…

Он позвонил утром. Спросил:

— Ну как вы там?

Я ничего не ответила. Была зима. Дул холодный ветер, остервенело швыряя в окна мелкую крупу.

Он позвонил ровно через год, два месяца и семнадцать дней после того, как мы выписались из больницы. Я же привыкла считать…

Пьяная вишня

Получится или нет? Надо бы потренироваться. В вагоне, правда, трудно, но другого места уже не будет. Так что надо здесь. Сейчас. У артистов это запросто: моргнут раз-другой — и готово. Потоки слез и прямо на глазах удивленной публики. Она, Таня, всю жизнь подозревала в себе скрытый артистический талант. Разыграть, скажем, родителей, одноклассников и даже учителей — все равно, что высморкаться. В прошлом году, в девятом, она так здорово изобразила приступ острого аппендицита, что Синяжка ее тут же в поликлинику направила. Еще и Алку, подружку, в сопровождающие выделила. А отпроситься с урока Синевской, да не с простого, а с сочинения, да еще вдвоем с подругой!.. Только по ходатайству верховного прокурора!

А вот со слезами… То есть, когда не нужны, они тут как тут. А когда надо — никак. Завтра будет надо. Иначе что о ней подумают? Хороша внучка!

Но это не так, бабушку она любила. Очень. Ведь бабушка у нее одна. Папиной матери Таня не помнит, а вот Клавдия Федоровна… Почти все детство прошло у нее в Яблоневке. И если последнее время Таня перестала ездить туда, то не потому, что надоело, а потому, что жизнь такая: то секция художественной гимнастики, то кружок бального танца. Уроки иногда учить надо — десятый класс как-никак… Ну просто финиш! А бабушкина болезнь как раз на такое неудачное время выпала: разгар зимы, они с Алкой и другими одноклассниками в недельный лыжный поход наметились. Снег-то не ждет, чуть рот раскрыл — уже и оттепель, все опять черно. Бабушка говорила, что теперь зимы не те, что раньше. Хотя и раньше было уже не то, что еще раньше, во времена ее матери, Таниной прабабки. Тогда и снегу было завались, и морозов — рождественские, крещенские и какие-то там еще. Зато теперь можно без меховой шубы всю зиму протопать. А мех сейчас дорогой, родителей на него не расколешь.

Зимы нет, а простуживаться стали почему-то чаще. Вот и бабушка. Нет, если бы Таня думала, что это серьезно, то тут же села бы в самолет и прилетела, несмотря ни на какие походы. Но ведь все считали, что это обыкновенное ОРЗ, что не страшно. Кто же знал, что будут осложнения? И что так все кончится…

Дико жалко бабушку. Ну просто дико! А слез почему-то нет. Вдруг они и завтра не появятся?

Как же их все-таки добыть? Попробовала часто моргать глазами и шмыгать носом — без толку.

Надо вспомнить что-нибудь из детства, из того времени, когда она жила в Яблоневке. Чтобы разбудить тоску по тому, чего уже никогда не будет. Она плотно зажмурила глаза, сосредоточилась. Вот одноэтажный дом из розового кирпича, обнесенный низким плетнем. Везде еще черно и голо, а на бабушкином дворе, за курятником, уже проклевываются тонкие зеленые стрелки. И клубника у нее раньше всех поспевала. Таня так ясно представила: влажные пунцовые ягоды в мелких-мелких желтых точках. Крупные и яркие, как новогодние шары. Бабушка только и успевала с них кур шугать. А этот клубничный запах! Застрелиться можно!

А потом поспевали яблоки, вишни. Мясистая, чуть не с Танин кулак, лутовка и тугая малиновка. Бока оранжевые, словно железосинеродистый калий: им его химичка показывала. Бабушка крутила соки, варили варенье, делала настойки. Все лето и осень ее пальцы оставались голубыми от этого фруктово-ягодного хозяйства. Однажды куры разрыли неглубокую ямку, куда бабка закопала прошлогоднюю ягоду от вишневой наливки, наклевались и пошли кружить по двору. Шатались и заваливались набок, ошалело тараща глаза. А потом упали, кто где — клювы разинуты, крылья врастопырку. "Ох-хо-хо-юшки, — причитала бабка, бегая по двору, и всплескивала руками, — всю птицу сгубила!" Но птица оклемалась. После этого бабка уже не доверяла пьяную ягоду земле.

А как перекликались по утрам петухи! Ку-ка-ре-ку-у-у-у! Вначале в одном дворе, потом — в другом. Такой переполох устраивали! Вся Яблоневка звенела от петушиных песен. И вообще все там было звонко, солнечно, душисто. Таня потянула носом и почувствовала пряный запах помидорной ботвы, кукурузных початков и острый укропно-чесночный аромат дубовых бочек, в которых бабушка засаливала огурцы и замачивала арбузы. "Для моей Татушки-Ладушки", — приговаривала, укладывая в бочку круглые зеленые "ковуницы". "Ой, бабушка, сколько раз просила не называть меня так, — возмущалась Таня. — Я уже взрослая, а ты все сюсюкаешь…"

Тане стало тепло и уютно на жесткой вагонной полке. Захотелось моченого арбуза. А плакать вовсе не хотелось. Почему? Ей ведь по-настоящему жалко бабушку. Может, она, Таня, и в самом деле холодная, бессердечная эгоистка? Недаром их русичка как-то сказала: "Ты не умеешь думать о других, Сомова". А почему? Кто сделал ее такой? Родители, кто же еще. Их постоянная грызня. Нудная, изо дня в день. Все ведь притупляется, как ее старики понять этого не могут?! Раньше она переживала, даже плакала втихаря, не зная, как их разнять. А теперь ей начхать. Только начинают, она надевает наушники своего "плеера", врубает какую-нибудь запись — и гуляй, Вася. Не пытается ни утихомирить их, ни установить причину. Да и нет, наверно, причины. Просто — повод. Потому что они умеют заводиться из-за ерунды. Особенно мать. Отец не мелочный, он выше всяких там "ну, кто первым начал?". Сидит и тихонько в шахматы играет сам с собой. Ну и что? Какое ей дело? Так нет, и ворчит, и ворчит: "Ты еще долго диван просиживать будешь? Другого дела не нашел? Лучше бы полку в ванной прикрутил — мыльницу поставить некуда. Мужчина, называется!" Отец в конце концов не выдерживает, начинает огрызаться. Да тут и святой бы не стерпел. Ну села бы и сыграла с ним. Или хоть мультики вместе посмотрели, лишний раз бы улыбнулась. А то: "Татьяна, ты варенье брала? А почему банку не закрыла? На место не поставила?" Ну забыла. Что ей, трудно банку крышкой прихлопнуть и в шкаф сунуть? Без лишних слов. Так надо же повоспитывать! Поздно, дорогая мамочка, поздно. Раньше-то куда смотрели? Собою занимались — и он, и она, а своим единственным ребенком — нет.

Мать, конечно, считает, что воздействовать на свое чадо никогда не поздно. Но ведь надо же тактично: сказала раз и хватит. А она как пойдет, как пойдет. И главное — заранее знаешь, что скажет: "Вот, разбросали тут! Портфели, пиджаки, брюки, колготки! У нас что, домработница есть? Я что, меньше вас работаю? Нашли прислугу! С вашим размахом целый штат нужен: и уборщица, и кухарка, и прачка. Одной разве справиться?" На что отец ей вполне логично отвечает: "Как же другие женщины справляются?" А мать вместо того, чтобы усмехнуться, перевести все в шутку, взвивается еще больше: "Откуда тебе про других женщин известно? Ну-ну, как они справляются? Поделись своим богатым опытом".

И пошло-поехало. Полный вперед!

Было бы куда уйти, ни дня в этом сумасшедшем доме не осталась бы. У отца еще терпения хватает! Как мать не замечает, что от одного звука ее голоса уже колотить начинает? И отца, и ее, Таню, тоже.

Отец… Он уже в пути. Летит в Яблоневку, мать, наверно, дала телеграмму в Свердловск, его сестре Гале.

Константин Павлович сидел в аэропорту, ждал, когда объявят рейс Свердловск — Астрахань. Ждать погоды, хоть и не у моря, а у стойки бара за стопкой коньяка, все равно тошно. Поэтому он заказал еще. А потом еще и еще. Единственным смягчающим обстоятельством этого ожидания было то, что без жены. Вспомнил одного из своих подзащитных. Когда судья спросила: "На какой почве стали пить?", ответил: "На почве совместной жизни". Он, Константин, всей душой сочувствовал подзащитному. Потому что его совместная с Ниной жизнь стала невыносимой. Во всем пытается его урезать, лишить свободы. Индивидуальности, в конце концов. Даже такое безобидное занятие, как шахматы, ее раздражает. Сейчас бы уже выступала. "Куда столько? Ты же понимаешь, что с твоей предрасположенностью к язве…" Но предрасположенность к преступлению законом не наказывается. Ей ведь не втолкуешь! Ничего не докажешь, будь ты хоть самим Плевако. Упрямством в свою покойную матушку. Об умерших, правда, плохо не говорят, но она, к счастью, этого не услышит…

Безусловно, Клавдия Федоровна в свое время им здорово помогала. Особенно когда Таня была маленькой. И он ей за это благодарен. Установил с ней вежливый нейтралитет. Теща могла бы быть потактичнее. Если и не хотела забывать, то хотя бы вид сделала. Даже жена простила, а она, видите ли, не может. Он еще поступил порядочно. Другой бы на его месте не посчитался, что дочь маленькая, что жене трудно одной. Потому что такое бывает раз в жизни!

Он понял это сразу, как только ее увидел. Она вошла в их нотариальную контору — легкая, яркая, как фейерверк. А ноги!.. В жизни таких длинных не видел! Прямо от ушей растут…

"У вас тут есть специалист по семейным конфликтам? — спросила, размахивая сумочкой. — Мне нужен самый высококвалифицированный". — "Он перед вами", — не задумываясь, отрекомендовался Константин Павлович, пока эта клизма Валерия Васильевна что-то вякала насчет некорректно сформулированного вопроса и насчет того, что все специалисты в их конторе высокой квалификации.

Да… Катенька! Женщина — праздник. Подарок. Космические масштабы. Двадцать первый век.

И абсолютная терра инкогнита. То страстная и оглушительно бурная, то тихая и холодная, как вода в колодце. Сплошная загадка. С ней никогда не бывало скучно. И она понимала толк в любви. Константин Павлович, который никогда не считал себя ни всемогущим богом, ни, тем более, красавцем, почувствовал себя вдруг и тем и другим одновременно. Какому мужчине не льстит женская покорность? А Катенька так самозабвенно давала себя уничтожать, делать с собой все, что ему заблагорассудится. А потом еще долго лежала и никак не могла прийти в себя. "Ах, Костик, какое блаженство!" — шептала обессиленно. А он смотрел на ее сочные, как вишня лутовка, губы и пьянел, пьянел от одних этих слов. И главное, она ничего не требовала за это блаженство. Ну ни-чего! Он сам ей с радостью все отдавал. Вдруг понял, как это приятно — отдавать. Быть сильным, щедрым. Опорой для слабого, беззащитного существа. Изо всех сил старался, чтобы эта опора была надежной. Правда, в то время он учился в заочной аспирантуре и работал. Жил на скромную зарплату. Но Катя совершенно права! Если ты настоящий мужик, то будь добытчиком. А иначе ты сопля и лентяй. Он шел и добывал. И ничего, справлялся. Даже появился азарт. Потому что ничто так не стимулирует мужчину, как добывание денег. И если бы не эта клизма Валерия Васильевна, все было бы в полном порядке, как в Уголовном кодексе. То есть противоправных действий он не совершал, но…

И что ей не давало покоя, спрашивается? Чисто местническая ревность — член их спаянного коллектива и вдруг взял со стороны? Или эта их бабья солидарность — жене плохо, так пусть и тебе будет несладко. Вцепилась мертвой хваткой. Вещественных доказательств у нее никаких, но крови попортила изрядно.

Да и Катеньку своими звонками достала. Хоть и не называлась, но Константин понимал, кем звонки эти инспирированы. Жена до этого бы не унизилась. Он это точно знал.

Хорошо, что Катенька проявила должное мужество и не реагировала на грязные намеки и оскорбления. Эх, Катя-Катюша! Где-то она теперь? Исчезла, словно никогда и не появлялась. Его боль. Его самое драгоценное воспоминание. Было, не отнимешь. И хорошо, что никто ему сейчас не мешает думать: ни сестра, которая морочила ему голову своими запутанными отношениями с противоположным полом, ни жена, которая совершенно искренне считает, что приносит великую жертву ради семьи — то есть его и Татки. А ему все до лампочки. Ну, Таня — статья особая. Ради нее и терпит. А другой на его месте не стал бы. От одного этого жужжания сбежал, куда глаза глядят. До чего все-таки женщины ограниченны. А умной вроде считается — как же, главный технолог такой фабрики! Но со стороны себя не видит. Не то, что посмотреть не на что, но и не то, что раньше. Хорошо помнит, как сам впервые ее встретил. Буквально остолбенел. Стоит и глаза таращит — словно ему ордер на арест предъявили.

Но бывшими прелестями мужа не соблазнишь. Поэтому должна брать добротой, уступчивостью. А она? Так и норовит побольней ужалить. Показать его мужскую несостоятельность: мол, глава-то семьи я, а не ты. Привыкла на работе командовать, и тут не остановишь. Путает дом с горячим цехом. И его, и Таню подмяла.

Так вот, по существу предъявленных ему обвинений имеет заявить следующее: виновата она, Нинка. Сама рушит. Она, и никто другой… Тьфу ты, и за тысячу километров достает! Опять будет ворчать: "Ты даже на похороны опаздываешь".

Нина лежала с закрытыми глазами и механически считала удары колес о стыки рельсов. Боли уже не было. Было тупое несогласие. Мать могла бы еще жить: пятьдесят восемь — не возраст. Тем более для такой жизнестойкой и крепкой женщины, как Клавдия Федоровна. Это-то и подвело. "Подумаешь, простуда, — отмахивалась Клавдия Федоровна, когда, по словам брата, ее уговаривали лечь. — На ногах перетолчется". — "Не простуда, а грипп. Заразный", — убеждали ее. "Ко мне никакая зараза не пристает", — смеялась мать и спешила к детям, внукам, постирушкам, побегушкам по магазинам, мастерским, прачечным. Всю жизнь на себе все везла. С тех пор как осталась без мужа с двумя малолетками. И так привыкла к этому многопудовому возу, что если вдруг полегчает, то чувствует себя вроде неуютно, вроде не у дел. Видно, у них это в крови. Она, Нина, тоже всю жизнь в услужении. Бесплатная домработница. Поденщица. У мужа, у дочери. А ценят они? Как бы не так! Считают, это — ее прямая обязанность. И исполнять ее она должна с доброй, лучезарной улыбкой. А если улыбка не получается, значит, ты ведьма, мегера и вообще стерва. Она, конечно, и сама видит, что стала слишком раздражительной, ворчливой. Раньше-то все с песней делала. А после этой истории с Катенькой голос пропал. Ради чего она с утра до вечера крутится? На фабрике смену отработает, а дома — две. От порога бросается к плите. Чтобы горяченькое и свеженькое. И не какие-нибудь там сосиски с макаронами, а повкусней, подомашней. А пока на плите тушится — варится, бегом квартиру пропылесосить, бельишко постирать — второй день в ванне киснет, пол на кухне помыть, чтобы за стол сели в чистоте и опрятности. И все быстро, все бегом. Отупевает от этой каждодневной беготни: плита — ванная — коридор. По одному и тому же кругу, как цирковая лошадь.

