Эмэ Бээкман

Возможность выбора

(Роман)

С ЧЕГО ВСЕ НАЧАЛОСЬ?

Как могло такое случиться?

Те, кого донимают подобными вопросами, обычно мнутся: не знаю, не помню, это было давно. Самим себе не могут объяснить, почему все сложилось именно так. Мол, никакой памяти не хватит фиксировать каждый свой шаг. Больно уж удобное оправдание: чего пристали — сколько людей живет по принципу: пусть себе жизнь катится, как ей захочется. Нынешние люди не цепляются за воображаемую судьбу, они, скорее, полагаются на волю случая.

Гораздо приятнее наблюдать за другими, чем за самим собой. Да и кому охота входить в освещенный круг, брать в руки зеркало и заглядывать себе в душу. И делать это не время от времени, под настроение, а изо дня в день, из года в год.

Смешно, только именно с зеркала все это, кажется, и началось. С небольшого стеклянного кружочка, на обратной стороне которого обычно красуется какая-нибудь нелепая картинка. Такой именно кружок держала в руках Мари, стирая с него налет пудры. Отведя зеркальце на подходящее расстояние, Мари углубилась в свое занятие. Она по очереди подносила к лицу отрезы висевших на стенде тканей, чтобы подобрать на платье подходящую. Люминесцентные лампы на потолке магазина слегка мерцали, и без того холодный свет словно бы натыкался на невидимые препятствия. За спиной Мари проходили люди. Погода повернула на оттепель, и на резиновом полу хлюпала жижица. Женщины, то одна, то другая, задерживались возле Мари, обтирая ее рукавами, всем хотелось помять именно ту ткань, которую Мари как раз держала в руках. Она не обращала внимания на толчки слева и справа. Мари редко шила себе обнову, но когда все же бралась за эту обузу, то действовала с предельной серьезностью, будто имела дело с творением искусства, которое должно оставить след в истории. Я не нуждаюсь в куче тряпья, одежда должна служить честно и долго, подобно тому, как выполняет свои функции человек. Так некогда Мари сказала Регине.

Регина в тот раз долго наблюдала за подругой. Можно было не опасаться, что Мари ее заметит. Умевшая идеально сосредоточиваться, Мари к тому же была близорука. Она редко замечала первой кого-нибудь из знакомых на улице, в большинстве им самим приходилось останавливать ее.

Насмотревшись на Мари, Регина раза два обошла длинный стенд. Мари, будто прикованная, все время стояла на одном месте, ее заворожили ткани лиловых оттенков.

Регина успела вдоволь наглядеться на все, что имелось в магазине, в глубь сознания запали и совершенно второстепенные детали. На черном пластмассовом обороте зеркальца Мари была в ярких красках оттиснута фигурка испанской танцовщицы с веером в руке.

На Регину напал смех. Она вышла из магазина, на улице ее обдало сыростью. В водосточных трубах журчала талая вода, шел редкий мокрый снег. Какой-то мудрый человек однажды сказал, что в определенный момент у каждой женщины появляется тяга к лиловым одеяниям. Может, и мне следовало бы стать рядом с Мари с зеркальцем в руках, выпятив подбородок, подумала Регина. Впрочем, еще рано, попыталась она уверить себя. Но через какой-то миг она вздрогнула при мысли: какое там рано! Против своих лет не пойдешь. Увядшие старые девы, вот они кто, и нечего строить иллюзии.

Многие годы Регина и Мари ходили друг к другу на дни рождения, когда-то на этих встречах в кругу подружек говаривалось, ах, тридцать, как хорошо, что эта мрачная грань еще так далеко. За этой цифрой зияет черный провал. Теперь они давно уже не касались этой щекотливой темы. Мари исполнился тридцать один, Регину от этой зияющей пропасти отделял всего лишь год, к тому же отнюдь не световой год.

Мокрый снег повалил гуще, белесая пелена, казалось, предоставляла каждому шагавшему по улице человеку персональное пространство, хотя людей было невпроворот. Тротуар оказывался тесен, прохожие заполнили проезжую часть, машины тянулись еле-еле и невольно задевали людей; талый снег оседал на сверкавшие лакированные бока автомобилей и сползал вниз, при торможении падал пластами на землю. Люди отважно месили слякоть, если кто-то поскальзывался или оступался, то все равно удерживался на ногах, потому что для падения просто не хватало места. Беспомощно выставленная рука искала опоры то на капоте машины, то на запотевшем ветровом стекле или на плече оказавшегося рядом прохожего.

В тот слякотный день, когда Регина случайно увидела в магазине Мари, близоруко уставившуюся в маленькое зеркальце, ее охватило сомнение, может ли она по-прежнему считать себя человеком действия. Жалкие старые девы, жалкие старые девы — стучало в голове, — возможно, и другие таким же образом, неожиданно, в одно мгновение осознают, что жизнь не удалась. Спохватятся вдруг, что топтались по кругу, гонялись за ветром, а под вечно спешащими ногами — ничего, кроме мертвой точки.

Почему Регина в тот грустный талый день увидела вдруг в Мари свое отражение? Она обнаружила их удручающее сходство, даром что они отличались как внешне, так и по характеру.

На душе стало жутко и стыло.

Впереди мерцало лишь повторение повторов.

Найти для жизни новое содержание?

Как воплотить это дерзкое желание в действительность?

ПОДАВЛЯЮЩЕЕ БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ ПО СВОЕЙ ПРИРОДЕ КОНСЕРВАТИВНЫ. Они боятся перемен, каждый новый день стараются прожить по проторенному образцу предыдущего. Хотя привычный уклад жизни и собственная робость порой и нагоняют тоску, на всякий жизненный случай находится хорошее утешение: я-то что, я человек простой! К чему рисковать? На кой черт мне это нужно? С годами люди становятся осмотрительнее. По мере накопления жизненного опыта обостряется чувство опасности. Когда Регина снова вспоминала свою неуклюжую приятельницу, стоявшую возле стенда тканей и пялившуюся в крохотное зеркальце, ей казалось невозможным, что когда-то существовала Мари, которая училась в медицинском училище и увлекалась парашютным спортом. Впоследствии Мари и сама осудила свое прошлое увлечение: о чем только я тогда думала? А если бы однажды парашют не раскрылся?

Регина подумала, что человек всю свою жизнь как бы прыгает со ступеньки на ступеньку. С верхней, отчаянной, на следующую. На ней стоят просто смелые, и это нормально. Еще маленький прыжок вниз, и ты уже среди осторожных. А на самой нижней ступеньке сгрудилась масса робких, и никто не замечает, что одним человеком стало больше. А затем, волоча ноги, все они тащатся по ровному пространству к тлену.

Вечером того же слякотного дня Регина в свете вечных, уберегающих человека истин принялась сокрушать свою программу жизненных перемен. Зачем плыть против течения? Было бы легкомыслием отметать то, что уже есть. Разумный человек не прет очертя голову невесть куда. Вдруг парашют не раскроется?

Тем более что вечером того же слякотного дня повторилось все, что было уже давным-давно до мелочей знакомо.

Как обычно, она встретилась с Тийтом в центре города. На этот раз Регина увидела, что он разглядывает витрину цветочного магазина. За стеклом, в уставленных в ряд горшочках, рдели красные цикламены, очевидно, их подсвечивали специальной лампой. В глубине стоял полумрак, магазин был давно закрыт. Поэтому у Регины и не могло возникнуть наивной мысли, будто Тийт собирается преподнести ей цветы. В наши дни женщине достаточно пустяковой радости: в этот вечер Регина отыскала Тийта без особого труда. Еще в самом начале их знакомства он растолковал ей и велел запомнить, что, поджидая ее, он не намерен торчать как столб на одном месте, привлекая взгляды прохожих. Они уславливаются о районе встречи, а также о времени, но поскольку женщины всегда опаздывают, то Регине следует положиться на собственную интуицию, заглянуть в ближние переулки, обойти кругом площадь, присмотреться к людям у газетных киосков, и она может быть уверена, что в течение десяти минут отыщет Тийта.

Регина тогда лишь рассмеялась — у каждого свои причуды. Теперь они встречались уже второй год, Тийт нередко оставался у нее на ночь, в прошлые времена их назвали бы любовниками.

Хотя Тийт неоднократно мог убедиться, что Регина приходит вовремя, он все же давал ей возможность поискать его и всякий раз, будто нарочно, ждал ее на новом месте.

Регина шагала с Тийтом в ногу, порой она пыталась слегка поддразнить этого чопорного и аккуратного человека. Хотя сегодня Регина вышагивала по тротуару как солдат, это нисколько не смешило ее. Странно, еще недавно ей представлялось, что она чуточку влюблена в Тийта. Теперь же она ничего, кроме скуки, не ощущала. Время от времени она по-своему, и довольно успешно, избавлялась от этой опустошенности: выезжала за город, стояла на пустынном взморье и слушала пронзительные крики чаек. Они кричат и за меня — мысль эта всегда действовала на Регину успокаивающе. Она никому не осмеливалась признаться, что снимает таким образом напряжение. Да и кому бы ей так уж исповедоваться? Тийт избегал долгих разговоров, словно боялся, что слишком привяжется к Регине. И о себе не любил распространяться — избегал расспросов, отвечал нехотя, был немногословным, и на его недовольном лице можно было прочесть, что он презирает пустое женское любопытство. Так Регина с Тийтом и привыкли молчать, никому из них никогда не приходилось сожалеть, что в пылу какого-нибудь порыва кто-то чересчур разоткровенничался.

Однажды утром Тийт, торопливо допив на кухне у Регины кофе, со стуком поставил пустую чашку и решительно спросил:

— Почему ты не интересуешься, с кем я провожу остальные вечера?

— А мне все равно, — пожала плечами Регина.

Так ей впервые удалось задеть самолюбие Тийта. Он вышел из себя. Забыл шарф, снова поднялся на лифте, стал нервно названивать, это оказалось некстати для Регины. Она уже успела встать под душ. Очередной звонок, продолжительный и настойчивый, заставил Регину все же броситься в переднюю. Запахнувшись на бегу в банную простыню, она открыла дверь и недовольно глянула через плечо на мокрые следы на коврике. Тийт пылал гневом, словно застал Регину за непристойным занятием. Схватив с вешалки шарф, он еще раз поднял руку, будто собирался схватить простыню, чтобы рывком сорвать ее с Регины.

— Мне некогда, — сказала Регина и закрыла дверь.

После этого Тийт пропустил не один день, прежде чем снова позвонил Регине. Она разговаривала с ним спокойно и все это время словно бы со стороны наблюдала за собой: где же ее страсть и радость? По крайней мере, ревность могла бы пробуравить в ее душе маленькие кровоточащие ходы.

Тийт был у Регины не первый и, видимо, не последний.

Таких, как он, хватало.

И все же они договорились о следующей встрече. По строптивому тону Тийта можно было заключить, что ему было нелегко набрать ее номер.

ОНИ И НА ЭТОТ РАЗ, КАК ОБЫЧНО, НЕ ОСТАЛИСЬ ЗА ДВЕРЬЮ В ТЕСНОЙ ТОЛПЕ. Напиравшее скопище мужчин и женщин колыхалось: душой и телом все жаждали оказаться по другую сторону толстого стекла, чтобы бросить пальто гардеробщику и занять место в полутемном баре. Регина так и не поняла, почему высокомерные швейцары именно Тийта предпочитали другим. Видимо, прелесть жизни в том и состоит, что даже в незначительных фактах скрывается нечто таинственное. Возможно, уважение вызывало его надменное поведение. Регина не замечала, чтобы Тийт на каждом шагу устилал себе дорогу деньгами.

Музыка исключала возможность общения, каждый мог предаваться собственным мыслям. Когда же мысли норовили рассеяться, воображение можно было подхлестнуть вином. Ни он, ни она не питали особого пристрастия к выпивке. Тийт объяснял свою привязанность к барам довольно просто: под шум и гам можно одновременно пребывать и наедине, и вдвоем, и в компании. Все зависит от того, заниматься ли самим собой, сосредоточиться ли на ком-нибудь другом или позволить вниманию отвлечься. Какое-то смешение, и что-то мелькает перед глазами. Человек не устает, потому что при желании он может переключиться на другое.

Как-то ветреным вечером Регина вместо бара предложила Тийту посидеть у нее дома. Наткнувшись на недовольство, она была вынуждена подчиниться его желанию. Люди очень во многом являются жертвами рутины, возможно, Тийту было бы тяжко просидеть весь вечер с глазу на глаз с Региной. Современный отравленный шумом человек и в часы вечернего досуга не может обойтись без гама и сутолоки, взрывов смеха и грохота музыки, так чтобы от гула барабанов вибрировали мышцы. Парадокс, однако в наши дни человеку, который восхищается тишиной, состояние покоя зачастую доставляет мучение.

Регине неохота было вникать во все это, она и сама была не лучше. У людей вошло в привычку время от времени анализировать укореняющийся стереотип как собственного, так и чужого поведения. Это вроде бы щекотало нервы, но не больше. Украдкой копаться в самом себе — это тоже предусматривалось правилами хорошего тона.

Держа в руках стакан и вдыхая запах лимона, Регина усмехнулась над своим намерением переломить собственную жизнь. Что это ей взбрело в голову? Ведь старая дева — такой же полноправный член общества. Возможно, милостивая судьба еще соизволит и ее свести с кем-нибудь насовсем! Как в былые времена: любовь до гроба, несокрушимая верность — и прочая подобная мура. Эка важность, что уставившаяся в зеркальце Мари показалась Регине нелепой. Во всяком случае, сама она не была ни смешной, ни жалкой. Копание в себе, говорят, обусловлено нервным истощением, видимо, она заработалась. В конце недели надо было куда-нибудь съездить, смена обстановки всегда действовала на нее бодряще. С чего она решила отождествлять себя с Мари? О Регине то и дело говорили, что она миловидна, хорошо сложена, грациозна и женственна — о коротышке Мари этого, во всяком случае, не скажешь. У Регины редко выпадали такие периоды, когда вокруг нее не вился бы какой-нибудь мужчина. Прошлое Мари украшала всего одна-единственная любовная история с каким-то бабником, незадачливый роман, который, едва успев достигнуть кульминации, тут же и кончился.

В последнее время Регина стала замечать, что Мари, хочет она того или нет, начинает походить на типичную старую деву. Все более бросалась в глаза ее тяга к подругам, наверняка это было вызвано подсознательным желанием Мари создать себе псевдосемью. Страх одиночества кое-кого начинал мучить уже загодя. Собирая своих знакомых в рукотворную семью, Мари действовала осмысленно, она знала, что союзы, созданные насильно и в приказном порядке, непрочны. Доброта, одна лишь доброта может найти отклик у других людей. Пусть подружки знают, что дом Мари — это надежная гавань, где всегда можно обрести укрытие от любых бурь. Стоило кому-то из близкого к ней окружения слечь в постель, как Мари начинала действовать подобно самаритянке, она готова была дни и ночи просиживать возле бальной. Потом Мари не уставала справляться о самочувствии, даже если сам человек уже успел забыть про свой недуг. О Мари говорили, что это по-матерински добрая и готовая на самопожертвование женщина. Счастлив будет мужчина, который к тебе посватается, — выказывая благодарность за помощь и заботу, нахваливали ее подружки. Суматошная жизнь не позволяла долго помнить доброту Мари, и приятельницы забывали о ней до следующего раза, пока снова не оказывались в беде.

Регина не беспокоила Мари по поводу температуры либо иного физического недуга, потому что никогда сколько-нибудь серьезно не болела. Кроме насморка и головной боли, Регина просто ничего другого на своей шкуре не испытала. Но и она, бывало, искала возле Мари пристанища, когда ветры жизни начинали слишком уж резко трепать ее. У отзывчивой Мари хватало терпения выслушивать подруг. Ведь Регина, как и любой другой, нуждалась в верном человеке, перед которым можно было иногда хоть немного облегчить душу.

Несправедливость зачастую проявляется именно по отношению к хорошим людям; тех, кто умеет сам за себя постоять, побаиваются и не задевают. И Регина ведь недавно была несправедлива, окрестив Мари типичной старой девой. Нет, Мари еще не успела замшеть, пора досужих разговоров, присущих старым девам, поджидала ее еще где-то в дальнем далеке, до сих пор ей нельзя было отказать в чуткости.

Регина не знала, о чем думал Тийт, передвигая по столу бокал. Не в их привычках было глубоко заглядывать друг другу в глаза, подобное проникновение в души пристало разве что юнцам, вообразившим, будто они влюблены по уши. Тийт водил Регину с собой по барам затем, чтобы придать их постельным отношениям пристойную окраску: они привязаны друг к другу, вместе бывают на людях. Одному ему было бы не слишком уютно сидеть здесь и потягивать джин, тем более что средства массовой информации постоянно твердят: пьющий в одиночку безо всяких сомнений может быть занесен в список алкоголиков. Регина не очень хорошо знала Тийта, однако достаточно было кое-каких наблюдений, чтобы уяснить себе мотивы его поведения. Многие убеждения Тийта казались поистине холостяцкими: он испытывал удовольствие от пребывания в уютных барах и тем не менее страшился наглых девиц, готовых повеситься на шею одинокому мужчине. Тийт избегал случайных знакомств, поди знай, какие неприятности они могут повлечь за собой. Если уж Тийт себя с кем-то связывал, то предварительно убеждался в том, что человек этот не представляет для него опасности.

Тийта пугали получившие распространение заразные болезни, естественно, он имел в виду не корь и не коклюш. К тому же Тийт терпеть не мог, когда кто-нибудь навязывал ему свои желания. В самом начале их знакомства он заявил Регине, что оставляет за собой полную свободу и не дает никаких обещаний ни сейчас, ни на будущее. Пусть Регина уяснит себе, что их отношения построены на абсолютно добровольных началах и избежание разных там неприятных сюрпризов — ее личная забота.

Ах эта странная жизнь!

Может, когда-то давно, при появлении на свет самого Тийта, и его родители сказали — это просто ужасно, нам на шею свалился неприятный сюрприз.

Кто знает, какую долю человечества составляют люди, которых вовсе не ждали. Возможно, недовольство родителей наносит вред развивающемуся в утробе ребенку и дни будущего человека отравлены наперед — кому охота быть нежеланным или ненужным!

Регина украдкой глянула на часы. Она не знала, собирается ли Тийт пойти сегодня к ней. Регина непременно должна была поспать свои восемь часов. Это было ее железное правило, помогающее сохранять форму. Она старалась входить в класс по утрам свежей и бодрой, с улыбкой на лице, как бы там ни скребло на душе. Отдохнувшего человека не могут сломить окончательно никакие проблемы и конфликты. Было бы крайне унизительным терять по пустякам равновесие и кричать на учеников. Такого никогда не должно случиться.

Внимательности Тийту было не занимать, он заметил, что Регина посмотрела на часы. Теперь его пытливый взгляд скользил по Регине, он старался проникнуть в закоулки ее настроения, чтобы знать, как ему действовать. Тийт, помимо всего, не выносил, когда ему говорили «нет». Он мог по едва уловимым приметам правильно сориентироваться и не бывал навязчив, когда у Регины не оказывалось настроения. Как-то Тийт поведал ей, почему он не терпит слова «нет». Это-де любимое выражение бюрократов — в тот раз он вошел в несвойственный ему раж, долго и многоречиво рассуждал по поводу этого словечка. По убеждению Тийта, все уже осознали, что отрицательный ответ встречается чаще всего. Бюрократ, мол, любит стабильность, и у него наперед выработано негативное отношение к тем, кто хочет проявить инициативу, внедрить новое, что-то изменить или усовершенствовать. По мнению бюрократа, любая перемена — дело хлопотное и трудное, и тем более рискованное. Кто знает, что там еще выйдет из всех новшеств? Нашпигованным идеями ветрогонам и преобразователям мира доверять нельзя. Вдруг окажется, что он, мелкий бумагомарашка, поступит не так, как того пожелает бюрократ большего калибра! Упаси нас бог от любых сотрясений — ведь кресла могут обрушиваться с пьедестала.

В тот раз Регина не стала спорить с Тийтом. Зачем злить человека, у которого повышена чувствительность к слову «нет». Тем более какой смысл что-то утверждать, если в этот зачарованный статистикой век у тебя под рукой нет надлежащих данных. Регина не знала также, что важнее для общества — то, что человек раскачивается наподобие маятника, перескакивая с одного новшества на другое, или же традиционно и целеустремленно действует.

К чему спорить с пеной у рта обо всех этих важных категориях, и без того пустозвонство чрезмерно распространилось, для размышлений и раздумий вроде бы и времени не остается.

ТИЙТ ИСКОСА ПОГЛЯДЫВАЛ НА РЕГИНУ, ЕЙ СТАЛО НЕ ПО СЕБЕ. Обычно Тийт быстро улавливал настроение Регины. Позволив одолеть себя рассеянности, Регина сама оказалась виновата в том, что по ее лицу сегодня нельзя вычитать какого-либо желания. У каждого в жизни случаются дни, когда он ослабляет вожжи, ведет себя странно, болтает о вещах, которые обычно его вовсе не интересуют, будто чувства и мысли его направляются кем-то другим. Хотя Регина и успела уже похоронить пришедший ей днем в голову план перестройки жизни, все же этот странный подсознательный порыв не пропал бесследно. Где-то в закоулках сознания все еще шел жестокий бой, разум и чувства словно бы боролись между собой, пытались положить друг друга на лопатки, хотя противники и не знали, во имя чего они, собственно, ломают копья. Видимо, это неопределенное состояние отражалось и на лице Регины. Тийт напрягался и, казалось, пытался заглянуть в замутненную воду. Впрочем, Регина и сама была не в состоянии разобраться сейчас в своих настроениях.

Лишь маленький прямоугольный столик, на котором едва умещались имитирующая свечу лампа и два высоких бокала, разделял Регину и Тийта. Они и так сидели почти нос к носу, и все же Тийт наклонился еще ближе к Регине и объявил:

— Я собираюсь менять свой образ жизни.

Это было столь неожиданно, что Регина расхохоталась. Мигом рассеялись угнетавшие ее расплывчатые мысли. Отхлебнув изрядный глоток, Регина откинула голову, волосы ее при этом коснулись спинки стула, она хохотала так, что слезы выступили на глазах. Посетители бара были уже навеселе, гам в зале перекрывал звуки магнитофона, и никто не обратил на Регину внимания.

Регина и предположить не могла, что одна-единственная скупая фраза, произнесенная Тийтом, может словно бы придать ей крылья. Весь день она была вынуждена подавлять в себе неприятное чувство зависти: меня душит отчаяние, а другие живут легко и беззаботно и не ощущают надобности копаться в собственной душе. Слова Тийта словно сняли с Регины тяжесть — значит, она не одинока в своих терзаниях, Тийт тоже мечется на распутье. Регина наклонилась к нему, ей хотелось коснуться лбом его лба, но что-то насторожило ее, она ограничилась тем, что лишь дотронулась кончиками пальцев до его руки и доверительно шепнула:

— И я об этом думала.

— Я не шучу, — почти сердито бросил Тийт.

Регина удивилась, что ее смех так задел Тийта. Себялюбие холостяка, со временем Тийт станет наверняка еще большим эгоцентристом.

Видимо, Тийту показалось, что Регина слегка запьянела, иначе бы она не ухватилась с ходу за его слова и не стала бы набиваться ему в соратники. Может, Тийт решил, что Регина хотела просто подразнить его. Ведь каждый человек пристрастен в своих страданиях и надеждах, это только у него, исключительной личности, могут проявляться подобные неоднозначные чувства. Известное дело, чужая душа — потемки.

Регину раздражение Тийта не тронуло, она не позволяла выбивать себя из колеи из-за его дурного настроения. Веселое настроение у нее почему-то все поднималось, даже пальцы встрепенулись и стали в такт музыке отбивать по столу чечетку. Регине казалось, что еще мгновение — и она наконец-то проникнет сквозь обтекаемую защитную скорлупу Тийта; впервые за их довольно продолжительное знакомство он говорил о чем-то личном и сокровенном. В смешанном пылу ожидания и радости Регина готова была уже спросить, каким образом сегодняшние холостяки избавляются от страха одиночества. Или у них его вообще не бывает? И не пытаются ли одинокие мужчины, по примеру старых дев, обзаводиться псевдосемьей? Ощущают ли они иногда потребность вывернуть себя наизнанку перед близким другом?

Регине вдруг стало очень важно услышать ответ Тийта.

Прежде чем она успела открыть рот, Тийт вымолвил:

— Я женюсь.

— Ну конечно же на мне, — закатилась смехом Регина.

— Нет, — непривычно серьезно ответил Тийт. — С тобой бы мы довольно быстро разошлись. Я сторонник прочной семьи.

— Когда же ты успел полюбить детей, что заводишь разговор о семье? — спросила ошеломленная Регина, пытаясь сохранить прежний веселый тон.

— Собственных детей каждый любит, — ответил Тийт.

У Регины закружилась голова. Видимо, она свихнулась. Слова Тийта не поддавались логике. Или Регина пропустила что-то мимо ушей? Ведь это же тот самый Тийт, который в свое время предостерегал ее от неприятностей! Чьим же ребенком, если не самого Тийта, могла быть та возможная неприятность?

— Знаешь, я одновременно с двумя мужчинами никогда дела не имею! — продолжая свои мысли, воскликнула Регина.

— В этом я и не сомневаюсь, — согласился Тийт. Теперь наступил его черед глянуть украдкой на часы.

— Забавно, — пробормотала Регина. Лицо ее буквально свело судорогой, бог знает какая получилась гримаса. Во всяком случае, она уже была не в состоянии хохотать.

— Я подумал, будет пристойнее, если сам обо всем тебе скажу, с какой стати лить воду на мельницу доброхотов.

Регина кивнула.

— А почему я тебе в жены не гожусь? — спросила она совершенно спокойно. — С чего ты взял, что мы скоро разошлись бы?

В этот миг для Регины важнее всего было увидеть себя глазами Тийта.

— Есть ли смысл в откровенности? — заколебался он.

«Его стремление пощадить меня безнадежно запоздало», — подумала Регина и громко сказала:

— Говори! Прошу тебя!

— Чтобы два человека могли в течение долгого времени жить вместе, один из них должен подчинить себе другого, только тогда возможна гармония. Ты, Регина, человек сложившийся и привыкла действовать самостоятельно — тебе никогда не приходилось считаться с другими. Тот, которому под тридцать, уже не переменится. Мы бы с тобой то и дело сшибались так, что искры бы сыпались. Жизнь и без того на каждом шагу полна стрессов, к чему еще это?

Регина уперлась подбородком в ладони и задумалась.

Она больше не изменится? Законченная окаменелость?

Тийт извиняюще улыбнулся, расслабленно откинулся на спинку стула, охватившее его напряжение стало явно спадать. Видимо, он ожидал от Регины худшего. Регина вела себя идеально. Редко кто способен трезво воспринять столь сокрушительное известие.

— С тобой можно говорить по-человечески, — признательно сказал Тийт, не скрывая радости, что легко отделался.

— Сколько ей лет?

— Двадцать два, — ответил Тийт. — Но разумом она еще совсем дитя, мы в свое время столь инфантильными не были. Даже моя мать удивляется, до чего девочка мила и послушна. Они с моей матерью обсуждают все житейские вопросы; сама взрослая женщина, а слушает с усердием школьницы наставления старшей. — Тийт рассмеялся. — Я из нее могу что угодно вылепить.

— Она уже у тебя живет?

— Да, — буркнул Тийт. — Получилось несколько неловко. Однажды вечером просто заявилась, и все, чемодан в одной руке, сумочка в другой, вешалки, перевязанные красной шелковой тесьмой, под мышкой. Я просто онемел. Взяла и решила стать моей женой! Заговор, конечно, слово глупое, но она наверняка загодя обо всем договорилась с моими родителями. По-другому никак нельзя объяснить это само собой разумеющееся появление.

— Где ты с ней познакомился? — спросила Регина, чтобы только не молчать. Ответ ее нисколько не интересовал.

— На свадьбе у одного родственника. Нас рядом за стол посадили.

Чувствовалось, что это и для Тийта уже никакого значения не имело, едва ли стоило вспоминать.