У нее, правда, есть одно преимущество. Не надо вставать на задние ноги и приветствовать зрителей. Потому что зрителям на нее наплевать. Они каждый в своем углу, каждый занят своим. Одна делает вид, что готовит уроки, а сама слушает свой "плеер", а другой и вида не делает: сидит перед шахматной доской. Или перед телевизором. Смотрит все передачи подряд. И концертные программы, и учебные, и рекламу, и мультфильмы, и даже "Спокойной ночи, малыши!". Ужинает тоже перед телевизором, предоставляя жене себя обслуживать: приносить, уносить, мыть посуду. А заодно привинчивать полки, чинить утюги, прочищать раковины, исправлять розетки. И за электрика, и за сантехника, за столяра и плотника. А на ее взбешенные "сколько ж можно?!" и "до каких же пор?!" спокойно отвечает: "Не делай. Кто тебя заставляет?" — "Долг". Бесполезно! Ему это понятие знакомо только по кодексам. А в жизни…

Думал он о своем долге, когда оставил ее с трехлетней дочерью? Посчитался с тем, что жена с переломом ноги лежала? Что некому за молоком для Татки сходить, хлеба принести?

Как же — такая вдруг любовь! "Раз в жизни!" Слабое, беззащитное существо! Ничего, кроме любви, от него не требовала. В самом деле, зачем требовать, если он добровольно расшибался! Ну чего ж — смазливенькая, свеженькая. Нежное, слабое существо, которое нуждалось в постоянной защите. А Нина не нуждалась. Все проблемы сама решала. И свои и его, Константина, тоже. Начиная с первых лет, когда он, "простой рабочий парень" из карамельного цеха, вздумал поступать в институт. Да не по профилю, не в пищевой, а на юрфак. А на какие шиши поддерживать молодую, только еще зарождающуюся семью? Его, ненаглядного Костеньки, пошатнувшееся здоровье поправлять? Потому что крепкий организм, как выяснилось, оказался катастрофически подорван постоянными сессиями, контрольными заданиями, "хвостами", тянувшимися за ним с самого первого семестра, и срочно требовал перехода с заочного обучения на занятия с отрывом от производства. Он-то себя оторвал легко. А каково было ей бросить любимую специальность, коллектив, тему, которая сулила переворот во всей кондитерской промышленности, потому что позволяла экстрагировать ароматические вещества для начинок из дармового сырья. Да, пожертвовала любимой работой ради мужа, который любил ее нежной и преданной, как он утверждал, любовью. Перешла на обувную фабрику, потому что там больше платили. Стала начальником цеха, главным технологом. Чтобы дать ему возможность спокойно заниматься диссертацией. Костенька решил, что без степени дороги в мир "большого права" ему нет.

Но с диссертацией шло туго, Константин никак не мог собраться с мыслями. Вместо того, чтобы заниматься, бухался на диван: "Устал до смерти!" Трудно, конечно, и работать и кандидатскую делать, но ведь сам решил. И она после смены ехала в библиотеку, рылась в каталогах, читала рефераты. Поняла, что по его теме "Актуальные вопросы теории семейно-правовых отношений" уже сказано все, диссертации не напишешь. И предложила ему другое: "Займись правовой стороной искусственной пересадки органов. Тема новая, никто об этом еще всерьез не говорил…"

Вначале Константин упирался — уж больно хотелось сказать свое слово в области семейного права. "Да какое там право! — полушутя возмущалась Нина. — Сплошное бесправие. Во всяком случае, для меня. Ты посмотри, в кого превращаюсь, — показывала ему свои перепачканные чернилами и анилиновыми красителями руки. — Не отмываются. И ногти — маникюра не надо!" — говорила преувеличенно жалобным тоном, потому что знала: муж тут же бросится утешать. И правда, Костик хватал ее маленький кулак и прятал в своих огромных ладонях — бережно, словно птицу в самодельном домике. "Ой, как мы замерзли!" — восклицал с таким неподдельным ужасом, что она не могла удержаться и хохотала от души. А он постепенно разгибал зажатые в кулак пальцы и согревал их своим дыханием. "Ах вы, наши труженики! Наши чернорабочие", — приговаривал и целовал каждый "наманикюренный" красителем ноготь, каждое чернильное пятнышко на пальце.

Диссертацию фактически написала она. Ведь дальше первой фразы: "Основная задача права состоит в том, чтобы органически сочетать успехи трансплантации органов с преимуществами социалистического здравоохранения" — Костик так и не пошел. Изучала хирургию, встречалась с врачами, беседовала с пациентами, ходила на всякие симпозиумы, добывала для него проблематику.

И он защитился на "ура", сказал "свое весомое слово в новой области пограничных и взаимосвязанных наук". Только на защите сидела не она, его законная супруга, а ненаглядная Катенька.

Не прощу. Буду терпеть ради Татки, исполнять семейный долг: подать — убрать — приготовить. Но только большего не требуйте. На чувства высокие не претендуйте. Потому что сам все уничтожил. Нечем любить. Все нутро эта история с Катенькой вытравила. Словно серной кислоты глотнула. Гарь и пепел. И постоянная боль. Даже не боль — болеть-то уже нечему — только обида. Потому что она этого не заслужила. Ей, конечно, ничего бы не стоило ответить ему тем же. Мужики до сих пор вслед смотрят. А уж тогда! Отчего бы не отведать этой хмельной вишенки? Только бровью шевельни. Но ведь потом-то непременно похмелье наступит. Да и не умеет она так. Или — или, так уж устроена. В первый год, когда обида захлестнула — не дохнуть, попробовала это "лекарство". А потом не смела прикоснуться к Татке. Взглянуть на нее. Будто трехлетняя дочь могла что-то понимать.

Она даже завидовала мужу: так потерять голову! Должно быть, безумно здорово — забыть о семье, долге, обо всем на свете. А она почему-то не могла забыть.

А легко было от всех скрывать? И от Татки — тоже. Она до сих пор не знает, что отец не в длительную загранкомандировку ездил, а жил в том же городе, в том же районе. За полтора года о дочери и не вспомнил. А сейчас у них полное взаимопонимание. И единодушная сплоченность в борьбе с матерью, с ее жутким характером.

Не может же она сказать дочери правды. Тем более сейчас, когда Таткины взгляды еще так неустойчивы. Возьмет и выкинет что-нибудь. Пусть уж лучше мать будет виновата. А лишать Татку отца… Нина знает, что это такое, — сама в безотцовщине выросла.

А может, зря она боится причинить ей боль? Ведь именно страдания делают людей людьми. А Татка, надо признать, растет эгоисткой. Ни обязанностей, ни долга, ни родственных связей. Не спросит ни про тетку, что в Свердловске, ни про дядю, что в Яблоневке, ни про двоюродных братьев или сестер. Да что там двоюродные! За три последних года к родной бабке не нашла, времени съездить, хотя та в каждом письме звала свою "Татушку-Ладушку". А Татушке все некогда. То конец четверти, то начало, то сочинение, то контрольная, то кружок, то секция, то экзамены. И когда Клавдия Федоровна заболела, тоже не собралась. Как же, лыжный поход — разве пропустишь?

Все эти годы мать ограждала ее от любых хлопот — и физических, и душевных. А теперь Татка заявляет: "Ты неправильно меня воспитывала. Сама виновата".

Конечно, виновата. Сама, кто же еще? Но ведь хотела, как лучше. Думала, это понимают и ценят. А на самом деле — неудача по всем статьям: и с мужем, и с дочерью. Сказали бы, сегодня — последний день, завтра — конец всему. А она бы и не охнула. Не пожалела. А что жалеть-то? Пустоту? Никакого вкуса к жизни.

И этого мужу она простить не может. Своей озлобленности, несогласия со всем миром — не простит. "Моя старуха", — сказала как-то Татка по телефону подружке. Все равно, в тридцать семь — старая-старая старуха.

Они встретились уже в Яблоневке, у гроба. Все трое — она, Константин и Татка.

Татка во все глаза глядела на то, что совсем недавно было ее бабушкой. Неужели это ее руки? У бабушки они всегда были чуточку голубые от соков. И в крупных темных венах.

А сейчас? Ничего этого нет. И глаз нет. Куда же все девалось?

Нина стояла у самого гроба. Рядом с матерью.

Самое трудное — заставить себя взглянуть. Протолкнуть взгляд немного дальше, совсем чуть-чуть: за этот деревянный край, обитый красным, за эти цветы. Чтобы уже — окончательно.

Проще, конечно, не смотреть. Чтобы сохранить в памяти мать — ее голос, походку, смех. Ее лицо — подвижное и такое родное.

Увидеть вместо него маску, камень?.. И остаться с ним на всю жизнь? Нет, она просто не может.

Но должна. Должна проститься. Сейчас она наклонится и… Почему не гнется спина? И вдруг ее глаза, в которых до этого стоял какой-то туман, полосатая зыбь, четко увидели белый овал — ее лицо.

Ее? Да нет, конечно же, нет! Мать была другой. Это — чужая. Строгая и несчастная женщина. Как в тот день, когда встала на пороге. Когда Константин оставил Нину одну, больную, с малым ребенком на руках, мать все бросила, и сына, и внуков — примчалась. Нина этого никогда не забудет. И не забывала. Просто не успела сказать матери, как ей это было тогда нужно. Как же теперь быть? Как жить с этим? Со всем невысказанным, с ощущением какой-то вины? Нет, это несправедливо. Ведь она собиралась, все время думала об этом. Не получилось. И тут — не получилось! Ой, мамочка!

Слезы падали на окаменевшую щеку, скатывались вниз. "Моя-а-а мамочка"…

Край деревянной доски мелко отстукивал о покрытый красным стол: "мо-о-й-а-а-а-а"…

Потом она выпрямилась и сквозь мутную пелену слез увидела Татку. Она стояла за чужими спинами — съежившаяся, испуганная, жалкая. "Какая же она у меня еще маленькая", — больно сжалось сердце. Все взрослой себя считает, самостоятельной. А на самом деле — такая зелень! Вон глазенки вовсю распахнуты, оцепенела от ужаса. Татка впервые видит смерть.

Нина дотянулась до Татки, слегка тронула ее. Дочь вскинула голову, настороженно посмотрела на мать. И вдруг стала рядом, и вдруг прижалась, заглянула матери в лицо — растерянно, смущенно — и заревела.

Константин стоял чуть в стороне и думал — до чего же они похожи — дочь и мать. И ревут одинаково: "О-о-а-а"… Жалостливыми бабьими голосами. Такие маленькие, несчастные. И Татка, и Нина — всегда такая независимая, сурово-непреклонная. Ожесточилась, понятно, такой воз везет. А сейчас вон вцепилась в Татку и, кажется, если отпустит — тут же рухнет. Все хорохорится, а тоже нужна опора. Надежная мужская рука…

Константин дотронулся до плеча жены.

Нина, почувствовала чьи-то твердые пальцы, вздрогнула, повернула голову и встретилась глазами с мужем. Минуту они молча смотрели друг на друга, потом ее глаза снова заволокло чем-то горячим. Она уронила голову на плечо Константина, и слезы закапали на его черный пиджак.

Татка втиснулась между отцом и матерью, схватила их за рукава, дернула и заревела еще громче: "Ма-а-а"… А может, "ба-а-а"… Или "па-а-а"… Не поймешь.

Святое дело

Телефон звонил настойчиво, все время, пока я смывала с рук пену, закручивала кран, бежала в комнату.

— Галина Борисовна? — раздалось в трубке. — Извините, что отрываю от дел, но надо с вами поговорить.

— Со мной? — голос своей бывшей начальницы узнала, конечно, сразу, хотя прошло уже семь лет, как я перешла на другой факультет и слышу его лишь с кафедры общеинститутских конференций и собраний. Но чтобы знаменитая Софья Карповна, которая всегда вызывала нас через лаборантку, позвонила сама, да еще с "извините"! Такого за всю нашу совместную работу не бывало.

— Нет, не по телефону, — продолжала она. — Если можно, сейчас… Я рядом… Нет-нет, заходить не буду. Очень прошу спуститься на минутку.

"Очень прошу", "если можно" — ну надо же!" — удивлялась про себя, натягивая свитер и стаскивая с вешалки плащ — на улице дождь. Что ей от меня надо? Ах да, Оверченко, наш завкафедрой, называл Софью Карповну как одну из возможных рецензентов моей монографии. И она хочет высказать замечания, которые не подлежат огласке. С глазу на глаз, по старой памяти. Замечаний, конечно, набросают будь здоров, без этого даже у наших "китов" не бывает. Так что доброжелательное отношение рецензента очень важно.

Нет, ради этого она не стала бы передо мной тюльпаны рассыпать. Что же тогда? Пока сбегала по лестнице, перелистала в уме всю нашу совместную биографию. Когда меня распределили на кафедру общественных наук, Софья Карповна уже стояла во "главе". Строгая, всегда подтянутая. Казалось, и на страшном суде она будет стоять вот так же — с прямой, как гладильная доска, спиной. Для меня она и родилась такой — с золотым "Паркером" в одной руке, с пачкой резолюций — в другой и неестественно прямым позвоночником.

Другие, правда, рассказывали, что Соня росла вполне нормальным ребенком. А потом — нормальной женщиной, со всеми присущими нашему полу слабостями. И прокатиться насчет институтских порядков в курилке могла. И насчет того, что высшее образование потихоньку сделали обязательным ("не можешь — поможем, не хочешь — заставим, а исключить за неуспеваемость — ни-ни!"), что бездарные деточки высоких родителей уже всем поперек горла стоят. И знаки внимания сильного пола ценила.

Но как только ее сделали начальницей, мгновенно от всех своих слабостей избавилась. Бросила и курение, и громкий смех, и все остальное. Оставила пачку мятных таблеток в своем письменном столе, а на лице — вежливую полуулыбку, которая действовала неотразимо: даже людей заслуженных, почтенных она заставляла как-то притихать и говорить ей "вы". А уж нас, молодых преподавателей, и подавно. Наша лаборантка Оленька как-то сказала: "Всякий раз, когда она нацеливает на меня эту свою улыбочку, у меня начинает дрожать подбородок".

В общем, она свято уверовала в собственную избранность. Еще бы, самая молодая из заведующих — ей тогда было тридцать пять, — а сразу сумела вывести свою кафедру на первое место. Грамоты, значки сыпались, как снег в пургу. Она привыкла, чтобы ее распоряжения немедленно выполнялись, а просьбы угадывались.

И вот теперь она у моего дома и просит к ней спуститься. Что бы это значило?

Осенний воздух полоснул пронизывающей стылостью, и я пожалела, что выбежала в легком плаще. "Вы не замерзнете?" — забеспокоилась Софья Карповна, едва я с ней поздоровалась. Когда я у нее работала, она такой заботы о нашем здоровье не выказывала! Даже когда Ритка Соловьева уходила в декрет, она была ужасно недовольна. Но сейчас в глазах Софьи Карповны стояла неподдельная тревога, и я поспешила ее успокоить: "Ничего, я закаленная!"

— Я долго вас не задержу, — пообещала она и села на скамейку. И вдруг всегда прямая спина Софьи Карповны явно округлилась под пальто. Нет, не ссутулилась, но как-то обмякла, плечи опустились. Почему? Годы? Служебные неприятности? Впрочем, Софья Карповна тут же вздернула плечи. Заметила мой взгляд? Или сказалась сила привычки?

— У нас к вам просьба, — начала она. — Не могли бы вы посидеть на экзамене?

Всего-то навсего? Я была разочарована.

— Почему именно я? Полно других преподавателей.

— Ну да, вы. Во-первых, как прекрасный специалист… — нарочно льстит или всерьез так думает?. — А во-вторых, вы у нас работали, знакомы, так сказать, со спецификой производства, — улыбнулась своей полуулыбкой. — Поэтому мы и обращаемся к вам и просим быть беспристрастным арбитром.

— Арбитром? — удивилась я.

— Ах да, я вам не сказала, в чем суть. У студентки это третья попытка. Поэтому мы собираем комиссию. Она много пропустила и сдает не в срок. А Маргарита уперлась и никак не хочет ставить ей положительную отметку. Ну ни в какую!