Регина не знала, что еще сказать или о чем промолчать. Она не смела стискивать зубы. Настроение было подавленное, голова гудела от пустоты. Надо было элегантно выходить из игры. Из игры? Да, их отношения с Тийтом иначе и не назовешь. Она должна была что-то говорить, нужно было заслониться словами. Тийт за эти несколько мгновений обезоружил ее, оставалась единственная возможность: притвориться равнодушной. Пусть у Тийта останется впечатление, что она лишь терпела его общество. И не более.

— Если так, то тебе самое время заняться педагогикой. Чтобы из инфантильного существа (Регине хотелось сказать — чудовища) воспитать верную и послушную жену. Ради идиллии стоит поднапрячься, однако нельзя перегибать палку. Подавляемые люди способны горячо ненавидеть. Но ты ведь добиваешься горячей любви!

Ирония Регины испортила Тийту настроение.

— Да не читай ты мне нотаций! — огрызнулся он.

— Я просто хотела поделиться с тобой опытом, может, пригодится в новой жизни.

— Извини, я решил, что ты смеешься надо мной, — совершенно серьезно проговорил смутившийся Тийт.

«Успел уже обрасти заботами и шуток не понимает», — подумала Регина. Она пыталась внушить себе, что Тийт — существо жалкое. Бесхребетный холостяк, которому силком навязали жену. Один из типов современных мужчин.

И все-таки было грустно, Регина вдруг ощутила страшную усталость. Уже не хотелось и губами шевелить. Разумеется, она могла бы предостеречь Тийта, но в такую минуту неуместно заводить речь о подводных рифах его будущей семейной жизни. Не хотелось унижать себя мелочностью. Тогда бы и впрямь можно было сказать про нее: окаменелость.

Долой предрассудки! Это был девиз Регины. Пусть Тийт будет счастлив со своей мурлыкающей кошечкой, пусть сам печется о том, чтобы остаться неоцарапанным.

Регина допила и со стуком поставила на стол бокал. Тийт последовал ее примеру. Они встали одновременно.

Почему-то Тийт заколебался, идти ли ему первым или пропустить Регину вперед. Они стали рядышком пробираться сквозь толпу к выходу.

Посетители горланили и сновали по бару. То и дело кто-нибудь вскакивал с места и, спеша к кому-то, забавно вытягивал руку, будто отстраняя от себя плавающий на поверхности моря мусор. Да и как еще было людям в битком набитом помещении проявлять свою приподнятость, удаль?

Пробираясь рядом с Тийтом к выходу, Регина, несмотря на полумрак, успела кое-что заметить. Будто молнии вспыхивали временами, выхватывая на мгновение оцепеневшие глаза и рты, плечи и локти. На пути Регины оказался какой-то мужчина, руки его были раскинуты, он как будто стоял на одной ноге на кочке и вот-вот должен был потерять равновесие; Регина остановилась, чтобы подождать, когда тот упадет. Тийт не придал значения возникшему препятствию, подтолкнул Регину и вынудил ее прошмыгнуть под мышкой незнакомца. Когда они шли по полутемному коридору, только что выхваченные картины снова возникли перед глазами Регины: мышиные зубки какой-то блондинки, вытянутые дудочкой губы, обрамленные окладистой бородой пижона, серебряная цепочка в вырезе голубой рубашки, темный пиджак с вышитым на нагрудном кармане гербом, где-то поодаль подсвеченные зеленым светом бутылки, которые, отражаясь в зеркале, разом множились, будто под микроскопом делились амебы.

Швейцар открыл застекленную дверь и отпихнул наседавших людей. На всякий случай он приподнял левую ногу и согнул ее в колене, словно опасаясь, что какой-нибудь шустряк, как челнок, прошмыгнет в вестибюль. Стеклянная дверь за спиной Регины защелкнулась, в толпившейся на ступеньках людской массе послышались ругательства, но большинство оставались безучастно понурыми. Какой-то пожилой джентльмен — пальто нараспашку, шарф вразлет — пытался пробиться через стаю молодежи, чтобы подобраться к двери. Он бормотал что-то себе под нос, это звучало монотонно, напоминая народную песню. Чуть в сторонке, на самом краю тротуара, стояла беременная девица, пуговицы на ее кофте готовы были вот-вот отлететь. Рубчатый воротник джемпера доходил до подбородка; засунув руки в карманы, она переминалась с ноги на ногу, будто укачивала своего еще не родившегося ребенка.

Регина на мгновение забыла о Тийте. Лицо ее зарделось. Вдруг ей стало ужасно неловко оттого, что она учительница.

Тийт, видимо, что-то сказал Регине, она пропустила его слова мимо ушей. Регина попятилась, подняла правую руку и помахала — этого было достаточно для прощания. Могла же Регина представить себе, будто Тийт вскакивает на подножку тронувшегося поезда и во все убыстряющемся темпе удаляется от нее. Вокзальные расставания вообще самые приятные, воля человека уже никакой роли не играет, все подчиняется расписанию и стрелкам часов. Никаких альтернатив. Не надо бесконечно терзать себя улыбкой, навязанной чувством долга.

Регина повернулась и прибавила шагу.

Она не оглядывалась.

Шагов за спиной слышно не было.

Слава богу, поезд Тийта умчался.

Регина больше не вынесла бы его и минуты.

Выпавший днем снег уже дотаивал. С подкосов на тротуар стекала вода. Регина сорвала перчатку, остановилась и сунула кончики пальцев в углубление в плитняковой стене, будто должна была, по примеру легендарного голландского мальчика, удержать дамбу, которую могла размыть вода. Тоненькая струйка потекла в рукав.

А что, если поехать к Мари?

Нет, Мари и без того все время стояла перед глазами, близоруко уставившись в зеркальце и подтягивая к лицу краешек лиловой материи.

Все было мерзко, ехать к Мари Регине не хотелось.

Может, вернуться к дверям бара? Пристроиться на тротуаре возле беременной девицы и тоже переминаться с ноги на ногу?

Ни на что более разумное Регина сейчас не была способна.

Когда-то Мари поучительно сказала:

«У каждого должно быть дома снотворное».

СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ, В СМЫСЛЕ РАСПИСАНИЯ, БЫЛ ДЛЯ РЕГИНЫ САМЫМ БЛАГОПРИЯТНЫМ. Утром всего два урока, да и те подряд. Но и это короткое время тянулось, лица учеников то и дело расплывались как в тумане. Дети, видимо, догадывались, что учительница не в форме, они без конца шуршали бумагой и противно хихикали. Регина заставляла и себя улыбаться — она, поди, не какая-нибудь ехидная старая немка, — хотя ей казалось, что сейчас, наверное, она и сама бы не узнала своего лица: застывшая бледная маска. Каждая фраза давалась с трудом, во рту пересохло, язык не ворочался. Вызвав к доске какого-нибудь ученика, она предоставляла остальным возможность исправлять ошибки своего товарища и вмешивалась лишь тогда, когда спор становился очень уж громким. Быть может, сегодня она и сама ошиблась в какой-нибудь форме глагола, кто знает, способность к самоконтролю, казалось, витала где-то поодаль — профессиональная промашка сейчас не вызывала у Регины особой досады. Ее куда больше волновало совершенно другое: как убить оставшееся время?

Регина уже натягивала пальто, когда подскочила завуч и принялась долго и нудно талдычить о каком-то отчете. Регина машинально кивала и думала: как бы от нее отвязаться? Завуч хотела во что бы то ни стало в сию же минуту поделиться своими заботами об отчетности и все объясняла, объясняла. Регина натянула шапочку, прикрыла рот рукой и заговорщически прошептала:

— Завтра тоже день.

Регину не волновало, глядит ей вослед ошеломленная завуч или нет. Лишь на улице Регина сообразила, что завтра воскресенье. В выходной день завучиха, возможно, от нечего делать нацарапает эту злосчастную бумажку, цифры, случалось, и прежде брались с потолка. Да и что ей еще делать, такая же старая дева, разве что по возрасту, в сравнении с Региной, ее можно отнести к предшествующему поколению. Такие, как она, ненавидят выходные и отчаянно стараются чем-нибудь заполнить пустоту. У них изболевшаяся душа давно уже сменилась ломотой в суставах, на которую нельзя обращать слишком много внимания, потому что тогда станет еще хуже.

Регина зашла в маленькое кафе, ей повезло, в глубине виднелся свободный столик. Необходимо было немного прийти в себя и собраться с мыслями. Истинно учительская привычка — раскладывать свои мысли по полочкам, в голове должен царить такой же порядок, как и в шкафу с учебными пособиями.

Прежде всего она мысленно обругала Мари — минувшей ночью Регина наглоталась всученного подружкой снотворного. Мари посоветовала при серьезной беде принять две таблетки зараз. Она упустила из виду, что Регина в отношении лекарств человек еще девственный, существо несовременное. Ее организм к отраве непривычен, и проглоченные таблетки едва не повергли ее в летаргию. Сама же Мари относилась к истинным фармакоманам. Ей мало было лечить других, она и себя без конца врачевала, не желала терпеть даже малейшей боли или недомогания. Человек — механизм сложный и требует постоянного ухода, любила подчеркивать она. Мари совсем еще недавно работала в процедурной поликлиники, но судьба выкинула злую шутку: руки у Мари покрылись сыпью, которая никак не проходила. От любимой работы пришлось отказаться; Мари страшно переживала, что вынуждена теперь под началом участкового врача заниматься писаниной. Она проклинала плохие помещения своего медицинского учреждения, никудышную вентиляцию, нехватку вытяжных шкафов — тоже мне недостижимое чудо техники в эпоху луноходов — высокая концентрация лекарственных паров в процедурных кабинетах обернулась бедой для организма Мари. «Теперь пиши пропало, — сокрушалась несчастная Мари, — если уж появилась аллергия, она тебя заездит».

Мари виртуозно делала инъекции. Благодарные пациенты считали, что Мари — машина, поглощающая шоколад; дома на шкафу у нее вечно лежали целые кипы коробок со слащавыми картинками. Как-то Мари убедила и Регину пройти курс лечения витамином В, тогда и Регина получила представление о таланте своей подруги. Поддерживая шприц, как стрелу, средним пальцем, Мари метала его в мишень, то есть в ягодицу пациента. Угодив иглой в «десятку», она не давала наполненному лекарством цилиндру ни мгновения бесцельно раскачиваться и тут же нажимала на поршень.

Регина не могла понять, почему она все время думает о Мари. Может, потому, что Мари — единственный оставшийся у нее более или менее близкий человек и благодаря ей Регине удавалось вытеснить из своего воображения Тийта.

Регина отыскала в сумочке записную книжку-календарь, провела пальцем по дням недели, все было мелко исписано. Типичная черта современного человека — без конца размениваться на мелочи быта. Иногда находило отвращение, появлялось желание отсечь от себя эти колченогие системы, которые были вроде бы предназначены для облегчения повседневной жизни, хотя на деле лишь изматывали нервы. В старину обходились без этого, и человек не зависел от каких-то предопределенных и зачастую меняющихся сроков. Прачечная, шляпная мастерская, химчистка, педикюр; помимо этого целая куча пометок о предварительно обговоренных звонках. Палец Регины задержался на семнадцатом октября — это сегодня! — и она вздрогнула. Среди прочих мелочей было записано: нотариус и поставлено три восклицательных знака.

Регина подавила вздох. Это нудное дело совершенно вылетело у нее из головы. Теперь она уже не могла дать себе пощады, надлежало взять ноги в руки и тащиться в нотариальную контору, чтобы получить свидетельство о праве наследования. Если бы на этом все и кончилось! Нельзя допустить, чтобы дом покойной тетушки пустовал просто так. Предстояла обременительная процедура продажи недвижимого имущества. Делалось страшно: объявление в газете, письма заинтересованных в покупке людей, бесконечные поездки за шестьдесят километров в поселок, где ей придется торчать в пустом доме и дожидаться потенциальных покупателей — естественно, кто-то из них не приедет или явится, проклиная дорогу, с огромным опозданием. И тогда разыгрывай приветливость да хвали на все лады свое наследство, так что уши вянут, — должен же хоть кто-нибудь клюнуть на крючок и избавить Регину от этой обузы. Вдобавок ко всему Регина и понятия не имела, сколько просить за дом. Даже всегда готовая помочь Мари не сумела бы ничего посоветовать. Говорят, где-то действуют самозваные маклеры, только у этих посредников нет контор с вывесками, по которым можно было бы их отыскать. Запросто нарвешься на какого-нибудь жулика. Процесс купли-продажи выльется в неуклюжее дилетантство, как вообще всякая самодеятельность. В век избытка информации человек беспрерывно ощущает острую нехватку необходимых ему сведений. Тетушкин дом наводил страх. Для дальнейших действий не виделось ни единой отправной точки.

А вдруг все решится иначе? Может, за последние полгода кто-нибудь явился в нотариальную контору и доказал свое право на имущество покойной тети? Только кто бы это мог быть? Тетин единственный сын давным-давно погиб, не успев обзавестись наследниками.

Подобно всем людям, Регина тоже жила в конкретном материальном мире, и ей пришлась бы кстати кой-какая приличная сумма. Она не была лицемеркой, чтобы отказываться от денег, однако предстоящая процедура ее угнетала, ибо у нее отсутствовал талант барышника. Мурашки бежали по спине, когда она представляла себе, как открывает незнакомым людям двери и расхваливает дом. В любом случае через дом пройдут десятки людей, прежде чем объявится будущий хозяин. Естественно, покупатель считает своим священным долгом сбивать дену, так уж заведено, запрашивают всегда больше. Потом покупку обмывают, а ты, будь добра, покорно сиди да беседуй с совершенно чужим человеком. Но прежде всего Регина должна будет убрать скопившиеся в доме за полгода пыль и паутину, протопить печи — выстуженный сарай никого не побудит выложить на стол пачку денег.

Под тяжестью забот Регина совсем сникла. Одно-единственное слово из записной книжки будто обухом по голове огрело.

До сих пор, в силу обстоятельств, Регина жила скромно. Бережливость постепенно вошла в привычку. К тому же чем меньше вещей и чем меньше денег, тем спокойнее жить. Не было надобности бояться взломщиков или оснащать дверь дополнительными запорами. Не требовалось страховать свое имущество. Сводить концы с концами в доходах и расходах она умела. Обычно с осени начинала откладывать деньги на будущее лето, чтобы потратить их в отпуск. Весной, вскоре после похорон тети, Регина поехала туристическим поездом в Среднюю Азию. По возвращении ей удалось получить в Пярну койку в школе. Как правило, она являлась только ночевать в неуютную классную комнату, где проживали восемнадцать женщин. Регина старалась спозаранку улизнуть из своего временного пристанища, удирала, прежде чем разражалась бабская болтовня, ей не запомнилось даже лицо спавшей на соседней койке женщины. Регину вполне устраивало то, что она приучила себя к нетребовательности, ибо те, кто довольствуются малым, умеют не скулить, когда находит хандра. Поскольку она не любила обременять других своими заботами, то всегда легко находила себе компанию, стоило лишь захотеть. Не потому ли Тийт и отверг ее, что самостоятельность и независимость Регины смущали его. К любой добродетели непременно прилагается изъян.

В те дни, когда душу наполняла свинцовая тяжесть, приходилось закалять себя одиночеством. В трудном положении помогало простое самовнушение, которое действовало утешающе: это еще ничего, может быть и хуже. Пусть Тийт не думает, будто Регина станет из-за него отчаиваться!

Мужчины появляются и исчезают, заботиться следует лишь о собственном «я». Хотя бы с помощью снотворного. В дальнейшем Регина будет, во всяком случае, умнее и к любым пилюлям станет относиться с еще большей предосторожностью. У нее опять прибавилось опыта.

В прошлом все было проще. До Тийта Регина встречалась с Роландом. Когда они стали надоедать друг другу, автоматически включился как бы некий разъединяющий механизм, который почти незаметно развел их, и всевозможные осложнения сами собой отпали. Постепенно и совершенно безболезненно этот мужчина ушел из памяти Регины. Теперь приходилось напрягать воображение, чтобы представить образ Роланда. Ах да, вот и вспомнился связанный с ним незначительный факт. Однажды Роланд сказал, что он развелся со своей женой потому, что та во все возрастающих дозах начала употреблять снотворное. Порой по ночам ему бывало жутко: рядом с ним в постели лежал теплый труп. Делай что хочешь, но разбудить жену оказывалось невозможным. Чем больше таблеток она глотала, тем призрачнее становилась их жизнь. Наконец жена стала ложиться по вечерам в постель с маленьким пейзажем в руках. Ночь напролет она держала его стоймя на груди, словно разглядывала сквозь опущенные веки невзрачно выписанную рощицу и домик под соломенной крышей.

Регина тогда посмеялась — а как иначе реагировать на странноватые истории, которые пребывали на грани истины и выдумки. В последнее время вообще вошло в моду обсуждать не поддающееся объяснениям поведение того или иного человека. Все больше плодилось доморощенных психоаналитиков. Разумный мир соединяли с островками таинственности, и окружающая жизнь начинала казаться пленительнее. Того и гляди, вскоре из тени забвения вытащат на свет божий еще и спиритизм, именно интеллигентные люди пытаются внушить себе, что процесс познания находится пока в зачаточном состоянии.

Регине следовало бы решительно взять себя в руки и постараться обрести душевное равновесие, однако она чувствовала, что мысли ее растекаются, как талые воды.

Возможно, с годами и ее защитные механизмы износились до того, что от пустячных ударов возникают перебои! Вероятно, и бывшая жена Роланда не удовольствия ради глотала таблетки, может, это свойственное нашему времени явление, когда люди без постороннего воздействия уже не могут справиться с собой.

У Регины не было эталона, с помощью которого она могла бы контролировать свои психические процессы и фиксировать отклонения. А если все в норме? Может, она до сих пор жила как автомат и теперь должна радоваться, что у нее обнаружились человеческие слабости. Или она начинает обретать зрелость?

Пока человек в состоянии утешать сам себя, дела еще не столь плохи.

Прошлой ночью, перед тем как погрузиться в глубокий сон, Регина испытала странное состояние, необычное ощущение счастья и покоя.

Неведомый город со всех сторон окружал высокую плоскую гору, будто море возвышающийся остров. Регина неслась над открытым плато и не могла оторвать взгляда от сумеречных улиц и площадей. Дома с еще темными окнами пылали розовым светом, будто от них исходило впитанное за день тепло солнца. На горизонте, на холмах, виднелись темные церкви, сквозь их окна просвечивало светлое небо.

Снизу, из города, будто из душного гнезда, поднимались всевозможные запахи: приторный чад раскаленного асфальта и истертой в пыль резины автопокрышек, где-то там, в глубине, распустились ночные цветы и издавали одурманивающий аромат, который вскоре смешался с резким чадом горелой бумаги.

В одно мгновение в городе зажглись огни. Регина заметила, что ее ноги в белых чулках засветились под струящимся снизу светом. Наверняка оттуда, с далеких улиц, она должна была казаться букашкой, порхающей над фонарями. Порхающей? Насмотревшись на город, Регина стала разглядывать то, что окружало ее вблизи. Посреди плато высился могучий столб, унизанный множеством массивных обручей, будто палец перстнями. К крутящимся с легким скрипом обручам были прикреплены веревки, каждая с петлей на конце. В каждой петле сидел человек. Регина лишь теперь заметила, что и ее наклонившееся от движения тело охвачено веревочной петлей. Когда Регина немного опускалась, ей достаточно было подрыгать ногами, чтобы увеличить скорость, и она вновь поднималась выше. Кружась подобным образом, сидящие в петлях люди выписывали на фоне сумеречного неба синусоиды, это оставляло впечатление, что они передвигаются гигантскими шагами, хотя Регина не заметила, чтобы чьи-либо ноги касались гладкой поверхности каменистого плато. Удивительным образом прикрепленные к обручам многочисленные веревки не схлестывались между собой, как будто круги всех парящих были идеально согласованы: возможно, в столбе был скрыт некий электронный механизм, который, подмигивая зелеными огоньками, управлял полетом. Перенасыщенный запахами воздух был на удивление легким и в то же время ощутимо плотным, будто невесомая вода.

Регине было жаль, что утром ей пришлось расстаться с кружившимися в полном молчании людьми.

ЕСЛИ ХОЧЕШЬ РАЗОБРАТЬСЯ В СЕБЕ, ТО НЕ СЛЕДУЕТ НИ ПРЕВОЗНОСИТЬ, НИ ЧЕРНИТЬ СЕБЯ. Регина могла положа руку на сердце со спокойной совестью утверждать: до сих пор за нею не замечалось дурной привычки ни с того ни с сего подозревать кого-то в коварстве либо недоброжелательности. Почему-то теперь в голову лезли разные недобрые мысли, они явно были вызваны ее душевным смятением. Она не узнавала сама себя: что это ей втемяшилось? Дурацкая выдумка, будто она любила Тийта! В самый раз посмеяться над собой. Видимо, все куда проще. После того как Регина рассталась с Тийтом, ее охватил совершенно необоснованный страх. Оттого-то задним числом этот мужчина и казался столь много значившим для нее. Задним числом? Собственно, вся эта история была еще слишком свежа, чтобы делать какие-то выводы или принимать решения. Глупо бояться чего-то столь легко внушаемого, как страх одиночества. Чувство некоторой опустошенности сейчас вполне естественно и должно скоро пройти. Так же как и невесть откуда возникшая идиотская ревность и обида. Она успела привыкнуть к Тийту, и перестройка на новый лад требовала времени. Было бы несправедливо обвинять Тийта в коварстве, он сам все чистосердечно выложил.

Регина понимала также, что только человек с больным воображением мог подозревать радушную Герту в корысти или какой-либо другой задней мысли. Регина, всегда верившая в людскую доброту, не смела коверкать свою душу из-за какого-то Тийта! Хорошо, что в присутствии Герты Регина изо всех сил старалась изобразить на лице улыбку. Хоть сквозь землю провались от стыда, если Герта догадается о ее подозрительности. Немногословие свое Регина могла объяснить кому угодно: спустя столько времени она оказалась в доме покойной тети и испытывает отчуждение к имуществу, которое теперь принадлежит ей. Все ново и непривычно — и дом, и поселок, и его жители. Иначе и не годилось вести себя, роль согласно кивающей слушательницы представлялась ей вполне уместной. Регина от души должна была благодарить Герту, лучшего приема она и во сне не могла себе вообразить. Вообще сновидения полны каких-то глупостей: черт знает почему подсознание устремлено к нереальному, отчего во сне человек связан с какими-то несуществующими местами и нелогичными действиями. Мозг — механизм несовершенный, лучше было бы во время сна проигрывать варианты действительности, чтобы затем, в дневной суете, быстренько отобрать необходимое — робость и сомнения были бы тогда неведомы человеку.

Регине стало стыдно, что после той встречи весной она совсем забыла о существовании Герты.

В мыслях своих человек обычно общается с теми людьми, которые воздвигают на его пути преграды и доставляют неприятности; те же, кто облегчает ему жизнь, как бы само собой принадлежат будням и не заслуживают внимания. Герта известила Регину о смерти тети и взяла на себя большую часть хлопот, связанных с похоронами. Регина явилась на похороны вроде бы лишь затем, чтобы доставить венок и проводить гроб до кладбища. После поминок Герта, застенчиво улыбаясь, отвела благодарность Регины, сказав, что люди во время печальных событий должны держаться вместе и помогать друг другу, в этом нет ничего необычного.

Теперь, спустя полгода, когда Регина снова приехала в поселок, Герта опять удивила ее своей участливостью. Она протянула Регине ключи от тетиного дома, при этом лицо ее светилось искренней радостью, будто к ней явилась самая желанная гостья. Накинув пальто и предусмотрительно сунув в карман коробок спичек, она пошла вместе с Региной, чтобы показать что надо. Регина еще снимала в передней сапожки, а проворная Герта уже расхаживала по комнатам, чиркнула возле печки спичками, и тут же с треском запылали уложенные заранее дрова. Вскоре огонь затрещал и в плите. Регина полагала, что в доме все будет покрыто пылью и паутиной, а в нос ударит затхлостью. Она не знала, что Герта все это время добровольно приглядывала за домом. Сейчас было такое ощущение, что жилой дух и не покидал его, что хозяйка лишь ненадолго отлучилась, пошла в магазин или на почту. Необычную готовность Герты помочь можно было как-то объяснить: в последние годы она тесно общалась с тетей. Наверно, после похорон Герта по привычке или от скуки продолжала приходить в знакомый дом. Может, считала себя ответственной за него; придуманные ею самой обязанности помогали старой одинокой женщине заполнить время — каким еще образом коротать в этом сонном поселке свои дни?

Огонь в печке перестал гудеть, видимо, дрова прогорели. Полная тишина, ни единого шороха, словно Регина оглохла и уже не могла что-то слышать и к чему-то прислушиваться. Ей было лень приподняться со стула, чтобы закрыть вьюшку. Бог с ним, с этим теплом, все равно она последним автобусом уедет в город.

Регина еще не успела обойти дом. Она все это время просидела в кресле, предаваясь ленивым раздумьям. Герта обещала зайти попозже, может, даст добрый совет, каким образом побыстрее отделаться от недвижимости. Дом, как неожиданная поклажа, лишил Регину свободы, надо было действовать, чтобы вся эта история исчезла из памяти как можно скорее.

В то же время Регине была неприятна сама мысль о том, что она должна подготовить дом к продаже. Нужно было каким-то образом ликвидировать тетины вещи, обстоятельства вынуждали Регину сжечь оставшиеся после тети бумаги и письма. А что еще ей было делать с ними? Девать их было некуда, в маленькой городской квартирке у Регины и без того не хватало места. Кто-то растащит тетину мебель, ковры, посуду; то, что многочисленные комнатные цветы будут впредь цвести на чужих окнах, Регину не задевало. Все это были просто вещи, служившие повседневным потребностям человека, ценность домашнего имущества в том и состояла, чтобы облегчать или украшать чью-либо жизнь. Но к бумагам, оставшимся на земле после покойной, Регина ощущала почтение. Сколько бы их у человека ни было, у одного много, у другого мало — все равно люди собирали в шкатулки, ящики стола или шкафа свои письменные реликвии, обозначившие пройденный ими путь, рассказывавшие об их успехах и неудачах, запечатлевшие сложные времена и ситуации, все то, что было до того момента, пока не подошло время вздохнуть в последний раз, сознавая, что круг замкнулся. Будь эпоха полна противоречий или относительно спокойна, ничья жизнь не проходит без сучка без задоринки, ни один человек не может избежать неожиданных потрясений и малых и больших трагедий. Все это так или иначе отражается в бумагах.

Регина знала, что разбирать тетины бумаги ей будет нелегко. Еще невыносимее бросить их в огонь. Сохранить можно лишь разрозненные листочки, единичные фразы из многотомной книги жизни другого человека.

Пока человек дышит, все кажется просто: он сам заботится о своих воспоминаниях или о документах, хранящих памятные события. Ему даже и в голову не приходит, что кому-то эти бережно хранимые десятилетиями бумаги могут показаться столь малозначащими, что их можно в одно мгновение превратить в пепел, который хлопьями вылетит из трубы и осядет вокруг, смешавшись с землей, — вот и все.

Тетин дом пробудил в Регине непривычную растроганность. Суховатое слово «преемственность» обрело вдруг огромное значение и содержание. Большую часть своей сознательной жизни Регина не имела семьи. Дом, где она родилась, сгорел в войну, от родителей осталась свадебная фотография и написанная на ее обороте рукой матери дата: «5 янв. 1939 г.». Вторым напоминанием о родителях была справка о гибели отца, выданная военным комиссариатом в сорок восьмом году. В то время Регина ходила в первый класс, однако сознавала важность этого документа. Пришлось и плакать, и спорить до хрипоты, прежде чем тетя доверила ей хранить эту бумагу. С тех пор Регина всегда носила с собой свои реликвии. И фотография и справка служили ей как бы опорой: я пришла не из пустого пространства.

Может, в тетиных бумагах обнаружится какая-нибудь неожиданная находка, касающаяся родителей Регины. Она жаждала найти хоть какое-то письмецо и вместе с тем боялась весточки из далекого прошлого. Конечно же она начнет возводить на возможных скупых строчках гигантскую пирамиду предположений. Чтобы внутри все перевернулось, достаточно и какой-нибудь пожелтевшей бумажки, которую живший некогда чиновник печатью возвел в ранг документа.

Оставшиеся после тети дом и имущество сразу разрушили достаточно четко определившуюся жизнь Регины.

Регина понимала, что, ликвидируя тетино хозяйство и бумаги, она должна считаться и с Гертой. Соседка слишком крепко срослась с последней жительницей этого дома, чтобы спокойно смотреть, как разбазаривает оставшиеся вещи. Предугадывая отношение и мнение Герты, Регина почувствовала себя довольно беспомощной. Видимо, предполагаемые, но вполне вероятные советы Герты совпадали с собственным мнением Регины. Она бы тоже ничего не стала уничтожать, если бы нашлось подходящее место для хранения. Так что предстояло дать отпор не только доводам соседки, но и побороть собственное внутреннее чувство. При наличии двух столь серьезных противников было бы нелегко подчиниться голосу рассудка и скрепя сердце уничтожить вехи, отмечающие чью-то долгую жизнь.

ГЕРТА ПРИНЕСЛА ТЕРМОС С КОФЕ И БУТЕРБРОДЫ И НАКРЫЛА НА СТОЛ.

За окном полил дождь, сразу стало сумрачно. Герта зажгла люстру, комната наполнилась удивительным уютом. Регина привыкла к молочному свету абажуров из пластмассы или матового стекла на работе и у себя дома и потому поразилась краскам осеннего заказа, которые светились в висевшем на цепях фонаре со стеклянными подвесками. Регина поняла, что у нее никогда по-настоящему не было своего дома, который бы ей постоянно хотелось сделать еще приятнее. Было странно сознавать, что в этом сведенном к стандартам мире есть еще люди, которые живут по каким-то не бросающимся в глаза и не подчиняющимся правилам обычаям; они стоят выше вроде бы не подлежащих оспариванию требований нового времени.

Герта отхлебывала кофе и рассказывала о здешних местах, о лесе и болоте с южной стороны поселка. Особенно воодушевилась она при упоминании о поросшем редколесьем луге — это дивное место начиналось тут же, за садами, и простиралось до самой опушки ельника.

Регина рассеянно слушала и почему-то думала о лифте в доме, где она жила.

Герта, видимо, и не ждала, что Регина вступит в разговор, она считала своим долгом проинформировать гостью обо всем наиболее значительном, что имелось в окрестностях. Регина понимала, что Герта постепенно сузит круг своих тем и перейдет, наконец, к дому тети как к одной из важнейших местных достопримечательностей. Так и случилось. Регину охватило легкое нетерпение, они бы могли вместе обойти дом от подвала до чердака, и все стало бы ясно без долгих речей. Люди слишком дотошные могут надоесть не меньше, чем недотепы. И все же неловко было прерывать словоизлияния Герты, к тому же до последнего автобуса оставалась еще уйма времени. Естественно, Регине хотелось бы получить от Герты более деловую информацию: найдутся ли покупатели в поселке и к какой категории стоимости мог бы относиться дом. Должна же Герта понимать, что Регина изнемогает под грузом наследства.

Тут Герта принялась вспоминать, как строили дом.

— У вашей тети была хорошо развита сила воображения: представив себе некий совершенный образец, она напролом шла к своему идеалу, не терпела компромиссов. Помню, однажды она сцепилась со своим мужем. Мало бы кто заметил, что привезенные силикатные кирпичи отличались друг от друга по цвету — один штабель синеватого оттенка, другой желтоватого. Тетя не разрешила класть эти кирпичи подряд, стена получилась бы полосатая, она прямо-таки вопила бы, сказала тетя. Муж ее рассердился, повысил голос, сказал, что от такой привереды не только люди, но и камни завопят. Желание тети, естественно, взяло верх, кирпичи разных оттенков перетасовали, как колоду карт, и стена действительно вышла примерно одного тона.

Жизнь у них была ограниченной, вот и толкли воду в ступе, подумала Регина.

Невозмутимо разглагольствовавшая Герта припомнила и другие крайне существенные детали. Регина узнала, что при грунтовке окон и дверей тетя потребовала разогреть олифу, тогда она лучше впитается в дерево и краска так просто не облезет. Муж, конечно, и на этот раз поворчал, но все же сделал, как велела жена. Тетю не могли остепенить и жалобы супруга на усталость, а тот сетовал, что если дело и дальше так пойдет, то он умрет раньше, чем достроит дом. Муж ворчал, лишь бы что-то сказать, после он прожил припеваючи в этом доме целый год, не дотрагиваясь ни до мастерка, ни до молотка или кисти. Дом был ни при чем, что хозяин вдруг скоропостижно скончался.

Разговорившаяся Герта не осуждала тетю, она с неодобрением относилась как раз к тем застройщикам, которые наспех что-то сбивали, а потом ломали сделанное и опять начинали все сначала.

До чего же много самых фантастических способов растрачивать самого себя и свои дни — при этой мысли Регине даже стало жаль себя.

Разошедшаяся Герта без устали делилась своими соображениями:

— Хорошо построенный дом придает человеку уверенность, все окружающее уже не раздражает его. По крайней мере в собственном доме он свободен от той необоснованной и вроде бы не поддающейся толкованию подавленности, которая охватывает человека, оказавшегося в убогом здании. Жаль становится тех, кто вынужден жить в таких домах, где двери перекошены, окна разбухли, трубы протекают, канализация забита — волей-неволей подсознательно начинаешь бояться еще какой-нибудь беды. В таких случаях человек оказывается пленником смехотворных предчувствий: пусть в комнате будет душно, но окно лучше не открывать — вдруг оно потом не закроется. Пускай дверь в соседнюю комнату на всякий случай остается приоткрытой, ручка расшаталась, может ненароком отлететь. Человек начинает бояться своего жилища, оно не дает ему расслабиться, и тогда ищут предлог, чтобы отлучиться из дому. Постепенно дом становится местом вынужденной остановки, отсюда и берет начало все усугубляющийся комплекс гостиниц, который на общепонятном языке означает бесприютность.

Интересно, почему Герта рассуждает о столь далеких для нее проблемах?

— Построить дом — все равно что поднять ребенка, — неторопливо продолжала Герта. — Если все делать с лучшими намерениями, так, чтобы совесть была чиста, то потом и забот не будет. Ни с того ни с сего никто и ничто не рушится. У детей, как и у домов, имеются врожденные недостатки, с которыми ничего не поделаешь. Даже у этого прекрасного дома найдутся незначительные хронические недуги. По весне в углу подвала просачивается вода. Геологи не исследуют участки под небольшие дома, видимо, где-то во дворе проходит водоносный слой. Капризничает печка на верхнем этаже: в пасмурную погоду с ней приходится повозиться, сперва согреть щепой дымоход, потом начинает тянуть вовсю.

Регина равнодушно кивнула. Пусть новый хозяин запасается сухими еловыми поленьями и растапливает печь щепой.

Герта отпила кофе, посмотрела Регине в глаза и заявила:

— Теперь я честно все рассказала. То, что касается дома, — подчеркнула она.

Регине стало не по себе — какие же истории ей предстоит еще услышать? Может, Герта собирается отдельно описать еще и сад, и мебель, и подушки с одеялами?

— Когда переберетесь сюда насовсем, будет время обо всем потолковать.

Регина вздрогнула. Что у этой женщины на уме? Спорить с милой старушкой не имело смысла, она не поймет, что ныне в жизни действуют другие правила. Из Регины не выйдет нежной феи, поглаживающей гладкие бока печки.

Герта в ожидании ответа испытующе смотрела на Регину.

— Вряд ли я сюда переберусь, — буркнула Регина.

— Так, с бухты-барахты, решать не стоит, — промолвила Герта. — Помимо всего прочего надо подумать и о семье и будущих детях.

Регина почувствовала себя задетой и перешла в наступление:

— Мне семья не нужна. Я привыкла одна.

— Когда-то и я так думала, — согласилась Герта, и лицо ее погрустнело.

— Опыт предыдущих поколений не обязателен для последующих, — возразила Регина.

— Женская эмансипация зародилась задолго до вас, это отнюдь не сегодняшнее открытие, — усмехнулась Герта.

— Какая у вас была специальность? — поинтересовалась Регина.

— А она у меня и сейчас есть, — без обиды ответила Герта. — Я учительница немецкого языка. Когда надо, замещаю других.

Регина откинулась на спинку стула и на миг прикрыла глаза. Может, по ту сторону стола сидит не реальный, наделенный плотью и кровью человек, а привидение? Вдруг эта сухопарая женщина и этот фонарь с цветными стеклами — сон, который Регине предначертано увидеть лишь через тридцать лет! Когда-нибудь и она будет сидеть рядом с каким-нибудь человеком вдвое моложе ее и изо всех сил стараться передать ему собственный опыт и свои убеждения!

Видимо, Герта просто истосковалась по новым соседям, с которыми можно будет перекинуться словом через забор.

Решение казалось на удивление простым.

— Когда повалят покупатели, решающее слово останется за вами, подберете себе самых симпатичных людей, — пообещала Регина.

— Типичный пример современного образа мышления, — с иронией заметила Герта. — Все кажется, что поступки и желания других идут от корысти.

Регине было лень возражать.

— За долгую учительскую практику я успела убедиться в постоянстве некоторых печальных закономерностей. Я заметила, например, что из сирот нередко вырастают отличные от других, словно бы начиненные высоким напряжением люди.

Куда это она клонит?

— Наиболее интеллигентные из них видят свой недостаток и изо всех сил стараются его скрыть. И все-таки их внутреннее напряжение заметно, они никого не подпускают к себе слишком близко и все время находятся как бы начеку, как будто стоят в дозоре и держат в руках оружие. В человеке, если он с детских лет привык рассчитывать только на самого себя, неизбежно происходит сдвиг. Чувство беззащитности не может забыться, отсутствие ласки оказывается впоследствии невосполнимым. Возникающие от этого душевные муки с годами делают человека все нетерпимее. Болезненная недоверчивость таких людей начинает бросаться в глаза, они без конца подвергают сомнениям искренность других, полагаются лишь на собственную подозрительность и поэтому постоянно оказываются в конфликтных ситуациях.

Герта усмехнулась.

— Извините, — добавила она. — У меня дурная привычка слишком много мудрствовать. Такой меня сделала профессия учителя. Откровенность, как правило, не приносит пользы, но я не могу не сказать, что мне ужасно жаль окаменевших смолоду людей.

— Вы считаете меня окаменелостью? — возмутилась Регина.

— Я вас мало знаю, — подняв руки над столом, возразила Герта. — Я просто старая любопытная женщина. Мне бы хотелось знать, есть ли нынче у ваших ровесников решимость отказаться от привычного уклада жизни?

Регина пожала плечами, стараясь уйти от ответа.

— Жизнь знай себе рассыпает перед человеком возможности выбора. Большинство боязливо обходит их стороной. Вы замечали, как часто и охотно люди говорят «нет»?

РЕГИНА РЕШИЛА ПЕРЕНОЧЕВАТЬ В ДОМЕ ТЕТИ. Она сходила на почту и позвонила в город, чтобы завтра ее заменили на работе.

Возвращаясь из центра поселка, Регина, подгоняемая любопытством, прибавила шагу. Ей почему-то очень хотелось узнать, как выглядит тетин дом в темноте. Уходя, она зажгла во всех комнатах свет. Регину подстегивало любопытство, она торопливо шла по безлюдной улице, не обходя луж и не думая о грязи. Ей и в голову не приходило, что может испугать какого-нибудь случайного прохожего, который подумает, что за кем-то гонятся.

Запыхавшись, Регина остановилась в воротах и стала жадно вглядываться в дом. Она почти поверила в то, что в доме с ярко освещенными окнами живет большая семья или же там идет веселая пирушка — съехались гости. Если бы в доме собралось много людей, то оттуда доносился бы гам и слышалась музыка, какое-нибудь окно было бы нараспашку; нет, там тихо, там готовятся отойти ко сну. За цветастыми занавесками на нижнем этаже, наверное, находится кухня. Вымытая посуда сушится на решетке, плита еще дышит теплом.

В другом крыле дома окна были задернуты одинаковыми желтыми портьерами. Интересно, как семья по вечерам проводит время в гостиной? Регина не могла ответить на этот простой вопрос, у нее не было соответствующего опыта. Исчерпаны ли дневные разговоры? Может, самое приятное — посидеть именно молча?

Спальные комнаты, естественно, располагались в мансарде, под высокими скатами. Осенними ночами дождь шуршит по крыше, у себя в городской квартире Регина подобных звуков никогда не слышала. Странные люди! В столь умиротворенном уголке они еще думают об успокаивающем цвете — на окнах висели зеленые шторы. Они всячески заботились о хорошем самочувствии. Там, на втором этаже, разом безмятежно окунутся в глубокий сон: не станут ворочаться, проклинать самого себя и свою запутанную жизнь. Дети потузят друг дружку подушками и тоже засопят.

Регина вошла в калитку, на цыпочках прошла по дорожке, держа ключ в руке, чтобы сунуть его не нашаривая прямо в замочную скважину. Она хотела войти в дом беззвучно, чтобы никто из воображаемых ею обитателей не стал прислушиваться, чтобы никого не потревожить.

Все будет зависеть от сна, который она здесь увидит, решила она, вешая пальто.

Регина прошлась несколько раз по гостиной и ощутила прилив бодрости, ни малейшей усталости, уже и спать не хотелось. И все же она заставила себя подняться на второй этаж, отыскала постельное белье, нашла в стенном шкафу стопку одеял, взяла верхнее и стала думать, где бы постелить себе. В тетиной спальне она чувствовала себя неуютно, эта комната явно не подходила. Назначение другой комнаты верхнего этажа оставалось неясным, видимо, диван и стол были сюда просто откуда-то перенесены. Одна стена представляла ряд встроенных шкафов, пространство под скатом использовалось под кладовки. Регина не стала открывать дверцы, ей не хотелось на ночь глядя расстраивать себя количеством пожитков. Чтобы хорошенько выспаться, надо внушить себе, что она в этом доме гостья и завтра же уедет.

Регина спустилась по лестнице в ванную, оглядела кипу махровых полотенец, сложенных на полке, вытащила самое нижнее и открыла душ. Нежась под теплыми струями, она думала о том, как погасит все огни и проведет ночь в совершенно пустом и темном доме. Это щекотало нервы — спать одной-одинешенькой в двухэтажном доме. Никогда еще Регине не приходилось испытывать подобного. Страха не было, но она думала, что тишина может ей помешать. Непривычно, когда в трубах центрального отопления не журчит вода, на улице под окном не шумят машины, в коридоре не грохают дверьми и за стеной не плачет ребенок.

Регина вытянулась между прохладными простынями. Странно, когда представление о себе в один миг оказывается перевернутым с ног на голову. Пока жизнь не ставит человека перед возможностью выбора, можно считать себя кем угодно и искренне верить в созданный собою же миф. Это продолжается до тех пор, пока случай не сыграет роль пробного камня и не определит твою действительную ценность. Как просто было считать себя смелой и деятельной! Регина почти не сомневалась в том, что она едва ли не на голову выше своих подруг. Регина относила их к числу уступчивых и смирившихся людей, которые отказались от борьбы с доводящими до отчаяния житейскими обстоятельствами. Постепенно они свыклись со своим статусом старых дев и потихоньку стали сколачивать псевдосемью. Прикидывались страшно привязанными друг к другу, собирались вместе, хохотали и изо всех сил старались убедить себя и других, что жизнь прекрасна и жить стоит, главное — держаться вместе. Регина считала себя бунтаркой, делала что хотела, меняла любовников, не считалась с табу и отвергала нормы благопристойного поведения — пускай осуждают ее безнравственность, ей все равно. Наиболее рьяные критики сами-то боятся независимости. Свободу нравов, само собой, осуждали и женщины, лишенные привлекательности, неспособные увлечь кого бы то ни было.

Теперь, когда Регина была поставлена перед выбором, она пришла к печальному открытию, что и она и ее подружки-вековухи как две капли воды схожи меж собой. Не имело значения, выше ты ростом или ниже, блондинка или шатенка, пригожа или нет. Все были одинаково отмечены печатью робости, потому и терпели привычную рутину. Они уже давно с предосторожностью относились к возможным переменам в жизни: неизвестно, что еще это повлечет за собой. Пусть уж остается по-старому. Так спокойнее.

Лучше синица в руках и так далее — какой обнадеживающей казалась эта извечная истина! Сознавая в горькие минуты, что время уходит и надеяться не на что, можно было винить в своей несостоятельности царящую в мире несправедливость — объективные причины, как известно, непоколебимы. Всегда находилось слабой, утешение, что на земле существуют миллионы людей, у которых жизнь сложилась еще хуже.

Те, у кого слишком много времени заниматься собой, становятся постепенно чудаками. Регина уже стала замечать у своих подруг странные черты. Для одинокого человека причуды как бы уравновешивают его вторую половину, тешат его мысли; в минуты душевного откровения о них рассказывают своим приятельницам и, дабы показать широту собственной натуры, пытаются смеяться над собой — каждый хочет выглядеть человеком интеллигентным. Разумеется, их самоирония звучит отнюдь не искренне, это лишь пустое манерничанье.

Природа создала человека не для того, чтобы он жил только для себя.

Регина совершенно ошибочно считала себя смелой и принимала это за чистую монету. Тому образу жизни, что она вела до сих пор, Регина сумела найти оправдание, надежное, словно стена, сложенная из валунов, оно превосходно поддерживало здание ее легковесной житейской философии. Посылка представлялась во всех отношениях логичной: с честью пройдя тяжелое детство, она имела право, повзрослев, жить в свое удовольствие. Установившийся постулат позволял сделать и более широкое обобщение: в жизни у всего есть мерка. С какой стати сознательно мучить себя и воздвигать на своем пути преграды? Разве мало старых дев, занимающихся пустым самобичеванием? Регина постоянно повторяла себе: я заслужила полное право жить как мне хочется.

Жизнь в свое удовольствие означала яркие и непохожие один на другой дни. Парадоксально считать постоянную кипучую деятельность, странствования и суету чем-то однообразным. Застывшим в своем развитии подругам ни за что не докажешь, что на самом деле Регина жила рутинно и потребительски — не знающая предела общительность есть не что иное, как лихорадочное использование любых возможностей, сегодня человек нахватывается мимолетных впечатлений, чтобы завтра же их забыть. К сожалению, конвейер удовольствий предлагал раз от разу все более жалкие переживания.

Рутина пестроты и рутина серости — это одно и то же. Переделывать самого себя, совершенствоваться, так же как и стремиться к чему-то более высокому — многие ли склонны заниматься этим? Если бы большинство людей не жило по примитивному стереотипу и не выбирало бы последовательно пути наименьшего сопротивления, лик земли не ведал бы такого количества ужасающих дефектов.

В этом темном и тихом доме Регина могла обвинять себя в чем угодно, рассматривать самое себя как посредственную личность ничем не примечательной эпохи. Она могла презирать себя — только какой в этом смысл? Видно, и она не в состоянии прыгнуть выше своей головы. Наверняка находились и другие, кто время от времени подогревал себя возвышенными речами, безжалостно взвешивая свою прежнюю жизнь, но особых результатов что-то не замечалось.

В большинстве своем люди удовлетворялись тем, что позволяли своему лучшему «я» немного побрюзжать над своим худшим «я», и тут же уставали от хулы на собственное самолюбие — досталось на орехи — вот и хватит на этот раз! Беспрестанное и все усиливающееся наступление на самого себя могло оказаться опасным для жизни.

Легко кричать «ура» по поводу абстрактных решений. Давно ли Регина, наблюдая в магазине за Мари, поняла, что вот они мы — жалкие старые девы, и задумала немедленно начать жить по-новому. К сожалению, ни единой возможности для перемен не брезжило. Сознание того, что выбора нет, действовало успокаивающе. Там видно будет! Теперь же судьба подшутила над Региной. Будто в сказке, по щучьему велению, ей предложили альтернативу — будь добра, прими ее. Однако Регина робела и колебалась. Она поняла, что на самом деле не хочет да и не способна что-то менять. Значит, она жаждет быть одна, желает оставаться старой девой, жить полубездомно в собственной квартире, годившейся лишь для ночлега. Может быть, современный человек уже не способен привязываться к дому? «Милый отчий домик…» — дурацкая романтичная песенка! Возможно, современному человеку куда приятнее постоянно ощущать стеснение и тревогу? Ему и не требуется уютного гнездышка. Может, вообще любое стремление пустить корни безнадежно устарело?

То и дело говорят о проблемах урбанизации, о стрессовых состояниях, о современных недугах — все это пустые слова о вроде бы далеких и потому манящих явлениях, никому не хочется замечать настораживающие симптомы у самого себя. Уже не менее столетия быстрая поступь прогресса волнует умы людей. Неужто подлинная и серьезная тревога о человеке все еще преждевременна?

Итак, она отбрасывает предъявленную ей альтернативу. Что остается? Регина по очереди стала загибать пальцы, перебирая то главное, что в настоящее время заполняло ее дни и что в общей сложности является единственным и неповторимым и называется человеческой жизнью. Работа была самым существенным. В работе соединялись напряжение и радость, она вызывала надежное чувство, что не все отпущенное тебе время пройдет впустую. Кроме того, работа давала средства на существование. Остальное нелегко было расположить по порядку, все казалось одинаково ничтожным. Подруги, визиты, экскурсии, кино и театр, общение по телефону, книга перед сном, щелчок выключателя ночника. Случайные мужчины, бары, рестораны, скромные порции алкогольного наркоза, чтобы каким-то образом заглушить возникающее время от времени желание выть волком.

Оставалась возможность поразмышлять о прогрессирующих странностях подружек. Собственные причуды было не так-то просто заметить и выявить. Хорошо смеяться над чужими слабостями — ведь сама я такая цельная натура! Смеяться, пока не осознаешь, что и ты бьешься в сетях таких же нелепостей. Стоит Регине чуточку теснее сблизиться с псевдосемейством старых дев, как тут же смешные и жалкие повадки и к ней пристанут. Возникнет убеждение, что именно так, а не иначе и должно быть. От Рээт она незаметно позаимствует болезненную скупость, от Мари — навязчивую страсть к опеканию. Пристанет мания Юты, будто все мужчины вожделеют ее, только боятся приблизиться из-за ее неприступности. Вечером, возвращаясь домой, Регина, быть может, станет следовать нелепому поведению Ану. Как увидит на лестнице какого-нибудь мужчину, тут же начнет звонить в собственную квартиру, затем с замиранием сердца подождет несколько мгновений и уйдет, спустится вниз и, прогуливаясь перед домом, переждет, пока подозрительная личность удалится. Ану никогда не осмеливалась в присутствии незнакомого мужчины открыть собственную дверь, она была уверена, что незнакомец — преступник, поджидающий возможность ворваться в квартиру следом за беззащитной женщиной. Дверь защелкнется, жертва окажется в ловушке, и убийца отыщет в кухонном шкафу самый острый нож.

Все это было далеко не воодушевляющей перспективой. Регина усмехнулась. Люди довольно часто и с верой в лучшее прибегают к прекрасному слову: будущее. Мол, хоть сейчас моя жизнь безутешна и сера, но в дальнейшем наступит пора исполнения желаний. А иногда говорят как бы в шутку, что будущее покрыто мраком неизвестности, так принято, иначе можно сглазить столь долгожданные хорошие дни. Ведь будущее должно быть совершеннее настоящего и тем более прошлого — ради чего и жить, если думать наоборот? Процент самоубийц в сравнении с оптимистически настроенными людьми ничтожен.

Жизнь была бы унылой, если грядущее не было бы полно неожиданностей. Сюрприз не был бы сюрпризом, если бы в нем не заключалось толики увлекательности и азарта.

К сожалению, Регина не могла представить себе те бодрящие сюрпризы, которые украсили бы ее будущее. По крайней мере в том случае, если она останется верной своей жизненной рутине. Ну ладно, возможно, она найдет замену Тийту. Только надолго ли? Мужчины, имевшие дело с любовницами, порядком поднадоели Регине, ведь и их обезличивала установившаяся рутина образа жизни, и все они до оскомины походили друг на друга. Мужчины, цеплявшиеся за свой свободный от всяких обязанностей жизненный уклад, были ничуть не интереснее бесцветных старых дев. Каждому их шагу сопутствовал консерватизм: пусть мне будет удобно, не дай бог какой-нибудь ответственности и неожиданностей. Их божеством был трезвый расчет, все должно происходить по обоюдному согласию, до тех пор, пока партнеры представляют друг для друга какой-то интерес.

И все же казалось, что современный человек взгромоздился на котурны. Стоит, гордо закинув голову, и время от времени патетически восклицает: «Атомный век! Век космоса! Эпоха, отметающая предрассудки!» Простодушные люди могут прийти в восторг от такой величественной картины. Стоит ли рассуждать о загрязнении души и потребительском образе мышления?

Как плюсам, так и минусам можно было найти внушительное дополнение. Мир перевернулся бы, если бы не существовало определенного равновесия. Человек должен быть сам в состоянии идти к тому, в правоте чего он убежден. Если он вообще в состоянии быть в чем-то убежденным. Кроме того, должно доставать решительности сделать выбор.

В старину люди прислушивались к голосу собственной совести, теперь наступил приоритет разума. Прекрасный термин: здравый разум. Но зачастую за этим скрывается лишь холодная утилитарность — только кого это интересует? Современному человеку нравится сопоставлять явления, сравнивать, взвешивать. При оценке статистических данных можно получить представление об общих процессах, но картина эта вовсе не пассивная, как полагают. Проценты женитьб, разводов и рождений действовали как-то завораживающе и заставляли подлаживаться под средние показатели. Превратиться в оседлого обитателя захолустья теперь, когда ведущей тенденцией стала миграция в город? Да все кругом со смеху помрут. Вот если бы в один прекрасный день задули антиурбанистические ветры, то люди стали бы завидовать объявившейся у Регины перспективе.

Регина поняла, что она обычный бесхребетный человек, который старается любой ценой привести свою жизнь в соответствие с царящими взглядами.

Она почувствовала, что сама себе противна, и не заметила, как заснула.

Утром Регина попыталась вспомнить, что ей снилось — пустота.

Она спешила покинуть дом, будто здешние стены были виноваты в ее ночных терзаниях. Когда она открывала калитку, до нее вдруг дошло, что она так и не осмотрела как следует дом. Даже в подвал не заглянула.

За калиткой Регина чуть не сбила с ног Герту.

Соседка отвела взгляд, словно боялась услышать что-то неприличное.

Смутившись, Регина уронила ключи и расплакалась.

Слезы были столь непривычны, все равно что дождь после долгой засухи.

ЧТО ЖЕ ПРЕДПРИНЯТЬ?

Сколько раз за свою жизнь задавала Регина себе этот тревожный вопрос? Задним числом все критические мгновения прошлого казались ничтожными, о них, собственно, и вспоминать не стоило. Несколько лет тому назад, разревевшись у калитки тетиного дома, Регина была уморительна и жалка, для настоящего горя тогда еще и не было причин.

Сейчас Регина окончательно загнана в тупик.

Неужто они в самом деле явятся, чтобы разбить и разрушить семью, которую она с таким трудом создала! Явятся — Регина почти видела, как они идут по улице к ее дому. Решительно шагающий отряд, побелевшие от ярости лица, вытесанные, казалось, из мрамора; сероватые каменные головы покачиваются в такт шагам; яркие облачения.

Наивное представление, ни шеренгой, ни гуськом они не пойдут. Им ужасно некогда, их подгоняет чувство мести, они жаждут восстановить справедливость и смести с лица земли безнравственность. Прежде чем Регину зажмут в тиски, она должна будет, стоя в воротах, смотреть, как, взвизгивая шинами, вереница машин свернет с шоссе в этот тихий переулок — первая, вторая, третья; тормоза выжимаются до отказа, машины вздрагивают и, скрежеща гравием, застывают на месте, пыль тучей плывет к дому и запутывается в кустах сирени. Темные гроздья становятся все светлее и светлее, будто хотят совершенно угаснуть или раствориться в воздухе.