— Маргарита? — переспросила ее.

— Конечно. Вы же знаете Соловьеву…

Знала ли я Ритку? Когда мы десять лет назад вместе вернулись из аспирантуры и засучив рукава стали "поднимать на себе" посещаемость и успеваемость на курсе, мне казалось, что знаю. Ей и тогда легко удавалось навлечь на себя гнев администрации.

…Идет совет факультета. В президиуме — декан и его заместители. Софья Карповна делает сообщение об итогах сессии:

— Успеваемость в этом году по сравнению с прошлым в целом повысилась на 0,75 процента. Однако по некоторым дисциплинам она заметно снизилась. В частности, по политэкономии количество двоек в этом семестре на 1,1 процента превышает количество двоек в предыдущем, что говорит о низком качестве работы преподавателей по борьбе за успеваемость… — многозначительная пауза, взгляд, направленный на нас.

— Это говорит о низком качестве шпаргалок, — засмеялась Маргарита, — ровно на одну и одну десятую менее качественные, чем в прошлом.

Мы тоже возмущались тем, что ради процентов нужно завышать отметки. Но втихаря. А Ритка — на весь "совет". Ну, и сбила, конечно, принятую в таких случаях серьезность момента.

— Скоро знания студентов погонными метрами измерять станут! — предположил кто-то.

— Сантиметрами, — уточнила Ритка.

— Утешительный приз бы установить. За неудачно списанный билет.

— Нет, лучше, за удачно…

То, что на экзамен умудряются протаскивать даже учебники, ни для кого не секрет. Ко мне однажды явилась студентка, так обложенная книгами, что, когда ей предложила: "Садитесь", она честно призналась: "Не могу". Стоит — руки-ноги в стороны, несгибаема, как водолаз на суше. Ее, конечно, выгнала. Но она пришла снова, уже не так явно "экипированная". А потом еще и еще, пока не взяла наконец измором. Так что лучше ничего не замечать, себе дешевле. Выгнать-то все равно мы не можем: нарушатся проценты, которые кафедра подает в деканат, деканат — в ректорат, а оттуда — в министерство. И тут уж ничего не поделаешь, потому что зависит не от нас, не от Софьи Карповны и даже не от ректора…

Все это понимали. Кроме Ритки. То есть и она, конечно, понимала. Но высказывала свое возмущение вслух. А кому такое понравится? Во всяком случае, не Софье. Она и по-хорошему с Риткой пыталась. "Папа Громовой, — рассказывала о студентке, которой Ритка никак не ставила зачет, — работает в спорткомитете. Он сейчас помогает оборудовать наш спортзал. Институту он нужен… Папа Толдеевой работает в Главном архитектурном управлении. Он нужен для…" "Нужен, нужен, — перебивала Соловьева. — Скоро наш институт превратят в огромный нужник!"

Тогда Софья Карповна выдвинула крылатый лозунг: "Нет плохих студентов, есть плохие преподаватели". И с этих крылатых позиций на каждом собрании долбала Ритку за каждую двойку, за каждый незачет. "Соловьева, почему у вас Крохина до сих пор не пересдала?" — "А это вы у нее спросите". — "Завтра — последний день сессии. Учтите это". — "Каким образом? Может, в Ялту полететь? Крохина вместе с родителями уже там. Смывает в Черном море пыль от учебников по политэкономии", — улыбалась Ритка всеми своими ямочками: по две на каждой щеке.

"Смотри, — предупреждала я ее. — Досмеешься!" — "А что делать? — отвечала Ритка. — Хочешь жить — умей смеяться".

Делать и впрямь ничего не оставалось: студенты плевали на наши двойки, незачеты. О занятиях вспоминали лишь в сессию, и то не всерьез, отметка в зачетке все равно появится. А куда преподаватель денется. Отчислить из института можно только в исключительном случае. И они жили себе полнокровной студенческой жизнью. Устраивали каждый день дискотеки, ходили в походы, ездили в горы, к морю. Не все, конечно, а те, которые…

— Соловьева оказалась такой склочницей, — продолжала Софья Карповна. — Написала письмо… отвратительную кляузу. И как раз накануне юбилея кафедры.

— Соловьева? Кляузу?

Чтобы Ритка стала заниматься таким скучным делом! И зачем это ей? Ведь плетью обуха не перешибешь — сама говорила. Потеряла чувство юмора?

— Да, именно Соловьева. — Моя бывшая шефиня вынула из сумки пачку мятных таблеток, взяла одну, положила под язык. — Такой склочницей оказалась! Впрочем, у нее всегда наблюдалась предрасположенность к таким…

Порыв ветра швырнул в нас целую охапку мокрых листьев и задрал подол моего плаща чуть ли не до подбородка.

— Ой, вы совсем замерзнете. — Софья Карповна быстро поднялась. — Переэкзаменовка в субботу, то есть завтра, в три. Придете?

— Я постараюсь, но…

— Вот и отлично, — обрадовалась Софья Карповна. — Кстати, папа Ирочки Макаровой, той самой студентки, да вы его знаете! Заведующий кафедрой зарубежной экономики, Макаров Игорь Петрович. Милый, скромный человек. Он даже не позвонил, не просил за дочь. Хотя девочка очень болезненная, много пропустила. Ну, естественно, отстала от группы, сдает не в срок. Слабенькая девочка, что и говорить. Но ведь можно войти в ее положение. Она, — Софья Карповна замялась, словно решая, говорить или нет. Потом, снизив голос, сообщила доверительно, — ждет ребенка. А Соловьева, — ее голос набрал прежнюю мощь, — ничего не хочет принимать во внимание. Ни-че-го! — повторила по складам. — Последний раз Соловьева создала исключительно нервозную, недоброжелательную атмосферу, девочка, естественно, растерялась, расплакалась. Поэтому мы обратились к вам и просим…

"Обратились", "просим" — расту в собственных глазах.

— Разумеется, Софья Карповна, я сделаю все, что от меня зависит… что возможно.

В подъезде меня снова нагнал ее голос:

— Да, между прочим, Макаров, я слышала, будет вашим рецензентом. Оверченко, кажется, отдал ему вашу монографию. Маргаритина, кстати, тоже у него…

"Кажется" или действительно отдал?" — думала, поднимаясь в лифте. Спросить не у кого. Оверченко, наш завкафедрой, только что улетел в Ташкент на конференцию. Неужели перед отъездом все же нашел рецензента? А может, это Софья Карповна ему подсказала? Заранее все расписала. И попробуй-ка в этой ситуации действительно чего-то недодумать…

Суббота, три часа без пяти минут. Вот и их факультет — на пятом, на самом верху. Вот когда-то родной коридор — "наша аорта". Давненько я тут не хаживала. Но, как ни странно, меня здесь помнят: "Здрасте, Галина Борисовна", — и улыбка в полный накал. Приятно, когда вот так! Тепло и с уважением. А почему бы и нет? Человек я не вредный, не скандальный. Зла никому не делала, в интригах не участвовала и вообще старалась держаться в стороне: надежно и время экономит. Не говоря уж о нервах.

У двери, спиной ко мне, — студентка. Небольшого росточка, но крепкого оклада. "Пойдем курнем?" — обращается она к стоящей рядом подруге и вынимает пачку сигарет. Но, заметив меня, быстро прячет сигареты в карман и виновато смотрит мне в глаза: "Ой, здравствуйте, Галина Борисовна!" — "Здравствуйте", — отвечаю Макаровой. Это, вне всякого сомнения, она.

На кафедре — одна Шарова, второй член "триумвирата".

— Здравствуйте, Галина Борисовна, — поднялась навстречу моя бывшая коллега. — Соловьевой еще нет, — сообщила и посмотрела на меня со значением, дескать, можно оговорить кое-какие детали. Она, видимо, в курсе нашего с Софьей Карповной разговора. А чего тут оговаривать — экзамен покажет.

— Татьяна Григорьевна, что там у вас произошло? — спросила ее, воспользовавшись тем, что мы одни. — Куда Маргарита письмо написала? В министерство?

— Ну что вы! — замахала она руками. И, снизив голос до шепота и округлив почему-то глаза, сообщила: — В партийные органы! В институте сейчас работает комиссия, кафедру лихорадит. И как раз накануне нашего юбилея, ну надо же! Софью Карповну уже представили на заслуженного работника, а эта Соловьева!..

Действительно, не могла подождать, что ли? Ритка всегда была чересчур нетерпелива.

— Такой склочницей оказалась! — продолжала Шарова. Голос у нее нежный, но хорошо поставленный. — Целое ведро помоев на нас вылила: уж и отметки-то ставим незаслуженные, дутые, и не за знания, а за заслуги родителей, и показуха-то процветает, как в…

В это время открылась дверь и вошла Соловьева.

— Извините, катер опоздал, — сказала, повернувшись ко мне, и я поняла, что Ритка по-прежнему живет за городом, два часа на дорогу тратит. Не перебралась, значит, в Москву. А ведь еще при мне квартиру обещали, и местком поддерживал. И там, наверное, успела врагов нажить. С ее характером это запросто!

— Начнем? — спросила, по-прежнему обращаясь ко мне. На Шарову даже не взглянула. Да и та смотрит в сторону. Свои отношения они, сдается, давно выяснили.

Пригласили студентку. Пока она готовилась, мы сидели молча. Маргарита все старалась заглянуть мне в глаза. Но я достала из сумки свой отчет об агитаторской работе на втором курсе, сосредоточилась на бумагах. Подняла глаза от отчета и тут же наткнулась на Риткин взгляд. Ну чего она меня просвечивает?

Да, здорово Ритка сдала за последнее время. Вон какая сеть морщинок у глаз. Лицо неулыбчивое, жесткое, ямочек на щеках не видно. А одета по-прежнему со вкусом, строгое темно-вишневое платье оттеняется светлым воротом, но кофточка на плечах несколько узковата. Скорее всего с дочки.

Ноги длинные, стройные, в далеко не модных туфлях. И к тому же в засохшей глине — за городом сейчас грязь. Здорово, видать, торопилась.

Заметив мой взгляд, она спрятала ноги под стол. О господи!

Нет, это становится просто нетактичным: такой взгляд! Заварила кашу и хочет затянуть меня в союзники?.. Но что она имеет против своей заведующей? Ну, круто управляет вверенным ей хозяйством. Но руководителю и нельзя без этого. Зато на кафедре у нее порядок. Первое место во всех соревнованиях. Резка с подчиненными? Не терпит ничего против? Но это уже свойство характера. А что касается отметок — так это не от нее зависит, не у нее одной.

— Не пора ли начинать? — спрашиваю экзаменаторов. — Сорок пять минут прошло. Какой у вас первый вопрос? — интересуюсь у студентки.

— А можно начать во второго? — еле слышно просит Макарова и начинает комкать в руках платочек.

Маргарита неопределенно пожала плечами и взглянула на меня: ясно, что это будет за ответ.

— Начинайте со второго, — разрешила за нее Шарова и улыбнулась: мол, не волнуйтесь, здесь ваши доброжелатели. В большинстве. Потому что за меня она почти уверена. — Что там у вас? Прибавочная стоимость? Что это такое?

— Это… — Пауза. Ира хмурит лоб, листает свои записи. — Это… такая стоимость, которая добавляется… прибавляется…

— Как она создается? — наводящий вопрос Маргариты Алексеевны слегка взбадривает студентку.

— Она… — бойко начинает Ира, но тут же спотыкается. — Она создается путем… — Короткий звук — жалобное подергивание носом. Не то вздох, не то всхлип. Ира опускает голову, подносит платочек к глазам, из ее красивых, подведенных синей тенью очей закапали слезы. Самые настоящие. И крупные — как фасоль.

— Я… я… можно выйду? — Не дожидаясь разрешения, вскакивает с места, всхлипывая уже во всю мощь своих молодых легких. Сидим молча — все трое. А из-за двери доносятся рыдания.

— Вы создаете очень нервную, недоброжелательную атмосферу, Маргарита Алексеевна, — произносит наконец Татьяна Григорьевна. Ее нежный, высокого регистра голос дрожит от возмущения.

— Нервную? Недоброжелательную? В чем?

— В самой обстановке… В прошлый раз — тоже.

— Не будем здесь говорить о прошлом разе. Вы прекрасно знаете, как она отвечала, и как меня… — Риткин голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Галина Борисовна, разве я недоброжелательно спрашиваю? — взгляд, обращенный на меня, затравленный, но твердый. Без улыбки. Сдала Ритка, сдала.

— Да нет, я не нахожу. Просто девушка нервничает — это ведь ее последний шанс, не так ли?

— Так, — подтвердила Шарова. — Комиссия — крайняя мера. Мы должны объективно и непредвзято выявить всю глубину знаний.

— Какая там глубина, Татьяна Григорьевна! Побойтесь бога!

— Не слишком ли часто вы бога поминаете? Лучше бы вспомнили о нем, когда кляузы свои строчили…

Я встала, громко двинув стулом. Шарова тоже хороша, нашла время для диспутов!

— Позову студентку, — предупредила их и вышла за дверь.

— Ну, успокоились? — интересуюсь не слишком сочувственно, и девица тут же перестает всхлипывать. Смотрит робко и жалостливо, глаза красные, нос распухший. Как ей удалось нос так раскочегарить? Вошла и сразу же — к графину с водой.

— Можно я таблетку запью? — спрашивает и вытряхивает из тюбика. Ну и артистка!

— Что у вас еще в билете? — по новой начинает Соловьева.

— Производственные отношения — это такие отношения… которые в нашем обществе…

Опять! Элементарных вещей не знает. Гнать бы ее с такой подготовкой из института! Но у нее, кажется, извиняющие обстоятельства: болела, ребенка ждет.

К тому же отец — наш коллега. И, судя по словам Софьи Карповны, чересчур благородный: не позвонил даже, не попросил. Может, за такую лентяйку и просить-то стыдно? Ходят слухи, что Макарова метят в проректоры. Оттого Софья Карповна так и старается… Действительно он будет моим рецензентом или она это так? Покрепче привязать?..

— В нашем обществе…

— То есть вы хотите сказать, что в основе производственных отношений лежит общественная социалистическая собственность на средства производства, да? — подсказывает Маргарита. Видимо, не хочет, чтобы снова упрекнули в недоброжелательстве.

— Да! Именно это я хотела сказать, — обрадовалась Ирочка. — У нас капитал не присваивается, а идет на благо всех трудящихся: на строительство школ, больниц, на увеличение и подъем благосостояния трудящихся…

Наконец девица покидает кафедру. Остаемся одни. Друг на друга не смотрим. Молчим, каждая ждет, когда начнет другая. Я хоть тороплюсь, но первой не лезу, пусть они выскажутся. В конце концов, это их студентка. Но они не спешат, и я не выдерживаю:

— Ваше мнение, Маргарита Алексеевна?

— Вас оно действительно интересует? — усмехается она, но я, естественно, этого не замечаю. — Двух мнений здесь быть не может, Макарова не заслуживает положительной отметки — вы же слышали, как она отвечала.

— Зачем же так резко, Маргарита Алексеевна? Ее ответ, конечно, не блестящий, но вполне… релевантный. — Да, русское слово к такому ответу подобрать трудно. — Девочка нервничала, — напоминает Татьяна Григорьевна. — К тому же весь семестр проболела: есть оправдательные документы. — Мы с Риткой переглянулись: уж слишком хорошо знаем цену таким "документам". Пробездельничают весь семестр, а в конце — куча справок из ведомственных поликлиник. Поди подкопайся! — Девочка беременная, — продолжала Шарова. — Почему бы нам не проявить чуткость, не пойти ей навстречу?