Может, в этот роковой день будет идти дождь? Они возьмут в руки разноцветные зонтики, словно дубинки, нетерпеливо нажмут на кнопку, тут и там с хлопком вздуется цветастое облачко нейлона. Над головами мужчин раскроются черные купола, на лица лягут темные тени, из-под насупленных бровей на Регину уставятся неподвижные, бесцветные, словно стальные шарики, глаза. Мужчины разразятся раскатистыми возгласами, женщины взвинтят голос до визга.

У Регины нет выхода, она вынуждена будет впустить их в дом.

И тогда начнется бой. Шанса одержать верх у Регины нет, хотя без надежды на победу она уже не смогла бы теперь и часу прожить. Любой ценой она должна сохранить свою семью.

Судный час наступит, по-видимому, дня через два. Еще есть время привести в порядок свои дела. Она сможет кое-что предпринять, чтобы защитить себя и свою семью. Нельзя терять голову и бесцельно метаться наподобие наседки. За последние годы Регина научилась быть хладнокровной. С чувством облегчения она могла вспоминать те удручающие мгновения, когда любая другая женщина начала бы убиваться от отчаяния, она же сохраняла спокойствие и находила выход из положения. О том, что в такие минуты Регине приходилось, к сожалению, утрачивать долю оставшихся душевных сил, не знал никто, кроме нее самой.

Мрачная угроза, которая столь неожиданно нависла над ее семьей, убедила Регину в том, что в свое время она совершила непростительную ошибку. Строить жизнь следовало по-другому, так, чтобы никто не догадался об ее тайных умыслах. Вместе с тем Регина не могла в чем-либо упрекнуть себя, было бы немыслимо жить в некоей стерильной отстраненности. Таков уж мир, и пути населяющих его людей порой катастрофически сходятся, сплетаются и перекрещиваются — в точности как сейчас. В одиночестве можно лишь умирать, но не жить. Регина и без того была крайне осторожна, обращаясь за помощью, она посвятила в свои сложные планы лишь одного человека, а теперь Мари предала ее.

В их последнюю встречу Регина хотела по-своему помочь Мари, но вместо этого привела ее в бешенство. Мари решила, что она растоптана и повержена в прах Регининой исповедью. Никакими другими причинами Регина не могла объяснить неприглядный поступок подруги. Во все времена жаждущая расплаты женщина была страшна: видимо, и у Мари застило глаза, так что она ни о чем больше не думала. Скрытые ресурсы человека фантастичны: невероятно, что кроме материнской нежности в душе Мари оставалось также место страсти и страданию. Она мучилась, пока в какой-то миг не стала изрыгать огонь и пепел. Теперь Мари готовится растоптать Регину и ее семью.

Удивительно, но, даже несмотря на это, Регина не питала ненависти к Мари.

Ведь и у Мари тоже были причины считать свое поведение обоснованным, никого нельзя лишать права на человеческие слабости. Регина невольно встала на пути Мари и задела ее самое уязвимое место. Непосредственно в таком стечении обстоятельств ничьей вины не было — просто глупый случай. На случай любят надеяться, но случай может и крепко подвести.

…Что же все-таки предпринять?

У Регины еще было время.

Может, удастся что-нибудь уладить?

Все началось с того, что Мари прислала телеграмму, которой вызывала Регину на почту для телефонного переговора.

Сперва Регина не узнала ее голоса. Будто какая-то старуха пыталась что-то с трудом объяснить. Бессвязные слова, непонятные паузы, пока до Регины не дошел смысл угроз Мари: все будет выведено на свет божий. Перед тем как положить трубку, Мари, словно диктуя телефонограмму, дважды повторила:

— Вся твоя постройка рухнет.

Если бы это не касалось ее самой, Регина посмеялась бы над драматическим тоном Мари.

В общем, Мари была права, строят не только дома, но и жизнь, ее тоже можно собрать из воображаемых панелей и блоков. По мнению самой Регины, сама она тщательно подогнала все элементы в здании своей жизни. Правда, можно было, как обычно, поворчать на качество материалов, вот Регина и пыталась переделать кривое на прямое. Все же где-то остались трещины и скрытое напряжение, и теперь она не знала, каким образом и с какой стороны поддержать свое, готовое рухнуть здание.

Рухнувшее, развалившееся — в таком виде предстанет грядущий крах постороннему взгляду. Пойдет слух, о случившемся узнают многие, пересуды полетят во все концы света. История Регины и ее семьи станет лакомым куском для падких до сенсаций людей. Видимо, история эта вызовет споры. Одни осудят Регину, другие, возможно, посочувствуют и спросят: а каким еще образом старой деве завести в нынешних условиях семью?

Но как бы люди ни отнеслись к необычному способу создания Регининой семьи, они в любом случае станут докапываться до деталей и в числе прочего затронут природу современных мужчин. Регину не пугало, что ее дерзкое поведение будут пристально рассматривать. Ее страшили возможный крах семьи и страдания сопричастных людей. Ужасно, если Регина окажется в глазах близких распутной обманщицей. Многие люди придут в замешательство, они отвернутся от Регины, и горький осадок, возможно, останется навсегда. Как только они выдержат это испытание? Тех, кого оглушит страшная правда, не так уж мало: законный муж Регины, его родители, а также Герта, но больнее всего мысль о детях. Сейчас Рэси, Рейн и Рина еще маленькие и мало что поймут в этой истории, но позднее «добрые люди» просветят их и дети осознают, что на них вечно будет отметина.

Естественно, эта история заденет и судей, когда они заявятся сюда, их лица будут мертвенно-бледными не только от ярости, но также от стыда и унижения.

Если же семья Регины, несмотря на то что правда выйдет на свет, каким-то чудом и уцелеет, то дальнейшей слаженной жизни уже не будет. В их доме поселятся чудища: свара и недоверие. Эти монстры при каждом удобном случае станут вылезать из углов. Регине без конца пришлось бы выслушивать упреки — мужу она будет противна, а дети, возможно, возненавидят свою мать. Гнетущая атмосфера окутает семью и разъест соединяющие ее нити. Регину мучила бы совесть: по ее вине самые близкие ей люди страдают. Регине будет о чем сожалеть: самое важное дело ее жизни — создание дружной семьи — не удалось. Людей с перекошенной психикой на земле и без того много. Регина задалась целью иметь здоровых и жизнерадостных потомков. И ничего уже нельзя перечеркнуть или создать заново. Даже ярость Мари не заглушить, теперь уж она на полпути не остановится. Ведь и Регина, создавая свою семью, не остановилась на полпути. Так с чего бы ей рассчитывать на непоследовательность других?

У Регины не было оснований переоценивать себя и считать остальных недотепами.

Все ее мысли невольно сходились в одной точке: положение ужасное, нет и проблеска надежды.

Главное, не поддаваться отчаянию. У нее хватало жизненного опыта, подтверждающего, что виновному ничто так просто не прощается. Раскаяние и слезы как средства защиты не возымеют действия, почему-то большая часть людей утратила умение сострадать. Если дать волю чувствам, то можно оказаться в глазах людей посмешищем.

Регина попыталась отыскать в памяти какой-нибудь пример из жизни других, чтобы опереться на него. Ничего подходящего не приходило в голову. Ей не у кого было сейчас попросить совета или помощи, ведь в таком случае пришлось бы, помимо Мари, еще кому-то раскрыть свою тайну. Какую беду принесла бы ее откровенность на этот раз? Регина вынуждена была искать выход сама.

Было бы смешно думать, что никто никогда не попадал в еще большее затруднение. Регине хотелось верить, что другие люди выходили с честью из гораздо более сложных положений. Это утешение должно было стать для нее путеводной звездой.

У человека, подавленного горем, мир до невероятности сужается, в противном случае Регина тут же вспомнила бы историю своей свекрови.

Неподалеку от хутора проходили облавы на «лесных братьев». То и дело за полем в лесу гремели выстрелы, хозяйка не осмеливалась и шагу ступить со своего двора, чтобы не схлопотать шальную пулю. У проводивших облаву ничего не получалось, и они устроили вблизи хуторских построек долгую засаду. Один из них попросился на ночлег, другие по вечерам уезжали в поселок.

Как-то раз хозяйка заметила, что соседская молодка тайком пробирается к ним в хлев. Это показалось ей подозрительным, она пошла посмотреть, в чем дело, и увидела, как та спускается с сеновала с пустой корзинкой в руках. Хозяйку будто молнией обожгло: выходило, что у них на сеновале скрывается сосед, а его жена носит ему еду.

С тех пор хозяйка чувствовала себя словно в тисках, ни днем ни ночью не находила покоя. Как быть? Облавщик ночевал в доме, а над головой, на сеновале, дрыхнул «лесной брат». Обоих она знала с давних времен, кого ты кому выдашь? И все же могло случиться, что оказавшиеся под одной крышей противники нечаянно столкнутся, в доме разразится кровавая схватка и хозяйка окажется виновной в смерти того или другого мужика. Поделиться тревогой было не с кем, любой человек мог бы по своему разумению кого-то из них предупредить. Сумеет ли жена соседа уговорить своего мужа уйти в лес, не убивая облавщика? Хозяйке не оставалось ничего другого, как следить, чтобы противники не пронюхали друг о друге. Сыну она запретила лазить на сеновал, по вечерам завешивала одеялом окна, чтобы снаружи ничего не было видно. На всякий случай постелила облавщику в задней комнате. Тот отказывался от такой чести: он-де может и на сеновале переспать. Хозяйка вынуждена была изобразить необычайное гостеприимство, хотя у самой сердце сжималось от страха.

Муж ее в это время лежал в городе в больнице. Когда он вернулся домой, его мать давай нашептывать: сынок, ты гляди, жена, пока тебя не было, обхаживала тут чужого мужика.

К тому времени проводившие облаву ушли из этих мест и сосед тоже, надо думать, убрался с сеновала. Никто уже не лазил туда с узелком. И все-таки хозяйка не посмела поведать мужу всей правды. Спустя многие годы она ему рассказала эту историю. Еще и теперь, когда ей случается вспоминать тот давний случай, на глаза навертываются слезы: ведь ее посчитали потаскухой.

И все же эту давнюю боль свекрови нельзя было сравнить с бедой Регины. Если ты невиновен, то можешь надеяться, что правда пусть через годы, но выйдет на свет божий, Регина же, наоборот, страстно желала, чтобы ее преступление никогда не открылось.

Поведение свекрови можно было оправдать сложным послевоенным положением, хотя, как правило, именно людей, придерживающихся нейтралитета, принято осуждать.

Если бы Регина захотела свалить на кого-то или на что-то то, что она сделала, то и она наверняка могла бы сослаться на времена и обстоятельства. Ее тут же высмеяли бы — чем плох сегодняшний день? Войны же нет! Всегда какая-то часть женщин оставалась старыми девами, в этом нет ничего особенного! То, что Регина сумела по-своему вырваться из этого сословия и создала семью, так это ее личная проблема.

Именно так люди могут воспринять ее самооправдания. Социальные сдвиги происходят вроде бы незаметно, а что именно они означают для тех или иных групп людей, об этом мало кто задумывается. Большинство заворожено ярким блеском прогресса, теневые стороны не принято считать чем-то существенным.

В ТОТ ДАВНИЙ ОСЕННИЙ ДЕНЬ, когда Регина, протягивая Герте ключи от тетиного дома, расплакалась, она неожиданно для самой себя выпалила:

— Я перееду сюда жить.

После этого порыва Регине тут же захотелось смеяться и шутить. Она показалась себе отчаянным человеком, глядя на которого хочется торжествующе воскликнуть: смотрите и удивляйтесь, перед вами славный малый, который сумел вырваться из оков рутины!

Она хохотала так непосредственно, будто перенеслась в собственное детство, на цирковое представление, где проделки клоуна еще веселят. Испугавшаяся Герта тряхнула ее за плечи.

— Нет, это не истерика, — успокоила ее Регина.

Они вернулись в дом и с жаром стали обсуждать, как устроить дальнейшую жизнь Регины.

Регина не могла припомнить, когда еще она ощущала такой упоительный интерес к жизни.

На Герту посыпался град вопросов. Накануне Регина была совершенно равнодушна к дому, а теперь ей хотелось до мельчайших подробностей вникнуть в курс дела, чтобы на новом месте ориентироваться без помех. Герта даже несколько раз оказалась в затруднении.

Потом Регина побывала у директора школы и справилась о работе — ну где откажутся от учителя? Директор был явно поражен, что ему не придется умолять начальство прислать в это захолустье нового преподавателя — человек просто входит в дверь и предлагает свои услуги, разумеется, после зимних каникул Регина может немедленно приступать к работе.

Под вечер опять явилась Герта, принесла кофе и пирожки и ошеломила Регину совершенно неожиданным разговором.

Назидательные слова Герты до сих пор звучали у Регины в ушах.

— Всегда считалась нормальной семейная преемственность. Под этим прежде всего подразумевается прививание потомкам определенных духовных ценностей и этических норм, правда, при этом не забывают и о материальном благополучии. В Эстонии такого рода связи поколений в большинстве своем утрачены — гибель людей в войну, разруха и бедность, многие живущие ныне люди в той или иной степени познали это на себе. Странно подумать: сколько еще не родившихся детей ощутит отголоски последней войны — они появятся на свет, а кругом одни бабушки, мало у какого счастливчика окажется в живых дедушка.

Регина кивнула, известное дело, и она знает своего отца лишь по фотографии.

— Старые люди всегда желали, чтобы молодое поколение уважительно относилось к делу их жизни. Кому хочется на пороге вечности осознать, что все, чему они себя посвятили, может оказаться отвергнутым потомками. Ни одна самая древняя старушка не смирится с мыслью, что жизнь ее прошла впустую.

Страстью вашей тети, по крайней мере под старость, был этот дом, где мы с вами сейчас сидим, а также сад. Она как бы срослась в одно со своим маленьким миром. После смерти мужа она стала считать свой дом чем-то вроде памятника — увы, иногда у людей возникают своеобразные представления о вещах и их назначении в жизни. То, чему человек посвятил себя, всегда прикипает к сердцу.

Регина надеялась, что Герта устанет от своего рассказа, — но нет.

— В наши дни многие понятия поразительно сдвинулись с места, люди склонны презирать усилия для приобретения чего-либо, которые не связаны прямо с повседневным добыванием хлеба насущного. Возможно, такое пренебрежение взросло на почве оправдания собственной лени? Люди считают, что разумнее гоняться за благами и потреблять их, а сами при этом желают оставаться ничем не связанными и не прилагать никаких усилий. Возник какой-то культ пустого времяпрепровождения.

Назидательная речь Герты подействовала на Регину отупляюще, хорошее настроение упало. Жила бы со своими истинами и не навязывала их другим. В подобной преемственности Регина не нуждалась.

— В эпоху погони за комфортом действует парадокс: люди, ожидающие всех благ от общества, становятся самостоятельными и встают на ноги лишь в среднем возрасте — потребителей предостаточно, а работников не хватает — всем сразу всего не достается. Человек, который мечтает о свалившихся на него благах, начинает недоверчиво оглядываться и с завистью сравнивает себя с другими: смотри-ка, и тот и этот сумели ухватить больше! А я что — глупее или хуже? Из пустого упрямства не желают сделать лишнего движения и знай себе брюзжат. К сожалению, современный человек проявляет излишний интерес к материальным благам, думает о благополучии до умопомрачения. Если бы имела место всеобщая семейная преемственность и люди не вступили в сегодняшний день из вчерашней удручающей бедности, повлиявшей на их психику, то не было бы такого преувеличенного интереса к обычным на самом деле вещам. Было бы естественно, если б у человека всегда, в любом возрасте хватало средств на пищу и одежду, ну и само собой разумеется, у него должна быть крыша над головой. Тогда, может, не было бы и нездорового интереса к тому, сколько у кого ваз на столе и ковров на полу. Сейчас духовную энергию тратят, чтобы доказать: во всем виноваты вещи. Те, кто обвиняют других в стремлении пробиться в жизни, в действительности подвержены скрытой страсти к приобретательству.

Регина терпеливо слушала, а про себя думала, что надо выяснить, какое прозвище придумали Герте в школе дети.

— Благодаря тете и ее мужу вы не должны будете заниматься мелочами быта, погоня за материальными благами не станет краеугольным камнем вашей жизни. Вы можете чувствовать себя совершенно свободной, у вас есть возможность обогащаться духовно, растить детей, посвятить себя любой достойной человека деятельности. Вам не придется в ожидании своего куска ощущать собственную ущербность. Поверьте, такую исходную позицию стоит ценить.

Регине казалось, что за вроде бы правильными словами Герты скрывается что-то неприемлемое для нее. Или, может, она и сама сжилась с вульгарным и широко распространенным образом мыслей потребителя?

— Теперь я подхожу к самому главному, — важно заявила Герта после небольшой паузы. Она изучающе взглянула в лицо Регине и продолжала: — Ваша тетя оставила мне распоряжение. Она сказала, что если Регина будет жить в моем доме и не станет продавать его чужим людям, то передай ей вот это.

Герта вытащила из кармана серую книжицу и принялась ее разглаживать.

— В противном случае я должна сжечь сберегательную книжку. Со временем срок истечет, и бесхозные деньги перейдут государству.

Регина оторопела.

Так вот почему Герта оказывала на нее давление, уговаривала здесь поселиться! Вот так ловушка! Какие условия ей будут еще поставлены?

Регина открыла сберегательную книжку. Сумма ее ошеломила. Регина немного прикинула, результат был и смешным и пугающим: цифра, вписанная в графу, составляла в среднем ее учительскую зарплату за десять лет. Так что теперь она обязана быть разумной, отказаться от удовольствий, растить детей — жить достойно. Тяжелая ноша легла на ее плечи. Жить в свое удовольствие было уже невозможно. Другие удобрили почву, она должна выращивать цветы.

Регина усмехнулась.

— Что случилось? — испугалась Герта.

— Ничего, — отмахнулась Регина. — Мне просто вспомнилась одна моя подруга.

Герта с жадным интересом смотрела на Регину.

— Она старше меня и изводит себя мыслью, что жизнь несправедливо обошлась с ней. Именно в смысле материальной преемственности, о которой вы только что говорили. Ее излюбленная тема — ругать наше время, мол, если б все осталось по-прежнему, ей не пришлось бы растрачивать себя на добывание хлеба насущного. Только про те прежние и лучшие, по ее мнению, времена она мало что помнит, в довоенные годы была девчонкой, которая под присмотром старшего брата полола грядки в собственном саду. Трудовое воспитание и тогда ценилось; если пользоваться современными терминами, то родители стимулировали детей, чтобы пробудить в них еще большее усердие. Вечером отец давал обоим полольщикам по кроне, брат совал денежку в карман, а сестренке, которая была моложе и глупее, советовал зарыть свою крону на грядке: там она, дескать, пустит корни и станет плодоносить. Сестра поступала по совету брата, а хитрый мальчишка потом, конечно, отыскивал монету и забирал ее себе.

В вихре войны брат, служивший во вспомогательных частях, оказался в Германии, откуда впоследствии перебрался в Америку. Теперь, если брату случается запаздывать с посылкой, сестра тут же пишет ему гневное письмо и в очередной раз напоминает, что из ее посаженных в землю крон на другой стороне шарика давно уже выросли денежные деревья; доллары, как яблоки, висят на ветках, и она хочет получить свои дивиденды.

Герта помрачнела, быть может, она подумала, что Регина рассказала эту историю, чтобы посмеяться над ней.

Но, возможно, соседку изумило неуважительное отношение Регины к серой книжице, может, она ждала слез благодарности или радостных восклицаний? А вдруг она испугалась, что легкомысленная Регина изменит свое решение, откажется от требующего хлопот дома, и Герта будет виновата перед покойной соседкой!

Так предположила Регина, увидев ее хмурый взгляд.

Ей стало жаль Герту. Соседка, должно быть, верный человек, не зря ведь тетя доверила ей исполнить свою последнюю волю. Мало кто станет добровольно брать на себя подобные хлопоты.

Регина уже познала странную жизненную закономерность: именно на покладистых людей и стараются выливать ушаты зла. Народная мудрость недаром гласит: обойдись добром — воздастся злом. Чтобы успокоить Герту, Регина сказала:

— Если я по какой-то причине нарушу свое слово, я верну вам сберегательную книжку. Тогда вы сможете поступить так, как просила тетя. Чтобы совесть была спокойна. Вы не волнуйтесь.

— Читать чужие мысли — профессиональная привычка педагога, — пробормотала Герта.

ТЕПЕРЬ, СПУСТЯ НЕСКОЛЬКО ЛЕТ, поджидая день своего краха, Регина, утешая себя, снова усмехнулась — никакая Герта не провидица, а обычная добрая и недалекая старая женщина. Бедная Герта в свое время переоценила себя. Все эти годы находясь рядом, она и понятия не имела о подводных течениях в благопристойной на вид семейной жизни Регины. Регина искренне сожалела, что вынуждена будет так ужасно разочаровать Герту. Не попросишь же ее надеть черные очки и заткнуть уши, мол, не смотри и не слушай людей, которые собираются повергнуть в прах мою семью.

Надо было найти предлог, чтобы всех их на время отослать куда-нибудь — и детей, и мужа, а также Герту. Неожиданно открывшаяся правда окажет убийственное воздействие, а потом можно будет потихоньку да помаленьку ввести их в курс случившегося.

В тот давний осенний вечер, когда Герта разъясняла свое отношение к материальным благам, Регина вспомнила тетю. У воспоминаний был привкус горечи.

Записанная в сберкнижке крупная сумма по-своему обидела Регину: в годы учебы ей неоткуда было ждать помощи. Постоянная нужда связывала по рукам и ногам. Юношеские развлечения обошли ее стороной. Обстоятельства вынуждали хвататься за любую подвернувшуюся работу, надо было как-то держаться на поверхности. Стипендия, которая у других шла на карманные расходы, для Регины являлась основным доходом. Чтобы не вконец обноситься и хоть иногда получше поесть, Регина нянчила по вечерам детей. Некая милая молодая чета в такой степени пристрастилась к веселью, что, наняв Регину, как будто вовсе откупилась от чувства долга и своих двойняшек. Супруги являлись домой далеко за полночь, они бывали в приподнятом настроении и никак не хотели ложиться спать. Затаскивали к себе уставшую до смерти Регину, рассказывали до рассвета какие-то истории, без конца варили кофе и угощали из маленькой рюмочки ликером, от которого клонило в сон. Естественно, идти под утро в общежитие было неловко, и Регине не оставалось ничего другого, как проводить остаток ночи там же, в квартире хозяев, она спала на полу в детской, на надувном резиновом матраце.

Утром молодую чету словно подменяли: и муж и жена брюзжали, слонялись по кухне, то и дело натыкаясь на трехногие табуретки, которые тут же опрокидывались со страшным грохотом — сам черт придумал эту дурацкую мебель, чтобы портить людям нервы. От грохота просыпались двойняшки, начинали пищать, одновременно хотели писать, и Регина должна была с двумя горшками пробираться через прихожую, остерегаясь, как бы хмурые супруги не посчитали ее за одну из табуреток, о которые они привыкли спотыкаться.

Из-за разгульного образа жизни, который вела молодая пара, о Регине раньше времени пошли дурные слухи. Вызывало удивление, что довольно часто ее кровать в общежитии пустует. Подруги не верили ей и смеялись, когда она говорила, что нянчит детей.

Вот когда тетя могла бы помочь Регине своими деньгами, но этого не произошло.

Протянутая Гертой сберегательная книжка в очередной раз убедила Регину в старой истине, что всему свое время. Что запоздало, то лишилось смысла.

Вспоминая, как ей трудно жилось, Регина вынуждена была признать, что было бы несправедливо обвинять покойную тетю в явном пренебрежении. Вину приходилось делить поровну. Юная Регина не сумела перестроить себя после перемен, происшедших с тетей и ее мужем в результате постигшего их горя. Она сама отошла от них, по неразумности посчитав потрясенных несчастьем людей столь мелочными и странными, что с ними просто невозможно жить вместе.

В трагичный мартовский день пятьдесят седьмого года, когда тетин сын разбился на мотоцикле, жизнь на мгновение замерла, чтобы затем покатиться под гору. До этого Регина была в тетиной семье своим ребенком. Двоюродный брат говорил друзьям, что она его младшая сестренка.

После гибели сына в тетином доме поселилась печаль, все как будто стали избегать друг друга. Все чаще Регина чувствовала, что она здесь лишняя, потому что ее присутствие, казалось, подавляло и тетю, и ее мужа. До этого бодрые и жизнерадостные, они то и дело погружались в апатию, сидели молча, каждый в своем углу, и никого не слышали. Однако немые вопросы без конца метались меж четырех стен: как же это могло случиться? Почему несчастье поразило именно нас? Стоило Регине ступить на порог, как она ощущала на себе измученные взгляды. Регина инстинктивно стала держаться подальше от дома и поступала, на свой взгляд, разумно, однако ее возросшая самостоятельность раздражала стариков, и они принуждали ее к затворничеству. Тете и ее мужу мерещилось, что за порогом только и поджидают опасности — стоит Регине сойти с крыльца, и она тут же окажется жертвой какого-нибудь кошмара. В то лето Регина ни разу не побывала на пляже, ей не разрешили поехать в велопоход — боже сохрани! На шоссе на каждом метре поджидает смерть.

Жизнь окончательно зашла в тупик. Регина тоже скорбела по двоюродному брату, но в нее вселилась и враждебность к покойному: как он смел быть таким бесшабашным? Почему не унял своей страсти к езде? Обязан был и о других подумать!

Регина чувствовала себя все более неуютно: ей казалось, что не знающая предела забота на самом деле притворна. Старики хотят убедить себя и других, что она — единственное оставшееся у них дорогое существо. Регине казалось, что они из упрямства следят за ней, а сами думают: вот ты, сирота, живешь, а нашего сына нет!

Регина была душевно подавлена и, естественно, выпускала коготки, проявляла строптивость. Зачастую не могла сдержаться, грубила и без того страдающим родичам. Все трое едва выносили друг друга: тетя и ее муж стали упрекать друг друга, что плохо воспитали Регину, девочка отбилась от рук.

В ту осень Регина заявила, что бросает школу и устраивается на работу. В доме поднялась буря. Тетя была в отчаянии, ходила с опухшими от слез глазами, на кухне у нее то и дело валилась из рук посуда, особенно часто и будто нарочно она била дорогие старинные чашки. Перебирала черепки, а у самой плечи вздрагивали от рыданий. Нервы у тетиного мужа окончательно сдали. Однажды он накричал на Регину и бросил в сердцах, мол, убирайся с глаз долой.

Регина так и сделала.

С тех пор она жила в плохоньком рабочем общежитии, сторонилась родственников, училась в вечерней школе и свободное время проводила в читальном зале. Раза два тетя приходила в общежитие искать ее, но никто не знал, где может быть Регина; в тот период Регина вообще не считала нужным отчитываться перед кем-либо. Люди могли думать о ней что угодно. Регина подстегивала себя, чтобы не свалиться под двойной ношей; когда ее начинала слишком уж одолевать усталость, Регина упрямо твердила себе: ну, погодите! Эти слова действовали как удар хлыста и придавали бодрости. Она не стремилась объяснить себе, кто и чего ждет от нее. Регина шла вперед и как фанатик внушала себе, что не должна сдаваться или останавливаться на полпути.

Ни для чего другого не оставалось ни времени, ни возможностей.

Регину все сильнее мучила мысль, что ей уготовано полное одиночество, в ту пору она и не пыталась найти себе друзей. Она была уверена, что никому не нужна, поэтому не было смысла искать в ком-нибудь опоры, она могла надеяться лишь на себя. Юношеский максимализм приобрел у Регины крайнее выражение — ее раздражало все, что не было связано с устремленностью к цели. Девчоночье хихиканье и болтовня вызывали в ней чувство неловкости; развлечения и веселье она считала пустым растрачиванием себя, которое идет во вред цельности человека.

Поступая в институт, Регина выбрала дневное отделение, она ушла с работы и решила жить случайными заработками, чтобы сделать основной упор на приобретение специальности.