Снова пауза. Слово, как я понимаю, за мной. Но я упорно молчу. Объективно это, конечно, пара. Субъективно — трояк с большой натяжкой. Если по всей строгости, значит, испорченные отношения не только с Макаровым, но и с Софьей Карповной. Положим, он даже не будет моим рецензентом, вряд ли возьмет две монографии сразу — ведь Риткину, как я поняла, он уже читает. Но все равно обращаться к нему придется. Особенно, если станет проректором. Да и с Софьей Карповной. Почти бессменный председатель экзаменационной комиссии. На следующий год мой племянник к нам в институт поступает. А через несколько лет — и собственная дочь. К тому же так просила, так просила! Видать, ей очень важно, чтобы Макарова получила положительную отметку. Из-за награды в юбилейный год или из-за чего другого? У нее ведь дочь в нашем институте, и Софья Карповна будет стараться устроить ее на практику за рубеж, давно мечтала. А это — опять же Макаров, зав. иностранной кафедрой. Потом — распределение, и тоже Макаров.

Ну и что? Что же в этом плохого? А я бы не старалась своей дочери устроить судьбу? Тоже ведь буду к кому-то обращаться. И если сегодня ты мне не сделаешь, завтра — я тебе, то что же тогда получится?

А Ритка просто выпендривается. И чего так уперлась? В конце концов, помочь коллеге — святой долг каждого…

— Давайте поставим ей тройку, и пусть идет себе на все четыре стороны, а? — увещевает своим баюкивающим голоском Шарова.

— Ну, что ж… Давайте, — соглашаюсь после паузы.

Мы с Шаровой расписались в экзаменационной ведомости, рядом с "удовл.". Маргарита сидела бледная, закусив нижнюю губу. Потом быстро встала, направилась к выходу.

— Маргарита Алексеевна, а вы? — поинтересовалась ее коллега. — Когда вы подпишете?

— Как только, так сразу, — ответила Ритка и засмеялась всеми своими четырьмя ямочками. Не исчезли, надо же! Толкнула дверь, вышла в коридор, даже не взглянув в мою сторону. Подписывать не пожелала. Но ее отказ ничего не значит — есть мнение большинства, а ей придется подчиниться — неужели она этого не понимает?

Когда я уходила с кафедры, механически заглянула в раскрытый журнал текущих дел. Тут записывают разные поручения. Внизу аккуратненьким почерком Софьи Карповны две строчки: "Монографию Соловьевой — на дополнительную рецензию Макарову".

Опустилась на стул, перечитала еще раз. Все точно, синим по белому, "на дополнительную". Я слишком хорошо знала, что это значит. Та рецензия, которая есть, кого-то не устраивает. Ясно кого и ясно почему. Софье Карповне, видно, позарез нужно, чтобы конечное мнение было отрицательным. Чем отрицательнее, тем лучше. Потому и дала Макарову. И пусть Ритка потом доказывает, что была всего-навсего объективна. Макаров и врежет ей со всей объективностью на весь остаток жизни. Ведь монография — труд многих лет. Меня даже в пот бросило, когда я подумала, что мою тоже могли бы зарезать…

И вдруг поняла, что Софья Карповна хочет избавиться от Соловьевой. Обкладывает со всех сторон: и с монографией, и с экзаменом. Ясно, почему попросила именно меня — знала, что не откажу. И сделаю как надо. Потому что я уважаю заслуги Софьи Карповны, знакома со "спецификой производства". А с Риткой слишком много возни: ну какому нормальному человеку охота жить в зоне повышенной опасности? Под неослабевающе высоким напряжением? Вон ведь что закрутила — целая комиссия в институте работает! И не какая-нибудь, а партийная.

А члены комиссии ни с Софьей Карповной не знакомы, ни со "спецификой" ее производства. И на ее прежние заслуги чихать хотели. Так что тут борьба не за отметку, а за жизнь. Или заслуженная заведующая, которая сумела добиться на кафедре высоких показателей, или какая-то вздорная преподавательница, которая прикрывает свою некомпетентность, непрофессионализм разглагольствованиями о качестве знаний и, соответственно, отметок. И кстати, бросает тень на других, честных тружеников кафедры: она объективная, хорошая, а остальные, значит, дерьмо? Да вот хоть у Шаровой спросите — как ей, приятно работать в одном коллективе с такой вот…

В общем, Риткины дни в институте, я поняла, сочтены. И я, натянув Макаровой тройку, этот торжественный момент приблизила…

По нашей "аорте" шла, опустив голову, и старалась держаться ближе к стенке. Встречаться с кем-то из знакомых, здороваться не было сил.

А может, все не так страшно? Может, выживет Ритка? "Ты всегда все драматизируешь", — явственно услышала голос мужа. Там, наверху, разберутся.

А как они разберутся? Что смогут доказать? Что завкафедрой нажимает на своих преподавателей? Заставляет ставить незаслуженные зачеты? Дутые отметки? Позвольте, позвольте. Вот комиссия слушала, дала свое заключение. Вполне заслуженная положительная отметка. А Соловьева необъективна. Создавала исключительно недоброжелательную атмосферу. Не верите? Зря. В комиссию входил компетентный преподаватель. Лицо постороннее, незаинтересованное, с другой кафедры. Кстати, бывшая подруга Маргариты Алексеевны.

В научном плане Соловьева тоже не ахти. Посмотрите, какие ляпсусы в ее монографии. Вот рецензия блестящего специалиста. Человека уважаемого, доктора наук. Как видите, по. всем статьям Соловьева не профессионал. Не может преподавать в вузе, воспитывать нашу молодежь.

На этом приговоре будет и моя дружеская подпись. Я, ее бывшая подруга, так легко предала…

Глупости, при чем тут предательство. Просто я помогла коллеге — святое дело…

Представила, как на обе наши монографии придут отзывы одного и того же рецензента: положительный — на мою, и отрицательный — на ее.

Как же я после этого с ней встречаться буду? Ведь ее монография намного талантливее моей. Запросы на оттиски публикаций по ее исследованию даже из других стран приходили. И вдруг меня одобрят, а ей напишут: "Рекомендовать к печати нельзя…"

Если бы еще разные рецензенты, можно было бы сослаться на субъективность оценок, на разные подходы к теме. А тут…

Господи, хоть бы у меня был не Макаров…

На улице вовсю расходилась осень. Ледяной дождь со снежной крупой просто звенит от ярости, подхлестываемый ветром. Мой зонт вывернуло наизнанку…

Хоть бы не Макаров…

Отзывы пришли ровно через десять дней. Один отрицательный, другой — положительный. Рецензентом в обоих случаях был Макаров. Но заключение "рекомендовать к печати нельзя" стояло в моем…

Пляши, Трофимовна

— Трофимовна-а! — позвали, когда она дошла до середины последней грядки. Подняла голову, а спина — как коромысло, не разогнешь. Намотыжишься за день, а к вечеру хоть саму в грядку закапывай! — Трофимовна, пляши! — радостно потребовали из-за забора, и она узнала голос соседки Нюрки. "Да, сейчас в самый раз в пляс удариться", — усмехнулась про себя Трофимовна, заводя руку за негнущуюся спину. — Пляши! — Нюрка махала белым конвертом. — Из Москвы, от ваших, — сообщила, открывая калитку. — Семеновну у правления встретила, вот передала.

— Ох, не стряслось ли у них чего? — взволновалась Дарья Трофимовна, ощупывая конверт. — Больно уж толстое письмо-то! — нетерпеливо надорвала край и побежала глазами по неровным, написанным торопливым невесткиным почерком словам.

"Дорогая мамочка…"

— "Мамочка"! Вот-те крест — стряслось! — побожилась и опустилась на расшатанную лавочку возле летней кухни. Нюрка села рядом.

"У нас все хорошо".

— "Хорошо"! — прозорливо не поверила свекровь. — Нешто сознается, что плохо? Образованная, скрывать умеет.

"Можете меня поздравить, — продолжала Марина, — я, кажется, стою на грани серьезного научного открытия (сплевываю через левое плечо — на всякий случай). Удалось обнаружить новую форму микроорганизмов, науке до сих пор неизвестную…"

И чуть не на целую страницу — как это ей удалось и какая она вообще умная. "В наше время, когда все давным-давно открыто и переоткрыто, описано и переописано, обнаружить новую форму почти невозможно. За ними охотятся все и повсюду. Ездят в дальние экспедиции, в невообразимо экзотические места, взбираются на вулканы, опускаются в гнилые ущелья, жарятся в тропиках и замерзают в Антарктиде. А я это сделала, не выходя из лаборатории. Каково?!"

— Умная у меня невестка! — похвалилась Нюрке Дарья Трофимовна. — Это ж надо: "Не выходя из лаборатории".

— Да, — согласно вздохнула Нюрка, — выходить ноне не любят. Мои тож все в дому сидят, высоко спускаться-то. Я, пока у них жила, тоже сидела. На волю за целый день, бывало, не выберешься — разве в булочную аль за молоком. Вот веришь?

— А то! — обрадованно подхватила Дарья Трофимовна. — Я как к своим приеду, так только с балкона на белый свет и гляжу. Сидишь, как подвешенная промеж землей и небом. То ли у нас! — Она посмотрела вверх, с благодарностью подставляя свои, еще не особо-то и глубокие морщины теплым лучам. Но тут же спохватилась, наклонилась к письму: — Ой, чует сердце, чтой-то стряслось!

— Да все ж — слава богу, сама ж пишет, — успокоила ее Нюрка. — Ты читай!

"Родику дали новую роль. Правда, не главную, но уже и не "певца за сценой". Во всяком случае, он доволен. Весь в репетициях, в творчестве, в подъеме. И днюет и ночует в театре…"

— Ах, вон оно что! Родион репетирует, а Маринка ревнует, — догадалась Трофимовна. — Сцены небось закатывает.

— Да ты дальше-то читай! — подтолкнула Нюрка.

А дальше невестка уверяла, что рада, что муж получил то, чего так долго добивался и чем так увлечен. "А то последнее время стал таким раздражительным и угрюмым. Сейчас наступил наконец долгожданный мир и покой в нашей семье…"

— Маринку послушать, так у них тишь да гладь, да божья благодать! А чего ради три листа бумаги извела?

"Ксюшка тоже жива и здорова. Правда, совсем от рук отбилась, ершистая, никого слушать не хочет. Мы, конечно, сами виноваты — баловали, слишком жалели. Особенно отец. Боюсь, чтобы Ксюша не выросла черствой и эгоистичной".

— Ну, известное дело — отец виноват! — обиженно повернулась Трофимовна к Нюрке. — Она тут ни при чем! Тоже меры ни в чем не знает, то цалует, то лупит до синяков. А разве можно с дитем так обходиться! "Эгоистка!" "Ершистая!" — тут не только ершиться, стрелять начнешь!

— Ой, да все они в тринадцать ершистые! Вспомни, мы-то какими росли.

— He-а, мы росли не такими, — не согласилась Трофимовна. — Видать, время другое было.

— Время, оно завсегда другое, — заметила Нюрка, и Дарья Трофимовна засмеялась:

— Ты прям как наш партейный секретарь рассумляешь!

"Но учится Ксения хорошо, — продолжала невестка. — Ее последнее сочинение Ольга Ивановна зачитывала вслух всему классу…"

— Вот вишь! — снова оторвалась от письма Трофимовна. — Сочинение-то всему классу учителка обнародовала. Даются, видать, моей внученьке слова хорошие.

— В Родиона, в батюшку свово, видать, пошла, — охотно поддержала Нюрка, и глаза Трофимовны увлажнились.

— А то нет! Он, бывалоча, мальцом прибежит до меня: "Ма, ма! Скажи Тольке, что это не крапива. Крапива-то каляет, а эта — не кольнула!" Смышленый был, хоть и озороватый. А по-Маринкиному, все хорошее в Ксюше — от нее. А чуть что плохое — так от отца… Да што ж там у них стряслось? — Дарья Трофимовна перевернула последнюю страницу.

— Ты читай, читай. Плохое завсегда на конце, — сказала Нюрка.

"В остальном все по-прежнему, все хорошо. Единственное — не хватает вас, Дарья Трофимовна. Мы все по вас очень соскучились. Приезжайте к нам хоть на месяц-другой, мы все вас об этом просим…"

И три подписи: ее, Ксюшки и Родиона. А сын еще и приписку сделал: "Серьезно, мам, вешай на дом замок и приезжай. Ждем!"

— Ну? — повернулась Дарья Трофимовна к подружке. Та пожала плечами. И правда: все здоровы, живут гладко, едят сладко. Что еще-то? И вдруг озарило:

— Дом!

— А что дом? — не поняла Дарья Трофимовна.

— Как там сказано: "Вешай на дом замок и приезжай"?

— Ну?

— А вот и "ну"! Оттяпают они у тебя дом, помяни мое слово.

— Да зачем им мой дом? У них в Москве отдельная трехкомнатная квартира. На десятом этаже, правда, но там все высоко проживают…

— Эх ты, "зачем"! — возмутилась ее непонятливости Нюрка. — Известно зачем, за этим вот, — она потерла большим пальцем об указательный. — Ты Остаховну знаешь? Возвращенку-то нашу!.. Ну, которой корова в прошлом годе подохла?

— Ту, что у сгоревшей ветлы жила?

— Ну, — обрадовалась Нюрка, — так вот, ейные деточки тоже отписали, приезжай, мол, скучаем, жить без тебя не могем. А после, как заманили, говорят, продавай, мол, дом, и все, что при нем. Зачем, мол, тебе лишние заботы-хлопоты? С нами, дескать, жить завсегда станешь! Ну, Остаховна с дуру-то и ухнула. И дом, и скотину. А как материны денежки прожили, она им, само собой, непригодной стала. "А не скучно ли вам тут, маменька? Может, в доме-то этом веселее будет? Посередь таких же, как вы, престарелых, то есть?" И уж чуть было не уговорили! Спасибо, люди добрые надоумили, не дали захоронить себя заживо. А возвернулась в деревню — и жить негде. Так она техничкой устроилась за комнату.

— В том дому, что шабашники давеча суродовали?

— Ну! — обрадованно кивнула Нюрка. — А в комнате — шаром покати. Кошку из-под стола выманить нечем. Во как деточки родные обчистили! — Нюрка откинулась, чтобы получше видеть произведенное ее словами впечатление.

— Нет, — произнесла после паузы Трофимовна, — мои не такие.

— "Не таакия!" — передразнила Нюрка, смешно копируя ее полугородское "аканье". — Все не такие, пока у тебя денюжки есть. А как их проживут, сразу "такими" сделаются! — заверила и поднялась с лавочки. — Пойду картошку мотыжить, — потянулась сладко всем телом.

Ей-то хорошо, подумала Трофимовна, когда за Нюркой скрипнула калитка, ейные-то сыны при ней живут. А мой Родион и в лето не каждый раз соберется. Ксюшка, чего доброго, родную бабку узнавать перестанет. Да и зимой тут скукота зеленая, руки приложить не к чему.

Зато по весне! Как почнут из черноты зеленые иголочки выпрыгивать! Дружно, споро на солнышко проталкиваться. Выйдешь, глянешь — и снова жить хочется. А дух какой стоит!..

Нет, нельзя ей без дома.

Да и как продать, отрубить навсегда, если тут каждый пруток, каждая щепочка — родные?

Но, может, не за тем в Москву зовут?..

А зачем же еще? Нешто взаправду соскучились? Как бы не так! Что-й-то раньше не звали. Целых три листа извела невестка — неспроста ведь! И Родиона накрутила, и он туда же: "вешай замок и приезжай"!

Нетушки! Никуда она не поедет!

Решила, и на душе сразу полегчало. Вернулась в огород, стала свеклу раздергивать. Однако заметила, что щипнет разок-другой и остановится; сидит, бездельно на грядку глазеет. "Пойду лучше печку подмажу. Это дело дельнее, а то совсем развалится…"

Но и тут что-то не спорилось. Никак не могла глину размесить, все из рук валилось. Ишь, что удумали! Дом! Права Нюрка — денюжки им понадобились. Ну да, сын еще в прошлом годе говорил, что Мариночка, мол, машину покупать желает. Вот зачем ей свекровка потребовалась! В общем, "пляши, Трофимовна!".

Всю ночь проворочалась, все от своих отспаривалась. А едва развиднелось, встала, вырвала из тетрадки в клеточку двойной лист и стала писать им ответ. Мол, не могу ни в какую, урожай ноне будет — не справиться. А картошка, сказывают, в городе чуть не по полтиннику — как все кинуть? Да и помидоры дорогие. Так что нет и нет, и разговор на сей момент зряшный.

Но москвичи дождались следующего момента, когда урожай уже был собран и полетели белые мухи. Дарья Трофимовна и тут находила предлоги, отказывалась. Но они не отставали, слали письма и телеграммы, предлагали даже приехать за ней, и в конце концов материнское сердце не выдержало. И в один непогожий день разыскала она заржавевший амбарный замок, впрыснула ему внутрь швейного масла, потрясла, чтобы везде достало, и повесила на дверь. Покатила в Москву. "Дом все одно им не уступлю, — решила для себя. — Так и скажу: "Тут на погосте ваш батька лежит, туточки и меня положите." Так!"

Встретили ее всем семейством: и сын, и невестка, и даже внучка. Ксюша держала в руках три красные гвоздички, завернутые в целлофан. Родион заказал такси, которое ждало на привокзальной площади. А Маринка все приговаривала; "Ох, мама! Ну зачем вы так нагрузились?! У нас же все есть…"

Дома уже ждал праздничный обед: куриный суп, отбивные с жареной картошкой, ее любимые пирожки с капустой. Ну и всякая там всячина: бутербродики, розанчики-воланчики. Глянула Дарья Трофимовна на этот кулинарный парад, и сердце ее упало. "Ох и расстарались! Не к добру это, не к добру! Чтобы легче уломать было".

А Маринка все щебечет, все радуется:

— Вот, мамочка, благодаря вам у нас сегодня настоящий семейный праздник. В кои-то веки вместе за столом собрались. То у Родиона репетиция, то Ксюшка не может… В общем — за вас! — пригубила сухого вина из своего стакана и Дарью Тимофеевну заставила.

После обеда ее уложили. "Вы с дороги, устали, надо отдохнуть…"

"Да я всю дорогу отдыхала! С чего мне уставать-то?" — запротестовала было. Но невестка и слушать не захотела; в свои прежние приезды она оставалась на кухне — мыть посуду, убирать, а отдыхать шли супруги. Да это и правильно, когда им еще побыть вместе? Приехала-то сюда помочь, а не ихние матрацы пролеживать. А теперь там орудовала Марина. И опять же невиданное дело — Ксюша помогала матери. Не иначе как по случаю бабкиного приезда. А когда они закончили и Ксюшка, напевая, отправилась к себе в комнату, мать шикнула на нее:

— Тише, бабушка спит!

Как же, уснешь тут!

Чудеса продолжались и на следующий день — ее повели в театр. Да не в какой-нибудь, а в Большой. На оперу "Зори здесь тихие".

— К сожалению, мы с Родей заняты, — оправдывалась невестка. — Вас Ксюша сводит, не возражаете?

Она-то не возражала, а вот внучка… Дарья Трофимовна слыхала, как мать ее давеча уламывала. "Как тебе не стыдно? С родной бабушкой в театр пойти не хочешь!" — "Не "не хочу", а не могу — уроки. И потом эти "Зори" меня уже достали — и с классом ходили, и вы таскали! Теперь по третьему заходу? — доносился до нее плаксивый голос внучки. — На следующей неделе — сочинение, где я тебе время возьму?" — "Как с подружками по телефону болтать — время находишь, а для бабушки родной…"

Короче, уломала. Бабке все это слышать было не особо приятно, но что поделаешь? Не скажешь: глухотой, мол, пока не маюсь.

И зачем матери понадобилось Ксюшу на такое дело подбивать?

Ну ладно бы бабка у них музыкантшей была. Не то что бывшей телятнице в опере неинтересно. Нет. Но когда словами, без музыки, оно как-то привычнее. И ради чего девчонку от занятий отрывать?

Но спрашивать ни о чем не стала. Прилежно отсидела все два действия, выслушала.

— Ну как, понравилось? — спросил после Родион.

— Ага! — подтвердила, чтобы не обидеть сына.

Но самое непонятное было спустя уж порядком. Парад, по ее расчетам, должен был кончиться и начаться дело, ради которого ее сюда призвали. А оно все не начиналось.

Чего тянет? — волновалась про себя Дарья Трофимовна. — Уж скорее бы покончить со всем. Не любила, когда вокруг да около, ужом заместо шила. Только нервы тянут… Всякие мысли лезут в голову: чего от нее хотят? Ходит из угла в угол — хоть бы заняться чем. А то ведь ни к чему не дают руки приложить — так, по малости. От кухни Маринка ее отстраняет; только вернется с работы, тут же к плите бросается: "Вы, мама, еще успеете наработаться. Отдохните". От уборки тоже — только она за веник, как она кричит: "Ксюша, подмети! Бабушке нельзя наклоняться!" — "Да с чего ты взяла, что нельзя?" — возмущалась Дарья Трофимовна. "У вас высокое давление, — напоминала невестка. — Нельзя!" И бедная девчонка все бросала, бралась за уборку.

В другой раз, едва Дарья Трофимовна нацелилась на окна, невестка снова ни с того ни с сего подняла переполох. "Ксения! Ну как тебе не стыдно? Хочешь, чтобы бабушка шею себе сломала? Полезай на стремянку и протри фрамугу. И раму тоже". А через некоторое время, думая, что бабка не слышит, совсем доконала несчастного ребенка: "Бабушке пора лечь, видела, какие у нее вены на ногах? А она все топчется, грязь за нами возит. Помоги!"

И против Родиона матерью родной воспользовалась. Он даже пить перестал. Не то что раньше чересчур часто прикладывался. Но случалось, чего греха таить. Так ведь мужик — как без этого?

Как-то после репетиции пришел — пошатывается. Она: "Опять?" Он: "Не опять, а снова. Снову ту сцену репетировали. Ну, где пьяный устраивает дебош. Помнишь? Сам режиссер разрешил, для натуральности". Маринка при ней сдержалась. А вечером Дарья Трофимовна слыхала, как она выговаривала мужу: "Мать не жалеешь! Думаешь, она не видит, до чего ты докатился? Мог бы хоть на время себя в руки взять".

И Родион взял — мать больше не видела его пьяным.

Ну, насчет алкоголя у нее с невесткой спору нет. А вот насчет всего остального…

Чуть Родион задержится позже обычного, она ему: "Мы уж заждались…"

Один раз на ночь в театре остался. Утром звонит — мол, так и так, затянулась репетиция, устал, как волк, ноги не мог передвигать. Она ему: "Мы с мамой всю ночь места себе не находили. Уже больницы собирались обзванивать".

Дарья Трофимовна, положим, обзванивать их не собиралась, но про себя подумала: ерундит чтой-то Родька! Ишь, до дому ноги доставить не мог!

Но все же решила, что Маринке бы не нужно каждый раз приплетать мать к своим отношениям с мужем.

А Ксюшку — ту совсем затыркала. "Принеси!", "Убери!", "Помоги!" И все под видом заботы о ее, Дарьи Трофимовны, здоровье.

Внучка как-то загрипповала. Но она в покое ее не оставила. "Ты что же прямо на бабушку чихаешь? И ее заразить хочешь? Закрой нос платком!"

Стал ребенок поправляться, аппетит нагуливать, так мать и тут недовольна: "Нехорошо, Ксюшенька! Ты последние мандарины съела и даже не подумала, что нужно бы бабушке оставить".

Не громогласно, конечно, за закрытой дверью. Но бабка-то все равно слыхала.

— Ну ты что, совсем спятила? Больного ребенка витаминов лишать! Да мне мандарины эти и в глотку не полезут! Да мне теперь и есть-то не похочется! Разве ж это дело — куском хлеба родную дочь попрекать! — выговаривала невестке, отозвав ее в дальнюю комнату.

— Мандарины не хлеб, — спокойно ответила Марина — И не попрекаю, а учу думать о других.

Ее ответ так озадачил Дарью Трофимовну, что она и сказать-то не сразу что нашлась. И только потом, у себя в комнате, сообразила — невестка хочет расположить ее к себе. Разжалобить, чтобы Дарья Трофимовна сама, своими руками, смертный приговор себе подписала.

В общем, жизнь становилась невыносимой. Так извела ее невестка своими заботами, что одной бессонной ночью Дарья Трофимовна приняла решение — продам. Раз уж так встал вопрос. А то и сын, и внучка бабку возненавидят.

Наутро — было как раз воскресенье — Дарья Трофимовна встала ни свет ни заря, пошла на кухню, поставила чайник и стала обдумывать предстоящий разговор.

— Мама, вы что так рано? — просунула голову в дверь Марина. — Отдыхайте, я сама завтраком займусь.

— Да что ты меня все укладываешь? — вспыхнула Дарья Трофимовна. — Успею еще належаться — когда в белые тапочки нарядите.

Чай пили молча. Дарья Трофимовна несколько раз раскрывала рот, но сказать так ничего и не сказала. И только когда невестка стала собирать чашки, она решилась:

— Ну, как дальше-то? — поинтересовалась, прокашливаясь. — Что делать-то будем?

— То же, что и до этого. Жить. Или вам у нас не нравится?

— Отчего же? — вздохнула Дарья Трофимовна. И, осмелев, глянула в упор на невестку. — А что с домом?

— С домом? А что с ним? — вроде бы испугалась она. — Не сгорел, надеюсь?

— Тьфу, тьфу, — сплюнула свекровь и перекрестилась. — Целехонек, слава богу. Только ты думаешь, за него много дадут?

— А вы что, собираетесь его продавать? — удивилась Марина.

— Вы, сдается, за меня собираетесь!

— Что вы! Летом все туда поедем. Отремонтируем дом, крышу починим. Родиону полезно молотком постучать, мускулы подкачать. Да и Ксюшке в огороде покопаться. А уж мне… Нет, Дарья Трофимовна, не угадали, — улыбнулась. — Не для того вы нам нужны.

— А для чего? — переспросила свекровь.

— Для чего? — в свою очередь удивилась Марина. — А для чего нужны матери?!

Год желаний

Ну и день! Ни земли, ни неба. Буря мглою. А его лошадка, снег почуя…

Не лошадка, а Кретова. Соседка, которая своему Мишке велик подарила. Гоночный. Приколистый. Ну и фиг с ним. Не великом единым.

Несется рысью. Вместе с ковром. На снегу выбивать будет? Точно. Палкой орудует классно. Как чемпион мира. Хрясть-хрясть! С таким азартом, словно чирики из него выколачивает. Прям снег вокруг вскипает. Как волна. Мишку она, говорят, тоже лупит. Поэтому уши у него всегда багровые. Как этот ковер. Не захочешь велика!

Хрясть-хрясть — словно по затылку. Ошизеть можно! Разве тут сосредоточишься?

Перевел взгляд на тетрадь, раскрытую на чистой странице.

Русская женщина в произведениях советских писателей. Какая она?

Снова глянул в окно. И снова — Кретова. Бух-бух. Вверх-вниз палкой. Даже береза рядом вздрагивает.

И вдруг стук пропал. Палка по-прежнему вверх-вниз бегает, а хлопков нет. Стало тихо-тихо, как во сне. Из-за березы вышла она. Ну да, Вика. Ее походка. Легкая, стремительная. Бегущая по снежным волнам.

И волосы ее. Тряхнула головой — и засверкали, вспыхнули, как бенгальский огонь. Солнце, понятно, тут же выпрыгнуло. Не могло подождать, пока она уйдет. А она специально тряхнула волосами. Чтобы его ослепить. И чтобы он зажмурился. И ничего уже больше не видел. И потерял нить. Связь времен. Хитра и коварна. В общем, женщина. В произведениях…

А когда открыл глаза — никого. Кроме Кретовой. И ее палки. Бух-бух…

Пригрезилось? Но ведь своими глазами видел! Вышла из-за березы и шла прямо на него…

Чушь! Делать ей больше нечего, как за березами прятаться. Или ехать из своего института за тридевять земель, чтобы посмотреть на его окно. Бред собачий! Галлюцинаций ему недоставало, надо же! Так и свихнуться недолго…

Отвернулся от окна, прилежно уставился в тетрадь.

Русская женщина… Как она шла! Как сверкали в солнце ее волосы!

Взял ручку, занес над листом. Помедлил, прицеливаясь. А потом быстро написал:

Не подаришь, не поманишь —

Ничего, перетерплю.

Что ж, что ты меня не любишь,

Зато я тебя люблю.

Откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. И снова увидел березу. Ослепительно белую. И снег — тоже ослепительный. Снег и тишина. Белое безмолвие.

И вот тут вступили скрипки. Концерт — симфония для виолончели с оркестром. Прокофьева. Ее любимый.

Он открыл глаза и под звуки виолончели записал:

Твоя легкая походка,

Россыпь жгучая волос…

— Кирюша, ты уроки сделал?

Виолончель смолкла. Мать. Он и не слышал, как она открывала дверь.

— Уроки, спрашиваю, сделал?

— Делаю, — отозвался Кирилл, перечитывая написанное. Слово "жгучая" не понравилось — больно вычурное. Зачеркнул, поставил "светлая".

— Сочинение написал? — продолжала интересоваться мать.

— Пишу.

"Светлая" тоже вычеркнул. Слабо. Снова перечитал. Все слабо! Все двустишье. Зачеркнул.

— А какой эпиграф взял?

Ну, достала! Четверостишье тоже зачеркнул. Чушь! Слюни! Детский сад.

— Я спрашиваю, какой эпиграф взял?

— Длинный.

— Какой?

Мать не успела как следует удивиться: сумка бухнулась на пол и вылила из себя что-то молочно-кефирное. Сама же у порога поставила!

Кирилл выбежал в коридор, подхватил опрокинутую сумку.

— Не надо, я сама! — предупредила его движение мать и, перехватив набитый до краев клеенчатый баул, потащила его на кухню.

— Опять нагрузилась! — проворчал Кирилл, направляясь в ванную за тряпкой.

— Я сама! — подоспела мать. Выхватила тряпку и стала вытирать белую лужу. — Сиди занимайся!

Кирилл вздохнул и вернулся к столу.

Русская женщина…

Снова посмотрел в окно. Соседки нет. Ковра — тоже. На его месте темный квадрат. Быстро отвел взгляд в сторону. Пригрезилось! Какая-то ерундистика с ним творится. Нет, он должен ее видеть. Если не хочет совсем с нарезки сойти. Должен. Сегодня же!..

Встал, пошел в ванную. Постоял перед зеркалом, рассматривая красный прыщ на своей левой щеке. Ну и уродство! Разве можно любить парня с таким отвратительно красным прыщом? Выпятил скулу — нормальная мужская скула. Широкая и вполне щетинистая. Скоро будет. А вот этот прыщ…

Не отрываясь от зеркала, двумя указательными пальцами стал его выдавливать.

— Ты что делаешь! — ужаснулась мать, заглядывая в ванную. — Еще хуже будет!

Кирилл повернулся и вышел.

— Смажь зеленкой! — крикнула вдогонку Елизавета Антоновна.

— Ладно, — пообещал ей и пошел в кладовку. Зачем? За чем-то нужным. Он это точно знал. Постоял, подумал. Но за чем конкретно, так и не вспомнил. Вышел. Заглянул в комнату матери.

— Что ты там ищешь? — немедля отреагировала она.

— Ластик, — ответил Кирилл.

— Он у тебя под "алгеброй", — напомнила Елизавета Антоновна, и ему пришлось вернуться к себе. Посидел, уставившись в чистую тетрадь. Полистал "алгебру". Потом "геометрию", а вслед за ней — "тригонометрию". Ластика не нашел. Встал, снова прошелся по коридору. Заглянул зачем-то в кухню.