По-прежнему оставалась необщительной, и эта зашоренная жизнь продолжалась до середины второго курса. Затем произошел необъяснимый перелом, очевидно, в силу продолжительной неослабной собранности какие-то душевные ресурсы исчерпались. Она вдруг поняла, что сойдет с ума, если ничего не предпримет. Ее робкие попытки с кем-нибудь сблизиться наткнулись сначала на отпор: окружающие привыкли к тому, что Регины все равно что нет — просто безмолвная тень. Когда она пыталась подключиться к какой-нибудь беседе, все тут же изумленно умолкали и смотрели на нее враждебно, разговор не был предназначен для Регины. Совершенно естественно, что довериться человеку, которого знают недостаточно, было нельзя.

С тем же рвением, с каким прежде она добивалась одиночества, Регина принялась теперь уничтожать вокруг себя стену отчужденности. Она поняла, что, навязывая свое общество, она лишь увеличит неприязнь к себе. Она должна была пересмотреть свое поведение и избавиться от холодности: сама же во всем виновата, потому что никогда ни с кем не считалась. Настраивая себя, она старалась подладиться под других. Регина стала воспитывать в себе прилежную слушательницу: вскоре она уже могла поддакивать собеседнику, умела в нужный момент вымолвить слово утешения — и люди перестали ее бояться. Регине было вовсе не легко подавлять дух своего протеста, который все еще стремился поднимать голову при любых несуразностях или несерьезном поведении окружающих. Она боролась с эгоизмом, который пышным цветом расцвел в годы ее одиночества, судорожно сжимала губы, когда чей-нибудь доверительный разговор вызывал в ней иронию.

Постепенно Регина обрела славу хорошего человека: она умеет понимать других.

К окончанию института у Регины появилось много друзей и знакомых. Все уже забыли, что когда-то она была такой необщительной.

В тот период Регине удалось переломить себя. Конечно, она не раз с тревогой задумывалась об этой метаморфозе: смеет ли человек насиловать себя? Не возникнет ли в душе от подобных экспериментов некая холодная и неизлечимая рассудочность? Разве нормально, если кто-то задаст себе, как электронно-вычислительной машине, новую программу и станет неукоснительно выполнять ее?

И все же умные книги утверждали, что умение приспосабливаться — признак интеллигентности. Что лучше: стать холодным интеллигентом или остаться наивной дурочкой?

Получив в тот давний вечер от Герты сберегательную книжку, Регина невольно подумала: теперь я могу задать себе любую программу. Исходные данные были благоприятными: просторный дом, чтобы жить, сад, чтобы находиться в непосредственном контакте с природой (среди людей, уставших от искусственно созданной среды, вошло в моду копаться в земле), работа в приличной школе — чего еще желать? Регине казалось, что впереди маячат разные приятные возможности устроить свою жизнь, оставалось лишь сделать выбор.

После городской рутины мысли о новых вариантах действовали живительно.

Было самое время выяснить, что же, собственно, следовало претворить в жизнь. В ту пору Регина с катастрофической быстротой приближалась к тридцатилетию, надо было спешить.

Большинство старых дев все ждали своих принцев и упускали время.

Регина не была столь наивной, чтобы надеяться на чудо.

ЧТО ЖЕ ВСЕ-ТАКИ ПРЕДПРИНЯТЬ ТЕПЕРЬ?

В свое время Регина, несмотря на все препятствия, сумела придумать план устройства своей жизни и осуществить его. Неужели теперь она зайдет в тупик?

Если разъяренной компании удастся разрушить семью Регины, окружающие станут жертвами куда больших внутренних трагедий, чем было в случае с тетей и ее мужем после гибели их сына. Что бы все эти жаждущие отмщения люди ни предприняли, они, естественно, останутся в живых. Все окажутся будто облитыми помоями, а потом будут стыдиться друг друга — произойдет вполне современный процесс — отчуждение, на искренность и теплоту надеяться не придется.

Парадокс: безжалостная ясность в отношениях отвергает потребность быть еще когда-нибудь с кем-то откровенным. Но чего еще Регине ждать: сама же все построила на обмане. То, что ее подтолкнули на это обстоятельства, никого не интересует.

Не судят лишь победителей, по крайней мере в открытую.

С того сырого осеннего дня, когда Регина решила в пользу тетиного дома и приняла от Герты сберегательную книжку, прошло всего два с половиной месяца, и к жителям поселка добавился новый человек — моложавая учительница немецкого языка. В школе Регину приняли хорошо. В здешних краях темп жизни еще не успел истрепать людей, привить им нетерпение и равнодушие, и в церемонии знакомства заключалась какая-то забавная старомодность. Пробубнив фамилию, каждый давал о себе короткую справку, не забывая при этом упомянуть также о семейном положении. Процесс сближения старались всячески облегчить, каждый хотел помочь Регине по возможности безболезненно войти в семью учителей. Вполне понятно, что, несмотря на доброжелательную атмосферу, Регина ловила на себе испытующие взгляды, ее появление внесло разнообразие в здешнюю монотонную жизнь. Получив беглое представление о своих новых коллегах, Регина пришла в ужас от мысли, что более половины учительниц были одинокими. Снова она оказалась среди тех, кому не оставалось ничего иного, кроме как обсуждать своих товарок по судьбе, сопоставлять их с собой, чтобы в конечном счете с горечью констатировать: вот такие мы и есть, интеллигентные старые девы из захолустья.

Позднее те же самые старые девы приглашали Регину по очереди вечерком на чашку кофе, посвящали ее в школьные традиции, ругали недисциплинированных учеников, говорили о директорских привычках, характеризовали работников районо — начальство следовало знать по возможности глубже. Выслушивая их, Регина убедилась, что в поведении ее одиноких коллег проглядывает то же самое желание сплотиться в псевдосемью. Они не проявляли это столь откровенно, как ее городские подруги, застенчивость мешала им восклицать, мол, давайте держаться вместе. К тому же у большинства не было телефона, отсутствовала возможность крутить по вечерам диск и болтать, обманывая себя впечатлением о приятной семейной беседе.

Местные старые девы в сравнении с городскими подругами казались Регине более кроткими — возможно, первое впечатление было обманчиво, в дальнейшем Регина мало общалась с ними, во всяком случае от тогдашних кофейных вечеров осталось впечатление, что одинокие учительницы стоят в некоем условном строю и никто из них не осмеливается сделать шаг ни вперед, ни назад. Они не хотели выделяться. Скромность, как известно, заслуживает похвалы. Даже обставляя свои маленькие квартиры, они подражали друг другу. У всех длинная стена комнаты была занята с пола до потолка секционным шкафом, скромные пожитки одинокого человека вполне там умещались. За раздвижными стеклами поблескивали кофейные чашки и красовались рюмки — ах, до чего же легкомысленными бываем мы порой. Нишу попросторнее занимали транзисторный приемник и журналы — мы привыкли утолять повседневный информационный голод! На нижних полках стояли книги, среди отдельных изданий обязательно выделялась какая-нибудь подписная серия. Нетрудно было догадаться, что в ящиках сложены аккуратной стопкой трусики и бюстгальтеры, а где-то на почетном месте, в непосредственной близости от душистого мыла, хранилась пара ночных рубашек, отделанных кружевами. Умеренный уклад жизни коллег-женщин, разделивших ее судьбу, и печалил и злил Регину. Раздражение шло явно оттого, что она боялась и сама стать такой же. А какой же еще, если ей не удастся создать семью? Бездушный период жизни с любовниками был пройден, отвращение вызывали также бары и рестораны с пошлой, гремящей барабанами или же сладко-чувственной музыкой. Ведь Регина приняла добровольное решение в пользу поселка и отреклась от прежнего образа жизни. В новых условиях не к лицу было поддаваться тоске, не было смысла также оплакивать свою бывшую жизнь.

Однако Регина была не железной, первое время она то и дело ловила себя на том, что жалеет о происшедшей перемене.

Затем судьба немного подшутила над Региной, высекла искру надежды, сверкнула и даже чуть было не ослепила. Вдруг показалось, что песня не врет — где-то для каждого кто-то живет.

Вокруг Регины начал увиваться математик Мартинсон. Стоило ей направиться к вешалке, как Мартинсон, словно по приказу, подавался вперед и на пружинистых подошвах быстро-быстро семенил к Регине, чтобы подать пальто. В один из трескучих февральских дней Регина увидела у себя на столе букетик хрупких ландышей. Учительницы защебетали и склонились над букетиком, чтобы уловить дуновение весны с цветков, которые, казалось, озябли между бледными листочками. Мартинсон стоял в учительской у окна, по-наполеоновски заложив за отворот пиджака руку и ожидая благодарного взгляда Регины. Ожидание его оказалось не напрасным. Все принялись наперебой с жаром рассказывать об удивительном умении Мартинсона выращивать цветы. Мартинсон отмахивался от сыпавшихся на него похвал и, словно комментатор по сельскому хозяйству, пояснял, что в этом году условия роста были неблагоприятными, ландыши запоздали с цветением и оказались хилыми. Под общий гомон географичка Рита шепнула Регине на ухо:

— Мартинсон завзятый холостяк.

В ее словах Регина могла прочесть какой угодно намек. Мол, пусть напрасно не надеется, в этой женской компании Регина не первая и не последняя, кому зимним днем преподносят в качестве сюрприза цветы — принимать Мартинсона всерьез не стоит.

Когда Герта в тот же вечер увидела ландыши, она кисло улыбнулась и сказала, словно сговорившись с Ритой, что Мартинсон завзятый холостяк.

Немного поразмыслив — Герте явно не хотелось выглядеть нетактичной, — она все же нехотя буркнула:

— И страстный коллекционер.

Регине предоставили возможность самой разобраться в Мартинсоне: Герта, которая, в общем, охотно высказывала собственное мнение, ничего к своим скудным словам не добавила, и на ее лице еще долгое время сохранялось виноватое выражение, будто она ляпнула гадость.

Регина поняла, что здесь, в поселке, люди слишком хорошо знают друг друга и к каждому приклеен ярлык. Никто не надеялся на чье-либо изменение либо перелом.

У Регины на душе стало скверно, ей показалось, что предстоит приспособиться к какой-нибудь готовой форме, коллеги уже сгорали от нетерпения — вновь прибывшей следовало дать определение. Видимо, не случайно в иных местах аллеи парка украшают намалеванными на листах железа лозунгами, обрамленными железными же трубками, похоже, людям нравится ясность, никакие установленные истины не должны подлежать изменениям.

Коллекционер?

Почему Герта с такой неприязнью произнесла это в общем-то невинное слово? Регине не приходилось иметь дело с подобного рода людьми; в круг ее знакомых не попадали ни состоятельные люди, ни расхитители народного добра, которые удовольствия ради собирали бы картины известных художников или уникальный фарфор. К счастью, Регина не соприкасалась и с охотниками за иконами, которые обманом выманивали у старушек святые образа. Не знала она также никого, кто находил бы удовольствие в ребяческом увлечении собирать марки или этикетки от спичечных коробков. Лишь одного человека Регина могла бы причислить к подобной категории — Айли. Та коллекционировала мужчин. Это моя небольшая слабость, как правило, извинялась Айли и действовала будто наркоманка. Пестрота окружения и быстрая его смена доставляли ей наслаждение. Семейные люди — это несчастные узники, говорила она. Опыт одной ночи больше всего сродни ее натуре. Вот она и нахватывалась альковных впечатлений, а круг ее партнеров все расширялся. Айли вела учет своим связям, коллекционерам свойственно вести картотеки. Современными перфокартами Айли не пользовалась, она пока довольствовалась записной книжкой удлиненного формата. В кругу подруг она любила листать ее и, морща нос, сетовать на пробелы в своей коллекции. По ее словам, в списке не хватало водолаза, государственного деятеля и водителя трамвая. Приятельницы начали сторониться Айли, но она и не нуждалась в обществе женщин. Айли то и дело видели с кем-нибудь под ручку; когда она находила себе нового партнера, глаза ее начинали алчно блестеть, и этот голубой огонек уже не угасал, пока на следующее утро имя мужчины не бывало занесено в записную книжку. Айли в кругу знакомых Регины презирали и называли филателисткой.

Может, Мартинсон такой же филателист?

Любые извращения претили Регине, и она стала невольно сторониться Мартинсона. Неприятная дрожь пробегала по спине, когда Мартинсон на своих пружинящих подошвах опять семенил по учительской, чтобы подать Регине пальто. Ей казалось, что он при этом старался ткнуться носом в ее песцовый воротник. Регина как будто слышала, как Мартинсон с шумом вдыхает воздух, словно хочет опьянеть от ее парфюмерии.

Но если его хобби сродни увлечению Айли, то почему он не спешит действовать?

Однажды в воскресенье Мартинсон позвонил за дверью Регины.

Пригласив нежданного гостя в комнату, Регина удалилась на кухню сварить кофе. Ничего, поглядим на спектакль, подумала она, и ее смешок заглушился шумом кофемолки.

Интересно, какой у него подход к женщинам?

В общем-то, Мартинсон не выглядел сердцеедом. Если ему бывало недосуг принимать позу Наполеона, он назойливо мельтешил то тут, то там — обычный суетливый человек. Зато на собраниях сидел неподвижно, уставясь с преданным послушанием на начальство. Избегал споров, ни с кем не хотел конфликтовать, если какая-нибудь острая на язык старая дева начинала поддевать его, у него от смущения розовели уши. Особенно Мартинсон робел, когда кто-нибудь начинал ругать повседневную жизнь; по его мнению, все было хорошо и становилось еще лучше.

Отпив кофе, Мартинсон удивил Регину тем, что высказал собственные взгляды на жизнь. Регина подумала, что вот и она, вовсе не зная людей, стала наклеивать на них ярлыки.

— Вы здесь человек новый и наших условий не знаете. Один мой друг только и делает, что сетует на скуку жизни в поселке, а по воскресеньям у него от тоски в ушах звенеть начинает. Церковь, школа да кабак — так в старое время говорили о небольших селениях. Теперь, конечно, кое-что изменилось, рев из кабака несется дальше, чем когда-либо, вечерами там пируют механизаторы с толстыми кошельками. Представьте себе, в этом так называемом увеселительном заведении есть даже бар, днем ученики нашей школы забегают туда, чтобы посидеть за стойкой и потянуть через соломинку лимонад. В церковь почти никто не ходит, но в здешнем краю это единственное место, где можно послушать орган. Женщины собираются в Доме культуры, там организуются разные курсы и выставки рукоделия. Зато кружок народного танца прозябает, после каждой репетиции девушкам приходится ставить ребятам выпивку, а не то останутся без партнеров, — жаловался Мартинсон.

Видимо, ему стало неловко, что он нарисовал столь мрачную картину здешней жизни, и он, словно извиняясь, добавил:

— Да что об этом говорить.

— А о чем же нам говорить? — дружелюбно улыбнувшись, чтобы ободрить гостя, спросила Регина.

Уши у Мартинсона зарделись, явно от смущения. Видимо, он пожалел о своей излишней откровенности.

— Но у меня жизнь отнюдь не пустая, — после продолжительного молчания заявил он. — Я заядлый филокартист.

Регина разочарованно кивнула.

— Мое особое пристрастие — городские виды начала века.

Ни одного подходящего к случаю возгласа восхищения Регина выдавить из себя не смогла.

Но Мартинсону хватило и того, что она выслушала несколько историй, связанных с тернистым и полным опасностей путем редких открыток, которые попали в его коллекцию. Поведав какую-нибудь невероятно запутанную историю, Мартинсон затем шепотом добавлял, когда и где была напечатана открытка, о которой говорил. Регине становилось не по себе, ей как будто открыли важную государственную тайну, которую она с этой минуты должна была надежно хранить, не смея даже во сне забывать о бдительности.

Визит Мартинсона затянулся, и Регина никак не могла понять причину его прихода. Она очень удивилась, когда Мартинсон вдруг попросил разрешения слазить на чердак. Почему бы и нет? Она и сама еще не успела там побывать, и ей было бы кстати посмотреть, что делается под крышей. Проявляя нетерпение, Мартинсон неохотно объяснил свою странную просьбу: до Регины в этом доме жили старики, которые могли припрятать на чердаке целую коробку почтовых открыток.

Они пошли в сад, сняли со стены сарая лестницу, дружно затащили ее на мансарду и прислонили к встроенным шкафам. Мартинсон не успел даже запыхаться, азарт кладоискателя придал ему силы, он проворно забрался по лестнице и откинул чердачный люк. Регина принесла фонарик и полезла вслед за Мартинсоном.

Лишь под гребнем крыши они смогли встать в полный рост. Регина направила луч света под стреху. Находки оказались скудными: возле дымохода стояло ведро с окаменевшим раствором, там же валялась пара заскорузлых брезентовых рукавиц, возле них на балке перекрытия лежало несколько побитых кирпичей, из засыпки виднелась ручка мастерка. Покойный муж тети когда-то оставил все это добро здесь, а придирчивый глаз хозяйки до чердака не добрался.

Регина прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

Давным-давно увядшие ландыши отцвели впустую.

ЕЩЕ ОДИН ВЕЧЕР РЕГИНА ПРОВЕЛА С МАРТИНСОНОМ, правда, не по доброй воле.

Директору, возможно, надоело, что его окружают одни старые девы — он ведь тоже заметил на столе учительницы немецкого ландыши, — и он решил со своей стороны помочь дальнейшему сближению Регины и Мартинсона. Кто будет заполнять в будущем школьные классы, если доля старых дев и холостяков в обществе станет все увеличиваться? Но, быть может, директорская просьба была вызвана и заботой о деле. До школы дошли слухи, что старшеклассники стали по вечерам заглядывать в ресторан. Распущенности следовало немедленно положить конец, вот Регине с Мартинсоном и дали задание провести контрольный рейд. Ничего не скажешь, в какой-то мере даже смешно, что порой приходится идти в кабак в порядке общественной нагрузки, но раз надо — значит, надо.

Регине еще не доводилось переступать порог самого представительного в поселке здания, — неплохой повод познать свой край.

Маленький ансамбль, втиснутый позади танцевального круга, умудрялся производить неимоверный шум.

В поисках свободного столика Регина и Мартинсон вынуждены были, обращаясь друг к другу, кричать. Из-за громкой музыки им приходилось почти соприкасаться головами — Регина предпочла бы письменное общение. Она чувствовала, что брови у нее насуплены, лицо напряжено, точно так же как и у Мартинсона.

Ни одного школьника в зале не оказалось. Мартинсон работал в поселке уже седьмой год и знал в лицо всех здешних жителей. Он бы мог дать краткую характеристику каждому сидящему тут человеку помоложе, если бы его не вынуждала к немоте музыка.

Минуты тянулись, уши были заложены и ныли. Какой-то парень, совсем еще мальчишка, появился среди оркестрантов, схватил микрофон и, стиснув его зубами, во всю мочь завопил, тужась выдавить из себя песню.

Регина понимала, что их поход оказался бессмысленным. Ни один ученик или ученица сегодня в этом зале не появятся. Если уж Мартинсон знал всех, то и его все знали: гардеробщик явно предупреждал учеников, что объявились шпики.

Регина могла заняться изучением публики. Как и многие нынче, она тоже увлекалась социологией. Регина легко определила, что среди присутствующих в зале примерно тридцать процентов составляют женщины. Дамы в летах были приглашены мужчинами явно как необходимые по работе люди. Получать без конца в качестве презента лишь торты да шоколад — при таком однообразии всякая уважающая себя женщина вычеркнет из списка подносящих любого. Две компании пришли семьями, чтобы отметить какое-то событие. Естественно, ни одно увеселительное заведение не может обойтись без легкомысленных созданий, те тут же бросались в глаза среди скромных, неброско одетых матерей семейств. Обращала на себя внимание не только внешность жизнелюбивых девиц, но и то, как бдительно следили за ними замужние женщины. Стоило какой-нибудь фифочке пройтись по залу, как моментально, словно антенны локаторов, поворачивались головы матрон и уже не выпускали из поля зрения подозрительный объект. Назавтра поселок облетят самые свежие слухи. Тот, кому интересно, получит точные сведения: эта сидела с этим, та амурничала с тем. Эти осушили целую батарею бутылок. Любой незначительный фактик даст пищу для долгих пересудов и далеко идущих заключений. Возможно, людская молва сосватает и Регину с Мартинсоном?

Она смотрела на галдящих и курящих мужчин и думала: с кем бы из них и впрямь можно было соединить свою жизнь? Регина скользнула взглядом по раскрасневшимся лицам. Мужчины все без исключения были кряжистыми, галстуки явно мешали им, поскольку были приспущены; молчуном никого из них не назовешь — они размахивали руками, горячо отстаивали свою правоту, всем телом изготовившись к прыжку, громко спорили и смеялись. Вот это глотки, временами они заглушали даже грохот оркестра! Мужчины ни на кого, кроме как на собеседника, внимания не обращали, им было о чем поговорить! Может, они продолжали в ресторане прерванное днем производственное совещание? Делиться своими заботами и сокровенными мечтами тут, видимо, не было принято. Вероятно, говорили о запасных частях, ругали разбитые по весне дороги, проклинали кладовщика или бригадира, честили председателя колхоза или начальника колонны и спорили о процентах выполнения плана. Наверное, и обид не таили: первое место присудили не тому, кто этого заслужил, и с премией словчили. Безусловно, вспоминали какую-нибудь недавнюю свадьбу — вот была потеха! — тот-то и тот-то нализался, ну прямо в стельку.

Регину пробрал холодок. В этом зале Мартинсон был единственный благородный мужчина. И его, похоже, душил галстук, он то и дело вытягивал шею, но когда барабан начинал грохотать особенно громко, Мартинсон снова невольно втягивал голову в плечи. Ему было нелегко нести порученную общественную ношу.

Свобода выбора?

В душу Регины стал заползать страх, она казалась себе круглой идиоткой — с чего это она решила, что сможет тут, в поселке, устроить свою судьбу?

Раскатистые звуки тяжелыми градинами сыпались на голову, грозовая туча человеческих голосов ползла под потолком густо накуренного помещения; разрисованная ромашками бетонная перегородка, отделявшая от зала стойку, на которой в дневное время выставлялись комплексные обеды, казалось, вибрировала в такт музыке. Сумбур становился все страшней — хоть выскакивай на танцевальный круг и прыгай там, чтобы каким-то образом стряхнуть с себя химеры.

Мартинсон подпер голову руками, может, он постанывал про себя, но, как человек порядочный, не решался оставить поручение невыполненным.

Регина медленно повернула одурманенную звуками голову и снова оглядела галдевшую публику. Она попыталась усмехнуться, возможно, на ее лице появилась лишь слезливая гримаса: с чего это она взяла, будто в поселке у нее появится возможность выбора?

Напрасная надежда легкомысленного человека, будто склад ума у людей из захолустья выгодно отличается от мышления горожанина. Регина верила, что люди здесь проще, общительнее, ближе к природе. А как же иначе? Здешние жители могли и не слышать о стрессовых состояниях, их не должны были мучить гнетущие комплексы. Наблюдая за мужчинами в ресторане, можно было сделать вывод, что они и в самом деле весьма непринужденные, даже необузданные. Чтобы привыкнуть к ним, требовалось большое напряжение волн. Была ли Регина способна на это?

Разумеется, по находившимся в зале нельзя было судить о всех жителях поселка; благопристойные семьи мирно сидели в этот час у телевизоров в объятых дремотой домах, расположенных на тихих улочках. Они себя нашли, для них жизнь — это спокойно текущая река, берега ее знакомы и привычны; попадались и пороги, но водовороты вскоре оставались позади, и все шло по-прежнему отлично.

Регине, жаждавшей обрести спутника жизни, не следовало пугаться. Она улыбнулась в пространство.

Или она все же безнадежно опоздала?

Во всяком случае, измученный шумом Мартинсон не нуждался в жене.

В СВОЮ ПЕРВУЮ ВЕСНУ В ПОСЕЛКЕ Регина довольно быстро поняла, что работа в саду выше ее сил и разумения. Повсюду жгли костры, на деревьях подрезали ветки, прореживали ягодные кусты, копали и рыхлили землю и высевали семена.

Регинин участок выглядел жалко, из-под прошлогодней травы и мусора пробивались какие-то растения, но Регина понятия не имела, что это такое. Ей казалось, что она любит природу, весенними вечерами она часами гуляла по городским паркам и с воодушевлением рассказывала другим, как дружно распускаются почки. Действительное соприкосновение с миром растений у Регины было довольно примитивным и ограничивалось выгонкой в вазе веточек вишни или каштана. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что хваленая любовь горожан к природе неимоверно убога. Знатоками по части садоводства считались даже те, кто умел дольше обычного сохранять срезанные цветы, у них спрашивали по телефону совета по поводу того или другого поникшего стебелька. Зато местные жители, вполне естественно копавшиеся на своих участках, были бы, пожалуй, удивлены, назови их кто-нибудь друзьями природы. Сад должен быть ухожен, тут нет ничего особенного, ответили бы они, к тому же эта работа приносит радость. Типичный парадокс сегодняшнего дня: одни попросту произносят громкие слова, у других нет времени на болтовню, надо трудиться.

Герта посоветовала Регине позвать на помощь Антса Пампеля. Мол, чего он там после смены подпирает в «Крокодиле» стойку и заглядывает в рот продавщице пива толстухе Махте.

Регина уже достаточно хорошо освоилась в поселке, чтобы не знать излюбленного заведения забулдыг — укрывшейся за рестораном пивной. Нужда хоть куда погонит, и Регина направилась к «Крокодилу». Она пробралась среди куривших, успев за это время подумать, что все эти молодые, равно как и средних лет мужчины еще совсем недавно были учениками здешней школы, никто не прислал их специально сюда в поселок тянуть пиво. Каких-то десять — двадцать лет назад эти грузные осипшие мужики носили белые гольфы, читали со школьной сцены стишки, вежливо здоровались — и никто, ни учителя, ни родители, не могли предвидеть, что посеянное ими с благородными намерениями семя может упасть в бесплодную почву и из многих мальчишек в будущем выйдут горькие пьяницы, выпивохи или любители пива, раздувшиеся, будто баскетбольный мяч проглотили.

Дверь без конца хлопала, посетителей все прибывало — у жаждущих промочить горло был час пик, — стойка будто магнитом притягивала к себе. Школьники обычно приходят в восторг, когда видят в кабинете физики, как двигаются железные опилки, магнит действует даже через бумагу, и никто из них в годы открытия мира и думать не думает, что в будущем для него притягательной силой окажется неопрятная стойка, за которой стоит толстуха Махта.

Толстая Махта забеспокоилась, чего это дерзкая учительница вторглась в ее царство. Она перестала разливать пиво, вытерла полой халата обрызганные пеной руки и вытянула шею, чтобы вонзить свой жалящий взгляд в лицо Регины.

— Я ищу Антса Пампеля, — сказала Регина.

Махта вытаращила глаза — вот так чудо, в поселке нашелся человек, который не знает Антса!

— Мадам, — проговорил какой-то пьянчужка за спиной Регины. — Антс — человек опасный, от него даже невеста удрала, подалась в лес, в оборотни.

Грянул взрыв хохота.

— Ну, я — Пампель Антс Юханович, — произнес худощавый мужчина. Он стянул с головы кепку, поклонился и едва не выплеснул на пол содержимое своей кружки.

— Я подожду вас на улице, — пробормотала Регина.

— Смотри, Антс, как бы тебе опять солоно не пришлось, — загоготали мужики.

Регина постаралась поскорее выбраться из пивнушки.

Комок подкатывал к горлу, ее душили стыд и обида.

Спешившие в «Крокодил» мужчины не могли удержаться, чтобы не высказать, что они думают о Регине.

— Опять патрулирует.

— Будто зануда-гаишник из-за кустов подглядывает.

— Да эта бабенка, видать, охотница до кабаков.

Весь поселок знал, что Регина ходила в ресторан с Мартинсоном.

Антс Пампель явно не спешил опоражнивать свою кружку из-за какой-то училки; Регине казалось, что ее ожидание затянулось до неприличия. Дольше она не собиралась ловить чужие взгляды и быть объектом насмешек — пусть Пампель глушит свое пойло, найдется какой-нибудь другой пьянчужка, которому нужны деньги на выпивку.