— Ну что ходишь как неприкаянный? — спросила мать, выгребая лед из размороженного холодильника. — Чего за уроками не сидится?

— Жрать охота, — объяснил, и она бросилась к плите.

— Ну вот, говорил, что умираешь с голоду, а сам уже полчаса один бутерброд мучаешь! — укорила Елизавета Антоновна, когда они сидели за обедом. — Ешь! — И, внимательно посмотрев на его уныло жующую физиономию, спросила: — Что с тобой происходит, сын?

— Ничего.

— Я же вижу. Мать не обманешь.

Он отщипнул кусок хлеба и сделал вид, что сильно сосредоточен.

— Ешь, — приказала мать. Но тут же мягко прибавила: — А то и дистанцию-то не пробежишь. Совсем ты у меня исхудал, сыночек! — протянула руку, провела по его мягким вьющимся волосам.

— Я не пойду сегодня на каток, — заявил он и отодвинулся от ее руки.

— Как? — огорчилась мать. — Я сегодня специально с работы пораньше ушла. По-твоему, это легко в конце года?

— Ты же сама себе начальник.

— Думаешь? — усмехнулась. — Ты, видно, не представляешь, что значит начальник ДЭЗ. Все только спрашивают, а давать никто не дает. Машина сбила столб на углу Прокинского переулка — тут же жалоба. Коллективная, от всех прокинских жильцов: почему нет света? Ноги, мол, в темноте ломаем. А у меня электрики на овощной базе работают. А Лукьянов третий день не просыхает.

— Гони в шею.

— А кого вместо? Ты к нам пошел бы? То-то же. Все сейчас грамотными стали. Работать не желают, только деньги получать. А чуть что — жалоба. Сегодня позвонил мне один корреспондент. В нашу газету, говорит, поступило письмо. Учащиеся школы номер четыреста такой-то жалуются, что до сих пор не залит каток во дворе дома номер тридцать такой-то. Почему, спрашивает корреспондент, вы не создаете условий для зимнего отдыха школьников? Скоро каникулы, а им негде кататься. — Она резко отодвинула тарелку и посмотрела на сына.

— Им и в самом деле негде кататься, — пожал плечами Кирилл. — Почему до сих пор не залили?

— Кто заливать-то должен? Мы? А то ты не знаешь, сколько у нас рабочих! Вместо того чтобы писать, взяли бы да и залили. А то больно грамотные стали!

— У них уроки, — защищал собратьев Кирилл, — некогда.

— На роликах по улицам гонять есть когда? Да соседям окна бить!

Ну, пошла вышивать! Кирилл поднялся из-за стола.

— Я к Петьке, — сообщил, — готовиться к контрольной.

Выбежал на улицу и аж крякнул. Мороз — окрызеть! Схватил за уши, как тот хмырь-хозяин Ваньку Жукова, и ну драть! Еле до метро домчался. С ходу — юрк в белое облако. Теплое, как в бане. Даже буквы М не видно. Да и рассматривать-то незачем. Все и так знают, куда бегут. Многолетняя привычка. Инстинкт самосохранения.

Пятьдесят минут — словно один вздох. Один куплет любимой песни — и уже "Каширская".

Ну и ветрище! У метро хоть дома защищают, а тут пробирает до самой майки. Рванул было прямиком, через дворы, но снег глубокий, полны ботинки. Пришлось по проторенной дороге. Добежал до знакомой шестнадцатиэтажки, с ходу взлетел на седьмой, сел на ступеньку у двери: выйдет — а тут он. "Привет!" — "Привет!" — "Откуда?" — "Да так, мимо шел…"

А вдруг выйдет отец? Или мать? Что он им скажет? "Не пугайтесь, я ваш будущий родственник"? И что они ему на это ответят?

Кирилл поднялся со ступеньки и задом, задом — до следующей площадки. Тут и дверь видна, и если что, сигануть вверх можно. А из окна перспектива двора открывается. На случай, если Вика не дома. Как люди могут жить без телефона?! Сейчас бы он позвонил и все бы выяснил. Даже если бы трубку сняла не она, можно бы найти выход. Скажем, попросить Вику. "Ее нет дома". — "Спасибо", — и гуд бай, не дожидаясь дальнейших вопросов. А если скажут: "Одну минутку", тут нужно сделать вид, что тебя не поняли: мол, просил не Виту, а Витю. Или еще что-нибудь в этом роде. И чтоб никто не догадался… Да, если бы телефон!

А без него пускайся тут на всякие ухищрения! Напрягай до предела слух, чтобы услышать за дверью ее голос.

Черта с два тут чего услышишь! Гремит лифт, дверьми то и дело хлопают, у соседей динамик от натуги сейчас, кажется, треснет. Будь у него слух, как у Давида Ойстраха, и то бы ни шиша не расслышал. Надо спуститься ниже, на середину пролета. Нет, бесполез! Может, на секунду подойти к двери? Не подслушивать, нет! Просто на момент задержаться, спускаясь с лестницы. Вот так — вроде номер квартиры разглядывает.

Но тут за дверью что-то щелкнуло, и Кирилл скатился с лестницы. Быстрее лифта. На улице оглянулся на подъезд. Но оттуда вышел какой-то незнакомый мужчина. "Слава богу, что не Вика!"

Как все же узнать, дома или нет? Окна горят, но там могут быть одни родители. Или брат.

Отошел подальше: может, тень ее в окне увидит. Даже на дерево вскарабкался — бесполез! Обошел дом. И вдруг — пожарная лестница! Прямо у ее окна. Потряс! Как он раньше-то не додумался? Нет, подсматривать он, конечно, не собирается, просто глянет разок по пути вверх. И еще по пути вниз. Просто посмотрит. Во всяком случае, будет ясно, есть ли смысл ждать.

Он уже долез почти до третьего этажа, как на тропинке от метро к дому увидел Вику. Ее легкая, летящая походка. Ее короткое пальтишко. Она! А он карабкается по пожарной лестнице к ее окну. "Уж не собираетесь ли вы за мной шпионить, молодой человек?"

Кирилл прыгнул в сугроб. Хоть и высокий, но по пяткам садануло здорово. Прям мозги засветились.

Тряхнул головой — в порядке. Только снег во все стороны полетел — как от пропеллера. И за пазухой, и даже в ушах колет холодом. Кое-как отряхнулся и побежал к тропинке. Оказалось — не она.

Кирилл побегал, попрыгал — нет, так долго не выдержишь. Разыскал на пустыре какой-то деревянный ящик, несколько сухих палок и разложил костер. Не у самой тропинки, рядом. Отсюда виден и подъезд, и автобусная остановка, и поворот к метро. Потрясное место! И совсем не холодно — даже пар от одежды пошел.

А Вика не шла. Ни к дому, ни из. Скоро одиннадцать — мать снова вопить будет: "Где тебя носит? Я уже весь класс обзвонила!.."

Затоптал остатки костра, двинул к метро. Невезуха по всем параметрам! Зря ящик спалил, зря с третьего этажа сиганул.

Впрочем, в этой жизни ничего зря не бывает. Подумаешь — третий этаж! Сказала бы она: "Прыгни с шестнадцатого!" — и не задумался бы.

А среди ночи, проворочавшись несколько часов под теплым одеялом, вдруг включил свет и записал:

Скажи мне: "Погибни!" — и брошусь

С высокого самого этажа.

Буду лететь и насвистывать,

Душу парашютом распусти.

И орать стихи, и песни складывать,

И "Виват, Виктория!" кричать.

Погрыз ручку, подумал и приписал:

Ну а скажешь: "Живи",

и останусь.

Нет, не рядом — просто вдали.

Сделаю все, что прикажешь.

Ну, пожалуйста, — прикажи!

Сложил лист вчетверо, сунул под стопку учебников и юркнул под одеяло. "Завтра пошлю, — решил. — Нет, лучше передам в руки. Я должен ее видеть. А вдруг при мне станет читать? Нет, лучше по почте". Представил, как она получит письмо без обратного адреса и без подписи. Как, прочтя, долго будет вертеть листок в руках, стараясь угадать измененный почерк. Ломать себе голову: кто так потрясно сочиняет стихи?

Кирилл уснул, улыбаясь…

— Отдай!

— Нет!

— Сейчас же отдай!

— Нет.

— Тогда… тогда… берегись! — надвинулся на нее Кирилл.

— Да ты… как ты разговариваешь с матерью?! — закричала Елизавета Антоновна.

— А ты? Ты не имеешь права читать чужие письма. Отдай!

— Ты мне не чужой.

— Сейчас же отдай! — Кирилл подскочил сзади, выхватил письмо и выбежал из дома.

Елизавета Антоновна лежала на диване и слушала, как колотится сердце. Слез не было. Они появились позже — это она точно помнит. Тогда была тупая боль и этот оглушительный стук — то ли в сердце, то ли в висках. "Мой сын! Мой собственный сын! Готов убить, и все из-за какой-то…"

— Ты обещаешь мне, что не будешь с ней встречаться? — спросила Елизавета Антоновна, когда в один из вечеров они сидели на кухне и пили с Кириллом чай. — Обещаешь?

— Ну я же сказал, мам.

— Нет ты скажи: я больше не буду с ней встречаться. Ну?

— Тебе нельзя волноваться.

— Скажи, и я не буду волноваться.

— Ну я же сказал.

— Нет, ты этого не сказал. Не пообещал твердо.

Кирилл положил бутерброд с сыром и встал из-за стола.

— Куда ты, Кирюша?

Кирилл лежал ничком на диване, уткнув лицо в подушку. Его острые лопатки вздрагивали под тонкой рубашкой в синюю клетку.

— Прости, Кирюша, — положила руку на его вздрагивающую лопатку. — У меня, кроме тебя, никого нет. С тех пор как погиб твой отец… — осторожно провела пальцами по синим клеточкам на его спине. — Я же тебе только добра желаю. Ты такой еще неопытный, такой доверчивый. Тебя так легко провести, обмануть, в конце концов…

Лопатка под ее рукой напряглась, замерла.

— Разве я не права? Наделаешь глупостей, а потом всю жизнь будешь расхлебывать…

Плечо под ее пальцами дернулось.

— Ну, не буду, не буду. Ты был сегодня на подготовительных курсах? Бауманский очень серьезный институт. Надо дни и ночи готовиться. Ты…

Плечо снова дернулось.

— Не буду, не буду… Нет, я не против — заведи себе девочку, встречайся с ней — все это естественно. Но своего возраста. Кто с тобой на прошлом вечере все время танцевал? Света, кажется?

Кирилл вскочил с дивана — лицо красное, распухшее от слез.

— Ты за меня уже все решила, правда?

— Разве я тебе зла желаю?

— Ты всегда за меня все решаешь. Всю жизнь!

— Господи, откуда в тебе столько злости? Разве я…

— Всю жизнь меня за ручку водишь. И на каток, и на лыжню. И в театр, и… — Кирилл глотнул воздуху. — Я уже чхнуть без тебя не могу. Надо мной все смеются: "Сыночек-беби"! У меня нет друзей. Никого нет.

— А я? — тихо выдохнула Елизавета Антоновна.

— А ты? Ты в дом войти не успеешь, уже кричишь: "Уроки сделал?" Первый вопрос. С порога. Уроки, уроки, ничего, кроме уроков!

— Но это естественно. У тебя такой ответственный год. Поступление в институт…

— Ни в какой институт поступать не буду! Осточертело! — выкрикивал, багровея все больше и больше. — Все осточертело! Пойду работать!

— Это она тебе посоветовала? — холодно поинтересовалась Елизавета Антоновна.

Кирилл выбежал из комнаты, сорвал с вешалки куртку и, хлопнув входной дверью, исчез. Елизавета Антоновна так и осталась сидеть на диване.

"Не сдержалась!" — подумала, слушая его злой топот вниз по лестнице. Столько дней молчала, а тут не выдержала. Но разве это легко — делать вид? Сын гибнет, а ты должна прикидываться, что не замечаешь. Молчать, когда все внутри кричит. Что ты делаешь, сын? Опомнись!

На семь лет старше его! Разве она тебе пара? Ну что ты в ней нашел? Оглянись вокруг — сколько прекрасных молодых девочек. Умных, неиспорченных, достойных тебя.

Ведь через несколько лет она превратится в старуху — во всяком случае, по сравнению с тобой будет выглядеть старухой. Ты же сам будешь ее стесняться. Не сможешь на люди с ней показаться. И бросить ее не сможешь. С твоей-то совестливостью! Представляешь, какая это будет мука для вас обоих? А если еще и дети… Господи, только бы не это! Только бы не было детей!..

Елизавета Антоновна бессильно опустилась на диван. "Кирюша, Кирюша, ну разве я не права? Как же мне тебя защитить? Уберечь тебя для тебя же самого?.. Ведь я только добра тебе желаю".

Она знала, что Кирилл продолжает с ней встречаться. Чувствовала это всем своим больным сердцем. А та вцепилась в него мертвой хваткой. Потеряла надежду нормально выйти замуж и теперь хочет сосунка заарканить. Еще бы! Отдельная двухкомнатная квартира в центре, а у них — четверо в одной и у черта на куличках. Да и брат не сегодня завтра женится. Все рассчитала!

И от института его отговаривает. Ну естественно, на студенческую стипендию разве проживешь? Неспроста Кирилл о работе заговорил, неспроста! Ну и стерва! Хищница! Она ее насквозь видит.

А может, поговорить с ней? По-хорошему. Должна же она понять — не глупая, раз научным сотрудником в НИИ работает…

Ну где его до сих пор носит? Неужели опять к ней поехал?

— Игорь, у тебя Кирилла нет? Ну извини…

— Олег, мой Кирюша не у тебя?.. Где же он может быть?.. Как это "не волнуйтесь"? Он никогда так поздно не задерживался. Как то есть не поздно? Скоро двенадцать…

— Светочка, ты Кирюшу сегодня не видела?.. А не слыхала, куда он… Нет? Извини.

Кирилл вернулся во втором часу. Осторожно вставил ключ в замок, тихо открыл дверь. Надеялся прошмыгнуть. Но она стояла в коридоре. Ждала. Потому что чувствовала. И не ошиблась.

Кирилл стоял перед ней весь всклокоченный, глаза сияют, на лице глупая улыбка. И ни капли смущения! Мать долго не могла произнести ни слова! Потом спросила;

— Почему без шапки? На улице, мороз.

— Жара! — весело отозвался он и пошел к себе.

Она двинулась было за ним, но вовремя остановилась.

Разговаривать сейчас с Кириллом бесполезно. Он слишком счастлив. Слишком занят другим. Мать он даже не услышит.

"Поговорю завтра, — решила Елизавета Антоновна. — И не с ним, а с ней. Надо спасать сына…"

Собираясь в институт "к этой", Елизавета Антоновна волновалась, как перед первым свиданием. Все должно быть очень точно. Ни единого лишнего слова. Ни одного лишнего движения. Ради него, Кирюши.

Вначале — проверка. Нужно убедиться. Хотя материнская интуиция — лучший манометр. Но — для очистки совести: вдруг ошибается?

Однако она не ошиблась.

В ДЭЗе того района, где живет Виктория, ей подтвердили — общий язык со своими она, слава богу, всегда найдет, — что заявление на улучшение жилплощади Осокины уже давно подали в райисполком. Только им ничего не светит, таких, как они, сотни. Сын собирается жениться — может, к жене переедет. А у дочери все глухо. Хотя Виктория, как доверительно сообщила Елизавете Антоновне дэзовская коллега, спит и видит собственную комнату, где она могла бы оплакивать свою быстротекущую молодость.

В общем… все сходилось. Теперь — НИИ. Елизавета Антоновна все рассчитала точно. Обеденный перерыв, непринужденная обстановка. Вначале посмотрит издали — что почем. А потом подсядет с чашечкой кофе. Почти случайная встреча — оказалась рядом по делам фирмы. Район-то общий, Ленинградский…

Ho когда за сорок минут до обеденного перерыва оказалась в длинных гулких коридорах НИИ, почувствовала себя как на раскаленной сковородке. Подсматривать из-за угла — не в ее правилах. И вдруг… узнает Кирилл? Он ей никогда этого не простит. Пробежала какая-то светловолосая девушка, похожая на Викторию, и она быстро спряталась за колонну. А потом заперлась в туалете и унизительно отсиживалась там.