Примерно через час Антс Пампель появился за калиткой Регины, на руках у него был щенок. Регина не знала, где он подобрал собачонку, но дома Пампель во всяком случае побывал и, несмотря на теплую погоду, украсил свою шею мохнатым клетчатым шарфом, один конец которого был элегантности ради переброшен через плечо.

Все еще не в духе после посещения пивнушки, Регина и смотреть не хотела на алкаша, который стоял за оградой, поэтому она обратила внимание лишь на шарф и лопоухого щенка, собачонка сосала уголок лацкана. Регина искала повод, чтобы отослать Антса Пампеля.

— Вот, пришел, — сказал Антс Пампель. — Герта тоже говорила, что вам в саду работник требуется. У меня у самого сада нет. А у вас нет собаки, как в хозяйстве без пса?

Антс Пампель не стал дожидаться ответа. Он вошел в калитку. Регина отступила к кусту сирени и с тревогой подумала — не слишком ли пьян этот тип? Как от него отделаться?

Антс Пампель уселся на крыльцо, опустил щенка на землю, порылся в карманах, достал из-за пазухи что-то завернутое в бумагу, развернул. Собачонка от радости завиляла хвостом.

— Большой кусок рот раздерет, — попытался Пампель усмирить прожорливого щенка. Достав из кармана брюк перочинный нож, он стал отрезать от колбасы ломтики и кидать собачонке.

— Молока у меня с собой нет, — с сожалением сказал он.

Козырек кепки скрывал лицо Пампеля, занятого собакой. После того как щенок был накормлен, Антс вытер ладони о колени и простодушно посмотрел на Регину, все еще не проронившую ни слова.

— Я этот сад как свои пять пальцев знаю, я и вашей тете помогал. Уже несколько дней в «Крокодиле» на дверь поглядывал, все ждал, когда вы за мной придете. Землю запускать нельзя. Почему-то мне всегда как раз по весне становится скучно пить, хочется в земле покопаться.

— И не жалко бросать кружку? — притворно удивилась Регина.

Антса не задела ирония Регины. Он поднялся, засунул руки в карманы и, посвистывая, направился к сараю. Привычно отыскал лопаты и грабли, прикидывая, повертел их в руках и, перед тем как скрыться меж плодовых деревьев, крикнул Регине:

— Вам остается придумать имя собачке!

Щенок не обращал внимания на Регину, все время кружил вокруг Пампеля, вставал на задние лапы, норовил обнюхать карманы.

Регине все же хотелось избавиться от этого подозрительного типа. И если она до сих пор молча приглядывалась к нему, то теперь взяла вожжи в свои руки. До этого она видела, как в соседних садах рассыпали из полиэтиленовых пакетов удобрения, и распорядилась:

— Прежде всего отправляйтесь в поселок и привезите на тачке удобрения.

Пампель почему-то смутился. На одутловатом от пьянства лице словно бы открылись под бровями створки, и Регина увидела светлые глаза. Взгляд настолько невинный, что Регина даже опешила. Перед ней был как будто не взрослый человек, а мальчишка в гольфах. Деградация, подумала Регина, это у Пампеля алкогольный инфантилизм.

— Удобрения могут кончиться, — не отступала Регина от своего решения.

Само собой разумеется, у нее не было ни малейшего представления, где эти удобрения продают и что именно ей нужно. Регина просто подумала, что, если у Пампеля окажутся в руках деньги, он тут же отправится к своим собутыльникам, закатит там выпивку и потом уже не осмелится показаться ей на глаза. Лучший способ отделаться от пьяницы.

— Ладно, — согласился Антс Пампель. — А вы пока присмотрите за щенком.

— Собака может остаться, — делая упор на первом слове, промолвила Регина.

— У этого жучка матушка породистая, вот только деток подобрала с улицы, — уходя, объявил Пампель.

— Ну вот и окрестили собаку Жучком, — кивнула Регина.

К удивлению Регины, Антс Пампель вскоре вернулся с тачкой, которая поскрипывала под тяжестью удобрений.

С тех пор он каждый вечер приходил поработать в саду.

В то время Герта и впрямь способна была читать чужие мысли, она догадывалась, как Регина относится к здешним пьяницам, к тем самым, что когда-то были милыми мальчуганами и щеголяли в белых гольфах. Иначе бы с какой стати Герте нахваливать Пампеля? Пусть Регина поймет, что не совсем зря старались и родители и учителя. Правило жизни: каждый пытался хотя бы подсознательно оправдать свое существование.

— Антс — мастер на все руки, в отца пошел. Старик Пампель может смастерить какую угодно вещь, только впопыхах да тяп-ляп работать не умеет. Люди говорят, что Юхан мог бы даже человека выточить, вот только душу не в состоянии в него вдохнуть. Просто ума не приложу, с чего только сын запил. Может, от скуки, он такой одинокий.

Герта ограничилась общими словами, рассказывать подробнее об Антсе не захотела. В первый раз Регина поняла, что ее все же считают чужой — у нас, у своих, есть секреты, которые пусть останутся секретами. Хорошо еще, Герта воздержалась от наивного объяснения: Антса, мол, сгубили плохие друзья.

Постепенно Регина привыкла, что Антс работает в саду, а щенок вертится вокруг него. Когда Жучок уставал от возни на вскопанной земле, он брел на крыльцо, сворачивался в клубок и спал как убитый.

Наконец сад был приведен в порядок. Антс вскопал даже несколько грядок, посеял морковь и посадил лук. И обещал попозже принести огуречную и помидорную рассаду.

Отыскав под сараем обрезки досок, соорудил для щенка конуру.

Наблюдая за работой Пампеля, Регина чувствовала, как на нее наваливается тоска: совсем погрязла в болоте, мелкопоместным земледельцем заделалась, да еще и скотиной обзавелась!

Теперь Антс мог отмыть от земли руки и ступать своей дорогой.

Однажды ночью Регина проснулась от собачьего повизгивания. Глянув в окно, она увидела прислонившегося к ограде Пампеля. Жучок подпрыгивал на задних лапах и старался лизнуть ему руки. Пампель разговаривал с собакой, он был явно пьян.

Регине надоело смотреть на это, она снова улеглась в постель и только через некоторое время услышала, как Жучок с лаем бежит вдоль забора, провожая своего друга до угла.

В ту ночь Регина больше не смогла заснуть.

Неужто нашелся наконец человек, всерьез заинтересовавшийся ею? А может, его тянуло только к собаке? Мысль отдавала горечью: Пампель — ее последний поклонник. Старой деве следовало бы распушить перышки — настал решающий момент!

Почему Регина относилась к другим людям с превосходством? Ведь и она, подобно огрубевшим мужикам, что толпились возле стойки толстухи Махты, не сумела устроить собственную жизнь. Что за парад принцев в голубых атласных одеяниях надеялась она найти в этом поселке? Ах, как заманчиво: незнакомые места, новые интересные знакомства! Может, все-таки стоит загнать дом и отправиться куда глаза глядят? Новая пустота на новом месте, разве это может смягчить разочарование? Новое место скоро вновь превратится в старое. В следующей школе, где она стала бы учить детей, все повторилось бы сначала: компания старых дев пригласила бы ее на чашку кофе. И снова будут с жаром обсуждать привычки и слабости директора. Дай бог ему тайных грехов — больше тем для разговоров. Затем попотчуют пересохшим дежурным печеньем из стеклянной вазочки и поведают жуткую историю о каком-нибудь ученике, по которому плачет спецшкола, в остальном же продемонстрируют наигранную самоуверенность и удовлетворенность, не преминут припомнить незабываемую студенческую пору, которая, к сожалению, все дальше уходит в прошлое. Годы все идут, годы идут.

Поселившись в поселке, Регина почти прервала связи со своими городскими знакомыми. Время от времени они посылали друг другу скудные весточки, царапали на почтовой открытке несколько малозначащих фраз. Одну лишь Мари не отпугивала холодность Регины, она писала ей длинные письма, рассказывала, кого видела, что слышала. Между строк сквозило сочувствие, будто Мари имела дело с человеком, которого ни за что сослали на поселение. Если Мари не получала от Регины ответа, то в следующем письме она сетовала, что частная собственность полностью поглотила Регину, и спрашивала, не забыла ли она полить капусту?

В ТИХУЮ ТЕПЛУЮ НОЧЬ Регина мучилась бессонницей. Она готова была глотать таблетки точно так же, как и осенью, когда ее оставил Тийт, но на этот раз Регина все же решила обойтись без снотворного. Временное забытье не принесет облегчения, завтра всплывут те же неотступные мысли — лучше уж разом покончить с ними.

Регина ворочалась с боку на бок, тяжелые простыни липли к разгоряченному телу, хотя в открытое окно и струился свежий воздух. На деревьях щебетали птицы. Живи и радуйся! Откуда-то тянуло гарью.

Будущее рисовалось в тоскливых красках: в большом пустом доме бродит стареющая женщина и ищет, чем заняться. Она все больше замыкается в себе, потому что, с чем бы она ни соприкасалась, все ей претит.

Вечерами, щуря глаза, она читала бы книгу, зевала у телевизора, пытаясь вспомнить, закрыта ли заслонка. В дождь и в бурю в душу заползал бы страх — что это там за голоса доносятся с улицы? Вдруг кто-то под шум дождя забрался в подвал? В ночной темноте по двору мечется собака и заливается лаем: что случилось? Со временем и Регина, по примеру всех боязливых людей, начала бы прислушиваться ко всяким жутким историям и заказала бы дополнительный замок. Чтобы не свихнуться от одиночества, стала бы искать общения со своими учениками, жалким подхалимажем стараясь завоевать их расположение. Она бы притворялась их другом, хотя прекрасно знает, что заискивающие старухи вызывают отвращение и за глаза над ними посмеиваются.

Время уплывает, ученики очень быстро взрослеют; на Новый год вспомнят старую немку и пришлют ей поздравительные открытки. Кто-нибудь поотзывчивее раз в два года навестит ее. Тогда сутулая от постоянного сидения и чтения учительница вдруг оживет: теряя очки, станет носиться между комнатой и кухней, бесцельно тыкаться туда и сюда и громыхать чашками. Бывшая ученица будет терпеливо сидеть в кресле, ей не терпится идти по своим делам, но негоже уходить, не отпив глотка кофе. Естественно, что и у Регины хранится в буфете в стеклянной вазочке про запас печенье, она станет настойчиво угощать им гостью. С крошками на губах старая и молодая женщины станут обсуждать рецепты пирожного, чтобы хоть о чем-то говорить. Расставание будет сердечным, а на деле рукопожатиями обменяются люди, уже давно друг другу совершенно чужие.

Не исключался и пример Герты. Соседка в пожилом возрасте стала боготворить театр. Она вырезала из газет рецензии, знала всех актеров по именам и в лицо, а поскольку в поселке редко бывали гастрольные спектакли, то Герта каждые два месяца уезжала на неделю в город, чтобы посмотреть новые постановки. Там она составляла себе плотный график действий, навещала знакомых, поражала их своей театральной эрудицией, с жаром, хотя никто с ней не спорил, доказывала компетентность того или другого критика. Они так равнодушны к искусству, жаловалась на знакомых Герта.

Пока Антс Пампель работал в саду у Регины, она время от времени приглядывалась к нему. Раза два их взгляды пересеклись — в пространстве проскользнуло неяркое излучение. Регина успела заметить, что в глазах Антса отражается не инфантильность, а сквозят тоска и пустота. Регина подумала, что многие и на ее лице видят равнодушие, что и ею владеет неопределенное, растерянное состояние человека, лишенного какой-либо цели. Она решила, что Пампель именно для того и пьет, чтобы лицо припухло, а глаза еще больше спрятались — незачем другим заглядывать в его пустую душу.

Правда, Пампель усердно работал в саду, в его движениях проглядывались сила и ловкость, которые трудно было ожидать от пьяницы. И все же Регине казалось, что у них у обоих одинаково слабые мышцы — признак постепенно мертвеющего тела, примета преждевременного старения.

Можно ли остановить деградацию?

Есть ли возможность возродиться самой и возродить себе подобных?

Регина верила, что, когда она переедет в поселок, все изменится.

Видимо, она все еще не могла примириться с тем, что оборвалась ее привычная городская жизнь. Признаваться себе в этом было неприятно, и все же она сожалела, что оставила своих подруг, а также общество знакомых мужчин — кто из них оказался бы ее очередным фаворитом?

Почему же она все-таки перевернула свою жизнь с ног на голову?

Предельная ситуация, очевидно, была вызвана стечением разных обстоятельств. Возможно, Регина была застигнута в минусовой точке биоритмов, иначе нельзя было объяснить ее необыкновенную чувствительность к явлениям, к которым обычно она оставалась довольно спокойна. Она придала слишком большое значение явлениям, явно недостойным этого. Прежде всего близорукая Мари, которая выбирала в магазине лиловый материал; затем Тийт, ошеломивший ее своим решением изменить образ жизни. Регина приняла слишком близко к сердцу анекдотичную историю, происшедшую с этим человеком: папочка и мамочка устроили деточке, которому уже за тридцать, жену с доставкой в постель! Затем на Регину свалилась эта история с тетиным домом. Да и небеспристрастные рассуждения Герты все глубже затягивали Регину в ловушку, соседка словно бы частыми стежками пришивала ее к здешним местам.

Пожалуй, все-таки следовало остаться в городе и примириться с псевдосемьей старых дев. Сейчас у Регины не было даже телефона, чтобы вечерами с кем-нибудь поболтать.

Люди имеют обыкновение искать выход из безвыходного положения. Это неумно, но что-то все же надо было предпринимать. Регина слишком долго мучилась из-за перемены в своей жизни. Жутко становилось — жизнерадостный и весьма беззаботный человек на глазах превращался в язвительную классную даму.

Так, чего доброго, еще пойдут конфликты с учениками. Дети обладают удивительной способностью угадывать душевное состояние учителя, они азарта ради станут намеренно изводить ее и с любопытством выжидать: взъестся ли? Вот смеху будет!

Слава богу, скоро летние каникулы, Регина может куда-нибудь уехать. Долгая зима и душевное напряжение измотали ее, надо бы встряхнуться.

Антс Пампель пусть поливает сад. И выдергивает лебеду. Пусть зарабатывает рубли, чтобы утолить свою жажду. А ягоды могут себе осыпаться, Регина презирала усердных мамаш, которые без конца варят варенье.

Осенью будет видно, как все дальше пойдет.

Но к тому времени Регине стукнет уже тридцать.

Регине прекрасно было известно, что женщинам свойственно утешать себя подобно страусу: мол, пустяки, годом больше или меньше, небось этот настоящий и единственный однажды все равно появится. Не желают осознать суровую действительность; ну да ладно, случается и чудо — вдруг прямо с неба по солнечным лучам сойдет долгожданный. Однако никто не задумывается о том, что с каждым годом уменьшается возможность долгой совместной жизни. Эгоизм вступивших в брак немолодых супругов успевает уже полностью созреть и затвердеть; с убыванием первых радостей привычки и нравы спутника жизни начинают действовать на нервы. Каждый убежден в исключительной правоте именно своего поведения, люди способны мелочи возвести до принципиальных расхождений.

Ссора может возникнуть хотя бы на уровне стоптанных набоек, манеры одного страшно раздражают другого. И начинается грызня да упреки, приводящие постепенно к убеждению, что обоим лучше жить отдельно.

Регина знала о чрезмерном пристрастии своих подруг к критике, когда заходил разговор о мужчинах, которые, возможно, шутки ради делали не очень серьезные попытки подступиться к ним. Единодушно выносились решения, что такой-то мужчина — неотесанный невежа, другой не умел со вкусом одеваться, третий был недостаточно внимателен, четвертый до неприличия громко смеялся, так, что с потолка сыпалась штукатурка; пятого интересовала одна лишь политика — удручающе скучный человек, а шестой привел бы в семью кикимору-свекровь.

Ничего не попишешь, к зрелому возрасту накапливается достаточный жизненный опыт, помогающий предугадывать возможные неприятности.

Разумеется, Регина понимала также и то, что она не первая и не последняя, у кого однажды возникнет желание отшвырнуть, как футбольный мяч, от себя этот мир — к чему все, когда теряется смысл жизни! Каждый человек наполняет предоставленную ему чашу жизни своим содержимым, было бы неразумно копировать других, подражание ведет к нудному автоматизму. Надежда на чужие примеры лишает человека самостоятельности, и его начинает исподволь точить червь сомнения; а может, следовало вообще выбрать третий или четвертый вариант! Так появляются люди-маятники. Раскачиваются от одной заманчивой модели к другой, а жизнь незаметно проходит мимо.

Потребность самовоплощения является первозданной силой, от которой человеку никогда не избавиться; ну, а если это все же произойдет, то он вынужден будет признать, что является ничтожеством. Регина всегда завидовала тем, кто был способен создать что-нибудь на пустом месте. Они могли воплощать себя до изнеможения. Точно так же Регина восхищалась талантливыми исполнителями, они тоже могли не считать свою жизнь бессодержательной. В школьные годы Регина, как и все, зачитывалась книгами, любимыми в переходном возрасте, — биографиями великих людей и пыталась понять, каким образом им удалось стать выдающимися личностями. Чем больше она задумывалась о человеческих судьбах, тем неопределенней становилась картина: никаких правил не существовало. Сперва она верила в определяющее значение целеустремленности, но вскоре отбросила эту наивную версию. Совершенно ошеломляющим оказалось сознание, что порой именно люди с отклонениями и в традиционном смысле необузданные достигали вершин и даже не догадывались при этом, что создают нечто исключительное. Человеку умеренных способностей могли помочь целеустремленность и трезвый разум. Это относилось и к самой Регине.

К тридцати годам человек сформировывается окончательно, скрытые способности должны проявиться к этому времени. Регине уже не приходилось надеяться, что в ней скрывается неведомый вулкан, его просто не было. У нее отсутствовали данные стать выдающимся педагогом и авторитетом в своей области. К счастью, она была не самым уж безликим и серым учителем немецкого языка. Она умела создавать на уроке своеобразную атмосферу игры, способствовавшую усвоению предмета. В противном случае она бы сама не выдержала этой оказенившейся школьной системы. Чем младше были ученики, тем большего контакта с ними она достигала. Свою методику она постепенно создала сама. С самого начала стало ясно, что от умных лекций, которые она слушала в институте, в повседневной работе пользы мало. Тысячи мелочей придавали учебному процессу окраску, и среди них не последнее место занимало личное обаяние учителя. Регина не выносила тупой зубрежки, она обращалась не только к слуховой памяти, но широко использовала на уроках картинки и прибегала к составлению по ним рассказов и загадок. Соответствующих пособий было мало, и Регине помогали ее скромные способности к рисованию. Скучно следовать чистой дидактике реалистических или натуралистических образов, где все точно до зевоты. На каждом уроке Регина мелом набрасывала на доске карикатурные существа и предметы. И никогда не запрещала ученикам смеяться над своими рисунками, пускай хохочут сколько влезет, это был лучший способ насытить мозг кислородом, а когда серое вещество работает безупречно, все запоминается само собой.

Природного дара рисовать хватало как раз на то, чтобы урок не проходил сонно. Хорошо хоть то, что ребята не выводили ее из себя, как многих старых дев, — те постоянно жаловались на это, и Регина считалась сносной учительницей, но не более.

И все же у Регины имелся неисправимый недостаток: ее все больше мучила мысль о том, что в жизни должно быть и более высокое назначение.

С незапамятных времен женщины реализовывали себя в детях.

Разве она хуже?

Но тут круг замыкался.

Где взять детям отца?

Она не хотела, чтобы ее ребенку говорили: волк твой отец.

Статус матери-одиночки не подходил Регине не потому, что она боялась дурной славы. Предрассудки других ее не касались.

К сожалению, за свою педагогическую практику она достаточно насмотрелась на маленьких печальных старичков, которые напряженно бились над одной и той же проблемой: почему у меня нет настоящей семьи, как у других?

Регина росла сиротой и своим детям желала надежного семейного очага.

Может, стоило обратиться к математику Мартинсону и умолить его пойти к ней в мужья с тем, чтобы у ее будущих детей был отец?

Ну и смех!

Увы, рядом не было никого, кто бы посмеялся за компанию.

Хохоча в одиночестве, под аккомпанемент птичьего щебета, она бы скоро отрезвела и пришла к выводу: я с ума сошла.

Быть может, в эпоху быстро меняющихся отношений между мужчиной и женщиной следовало бы заново пересмотреть некоторые аксиомы? Завоеванное с годами равноценное положение начинает терять свою стабильность, закаленные житейскими обстоятельствами женщины становятся все сильнее, а это чревато опасностью, что все пойдет вверх тормашками. Домострой давно устарел, во многих семьях женщины стали лидерами. Так почему бы им не делать мужчинам и предложения? Они могли бы преследовать и завлекать мужчин точно таким же образом, как те некогда домогались женщин; у них есть все для того, чтобы соблазнить будущего отца своих детей твердым и солидным достатком, можно также подчеркнуть и свою значительную общественную позицию. Поскольку образованных женщин больше, чем образованных мужчин, то мужчинам было бы впору с восхищением смотреть на женщин снизу вверх и время от времени с умилением лепетать: дорогая, да откуда ты все это знаешь? В сравнении с мужчинами женщины зачастую поступают более предприимчиво и смело, отсюда всего один шаг к кардинальному преобразованию семейных отношений. Если в средние века мужья во имя супружеской верности держали в узде своих жен, надевали на них пояса целомудрия, то в наше время женщины могли бы в принудительном порядке делать мужчинам противоалкогольные прививки, чтобы вырвавшийся из-под присмотра спутник жизни сохранил человеческий облик.

Имей женщины право делать мужчинам предложения, открылись бы мощнейшие резервы, которые можно было бы использовать для искоренения свойственных нашему времени распущенности и морального разложения.

Регина представила себе своих приятельниц — старых дев, понукающих ими же сосватанных мужей, поучающих и наставляющих их на путь истинный. Какая огромная энергия была погребена под спудом! Из пивнушек и от винных прилавков исчезли бы качающиеся мужики, рьяные старые девы сумели бы взять их в оборот. А какая польза обществу: у мужчин и здоровье бы сохранилось, и светлый разум. Они могли бы куда эффективнее служить божеству производства, на всевозможных графиках резко подскочил бы процент производительности труда.

Кроме того, остались бы нерожденными зачатые в винном угаре наследники, общество смогло бы вздохнуть с облегчением — сократилось бы число умственно отсталых и неполноценных детей.

ЕСЛИ БЫ ПРЕЖНИЕ ЭЛЕГАНТНЫЕ ПОКЛОННИКИ РЕГИНЫ УВИДЕЛИ, как она ошивается возле «Крокодила», они бы ужаснулись и с чувством брезгливости отпрянули от такой женщины. Джентльмены признавали только дам экстракласса, долгом которых была неустанная забота о себе, чтобы выглядеть обаятельно и держаться подальше от всего, что могло бы бросить на них тень. Иначе они не сумели бы никого увлечь! А женщина, которую тянет в пивнушку, это либо заядлая пьяница, либо и того хуже.

Люди, увы, пребывают в плену предрассудков. Регина пришла к поразительному выводу: по сравнению со многими знакомыми ей мужчинами Антс Пампель, возможно, был и не самый отчаянный выпивоха; «Крокодил» он навещал только после работы и выходил оттуда, как правило, в пристойном виде. А если иногда и покачивался, то это можно было отнести к особенностям его походки. Зато городские знакомые Регины, употреблявшие изысканные напитки, никогда не напивались вдрызг, но и не оставались совершенно трезвыми, они всегда находились подшофе, нехмельных минут у них просто не случалось. За день они заходили в несколько баров, рюмка коньяка всегда шла в пару с чашкой кофе, и от этого никогда ни у кого не подкашивались ноги. Глоток золотистого напитка полагается к беседе, а страсть поболтать, в свою очередь, шла в ногу с современным цивилизованным мужчиной. У стойки бара непременно встречался кто-то из знакомых, с кем можно было обменяться информацией или обсудить сенсацию. Интеллигентным людям необходимо постоянное общение, жить по-другому было невозможно.

Если перевести в абсолютные градусы коньяк, потребляемый в барах дипсоманом, и пиво, поглощаемое Пампелем, то можно задаться вопросом: который выпивает больше?

К сожалению, Регина не знала, как Пампель проводит время у себя дома. Может, держит возле каждой ножки стола початую бутылку водки и, по настроению, отхлебывает то из одной, то из другой.

Регина по возможности следила за Пампелем, старалась узнать его привычки — не могла же она пойти собирать о нем сведения у женщин из поселка, которые все знали. Они бы глаза вытаращили, мол, на кой вам дался этот тип?

Регина ведь не могла сказать им, мол, женить его на себе собираюсь. Дескать, поймите, других видов нет, старые девы лишены свободы выбора.

Они бы сочли ее сумасшедшей.

А может, Регина и впрямь тронулась умом?

В мыслях она детально разработала план создания будущей семьи, но от него ей становилось зябко, и уж никак нельзя было рассказывать о своих намерениях другим. Подобные дела можно проворачивать лишь под покровом полной тайны.

Придуманная модель была цинична и антигуманна. Антигуманный способ расплодить людей, которых можно было бы любить. Временами Регина готова была отказаться от своих намерений. За растерянностью следовали периоды успокоения, случалось также, что ее охватывало упрямство и она готова была кричать: да пошли вы ко всем чертям! Но тут же она призывала себя к беспощадности и совершенно трезво внушала себе: иной возможности нет. Порывы сомнений и метаний терзали Регину, как приступы малярии: имеет ли она право проводить эксперименты с людьми? Можно ли выходить замуж, если сердце переполнено не любовью, а коварными замыслами? С точки зрения существовавшей на протяжении веков морали это, конечно, заслуживало осуждения, однако повседневная жизнь доказывала обратное. Именно ныне, несмотря на отсутствие социального принуждения, люди стали опять заключать браки на основе трезвого расчета, а поддаваясь пассивности, они сами ограничивали возможность выбора. При плохой игре строили хорошую мину — так ли уж надо искать эту любовь — куда денешься, если ребеночек вот-вот родится! Сочетающиеся браком пары чуть ли не через одну являлись послушать свадебный марш Мендельсона вместе с готовящимся появиться на свет гражданином. Помимо этого, во все времена по тем или иным причинам заключались и прочие вынужденные браки.

Регина разрушила рутину своей прежней жизни вовсе не для того, чтобы остановиться в сомнениях на полпути. То, что она задумала, рациональный и скептически настроенный человек мог бы назвать экспериментом, личность романтического склада употребила бы другие слова: Регина решила найти счастье по-своему. Она не так уж часто замечала у себя сентиментальность и наивность, но в данном случае приукрашенное флером красоты и благородства определение ей нравилось больше. Причина была простая: у ее замысла должны были отсутствовать признаки эксперимента. Опыт всегда можно прервать, он либо удается, либо нет, у Регины же пути назад не было, ей не приходилось рассчитывать на то, что она попросту махнет на все рукой. Вместе с созданием семьи она взваливала на себя бремя ответственности, людей нельзя было расшвыривать то туда, то сюда.

Теперь, когда встревоженная Регина вспоминала, как начиналась ее семья, в ее гудевшей голове не умещалось сознание, что сюда вот-вот явится толпа разъяренных людей, готовых растоптать все то, что рождено ценой душевных мук, сомнений и унижений.

Приняв тогда бесповоротное решение в пользу своего рискованного плана, Регина прежде всего должна была найти главу для своей будущей семьи.

Женщины и раньше хитростью заманивали мужчин в капкан, но Регине предстояло идти напрямик, для кружных путей и игры в кошки-мышки у нее не было ни времени, ни желания. К тому же притворство было чуждо ее натуре, и вообще она считала заигрывание изжившим себя манерничаньем. Если обстановка хоть в какой-то мере допускала откровенность, то это следовало использовать в полной мере.

Видимо, частые прогулки Регины в окрестностях «Крокодила» стали казаться странными, и обеспокоенный Антс Пампель однажды под вечер подошел к ней и спросил:

— С домом что-нибудь? Ремонт нужен или что?

— Нет, — покачала головой Регина.

Антс Пампель, сам того не желая, зашагал рядом с Региной, то и дело оглядываясь назад, весь в напряжении, будто ждал, что на него обрушится грубый окрик или хохот.

Безлюдная проселочная улица выходила на пустырь, куда жители поселка, гнувшие спины на собственных огородах, не заглядывали, разве что дети гоняли здесь иногда в футбол. Регина и Пампель забрели в заброшенный парк, где никто не протоптал и тропки. Возможно, сюда приходили только в ночь под Иванов день, чтобы жечь старые автопокрышки, сидеть под деревьями и пускать по кругу бутылку — как принято повсюду. Вполне вероятно, что в этот праздник белых ночей девушки заманивали захмелевших парней подальше в лес, под предлогом поиска все того же извечного и недосягаемого цветка папоротника.

Осторожно, чтобы Пампель с испугу не сбежал, Регина принялась расспрашивать его. Она поинтересовалась подробностями жизни в поселке, а затем помаленьку стала переходить от общих рассуждений к личности Антса.

В числе прочего Регина узнала, что родители Антса живы, что сестер и братьев у него нет и детей тоже — свободный во всех отношениях человек, как это принято считать в обиходе. Регина не стала донимать Пампеля рассуждениями о том, что человек погряз в рутине и скован собственными слабостями, полностью подчинен им — пускай общение идет на обыденном уровне.

Регину поразило, что Пампель отвечал на вопросы без уверток, как-то покорно — ей самой никогда не хотелось говорить о себе. Видимо, Пампель решил, что Регина расспрашивает его просто так, лишь бы не молчать, жизнь каждого человека в поселке и без того на виду у всех, и таиться нет смысла. Непосредственность Пампеля, впоследствии оказавшаяся мнимой, в тот раз ободрила Регину и помогла ей освободиться от каких-то внутренних преград. Пампель производил в общем-то благоприятное впечатление, терпимый пьяница, которому Регина без смущения отважилась поведать о собственной жизни. Она также могла заявить, что вполне свободна и ни с кем не связана. Разговор оказался во всех отношениях деловым и спокойным, само собой получилось так, что два человека примерно одного возраста сравнили свое положение на данный момент и нашли много общего.

У обоих в равной мере хватило терпения выслушать собеседника, и возникавшие временами паузы ни того, ни другого не сковывали, дескать, разве нам больше не о чем говорить?

— Все подходит, мы могли бы пожениться, — сказала Регина, остановив на собеседнике спокойный серьезный взгляд.

Пампель бросил только что прикуренную сигарету, втоптал ее каблуком в землю и весь пошел пятнами. Он свел брови, словно хотел, чтобы на лбу возникла глубокомысленная морщина.

Было заметно, что оторопевший Антс подыскивал подходящие слова, но, не найдя их, с гневом выпалил:

— Ну, знаете!

Регина достала из кармана носовой платок, но тут же поняла, что стыдливых слез не будет. Не имело смысла притворяться стеснительной барышней, чье сердце заходится в ожидании исполнения великих надежд либо их крушения.

Регине понравилось, что Пампель рассердился. Из этого можно было заключить, что он еще не до конца пропил свое мужское достоинство.

Она чувствовала, что должна пристойно закруглить этот неловкий разговор.

— Пожалуй, я не так уж страшна, — пробормотала Регина и подумала: пусть Пампель принимает ее слова как хочет, посчитает ли он их относящимися к ее поведению или внешности — все равно. Конечно, сказанное прозвучало не очень-то остроумно, но откуда женщинам черпать опыт сватовства? Мужчинам в старину на помощь приходили сваты — может, в наши дни должны бы действовать сватьи?

Регина расхохоталась.

Напряжение сошло с лица Пампеля.

— Шутки шутками, — сказал он. Достав новую сигарету, сунул ее в уголок рта.

— Шутка в том, что шутки не было, — отозвалась Регина.

— Мне не раз приходилось попадать в глупое положение, с меня хватит, — отразил он натиск Регины.

— В одиночку жить тоскливо, — примирительно вздохнула Регина.

— А я на свою жизнь никому не жалуюсь, — ответил Пампель и отодвинулся от Регины.

— Да и я не жаловалась. Вот только вам.

Таким образом, почти невольно Регина признала этого алкаша чуть ли не единственным близким человеком, которому можно доверить свои печали.

Антс Пампель прислонился к дереву, уставился в светлое весеннее небо и через некоторое время буркнул:

— До чего же бабы обнаглели. Просто жуть берет.

— Верно, — согласилась Регина. — А что им еще остается?

Позднее, уже дома, оцепенение рассеялось — или, может, недавнее безразличие Регины было лишь оболочкой для невероятного внутреннего напряжения? Во всяком случае, в тот вечер она испытывала отвращение к самой себе, ей не хотелось еще раз оказаться в подобной дикой ситуации.

ВСКОРЕ РЕГИНА ЗАМЕТИЛА, ЧТО НАЧИНАЕТ ВХОДИТЬ В ПОСЕЛКОВЫЙ АНТУРАЖ. Знакомых становилось все больше, людям, видимо, скучно, когда и поздороваться не с кем. Чем беднее событиями жизнь, тем больше, как правило, говорят о мелочах, а когда болтаешь о пустяках, то не возникает и особой отчужденности к собеседнику. Вот и Регину тут и там втягивали в разговоры, непринужденная болтовня повсюду сопровождала людей в их повседневных хлопотах. Однажды продавщица продуктового магазина обратилась к Регине по-немецки, и они тут же оживленно разговорились. Регина подумала, что неплохо бы использовать интеллектуальные ресурсы жителей поселка в учебных целях, и продавщица Марта согласилась принять участие в уроке разговорного немецкого языка.

Дети, уставшие за зиму от сидения за партами, зажглись идеей Регины, а так как в современной школе, дабы сохранить хорошие отношения, приходится считаться друг с другом — одними приказами да запретами можно и дров наломать, то Регина пообещала ученикам не ставить оценок на этом уроке.

В тот день, когда Регина со своими учениками явилась к Марте, в безлюдном, как правило, магазине было полно женщин. Они отступили от прилавка, и Регина поняла, что необычный урок привлек зрителей, словно спектакль. Дети встали в очередь и, к радости Регины, громким и четким голосом и, естественно, по-немецки стали спрашивать то, что хотели купить.

Марта оседлала любимого конька, она буквально светилась, без устали справлялась у каждого ученика, как поживают его родители, ободряла маленьких покупателей и проворно подавала требуемый товар. Время от времени она делала вид, что не может прочесть мелко напечатанную на упаковке цену, просила учеников продиктовать цифры. Марта действовала великолепно, у Регины не было нужды вмешиваться.

Естественно, что среди собравшихся в магазине взрослых перевес был на стороне мам и бабушек, и все они жаждали, чтобы их отпрыски, или преемники, выступали по возможности в роли позначительней. Детям, старательно говорившим по-немецки, совали в карман деньги, только что отошедшие от прилавка ребятишки снова становились в очередь, а родительские сумки тяжелели от покупок. Вошедшие в азарт дети на этот раз вовсе не мечтали о конце урока.

Потом Регине на протяжении некоторого времени не давали отойти от магазина, недавние зрители все подходили, чтобы поблагодарить учительницу и пожать ей руку. И опять у Регины прибавилось знакомых. У крыльца магазина возникло нечто вроде родительского собрания, не было только той тягостной официальной атмосферы, которая обычно сопровождает подобные мероприятия. Отношения складывались столь сердечные, что Регина невольно подумала: уж не оказался ли открытый урок легкомысленной затеей? Могут подумать, что она гоняется за дешевой славой.

И все же Регина направилась домой с легким сердцем, мысли, угнетавшие ее в последнее время, куда-то улетучились.

Открыв калитку, она увидела неожиданную картину.

На крыльце сидел Антс Пампель и почесывал за ухом собачку.

Пес не кинулся навстречу Регине и, понимая свое предательское поведение, виновато смотрел на хозяйку.

— Я согласен, — объявил Антс Пампель. — Только у меня много условий.

Регина готова была громко застонать. Этот пьянчужка еще ставит условия) Катись он к дьяволу! Ему бы все-таки следовало понимать, что там, в парке, Регина просто неудачно пошутила. Смириться с этим типом? Прожить свою жизнь, постоянно ощущая душевный дискомфорт!

Регина почувствовала, что ей хочется сесть и дать отдых ногам, ничто другое в данный момент ее не интересовало. Она огляделась, куда бы сесть, и поняла, что проявляла бессовестное равнодушие к своим владениям. Удобного уголка для отдыха попросту не было. Ну конечно же — только работа; сад и огород постоянно требовали ухода, у ее предшественников не было времени рассиживаться — неужели и она сама станет такой же? Будет тоже ползать на коленках между кустов и грядок!

Негодование Регины все росло.

Антс Пампель принес от сарая чурбак и помятое ведро, пристроил их возле стены дома, на солнце, и обмахнул рукавом колоду, чтобы Регина могла сесть. Самому ему под зад сошло перевернутое ведро.

Теперь бы им обоим еще в руки по кружке пива, и все это могло бы сойти за филиал «Крокодила», с отвращением подумала Регина, но все же опустилась на чурбак.

Ей стало жаль себя, наверное, именно так, от всей души, сочувствуют себе старые люди, — значит, прошла и ее молодость. Уставшие от жизни, с измотанными нервами люди уже не в состоянии относиться к окружающему легко. Ладно, попыталась Регина взять себя в руки. Она сама по неразумности своей вызвала духов, теперь ей придется, по крайней мере, выслушать Пампеля.

— Говорите, — сдержав вздох, сказала Регина.

— Свадьбы мы устраивать не будем. Блюда с мясом, миски со студнем и длинные скамьи мне противны.

Смотри-ка! Регина оживилась. Это любопытно! Чистейшей воды эстонец — и, однако, отвергает обжорство!

— Не возражаю, — буркнула Регина.

— Регистрация должна пройти тайно, можно поехать в район, чтобы провести любопытных.

Регина оторопела. Что за человек этот Пампель? Выходит, у него даже имеются какие-то принципы! Невероятно!

— Согласна, — сказала Регина.

— После женитьбы я попробую пожить в этом доме, если совместная жизнь мне не понравится, вернусь в свою халупу. Свободу так просто из рук не упускают, я мосты сжигать не собираюсь.

Надо же, как высоко он себя ценит. Вот так штука! Может, у этого пьянчужки объявятся еще какие-нибудь любопытные комплексы?

— Ладно! — усмехнулась Регина уже повеселее.

— Ну и не терпится вам замуж, коли такие сговорчивые! — удивился Антс Пампель.

— У меня тоже будет несколько условий, — заявила Регина и подумала, что вот доиграют они с Пампелем эту игру и потом вместе посмеются. Будет когда-нибудь приятно вспомнить: выдался однажды веселый вечерок.

— Послушаем, — согласился Пампель и похлопал собаку.

— Я не могу позволить, чтобы обо мне пошли всякие сомнительные разговоры. Я собираюсь и дальше работать в школе. Так что придется попридержать язык в компании дружков по кружке.

— Болтовня — это дело бабское.

— И еще: если хотите пить, то знайте меру. Под заборами я вас искать не стану. Не выношу также скандалов и не собираюсь сметать битую посуду.

Антс Пампель присвистнул.

Собака навострила уши, будто и ее удивили слова Регины.

— Это условие приемлемо?

— Ну что ж, — протянул Антс Пампель. — Так что — сразу составим договор и скрепим подписью? — насмешливо спросил он.

В голове у Регины загудело. Как просто было строить планы создания будущей семьи! Теперь, когда дело завертелось, ей хотелось вскочить и очертя голову убежать в лес. Прочь отсюда! Прочь!

И все же Регина осталась сидеть на месте. Солнце, видимо, размягчило кости, казалось, ей и шагу не сделать. Зато бодро вскочил Антс Пампель, ногой отшвырнул помятое ведро, словно по команде, зрачки его глаз сузились до размера песчинок — пусть никто не пытается заглядывать ему в душу! — и он протянул руку..

Регина не шевельнулась. Антс Пампель нагнулся и губами коснулся пальцев своей будущей жены.

Ты гляди, кажется, признание в любви, удивилась Регина.

— Необычная ты особа, — перейдя на «ты», выразил свою благосклонность Пампель.

Ох и хлебну я с ним горя, печально подумала Регина. Итак, с этой минуты я начинаю формировать рутину семейной жизни, чтобы со временем стать ее рабой. Во имя чего? Конечно же ради будущих детей. Чтобы, достигнув райских врат, можно было заявить: я страдала, как все женщины, и оставила на земле своих потомков. Дайте мне теперь отдохнуть в райских кущах под сенью крапивы.

Как и всякий современный человек, Регина была напичкана поверхностными сведениями по психологии и медицине. С особым пристрастием она читала все, что касалось генетики. Нахватанного доставало как раз для того, чтобы подогревать свои страхи. Регину страшили всевозможные отмеченные наукой отклонения, которым подвержены люди. Как и другие, она уже давно поняла, что изучение повелителя природы — человека — находится пока чуть ли не в зачаточном состоянии, от стадии эксперимента ушли недалеко. Эпоха подведения результатов должна была наступить в туманном будущем.

В свете этого Регина могла и себя представить безымянным исследователем и утешаться сознанием того, что она тоже пытается дополнить картину мира и проводит своеобразный эксперимент. Мало ли что вклад ее окажется лишь микроскопической пылинкой где-то у подножия груды знании, накопленных дисциплинами, изучающими человека и его существование. И хотя она не смела поддаваться сомнениям и упадническим настроениям, она все же могла примириться и с той печальной мыслью, что в случае крушения ее замысла будет доказана неприемлемость выбранного ею пути. Предшествующие поколения мостят дорогу последующим — и так далее.

Возможно, Регина со временем стала слишком доверять статистике. Было жутко читать, что столько-то и столько процентов способных к деторождению женщин остаются одинокими, что их коэффициент по отношению к холостым мужчинам довольно высок. Регину и многие тысячи подобных ей женщин исключали из активной жизни. Однако любой индивид эгоистичен, он не желает оставаться никому не нужным изгоем. Статистика беспристрастна, не предоставляет альтернативы — ее приходилось находить самому, чтобы перебраться в более уважаемую категорию. Вот Регина и решилась перелезть через неимоверно высокую стену — как иначе объяснить то, что она не схватила метлу и не шуганула Антса Пампеля за ворота!

И вновь Регина поймала себя на том, что пытается оправдать в собственных глазах свое поведение. Она так же находилась в тисках предубеждений, как и те, чьи предрассудки презирала.

Ладно, первый шаг сделан, будут совершены и последующие. На попятный уже не пойдешь. Регина могла утешиться мыслью, что только отважные способны прожить свою жизнь достойно, не задаваясь вопросом, а какова цена усилий.

В тот день, когда они полушутя сговорились с Антсом Пампелем, Регина не думала о том, почему он хочет устроить свадьбу тайком и без свидетелей.

Странное поведение Пампеля заинтересовало ее гораздо позже, когда они поехали на автобусе в райцентр, чтобы расписаться. Они молча сидели рядом, с виду самые обычные пассажиры, может, лишь одеты чуть праздничнее, чем когда в поселке ходили в магазин или на почту. У Регины не было с собой даже цветов — пусть все будет скрыто и не привлекает внимания, пусть будет выполнено условие Пампеля. Это лишь излучающие счастье молодые пары жаждут восхищенных взоров — смотрите и завидуйте! На них и глядят во все глаза, думая при этом: и я была когда-то такой же, только волшебная пора проносится быстро. Пускай вступающие в новую жизнь и впрямь верят в свою исключительность и воображают, что навсегда останутся недосягаемыми для будней. И хотя Регина не считала свадебную церемонию сколь-нибудь существенной, все же в душу вползла чисто женская обида: почему одно из самых главных событий ее жизни должно пройти столь бесцветно? К тому же вызывало тревогу поведение Пампеля. Оно никак не вязалось с мужчиной такого типа. Подобные ему примитивы, у которых за долгие годы под воздействием алкоголя ослаблены сдерживающие центры, должны бы похваляться перед другими своими успехами. Ныне без конца говорят о росте материального благополучия, тезис этот стал краеугольным камнем жизни — так почему же Пампель не стремится похвастаться хотя бы тем, что одним махом вырвался из убогой компании своих собутыльников и вышел в люди. Собутыльники позеленели бы от зависти.

Почему Пампель не гордится столь выгодной сделкой? Кто еще из его дружков смог возвыситься до положения хозяина в столь добротном доме?

По старому доброму обычаю ценится и образование; Регина была уверена, что у других выпивох в поселке не было дипломированных жен. Пампелю впору в пляс пускаться. Где-нибудь за углом, в кругу своих собутыльников, ему бы в самый раз петушиться да похваляться, что в него без ума влюбилась молодая бабенка, бросила к его ногам дом и диплом. Мол, что вы на это скажете?

Регину беспокоило то, что Пампель не соответствовал меркам, подходящим к людям подобного рода. Было как-то боязно, будто ее провели за нос.

В действительности Регине следовало благодарить судьбу, что она избавилась от забот о свадебном угощении. Гости, поначалу такие робкие, вскоре напьются, начнут шуметь — попробуй тогда отделаться от них по-хорошему! Тоже мне удовольствие: выпихивать сперва за дверь нализавшихся гостей, а потом волочь свежеиспеченного муженька но лестнице в спальню. Трясясь в автобусе по дороге в район, Регина думала, каким образом легче всего затащить на второй этаж пьяного в стельку мужа: то ли взвалив его на спину так, чтобы носки ботинок цеплялись за ступеньки, или, наоборот, пусть по лестнице громыхают каблуки?

Регина, естественно, не знала, ломают ли голову над подобными проблемами и другие невесты в последние часы своей свободы.

Процедура регистрации прошла гладко. Поскольку они с Пампелем явились без свиты, то брачному конвейеру задали более скорый ход — еще одна пара с плеч долой! За дверями нетерпеливо переминались с ноги на ногу настоящие невесты: шуршали белые шелка, на головах фаты и венцы, в руках букеты. Настоящие женихи были в черных костюмах, у каждого под зардевшимся от волнения подбородком красовался галстук-бабочка. Вокруг виновников торжества теснились возбужденные родственники и знакомые; затянутые в праздничные платья будущие тещи и свекрови еще до того, как войти в зал, были готовы пустить слезу умиления.

ВЕРНУВШИСЬ ПОСЛЕ РЕГИСТРАЦИИ ДОМОЙ, Регина не позволила новоявленному супругу бить баклуши. Для слабого человека праздные моменты наиболее опасны, греховные мысли сами собой лезут в голову — по случаю знаменательного дня Пампель мог бы запить.

Регина вручила Антсу свадебный подарок — до отказа набитый рюкзак, который стоял в углу передней. Она посоветовала ему не начинать тут же разбирать содержимое вещмешка — палатку и надувные матрацы. Все прочее необходимое было уложено в рюкзаке Регины, корзина с едой уже стояла в подвале, и молодая объявила, что они немедленно отправляются в свадебное путешествие.

— Куда? — испугался Пампель.

— Куда глаза глядят, — бросила Регина. — Зашагаем, а там видно будет, куда дорога выведет. Думаю, найдем какую-нибудь лесную поляну, чтобы поставить палатку. А если не понравится, то поедем в Монако или на Канарские острова.

В спальне Пампеля поджидала походная одежда. Регина решила охомутать своего муженька, чтобы, по крайней мере на первых порах, отвести от дома беды и напасти. Так что Пампелю не пришлось побывать на старой квартире, чтобы сменить там свадебный костюм на более простой наряд — кто знает, какие сумасбродные мысли могут прийти ему в голову по дороге. Кедами Пампель остался недоволен, мол, обувка велика — начал было противиться давлению. Но запасы в доме были неисчерпаемы, Регина отыскала в шкафу шерстяные носки, и теперь бедняга мог быть уверен, что долгая дорога не натрудит его ноги.

Больше поворчать у Пампеля не нашлось повода, дождевого облачка и того не сыскать было на небе. Солнце сияло, теплый ветерок шелестел в верхушках деревьев, ничто не могло помешать идущим в поход на выходные дни людям.

Дом заперли на замок. Собаку взяли с собой, чтобы не голодала целых два дня.

Лишь выйдя из поселка на лесную тропку, Регина избавилась от внутреннего напряжения. До сих пор все шло хорошо. Она боялась, что, может, Пампель все же сказал собутыльникам о предстоящей свадьбе. Милое дело, если в дверь постучит какой-нибудь выпивоха с пучком осыпающихся красных лилий в руке и с бутылкой согревшейся в кармане брюк водки. Молодоженам было бы неловко дать первому гостю от ворот поворот. И пьяница — человек, у него тоже есть чувство собственного достоинства, иначе бы Регина не вышла за Пампеля.

Появись совершенно чужие люди, Регина не смогла бы радоваться и притворяться гостеприимной. Потом пьяный Пампель стал бы ее упрекать: ты не уважаешь моих друзей, значит, и меня ни во что не ставишь. И тут же в молодой семье появилась бы трещина.

На одной из лесных полян Регина заметила, что Пампель — следовало бы и в мыслях приучить себя называть его Антсом — готов рухнуть под тяжестью рюкзака. Он волочил ноги и без конца вытирал лоб. Гордость не позволяла ему признаться в усталости. Ничего не поделаешь, современной женщине, по крайней мере физически, положено быть слабее мужчины, и Регина заявила плетущемуся следом Антсу, что у нее подвело живот да и ноги заплетаются.

Регина расстелила на мху салфетку, разложила еду и пригласила бродившего поодаль мужа на свадебный пир. Лицо Антса расплылось в широкой улыбке, так как Регина достала из корзины бутылку темного пива. Ловким движением Антс сорвал о край пня пробку с бутылки и уже собрался было влить ее в себя, как вдруг вспомнил, что женатому человеку положено считаться с супругой, и спросил:

— Может, тоже хочешь?

— Нет, это для тебя, — радушно ответила Регина.

Стопка ломтей хлеба убывала. Купленная в скудно снабжаемом продовольственном магазине Марты банка самых заурядных рыбных консервов была с аппетитом опустошена, таким же образом улетучились ломтики сыра и испеченные ко дню свадьбы пирожки с морковкой.

Пампель смахнул с губ пивную пену, развалился на мху и с признательностью произнес:

— А ты хорошо готовишь.

Регина скромно улыбнулась. Насмешки в его словах она не допускала, Антс, похоже, был не слишком требователен.

Регину обрадовало дружелюбие Пампеля — вот бы и дальше над ними витать духу уживчивости!

Семейные отношения с поразительной легкостью накапливают электрические заряды, Регина, во всяком случае, надеялась даже малейшие молнии заземлять по возможности в момент их появления. Если бы только суметь! Она ведь никогда не была замужем, у нее отсутствовал как положительный, так и отрицательный опыт. Удобное оправдание на тот случай, когда уже поздно, — мол, боком вышло, ошиблась, недостало опыта.

Одни благие намерения не помогли, в первый же день замужества Регина совершила непростительную ошибку.

— Антс, — обратилась она к мужу, отдыхавшему на моховой подстилке. — Может, зайдем сегодня к твоим родителям? Было бы прилично представить им свою жену. А то еще обидятся: невесту не показал и на свадьбу не пригласил. Потом и внукам будут говорить об этом.

Антс приподнялся и сел, лицо его помрачнело.

— А пошли они к лешему, — выругался он и посмотрел на свет пустую бутылку.

Естественно, Регину заинтересовало, почему у Антса испорчены отношения с родителями, но она благоразумно подавила свое любопытство. Вовремя поняла, что было бы глупо на одну промашку громоздить другую.

— Пусть будет по-твоему.

В тот день они действительно поступали так, как хотел Антс. Скатерть была убрана, усталость отступила, и Антс принял на себя обязанности проводника. Он, естественно, знал округу гораздо лучше Регины. Он провел жену через болото на берег тихого заросшего озера, там оказался чудесный пригорок. Задолго до ночи они поставили палатку, надули матрацы, уселись в сумерках у костра и стали жарить на шампурах сардельки. Заботливая жена достала мужу еще одну бутылку пива и не мешала ему болтать о чем только вздумается. Регина с интересом слушала о рыбалке, о бешеной енотовидной собаке, о лосе, преградившем посреди поселка путь автобусу, и пыталась понять, что это, собственно, за человек, за которого она вышла замуж.

Молодожены просидели у костра до полуночи. Пес спал возле ног Антса, белая летняя ночь обвела пригорок полоской тумана.

В СВОЕ ВРЕМЯ ГЕРТА ПОМОГЛА РЕГИНЕ УСТРОИТЬ ЖИЗНЬ и считала и впредь своим долгом вмешиваться в дела соседки.

Через несколько дней после свадьбы Регины Герта вернулась из очередной поездки в город. Как всегда, она с пользой и вдохновением провела время. Прежде всего театры — гастрольные представления, просто восхитительно! — и концертные залы, но Герту привлекали и выставки; не обошла она вниманием и кафе, да и знакомых не забыла. Переполненная впечатлениями, Герта пригласила Регину вечерком к себе.

Регина надеялась, что соседка и не догадывается о случившемся, а посему ей, Регине, достанется роль слушательницы. Герта любила пересказывать содержание восхитивших ее спектаклей. О плохих постановках и бесталанных исполнителях Герта обычно не распространялась, как знаток она просто не ходила на слабые спектакли. Если все же такая оплошность случалась, то Герта предпочитала молчать. Ей было стыдно признаться, что бездари ее провели и она оказалась вынужденной несколько часов проерзать в кресле. Уйти до конца представления было неловко, к тому же Герте хотелось непременно узнать: неужто возможно, что спектакль не доставит ни капельки удовольствия.

Но на этот раз Герта взяла быка за рога, и Регина поняла, что у нее нет еще настоящего понятия о поселковых нравах. С подробностью очевидицы Герта описала Регину и Антса, которые в спортивных костюмах, с рюкзаками за спиной размашистым шагом направлялись в сторону леса. Торопились, словно беглецы. Герта со снисхождением допускала, что совершать походы полезно для здоровья, а компания при этом и не особенно важна. Однако ее беспокоило другое, она призвала Регину к ответу:

— Почему Пампель живет у вас?

— Он мой законный супруг, — хладнокровно ответила Регина.

Тут Регина смогла убедиться, что любовь к театру не прошла для Герты бесследно.

Старая учительница, чья выдержка за десятки лет была проверена всевозможными проказниками, вдруг потеряла самообладание. Она широко, до треска в суставах, развела руками, охнула, встала, опять с маху плюхнулась на стул — из складок темной юбки, казалось, взлетела пыль — и тут же снова вскочила на ноги. Затем она забегала по комнате, прикладывая к глазам носовой платок и зачем-то теребя мочку уха. В конце представления она громко всхлипнула, опустилась навзничь на диван и угасающим голосом произнесла:

— Дай мне холодной воды.

Почему-то Герта перешла на «ты», может, хотела этим подчеркнуть, что считает Регину как бы своим ребенком.

Выпив маленькими глотками стакан воды, Герта на удивление быстро пришла в себя. У Регины не оставалось сомнений, что состоявшийся только что спектакль был далеко не произвольным. Мастера без подготовки не рождаются, и сыгранная Гертой трагическая сценка была явно из любительского спектакля.

— Вы же сами весной расхваливали Антса, говорили, что он на все руки мастер, вот и мне пришлась по душе его деловитость, — с невинным видом сказала Регина.

— Ты пошутила надо мной, не так ли? — вздохнула Герта, и подбородок ее на всякий случай дрогнул, жалким видом своим она как бы призывала Регину к порядку.

— Сущая правда, я могу показать паспорт со штампом.

— Ну что ж, кто не совершает ошибок, — покорно кивнула Герта. Однако она не собиралась смиряться с подлостью судьбы. Вдруг Герта оживилась и поспешила поделиться с Региной пришедшей в голову мыслью: — В наше время просто развестись!

— Я собираюсь быть верной женой, — усмехнулась Регина.

— Ничего, скоро подашь заявление, — предрекла Герта. — Какой смысл портить себе жизнь? Смотри не опоздай. Ужасно, если помехой станет ребенок.

— А что, разве один Пампель временами попивает? — выступила Регина в защиту мужа.

— Молодая интеллигентная женщина! Учительница! Нет, этот тип не пара тебе. Твоя покойная тетя, того гляди, в гробу перевернется.