Может, уйти? Может, зря она вмешивается? Все же первая любовь! У Кирилла, конечно. Эта небось опытная, знает, как действовать. Дала сыну вкусить первых радостей — самых, как известно, острых — и теперь может делать с ним, что хочет. И от института отговорить, и в его квартиру прописаться. А потом турнуть их обоих — и ее и Кирилла. Размены, разъезды. Потому что на кой ей муж, который не сможет ее обеспечить. А Кирилл не сможет, тут и сомневаться нечего. Потому что сколько он будет зарабатывать без специальности? А если в институт поступит — то тем более. На студенческую стипендию не больно-то разгуляешься.

А вдруг не из-за квартиры? Вдруг у них и правда любовь?

Да какая ж может быть любовь с такой разницей лет?! Что она, совсем совесть потеряла?

А может, все же не вмешиваться? Пусть Кирилл сам разберется.

Но он же еще дите! Ослепленное первым чувством. Он же не видит, какая она на самом деле. Для него она — вся из солнечных брызг и морской пены. А когда увидит, будет уже поздно. Появятся пеленки, тут уж разбираться некогда. Еще и мать будет ругать, что вовремя глаза не раскрыла. Я-то, мол, глуп был, а ты-то куда смотрела?

И она пошла в институтскую столовую, тихонько пристроилась в хвост длинной очереди. Долго ждать не пришлось. Виктория появилась вскоре и, к счастью, ее не заметила: женщин, тем более пожилых, она, похоже, вообще не замечала. Подлетела к какому-то не сильно состарившемуся мужику с плешью, который подходил к кассе, сунула ему рубль: "Выбей рассольник и шницель. И запеканку". Побежала к буфету. Там тоже пристроилась без очереди. Втиснулась перед каким-то долговязым. В общем, та еще девица. Елизавета Антоновна другого и не ждала. Ей стало больно за сына: попасться на удочку этакой… Эх, дурачок, дурачок! А она-то еще угрызалась: вмешиваюсь, лезу в святая святых!

Виктория между тем приступила к обеду. В буфете она взяла еще и салат, яйцо под майонезом и шоколадку "Цирк" за тридцать пять копеек. Да, аппетит у нее будь здоров! Тут и двух зарплат не хватит, не то что Кирюшкиной стипендии.

Но каждое облако имеет светлую подкладку — Виктория пересидела всех поклонников, которые быстро справились со своим скромным меню и отвалили. И к тому времени, когда Елизавета Антоновна подсела к ней с чашечкой кофе, Виктория была одна.

— Здравствуйте, — начала Елизавета Антоновна чрезвычайно вежливо. — Я — Кирюшина мама.

Ох, как она вспыхнула! Лицо, шея, уши враз пунцовыми сделались.

А Елизавета Антоновна великолепно владела собой. Весь разговор провела в спокойном, доброжелательном тоне. Не сбилась ни на укор, ни на раздражение. И была очень горда собой, когда на прощание подала ей руку. Нет, Кирюша ни в чем не смог бы упрекнуть ее. Ни в чем. Даже когда Елизавета Антоновна спросила об аспирантуре, это вовсе не выглядело угрозой. Она ведь не стала намекать, что для поступления в аспирантуру, куда Вика нацеливалась, понадобится характеристика, заверенная институтским треугольником. А не дрогнет ли у этого треугольника рука, когда они прочтут обязательную фразу: "Морально устойчива, в быту скромна"? Нет, ничего подобного Елизавета Антоновна не говорила. Лишь ненавязчиво поинтересовалась: "Как дела с аспирантурой?" И все. Вполне объяснимое любопытство не совсем стороннего человека. Но Виктория, кажется, усекла — не глупая ведь.

Да, эта штучка тоже не лыком шита. Так невинно сумела распахнуть свои серые глаза — нет, довольно красивые глаза, надо отдать ей должное, — когда Елизавета Антоновна попросила ее (мягко, без нажима) не очень отвлекать Кирюшу от занятий: у него, дескать, такой ответственный сейчас период, конец года, подготовка к поступлению в институт и так далее. "Что вы! — воскликнула та, покраснев, — зря вы на что-то намекаете. У нас с Кириллом чисто дружеские отношения. — "Чисто дружеские"! — Елизавета Антоновна аж крякнула. Этой ли… о чистоте говорить! Но хоть краснеть не разучилась. — Мне казалось, я ему помогаю, — продолжала Виктория. — Рассказываю о его будущей профессии — я ведь тоже математик. Последнее время он почему-то охладел к учебе…" Посмотрела на Елизавету Антоновну, но та ничего не ответила, сдержалась. Хотя одному богу известно, чего ей это стоило. Подумать, какая нахалка! На что намекает? Охладел! Не из-за вашего ли чрезмерного опекунства и бдения, дорогая мамаша? Так это надо читать. Кто дал этой соплячке право вмешиваться в ее отношения с сыном? В чем-то упрекать ее, мать, которая его выкормила и воспитала. Одна, без отца. Всю жизнь ему посвятила. Но Кирилл ей тогда тоже бросил: "Ты меня лишила детства". "Легкость суждений — свойство молодости, — вздохнула про себя Елизавета Антоновна. — Надо переждать. С возрастом поумнеют".

Поэтому она ничего не ответила на выпад этой… Виктории. Мужественно протолкнула в себя остатки кофе, поставила чашку на блюдце — аккуратно, без стука, — и сказала поднимаясь:

— Вы умная девушка, — на последнем слове чуть не поперхнулась, но все же совладала с голосом, — все понимаете. Я вас очень прошу: не отвлекайте Кирилла… от занятий. — И подала ей руку. — Обещаете?

— Да я… — засмущалась "девушка", — да у меня… У меня есть молодой человек, — выпалила чересчур уж поспешно.

Это было излишне. Елизавете Антоновне стало ее даже жаль. Она снисходительно усмехнулась. Но тут же перекроила усмешку во вполне доброжелательную, почти материнскую улыбку:

— Рада за вас. Будьте счастливы.

— Буду! — пообещала Виктория. — Это ведь год быка. А я родилась под этим знаком. Год исполнения желаний. — Она тоже улыбнулась. И тоже вполне доброжелательно. Но Елизавете Антоновне показалось, что в ее серых, красивых — надо отдать ей должное — глазах промелькнула издевка.

Наверняка показалось. Она быстро попрощалась.

— Надеюсь, Кирюша не узнает о нашем разговоре? — посмотрела ей прямо в глаза.

— Я тоже надеюсь, — ответила Виктория. Повернулась и первой пошла прочь.

Ну и стерва!

"Я ведь тоже родилась под знаком быка, — вспомнила почему-то по пути домой. — Так что это и мой год — год желаний. Но мое единственное желание — чтобы Кирилл поступил в институт. Пусть оно исполнится! — загадала. И уже у самого дома вдруг опять: — А может, зря вмешалась? Дело-то ведь такое… Тонкое…"

В тот день Елизавете Антоновне не сиделось на месте. И дело не в том, что весна, что в открытое окно вливается клейкий запах тополиных листьев, теплого дождя и пробудившейся земли. Все это ее давно уже не тревожит. Ее мысли постоянно возвращаются домой. Где Кирилл? Сказал, что в библиотеке пробудет недолго — лишь литературу закажет. Несколько раз набирала номер своего телефона. Никого.

— Елизавета Антоновна, в тринадцатом крыша потекла.

— Елизавета Антоновна, в двадцать первом труба лопнула, — то и дело заглядывал кто-нибудь в ее кабинет. Сегодня постоянно что-нибудь случалось.

Механически отдавала распоряжения. А тут еще управление держало на привязи. "Будьте у себя. К концу дня позвоним — есть разговор", — предупредила секретарь.

За полтора часа до окончания рабочего дня не выдержала — попросила инженера посидеть у телефона, принять звонок.

Домой бежала. Сердце несколько раз останавливалось. Но она заставляла его биться. И шагу не сбавила. Чувствовала — что-то неладно. В квартиру ворвалась, не вынув из замка ключ…

И увидела…

— Кирилл! Ки… Помогите!.. А-а-а-а!..

Прибежавший сосед перерезал веревку, на которой он висел, сделал искусственное дыхание. Сосед был врач. Тут же вызвал "скорую". "Кажется, он будет жить, — донеслось до нее откуда-то с того света. — Несколькими бы минутами позже, и…"

Еще они говорили о каком-то конверте, который нашли у него в кармане. Приглашение на свадьбу.

В сознании, которое Елизавета Антоновна потеряла, видимо, не полностью, так и отстукивало: "На свадьбу… на свадьбу… на свадьбу"…

— На чью свадьбу? О, господи!

Первой из больницы выписали мать. Сын оставался в состоянии депрессии. Она тут же поехала в НИИ. В то же самое. "Поговорю. Она ведь не глупая — должна понять. Надо спасать сына".

Свирепая Дэзи

— Дежурный по кафедре майор Лаптев слушает!

С ним это случалось. Хотя дед уже лет пять как уволился, иногда ни с того ни с сего отвечал по старой привычке. Особенно если трезвонят среди ночи. Вот как сейчас.

— Кто? — орал дед в трубку. — Плохо слышно. Да я, Лаптев…

Он самый. Мой родной дед, который наградил нас этой дурацкой фамилией. "Лапоть" — с первого класса. Припечатали и висит по сей день. За девять лет, конечно, привык, не обижаюсь. А вначале… Ух, как я ревел! И злился. Вовке Садикову так звезданул по уху — до сих пор помнит. "Лапоть, где твои лапти?" — дразнил он. Дед, когда ему сказал, что Вовке в ухо зафигачил; смеялся. "Подумаешь, обида! Мы хоть в лаптях, да в ратных. Так и отвечай!"

— …конечно, приезжай, — приглашал дед, — об чем речь! Нет-нет, мои за границей. Только я с Гошкой. Ну и еще Дэзи. Приезжай, на лыжах покатаемся!

Раз дед лыжами соблазняет, значит — Семен Семенович Тарин, из Симферополя.

— Ну, уговорил? — спросил я, когда дед положил трубку.

— Кажется — отозвался дед, сияя как медный таз.

Семычу, или Квадрату, он всегда рад. Самый удавшийся, как он считал, из его учеников. Дед, я знаю, в свое время из-за него здорово с начальством сцепился.

Началось у них со стычки. Квадрат, тогда студент четвертого курса института пищевой промышленности, нагрубил своему преподавателю. Из-за отметки. Дед, кажется, влепил ему трояк, а Тарин тянул на красную корочку. Вначале он: "Спросите еще". Дед ему: "В следующий раз". Ну, Квадрат психанул:

"Подумаешь, что это за предмет! Какая-то тактика. И вообще, кто вы такой, чтобы мне диплом портить?"

Дед, естественно, его выставил. Тарин скоро остыл, осознал и прибежал извиняться. Ну, дед простил, он не злопамятный. А другой преподаватель, который присутствовал на экзамене, предал дело огласке. "Разве можно позволять студентам так обращаться с преподавателями? Совсем обнаглели!"

Сообщил в деканат, и там зарубили его поездку за рубеж на Международную выставку студенческого рисунка — Тарин уже тогда клево рисовал.

Дед ходил к декану, убеждал. Дескать, он, преподаватель, тоже не совсем был прав — слишком придирчив. Студент, дескать, разнервничался, нагрубил, но тут же извинился.

Декан вначале ни в какую: этого нельзя спускать, нельзя быть таким беспринципным.

Но дед стоял на своем — иногда он бывает жутко упрямым. Я, говорит, скорее поступлюсь своими принципами, чем испорчу человеку судьбу. Парень, дескать, зверски талантлив, и надо ему помочь. А эта выставка, дескать, может быть поворотным пунктом в его жизни.

В общем, убедил. И насчет этого самого пункта не ошибся. Квадрат защитил диплом и круто повернул от своей пищевой промышленности. Потому что на той выставке он получил какой-то диплом и решил стать вольным художником.

В родном городе, по словам деда, его тут же подняли на щит и до сих пор на нем таскают. Уже десять лет.

Но Семыч вроде не зазнался. В общем, парень — ништяк.

В один из своих первых приездов Тарин подарил мне набор цветных карандашей. С этого все и началось. Я был тогда сопливым дошколенком, но до сих пор помню, как меня поразил этот набор. Огромная оранжевая коробка с множеством блестящих разноцветных палочек. Всех цветов радуги — от бледно-золотистых до густо фиолетовых и черных. Мне так нравилось водить ими по бумаге! Часами мог раскрашивать один за другим белые листы. Или немного позже, изображая "лица друзей" — родных, знакомых, всех, кого удавалось уговорить посидеть не шевелясь в течение хоть двадцати минут. Удавалось, надо сказать, не часто. Отец, глянув как-то на свой портрет, расхохотался: "Сейчас замяукаю!" Сходство с нашим котом Сигизмундом его почему-то обидело. Во всяком случае, позировать мне он перестал.

Только дед никогда не обижался. Полдня мог просидеть, подперев голову кулаком. В один из таких сеансов он изрек: "Будешь художником. Как дядя Семен".

Я тоже об этом думал. Рисование сразу же стало моим любимым предметом. Записался в школьный кружок рисования, а потом в студию при Дворце пионеров. Сунулся было в художественную школу при Суриковском, но не прошел по конкурсу.

В седьмом классе решил, что буду поступать в архитектурный. Это вернее, чем с Суриковским. Будет твердая специальность, а живопись никуда от меня не уйдет…

— Ну что он сказал? — допытывал я деда, который стоял босиком в коридоре и держал гудящую отбоем трубку. — Да положи ты ее!

— Да, дела житейские! — растяжно произнес дед и послушно положил трубку. — Представляешь, Гош, его пригласили в качестве оппонента. Второго, правда, но все равно почетно. В полиграфическом какая-то интересная защита. А первый оппонент — Кисленский, представляешь? Он сейчас большой начальник. И к тому же ведет какой-то курс в архитектурном…

Дед тут же прикусил язык. Понял, что на радостях сболтнул лишнего. Ну, насчет института. Но я понял ход его мыслей. Тарин — Кисленский — архитектурный. Дед, конечно, знает, что без руки туда лучше не соваться. А у Кисленского она, кажется, здорово волосатая. Вот дед и хочет через Тарина до нее дотянуться. Но так, чтобы я не усек. Не испортил бы свои идеалы. Сам-то дед никогда ничьей протекцией не пользовался, я это знал. Чудной старик! И чего стесняется? Ах да, ему ведь надо меня воспитывать. Ладно, валяй! Прикинусь Ванькой.

Короче, приезд Семыча был очень кстати. Время бежит, девятый класс, как-никак пора показать ему мои эскизы. Конкурсные. А заодно и его собственный портрет. Я рисовал его по памяти. Но что-то мне в нем не нравилось. Недоставало какой-то детали. Маленького штриха.

Ну ничего. Увижу — дорисую. Интересно, изменился Квадрат или нет?

На следующий день дед устроил генеральную уборку. Я с ходу бросился ему помогать. Сразу, как пришел из школы.

А тут этот ремонт! Они еще с весны собирались, но все до нас не доходила очередь. И вдруг дошла. Являются два лба в телогрейках и говорят: будем приступать. Начнем с ванны. Заменим трубы и кафель. Надо отключить воду.

— Не надо! — взмолился дед. Но телогрейки уже следовали к нашей ванной.

Дед побежал в комнату, порылся там в карманах и вернулся к рабочим. О чем-то они пошептались, и телогрейки тут же ушли.

— Так, так! Хороший пример подаешь внуку, — подловил я деда, когда он, опустив глаза, хотел прошмыгнуть мимо меня на кухню. — Как же это называется?

— Это… — промямлил он, еще ниже опуская голову.

— Взятка! — подсказал я.

— Ты что! — запротестовал дед. — Взятка — это когда дают, чтобы что-то сделали. А я — чтобы ничего не делали. — Он довольно улыбнулся, глядя на меня сбоку, как Дэзи, когда схитрит. — Это хитрый тактический прием. "Манэвр", как говорил наш взводный Агабян. — И, накручивая на швабру тряпку, чтобы вытереть грязные следы, прибавил для пущей убедительности:

— Ну сам подумай: приедет человек, а тут грязь, помыться негде. Неудобно.

— Подумаешь, неудобняк! Дела житейские, — махнул я рукой в точности как дед. Он понял намек и улыбнулся.

— Смотри, дождешься у меня! — прищурил хитрые глаза.

Нет, дед у меня в порядке. С юмором.

В общем, мы оба были довольны, что ремонт отложен и что рабочие ушли.

Только рано мы радовались. На следующий день они явились снова.

— Будем начинать, — предупредили.

А деда нет. Ну я и говорю:

— Валяйте.

А что я им еще мог сказать?

Они так обрадовались — все трубы разворотили. И кафель почти весь расколупали. В один момент. Рабочий энтузиазм — закачаешься!

А дед вернулся и чуть не грохнулся в обморок:

— Как? Мы же с вами договорились!

— То не с нами, — отвечали они, — то с другой бригадой.

Дед жутко расстроился.

— Ну что ты переживаешь? — успокаивал я его. — Еще же больше недели. Успеют!

— Разломать — да, — соглашался дед, — А отремонтировать…

— Ну пойдешь в ДЭЗ, звякнешь медалями.

Дед метнул в мою сторону гневный взгляд, и я замолк. "Лаптев этого не сделает". Я знал. Дед не считал для себя возможным пользоваться льготами, которые давала "кровь, пролитая товарищами". Меня это всегда бесило: "А ты что, не проливал? У тебя даже могила есть — тебя ведь в сорок третьем схоронили!"

Это когда его контузило, и он двое суток под трупами лежал. А потом выполз, предки говорили. А дед ни слова.

Вообще он не зануда, не донимает меня рассказами о своем героическом прошлом. Вовка, с которым за одной партой сижу, жалуется, что его дед каждый день ему мозги компостирует: все "эпизоды из жизни" рассказывает. В воспитательных целях, конечно. А моего не допросишься. "Ну почему, дед? Тебе что, нечего внуку поведать? — подначиваю его. — Расскажи!" А он: "Слова — не моя специальность, Гошка. Не могу, не получается".

Загибает, конечно. Потому что, если его как следует подначишь, — изобразит так, что сам Хазанов позавидует. Особенно здорово выходит у него про танковые атаки. Как он фашистов дурил. "Идет махина — прямо на меня. Вот-вот в землю вдавит. А бутылки с горючей смесью кончились. Фашист, чувствую, уже ухмыляется, представляет, как из меня овсяную кашу сделает. Только я-то за танк ухватился. Он и протащил меня через все поле. В целости и сохранности". — "За что там можно ухватиться-то?" — уточнял я. "Жить захочешь — найдешь за что", — смеялся дед. Его послушать, так не бой, а один смех.

Или как он "крендельком скрутился", когда в другой раз "тигр" его сверху гусеницей "утюжил". Деду, как я понял, сильно повезло, что была зима и земля как камень. "Не поддалась, родимая", — говорил он, и его рука при этом дергалась, словно хотела дотянуться и погладить тот бугор, который не просел под фашистской гусеницей.

В контору он, конечно, не пойдет. Я знал, что дед всегда был идеалистом. Ладно, пусть считает, что он меня классно воспитывает. Сам туда схожу втихаря. Я не идиот, чтобы от своего отказываться. Ну, не совсем своего, от дедова, но это детали. Тем более что до приезда Семыча три дня остается. А у нас грязь по колено и горячей воды нет, помыться негде. Какой у Семыча после этого будет стимул с Кисленским разговаривать?

Начальник ДЭЗа меня отшил.

— У нас, — говорит, — нет кафеля.

— А мне какое дело? — отвечаю ему. — Не надо было ремонт начинать.

Ух, как он стал выступать: кто ты такой, чтобы нас учить?! Мы сами знаем, что надо и что не надо. Кати отсюда, если не хочешь, чтобы в школу сообщили — о том, как со взрослыми разговариваешь.

Но меня на испуг не возьмешь.

— Доставайте кафель и кончайте эту канитель. Если не хотите, чтобы я написал в исполком. — И выложил все дедушкины удостоверения и орденские книжки. — Видите? Кавалер двух орденов Славы. Не говоря уже о медалях. И "За освобождение Праги", и "За взятие Берлина". А вы…

Они, естественно, перетрухнули. Начальник сразу — задний ход. Я, дескать, здесь недавно, не всех жильцов, дескать, героев наших знаю. Конечно, постараемся, что в силах…

Тут же прикатила комиссия. За ней вторая. Техники смотрители, прорабы. Завертелись, короче. За два дня все сделали. И кафель положили, и воду пустили.

— Поразительно! — удивлялся дед, который и не подозревал о моем визите. — Что значит выдержка. Не лез, не брал их за горло — и вот, пожалуйста…

Сем Семыч приехал в воскресенье. День был что надо. Небольшой морозец и солнце в дымке. Как масло в манной каше. Расплылось. Превратило небо в рыжее пятно. И стало вдруг ни с того ни с сего весело и радостно, как в детстве. А тут еще Дэзи на весь лес концерт устроила. Бегает вокруг и заливается. Голос у нее ломкий, еще не окрепший. На визг все время срывается. От свежего снега она совсем обалдела. Прыгает, переворачивается в воздухе, как циркачка. А то вдруг ляжет на брюхо, уткнет нос в сугроб и поползет под снегом, как крот. Потом вынырнет, морда в снегу, и снова давай прыгать и лаять на весь лес.

— Это овчарка? — спрашивают встречные.

— Да. Овчарка с волком, — с гордостью отвечает дед.

Хотя Дэзи самая настоящая дворняга. Добродушная — и хвост крючком. Но умная — жуть. И нюх потрясный. Любую вещь спрячешь, скажешь: "Ищи!" — и через пару минут готово. Я как-то специально в снег свою ручку зарыл. Отыскала-таки, серая морда! Вон как в снегу барахтается, перед гостем выгибается.

А Квадрат, надо сказать, мало изменился. Такой же подтянутый и стройный. Ему очень идет этот спортивный костюм…

Идея! Нарисую его в синей "олимпийке". Она прекрасно оттенит его здоровый жизнерадостный румянец. Да, это та деталь, которой мне недоставало.

И на лыжах он ходит не хуже меня. Мы, конечно, не очень наяриваем, чтобы дед не устал. Но он все равно запыхался. И Семыч предложил сделать привал — щадит дедово сердце.

Мы грызли сушки и яблоки, припасенные дедом.

Квадрат сел на пенек, запрокинул голову и, глядя на плавно раскачивающиеся сосновые лапы, припорошенные снегом, произнес:

— Какая красота! Какая гармония линий! Сколько поэзии и мудрого спокойствия. — Потом опустил голову и показал на небольшую вмятину в снегу. — Видишь то углубление? — обратился ко мне. — Кажется, ничего удивительного, правда? Просто снег просел. А ты заметил, как залегли там тени? А какого они цвета? Голубые? Правильно, но не совсем. Посмотри, как они сгущаются к середине. Постепенно набирают глубину. Видишь? Почти фиолетовый отлив…

Складно говорит. Даже я заслушался. Не говоря уже о деде, тот вообще питает нежность к художественному слову. А когда его произносит Тарин, его удавшийся ученик, он вообще киселем расползается.

Потом Квадрат вынул из кармашка круглые часы на длинной цепочке и сказал:

— Пора возвращаться. Режим! — Он не сразу сунул часы в карман. Немного подержал их на ладони, зачем-то несколько раз щелкнул крышкой, закрыл, потом снова открыл, заставив несколько раз поиграть нежную мелодию.

— Серебряные? — спросил дед уважительно, и мне стало как-то жаль его. Дед никогда не питал страсти к "презренному металлу". А тут вдруг такое почтение в голосе! Чтобы сделать приятное их владельцу — это ж ясно! Потому что тот ждал такого вопроса, недаром же так долго вертел их в руке. Ну зачем ты, дед?

— Да, — подтвердил Семыч, — старинные, — и захлопнул крышку уже окончательно.

Дома Семыч принял горячий душ, и мы сели за широкий стол, любовно накрытый дедом. "Не говори Семычу про портрет, — предупредил я его. — Я сам. Завтра докончу и…"

Ели и говорили об искусстве. Семыч рассказывал о своей новой работе по оформлению концертного зала. И о только что законченной — иллюстрации книги известного советского поэта.

Но вдруг прервал себя, видно, понял, что больно расхвастался.

— А как у тебя дела? — обратился ко мне. — Насчет архитектурного не раздумал? Нет? Молодчина! Завтра я увижусь с Кисленским, — многозначительно глянул на деда, но тот его толкнул под столом, мол, не порть ребенка. — Кисленский хочет перетянуть меня в Москву, — незаметно кивнул деду, — говорит: "Ты, Тарин, вырос из местных рамок. Пора выбираться на столичный простор". Каково?

— Прекрасно! — возликовал дед. — Неужели мы когда-нибудь будем жить в одном городе?

— Ну-ну. — Семыч протянул руку и похлопал деда по плечу, успокаивая его пыл. Радость старика была ему, видно, приятна — старый учитель, конечно, почтет за честь жить в одном городе со своим знаменитым учеником. Будет потом рассказывать друзьям-однополчанам. "А знаете, кто был у меня сегодня в гостях? Сам Семен Семенович Тарин!"

— Кстати, — продолжал будущий москвич, — новое полотно Кисленского — вершина его творчества. И верх мастерства. Там есть все: и плавность ритмов, и ненавязчивость красок, и страсть…

Дед слушал как завороженный.

И меня вдруг взорвало:

— Ну насчет страсти вы загнули! Уж чего нет, того нет! Продуманность — да. Все выверено и взвешено. Как в аптеке. Не художник, а фармацевт какой-то.

Не знаю, чего меня вдруг понесло. Дед взирал на меня с немым ужасом — остановись! Гость все же…

И я остановился.

— Впрочем, когда есть власть — талант не нужен, — сказал и посмотрел на Тарина очень даже выразительно.

Но Семыч не позволил себе обидеться.

— Ну-ну, молодежь! — сказал примирительно. — Потише на поворотах! А то ваши горячие кони унесут вас так далеко, что и не отыщешь! — засмеялся и потянул было руку к моему плечу. Но, перехватив мой взгляд, остановился. — Критиковать вы мастера. А вот что-то создать… Впрочем, твои этюды мне понравились. Завтра покажешь остальные, договорились? — спросил жизнерадостно и поднялся из-за стола. — А сейчас — по постелям! Режим! — и пошел к себе. — Разбуди меня завтра пораньше, — повернулся ко мне у самой двери.

Дед глянул на меня укоризненно: вот что значит величие духа. А ты со своими мелкими укусами…

Но вслух ничего не сказал. Да я и сам понимал, что зря взбеленился.

На следующий день проснулся в семь. До школы еще вагон времени. Но Семыч просил его разбудить.

Только хотел постучать, как он сам выходит.

В пижаме он выглядел совсем другим. Не таким значительным, что ли.

— Который час? — спросил сонно. — Куда-то сунул свои часы…

— Четверть восьмого, — сообщил я и пошел на кухню, где уже суетился дед. Квадрат пришел следом.

— Куда же я их сунул? — недоумевал, бегая глазами по кухне.

— Что? — живо поинтересовался дед, ставя в духовку взбитые с молоком яйца. Омлет он готовил всегда классно.

— Часы. Вы их не видели?

— Это те, серебряные? Ну которые на поляне играли?

— Ну да, — подтвердил Семен Семенович, заглядывая почему-то под стол. Дэзи, которая там лежала, вдруг ощетинилась и зарычала.

— Фу, — прикрикнул на нее дед, — это же Семен, — устыдил собаку. — Ты у себя в комнате посмотри, — посоветовал он и вынул из холодильника сыр, колбасу, поставил на стол.

— Да я вроде все осмотрел, — неуверенно проговорил Семыч. — Нигде нет. Как сквозь землю провалились.

— А когда ты их вынимал последний раз? — уточнил дед.

— Когда ужинали. По-моему, я их тут оставил. Вы не помните?

— Нет, — пожал плечами дед и наклонился к духовке. — Если бы оставил на столе, я бы видел. Я же вчера убирал.

— Не могли их смахнуть?

— Часы? — выпрямился дед, забыв заглянуть в духовку.

— Нет, я, конечно, ничего не думаю… Просто случайно… Старинные часы… Память, понимаешь.

Зачем он это говорит? "Память… Не думаю…" Думает! Я вижу. Вон как глаза бегают. Ну, может, не очень верит, не хочет верить, борется, но все же какая-то мыслишка в сознании вертится. "Кто-то из них". Либо я, либо дед. Последнее, конечно, невозможно, абсурд, но…

Он снова заглянул под стол. Вдруг Дэзи прыгнула и чуть не тяпнула его своими растущими клыками. С таким остервенением, с такой злобой кинулась на него, что Семыч едва успел отскочить. Во дала! Такой свирепости она никогда раньше не выказывала. Зверь, да и только!

— Ой, омлет! — крикнул дед и распахнул духовку, из которой выкатилось густое сизое облако. Впервые в жизни испортил свой любимый омлет.

Завтракали молча. То есть Семыч пытался заговорить на вчерашнюю тему, но получалось фальшиво.

Ушел он первым. А мы с дедом стали искать часы. В школу я, естественно, не пошел. Перевернули все вверх дном — без толку. Часов нет.

— Где же они могут быть? — спросил дед, не глядя мне в глаза. — Не сквозь землю же они провалились! — По его голосу я понял, что он уже начинает чувствовать себя преступником.

И вдруг меня осенило.

— Дэзи, за мной!

Натянул куртку, схватил лыжи — и бегом.

Дэзи не подвела. Оказалась на высоте. Если бы не она, мне бы ни в жизнь не найти его серебряных часов. Под таким-то снегом! Да на поляне, где Семыч так хорошо говорил про тень и свет. Про гармонию и сочетание красок.

— Вот, — сказал, подавая деду часы. — Отдай своему художнику. А я в школу!

— Нашлись? — обрадовался дед. — Да, дела житейские! — вздохнул почему-то. — Ты сегодня не задерживайся. Тебе же надо отобрать рисунки — Семен Семенович обещал посмотреть. И портрет закончить.

— Докончу, — успокоил деда, запихивая в портфель учебники.

А когда дед вышел из комнаты, вытащил из стола рулоны ватмана — эскизы, портреты, зарисовки. Все до единого. Завернул в газету, чтобы дед не видел, и выскользнул на улицу.

У первого же мусорного контейнера остановился и стал рвать. Они поддавались плохо — ватман был крепкий. Но я справился.

"Тоже мне, художник! — подумал, разрывая последний — портрет Семыча. — Вместо серебряных часов увидел у него голубую "олимпийку". А Дэзи не увидел. В ней все-таки здорово чувствуется кровь ее диких предков. Если я когда-нибудь еще возьму в руки карандаш, то нарисую ее. И назову "Свирепая Дэзи".

Content

Дорошенко Валентина Алексеевна Зацветали яблони

Валентина Дорошенко Зацветали яблони

Зацветали яблони

В некотором царстве…

А потом изучу испанский

Мини-Мила

Все из-за Верки

Мужчина в полете

Как чувствовала

Свекровь

Я ему все скажу…

Пьяная вишня

Святое дело

Пляши, Трофимовна

Год желаний

Свирепая Дэзи