— Мир праху ее. Но выбора у меня не было, мужья получше на дороге не валяются. Мои сверстники давно расхватаны другими женщинами, — объяснила Регина свой поступок. — Слава богу, хоть один пьянчужка-холостяк остался в «Крокодиле» без присмотра.

— Холостяк! — звонко воскликнула Герта. — Ты же ничего о нем не знаешь!

Герта вошла в азарт и весь вечер рассказывала про Антса разные истории — одна похлеще другой.

И у Регины опять нашлись основания костить себя потом на чем свет стоит. Сойтись, не зная ничего друг про друга, могут только желторотые юнцы и девчонки, те, у кого еще молоко на губах не обсохло. В то же время было несправедливо винить себя в легкомыслии. Если бы Регина исходила из собственного богатого жизненного опыта, она бы вообще отвергла любую заманчивую возможность выйти замуж: ведь по-настоящему добродетельных мужчин не бывает. Да и женщин тоже. Положа руку на сердце Регина могла утверждать, что она не очень-то и стремилась ворошить прошлое Антса. Решающий шаг она сделала по велению разума и под давлением обстоятельств, чтобы выполнить свою жизненную программу.

Взвесив еще раз все происшедшее, Регина начала освобождаться от подавленности, вызванной повествованием Герты, — воздушных замков Регина не строила, а то, чего нет, — рухнуть не может. Герта напрасно тратила энергию на свое красноречие. Несмотря ни на что, Антс Пампель подходил на ту роль, которую ему отвела в семье Регина. Возможно, он способен был выполнять свое назначение даже лучше, чем она себе могла представить. Во всяком случае, то, что она теперь узнала о Пампеле, поможет ей в будущем умерить чувство собственной вины. Чем большее душевное отчуждение Регина сумеет вызвать в себе по отношению к законному супругу, тем лучше. Она и не предполагала, что обязана будет слиться с Пампелем в единое целое. Нагляделись мы на этих соединенных пылкой любовью супругов, которые вскоре друг другу надоедали, и уже никогда затем с лица этих ворковавших прежде голубков не сходило великое разочарование.

Как все-таки утешительно, что даже эталоны счастья не способны устоять перед ржавчиной времени.

От Пампеля Регина требовала совсем немногого: пусть ведет себя терпимо и жену ни в чем не подозревает. Регина не терпела слежки и сама не собиралась укорять Антса. Не делай никогда другим того, чего не желаешь испытать сама. Прекрасная мудрость! Если же Антс по какому-нибудь поводу вдруг станет мелочным, то Регина — благодаря полученной от Герты информации — найдет лекарство, чтобы усмирить мужа. В семейной жизни, как и на войне, приходится думать о стратегии и о повседневной тактике, безоружным глупо вступать в сражение.

Разве не гадким она была человеком? Так думала Регина теперь, спустя годы, когда всем своим существом поняла, что приближается крах и семья ее будет разрушена.

В свое время, создавая семью, она с уверенностью военачальника, не сомневающегося в победе, старалась использовать во имя своей цели все обстоятельства.

ВРЕМЯ НЕ ОСТАНАВЛИВАЯСЬ ТЕКЛО В ПЕСОЧНЫХ ЧАСАХ ЖИЗНИ, и Регина вынуждена была торопиться. Вошедшие ныне в моду совещания, семинары, конференции и симпозиумы были только на руку ее замыслам. Средства передвижения без конца доставляли людей из города в город, участники заседаний собирались в залах, чтобы рассесться по рядам и уставиться на трибуну. Под прикрытием ставшей системой практики разъездов можно было без долгих объяснений и подозрений отлучиться из дома. Прислали приглашение — значит, надо ехать. Снова усядемся вместе и заведем говорильню, чтобы не отстать от стремительного полета времени. Регину смешило, даже как-то щекотало то, что она обязана кому-то докладывать, куда и зачем едет. Давным-давно она ни перед кем не отчитывалась в своих действиях, поскольку рано отвыкла от семейного послушания. Она многословно докладывала Пампелю о целях своей поездки в город и думала при этом о старых девах, которые еще и потому боятся выходить замуж, что совершенно не желают считаться с другим человеком. Завоеванная самостоятельность настолько полюбилась женщинам, что они даже не замечали, как, предпочитая всему на свете собственные интересы, каменели сами.

Независимость — какой это жалкий мираж! А псевдосемья? Приспособившись к среде, состоящей из представителей своего же пола, люди проглатывают и оскорбления, веря, что женские глупости благороднее мужских.

Оставаясь в полной независимости от других, Регина не могла бы осуществить свои замыслы.

В планах Регины Пампель оставался на первых порах совершенно посторонней личностью, носящей наименование законного супруга.

Регина знала, что наиболее существенными были участие и помощь Мари, на которую она рассчитывала. Без этого смелые планы пошли бы насмарку.

Мари обрадовалась встрече. За это время она успела освободиться от ненавистной писанины под рукой участкового врача и вернуться к настоящей работе — операционной сестры в больнице. Теперь она снова была при деле.

Прежде Регина считала Мари некрасивой, сейчас она вдруг увидела свою расцветшую подругу в новом свете. Широкобедрая, с покатыми плечами Мари казалась гармоничной, и ее самоуверенное спокойствие вселяло чувство, что Мари попала в среду нервно суетящихся современных людей из какой-то давно минувшей эпохи. Даже близорукий взгляд прекрасно сочетался со всем обликом Мари: она видела лишь то, что происходило в непосредственной близости от нее — грохочущий и мечущийся мир оставался вне ее сознания. И тайны, доверенные ей, тоже должны были оседать в пределах того же ограниченного круга. У Регины возникло ощущение, что у Мари имеется свое, более чистое и светлое воздушное пространство, отделенное от остальной атмосферы невидимым куполом.

Теперь, задним числом, Регине впору посмеяться над собой, она, безусловно, сознательно настроила тогда свой угол зрения таким образом, чтобы узреть в Мари некую крепость.

У Мари слезы навернулись на глаза, когда она услышала о замужестве Регины. Нет, у нее не было причин хулить Пампеля, она ведь впервые слышала о существовании этого человека. Просто Мари любила торжества, а тут ее не пригласили на свадьбу. Ей хотелось веселиться с детской непосредственностью, но на этот раз она лишилась такой прекрасной возможности. Мари с жаром принялась рассказывать, какие славные игры можно было бы организовать на свадьбе. Прялки, колоды, куклы, нитки и иголки — ее приводили в восторг псевдоэтнографические обычаи, которые нынче под видом старинных обрядов вводятся в обиход.

Мари разочаровалась, услышав, что Регина вообще гостей не приглашала. Она хлопнула в ладоши и заявила, что отгулять можно и задним числом.

Регине пришлось поднапрячься, чтобы вернуть Мари к более серьезному разговору. Она терпеливо принялась объяснять подруге сложности своего замужества.

— Пьяница? Опустившийся человек? — с ужасом воскликнула Мари и выпучила глаза. — Как же ты решилась выйти за такого?

— Мне хотелось создать семью.

— Боже упаси! От детей пьяницы добра не жди.

— Это я знаю.

Мари сникла под тяжестью свалившихся на нее известий. Ее ясная подкупольная сфера с шумом обрушилась, и Мари запричитала о бедах современной жизни.

— Не вздумай заиметь детей от пьяницы, — предупредила она. — Это страшный риск. И без того сколько уродов рождается. Их выхаживают, душу в теле сохраняют — но что это будут за люди? Качественный уровень населения все падает, и виновата в этом водка.

— Я собираюсь рожать здоровых и крепких детей.

— Ну, знаешь, — Мари с жалостью посмотрела на Регину. — Я просто обязана охладить тебя, чтобы ты поставила крест на своих планах. В некоторых случаях вообще следовало бы так запугивать людей, чтобы у них волосы вставали дыбом. Прежде всего надо бы в законодательном порядке запретить жениться хроническим алкоголикам. Большинство их детей рождаются или мертвыми, или с пороками. Чем больше пьют, тем больше слабоумных потомков, хотя все знают, что дебилов или кретинов вылечить невозможно. Я не понимаю, чего мы стыдимся, почему криком не кричим: будь вы хоть какие хорошие и разумные, но если случится, что в пьяном виде зачали ребенка, значит, вы совершили преступление! Есть вещи, которые людям нужно вдалбливать в голову, мы же сохраняем непозволительную деликатность во всем, что касается интимной сферы. Многие ли знают, что ребенок наследует от пьяного папаши в первую очередь патологическую генетическую информацию, которую невозможно впоследствии изменить. А поскольку мы не вмешиваемся, то содействуем возникновению целых династий алкоголиков: потомство пьяницы зачастую состоит из новых потенциальных пьяниц или же дети каким-то иным образом расплачиваются за грехи родителей. Если бы не водка, то не знаю, откуда бы взялось столько ипохондриков, меланхоликов, самоубийц или просто тупых и умственно отсталых людей. Кто собирается заиметь ребенка от алкоголика или просто пьяного, тот делает свой вклад в увеличение дефективного генетического фонда. Хоть это и звучит абстрактно, однако смысл простой: неполноценный ребенок — это прежде всего трагедия матери, убогий потомок будет до конца дней висеть у нее камнем на шее.

Мари на одном дыхании прочла свою лекцию. Регину поразило, что Мари болеет сердцем за весь мир. Регина и не подумала бы, что Мари, виртуоз по части уколов, старается еще и мыслить по-государственному.

— Я тебя огорчила? — чуть погодя спросила Мари, не глядя на Регину.

— Ничуть, — засмеялась Регина.

— А что здесь смешного? — возмутилась Мари.

— Меня смешит, как меняются времена и люди. Если говорить по большому счету, то предлагаемое нам всеобщее образование довольно поверхностно, наши знания будто на конвейере штампуются, но настолько-то наш интеллект все же успели отточить, что мы пытаемся ориентироваться в сложностях современных явлений и даже выводы делать стараемся. Если бы наши покойные бабушки услышали сейчас твою речь, они бы схватились за голову и застонали бы, мол, что за кошмары говорит эта женщина. Ребенок — дар божий, и если ему случается родиться с изъяном, то на это воля всевышнего.

— Оно конечно, — согласилась Мари. — Ужасно говорить о таких вещах. Словно уже нельзя и порадоваться чужому счастью. Сразу начинаешь думать о всяких опасностях. Куда проще было бы, как и встарь, во всем полагаться на судьбу.

Мари села рядом с Региной, обняла ее за плечи и проговорила:

— Я от всей души рада, что ты вышла замуж. У нас, у старых дев, видов на это — что кот наплакал. Тебе все же повезло.

Регина не стала рассказывать Мари, что она сама женила на себе упиравшегося Антса Пампеля и нарушила таким образом его прежнюю уютную жизнь. Унизительные детали не стоили упоминания.

— Будет все же вернее, если ты на первых порах не станешь заводить от него детей, — еще раз повторила Мари. — Лучше положись на будущее. Когда твой муж бросит пить, то через пару лет у вас могут родиться здоровые дети.

— Я не могу жить надеждами. Время ради меня не остановится, а я делаюсь все старее. Да и не верю, что смогу полностью отвадить его от бутылки.

— Имей в виду, ребенок не скаковая лошадь, поставил — и вдруг сорвешь куш.

— Я и не собираюсь рисковать. Я же сказала, что хочу иметь здоровых и крепких детей.

— Откуда в тебе эта уверенность? Впрочем, это беда большинства старых дев. Собственно, и ты еще живешь в прошлом.

— Послушай, я тебе все расскажу.

— Что именно? — Мари насторожилась.

— Любое начало трудное, — колебалась Регина. Она знала, что в следующее мгновение переступит границу приличий. Регина сделала выбор. Обратного пути не было. Все равно она не сможет без помощи Мари осуществить свои планы.

В ТОТ РОКОВОЙ МИГ Регина вдохнула полной грудью, прежде чем сказала:

— Видишь ли, Мари, переливание крови делают, и это никого не пугает. А почему бы женщине, чтобы получить ребенка, не воспользоваться помощью посторонних мужчин?

— Не пори чушь!

— Что же в этом невозможного?

— Насобираешь со всего света в подол детей и, подобно кукушке, подсадишь их в гнездо Пампелю. Зачем тогда этот пьянчужка тебе вообще понадобился?

— Детям нужна нормальная семья. После войны целые поколения выросли без отцов, так почему же и сегодня детям страдать от безотцовщины?

— Ты совсем обнаглела, — выпалила Мари.

— Меня подстегивают обстоятельства, — холодно ответила Регина. — Мне не хотелось прожить свою жизнь среднестатистической старой девой, предпочитаю быть матерью семейства, ничего более остроумного я не смогла придумать.

— Ты и меня с ума сведешь, — расплакалась Мари.

Регина оставила Мари лить слезы, пошла на кухню, налила в стакан воды, всыпала туда две ложки сахарного песку, размешала, — она уже набралась опыта с Гертой, — и дала Мари выпить.

Мари с отвращением пила сладкую воду, она давилась, словно жидкость не шла в горло.

— Бросаешь вызов судьбе? — Мари не хотела верить словам Регины.

— Да, я отдаю себе отчет в своих намерениях. Поверь, не легко претворить это в жизнь.

— Я бы ни за что не смогла, — качая головой и вытирая покрасневшие глаза, промолвила Мари.

— Иногда мне и самой кажется, что не смогу.

— Ты должна будешь договариваться с отцами своих будущих детей, — пробормотала Мари. — Это мерзко.

— Ни в коем случае! Они не должны знать, зачем они на самом деле нужны мне.

— Словом, невинные любовные утехи, цель которых известна только тебе?

— Да.

— И знать буду одна лишь я? — Мари была поражена доверием Регины.

— Да. Я на тебя надеюсь и нуждаюсь в твоей помощи.

— Чем же я могу тут помочь?

— Ты поможешь мне раздобыть сведения об отцах моих будущих детей.

Мари лишилась дара речи.

— Диспансерные карточки в известной степени засекречены, посторонний, во всяком случае, оттуда информации не получит, — выговорила Регина и на мгновение умолкла, чтобы подобрать более точные слова. — У тебя в каждом лечебном учреждении есть знакомые сестры. Я дам тебе фамилию, и ты проверишь в психбольнице, не состоит ли данный человек на учете с какой-нибудь наследственной психической болезнью или, может, лечился в наркологии. — Регина постучала себя по голове. — По крайней мере, здесь у папочек должен быть полный порядок.

— Ты собираешься впутаться в поистине грандиозную аферу, — охнула Мари.

— Всегда были мужчины, у которых по белу свету разбросаны случайные дети; почему бы не допустить, что могут быть случайные отцы, о существовании которых дети понятия не имеют?

— А ты не находишь, что поступаешь подло по отношению к своему мужу?

— Это с его стороны было подло стать пьяницей и пропить свои возможности.

— В медицине проводятся эксперименты с морскими свинками и крысами, а ты хочешь проводить опыты с людьми.

— В современном цивилизованном мире, где постоянно загрязняются как вода, так и воздух, идет непрекращающийся эксперимент над здоровьем человечества. Это нас особо не пугает, поскольку мы знаем, что альтернативы нет, — не смутилась Регина.

— Не отвлекайся от темы.

— Ладно, — согласилась Регина, — у меня есть и другие доводы. При нынешней мании разводов дети в случае очередного брака одного из родителей попадают в семью к неродному отцу или матери, и это считается вполне нормальным. Я убеждена, что смена родителя оставляет в душе ребенка след, который никогда не исчезнет. Только об этом никто не думает.

— В таком случае никто никого не обманывает. Жестокая правда, с которой со временем свыкаются.

— Хорошо, а какой бы вариант ты мне предложила? — поинтересовалась Регина.

— В Соединенных Штатах практикуется гетеронимное оплодотворение.

— Пошла ты к черту со своими Штатами, где все возможно, — отмахнулась Регина.

— Может, и у нас где-нибудь применяют этот способ, — предположила Мари.

— Покорно благодарю! — воскликнула Регина. — Напишу куда следует заявление, соберу резолюции, прежде всего возьму подпись у своего законного супруга, а последнюю в профкоме, после чего, словно корова, отправлюсь на пункт искусственного осеменения!

— Не похабничай, — попросила Мари.

— Прошу прощения, — буркнула Регина. — В конце концов, ни один способ не может быть сам по себе плох для тех, у кого нет иного выбора.

— А может, у тебя собственный генетический код настолько скверный, что не оставляет надежды даже от самого лучшего мужчины родить здоровых и крепких детей, — ринулась в новое наступление Мари.

Это было почти прямое попадание. Мари — потрясающий человек, подумала Регина. Чувство жалости и жалящий язык у нее слиты воедино.

— Да, сказала Регина. — С моей генетикой дела и впрямь туманные. Отец погиб на фронте совсем молодым, так что ни одна серьезная болезнь еще не успела себя проявить. Измученная мать умерла от инфекционной болезни, и из этого тоже нельзя сделать никаких далеко идущих выводов. Перед замужеством я проверилась: сердце, легкие, почки и печень функционируют нормально. Естественно, это еще ни о чем не говорит. И группа крови определена, к счастью, я не отношусь к тем пятнадцати процентам людей, у которых отрицательный резус-фактор.

Мари расхохоталась.

— Что здесь смешного? — возмутилась Регина.

— Наши прабабки отличались плодовитостью, у каждой, считай, по десять детей держались за подол, они не рассуждали, а действовали.

— Теперь еще давай споем, как матушка люльку несла на покос, — сострила Регина.

— И кого же ты выбрала в отцы своему первому ребенку?

— Так не откажешь в помощи? — с облегчением спросила Регина.

— Могу попробовать, — нерешительно пробормотала Мари. — Смотри сама не передумай. Хорошенькое дело, младенец в люльке — и тут же топчется хмельной от счастья и водки Пампель. Неподходящая среда для ребенка. Ему не место там, где буянят пьянчуги, бьют посуду и колотят любимую женушку. Ребенок даже с исключительной генетикой может в таких условиях стать слабонервным. Карапуз ищет у отца защиты и поддержки, а получает тумаки.

— Ты права, Мари. К счастью, Пампель пьяница смирный, наклюкается и посапывает себе в углу. Алкоголь действует на него тормозяще. Со своей стороны, я тоже стараюсь сдерживать его — может, удастся довести до нормы его страсть к выпивке. Тем более что он еще не самый закоренелый алкоголик, у которого дрожат руки и ноги. Там, возле «Крокодила», собираются и такие типы, которые и на ногах не стоят, лица у них постоянно в синяках, брови рассечены. А дорвутся до кружки, так от блаженства в штаны пускают. Врачи говорят, что у таких печени вовсе уже нет. И вместо двух почек в лучшем случае действует всего четверть. Эти опустившиеся подонки клянчат у прохожих копейки, выпрашивают у знакомых стеклотару, чтобы как-то собрать денег на очередную бутылку.

— Твой Антс может пойти по той же дорожке. Смотри, вернешься и увидишь, как забулдыги да шлюхи пируют в твоем доме, все кругом загажено. Собачонку насадили на шампур и зажарили.

Регина попыталась усмехнуться.

— Подумай хорошенько, прежде чем, как фанатик, плодить семью. Поверь мне, тебе еще не одну стену проламывать придется. Что от тебя останется?

— Да не убеждай ты меня, я уже все решила.

— Ну ладно, — вздохнула Мари. — Так о ком я должна добыть сведения?

Регина медлила с ответом. Она представила себе, как когда-нибудь, спустя годы, взглянет на своего красивого и умного первенца и, возможно, с радостью, а может, и с душевной болью вспомнит об этом мгновении.

Совсем не обязательно, что данный момент окажется переломным. Кто знает, будет ли вообще у Ээро настроение переспать с ней. Она преспокойно может назвать Мари его имя, ведь еще неизвестно, сработает ли придуманная ею система. К тому же биологические механизмы не подчиняются воле человека, следует считаться и с возможностью осечки. В таком случае придется все повторить через месяц.

Регина назвала Мари фамилию Ээро и год его рождения.

— На три года старше тебя, — деловито заметила Мари.

Других мыслей и ассоциаций это имя у нее не вызвало.

— А почему именно он? — все же поинтересовалась она.

— В его пользу многое говорит. В свое время мы учились в одном институте, он на физкультурном факультете. Теперь работает тренером по плаванию. Абсолютный трезвенник. Правда, не знаю, то ли это реакция на бывшее пьянство, то ли присущее с детства качество. Обычно всевозможные фанатики вызывают определенное сомнение, сверхпорядочность оказывается порой аномалией.

— Вот видишь, как трудно выбрать стоящего! — воскликнула Мари.

— В последний раз я видела его минувшей осенью. Он остановил меня на улице, мы пошли в кафе поболтать. Он только что развелся с женой. Вероятно, пока еще не успел обзавестись новой. Думаю, он не откажется от небольшого приключения.

— Почему он развелся? Не говорил об этом? — допытывалась Мари.

— Конечно, говорил. Нынешние мужчины любят потрепаться. Причины, по-моему, были нелепыми, я от души повеселилась. Видимо, именно такая реакция и была ему необходима, чтобы поскорей избавиться от своей истории, навязчиво засевшей в голове. Странные конфликты способны завести людей в тупик, но полагаю, что и я не смогла бы вынести эту его страсть к живности. Человека, привыкшего жить в бетонной коробке, тревожит, когда вокруг него скребутся какие-то существа; рядом с тобой, в твоем же доме, течет еще какая-то на удивление деятельная жизнь. Ээро признался — жена не раз христом-богом молила, чтобы не приносил он домой этих мерзких крыс. Однако Ээро не способен был преодолеть свою страсть, его будто магнитом тянуло к зоомагазину. Стоило ему войти туда, как рука его, казалось, сама тянулась взять какое-нибудь трепещущее и вырывающееся существо, отнести домой и в очередной раз довести жену до истерики. Лишь аквариумы и рыбки поначалу не раздражали ее. Но Ээро решил, что рыбкам не хватает кислорода, и поставил более мощный насос. Для пущей верности он просверлил в оконной раме отверстие и просунул туда конец резинового шланга — рыбкам надо создать человеческие условия, пусть у них будет свежего воздуха вдосталь. С тех пор жена спала, заткнув уши ватой, и пыталась свыкнуться с шумом. Хуже стало, когда Ээро купил хомяков. Добрая душа его не позволяла все время держать их в стеклянном сосуде, он думал, что бедные животные страдают от гиподинамии. Проворные грызуны успевали за время коротких прогулок причинить невероятное множество неприятностей. Один из хомячков забрался к жене в сумочку и прогрыз паспорт. Тут нервы у нее не выдержали, и она истерически разрыдалась. На этот раз Ээро сумел успокоить ее, пообещав, что ни одного животного в ближайшем будущем покупать не станет.

Он сдержал слово, хотя по-прежнему ходил в зоомагазин, однако ограничивался лишь тем, что покупал рыбкам корм. Однажды в продажу поступил необыкновенный товар, комариные личинки, для рыб это все равно что комбикорм для скота. Ээро купил внушительную порцию, чтобы его гуппи и скаляриям хватило бы лакомства на долгое время.

Как-то ночью Ээро проснулся от хлопков. Жена стояла посреди комнаты и била комаров. Слезы катились у нее из глаз, одной рукой она расчесывала комариные укусы, а другой пришлепывала гадких насекомых. Ээро здорово опешил, он прикрыл глаза и притворился спящим. Вдруг в квартире стало непривычно тихо. Ээро сперва даже не понял, в чем дело, а когда догадался, было уже поздно. Жена опоражнивала в унитаз последний аквариум.

Мари немного подумала и сказала:

— Я бы стерпела эту живность, только бы змей в дом не приносил.

— Видишь, порой для развода бывает достаточно и комаров.

— А кое-кто и пьяниц подбирает, — съязвила Мари.

— И чего только не бывает на свете, — поддакнула Регина.

СЕЙЧАС РЕГИНА БОЯЛАСЬ ЭЭРО ТОЧНО ТАК ЖЕ, КАК И ОСТАЛЬНЫХ, кто под началом Мари должны были заявиться сюда сводить с ней счеты.

Проснувшись в тот раз утром у Ээро, Регина подумала: наверное, я сделала правильный выбор. Умиротворенность вошла в нее где-то на грани пробуждения. Возникло ощущение, будто она плавно, на гребне волны, опустилась на солнечный берег; за спиной сияние синей ночи, под боком ярко-желтый песок, который, когда она касалась его пальцами, издавал тихий звон. Регина снова закрыла глаза, чтобы продлить блаженный миг. Ей не хотелось, проснувшись, как обычно, тут же вскакивать с постели, быстро одеваться и снова куда-то бежать. В эту минуту никакие силы, никакой грохот, никакое чрезвычайное происшествие не смогли бы привлечь ее внимание, наверное, даже пронзительный вой сирены не оторвал бы ее от подушки. Ей хотелось как можно дольше испытывать это приятное ощущение: ничего реального или осязаемого нет. Окружающее неопределенно, где-то поблизости могли находиться стены, однако с таким же успехом мог быть и лес или дюны или вовсе нечто, не имеющее названия.

Дремотное состояние словно бы закутало ее во что-то очень мягкое, и Регина поняла, что ей совершенно не интересно, где пребывает Ээро — спит ли на другом краю кровати или полеживает в ванне и читает газету. До этого человека ей больше не было дела, Регина знала, что навсегда прошел тот первый и последний раз, когда они были вместе. Ей было бы в тягость даже выслушивать от него любые приятные слова — пусть он дарит в будущем кому угодно свои нежности, она не желала о нем больше ничего знать. Пусть осядет в памяти всего одно впечатление, хоть и поверхностное, тем лучше, ни в каких дополнениях Регина не нуждалась. Подсознательно она боялась глубже узнать его, так как не хотела уносить с собой никаких страхов и сомнений. Следовало жить надеждами, что от Ээро родится ребенок, который придет в жизнь с романтической окрыленностью, переливающейся, как ночная синева, и Регина сможет до конца дней своих ощущать радость, что правильно выбрала своему ребенку отца.

Пробудившись, Регина стала невольно вспоминать обрывки вчерашних разговоров. Она разматывала произнесенные фразы, будто бахрому, которую надо распутать и расправить.

Самостоятельность суждений Ээро произвела на Регину приятное впечатление; немногие умели оставаться самими собой и сохранять спокойствие, когда другие вокруг из кожи вон лезут. Люди ищут оправдания своему существованию, несутся наперегонки со временем, в ушах свист, дыхание перехвачено, недостает времени глянуть ни налево, ни направо, они не в состоянии остановиться, чтобы с улыбкой просеять сквозь пальцы песок минувшего.

Регина погрузилась в дремоту, они с Ээро стояли на краю бассейна, и щербатые плитки щекотали подошвы. Откуда-то доносились мелодичные звуки, напоминавшие колокольный перезвон. Они вскрикнули и вниз головой бросились в воду. Долго плавали рядом, не испытывая ни малейшей усталости. Регина не думала о том, что в какой-то момент рука ее должна коснуться стенки бассейна, а может, бетонная ванна потеряла свои очертания, края расплылись, вода разлилась по пойме, образовалось безбрежное озеро; они плыли, оставляя за собой пенистый след.

Регина как бы поднялась над поверхностью, все более отдалялась от сна, однако все еще удерживалась от возвращения к реальности. В представлении своем она еще раз ухватилась за те же самые концы спутанных и поблескивавших шелковых нитей бахромы, наслаждаясь спокойствием, исходящим от обрывочных фраз Ээро.

— Я считаю, — говорил Ээро, — что человек не должен поднимать планку все выше, стремясь любой ценой преодолеть ее. Опыт будет куда богаче, если идти по жизни не спеша и наслаждаться каждым шагом. Нравственное самосовершенствование и развитие тела — два мощных параллельных направления, они все равно что рельсы под колесами, которые не позволяют человеку отклоняться в сторону; он всегда может чувствовать себя уверенно. Угнетенное состояние чаще всего испытывают те, кто сами это состояние ищут.

Слова Ээро вызвали у Регины иллюзию, что она отдохнула и бодра. Забылось напряжение последних дней, ушли из памяти мучительные переговоры с Мари. Сомнения Регины Мари дополнила, со своей стороны, новыми, затем пожаловалась, что выполнение просьбы подруги потребовало от нее огромных усилий.

Слова Ээро были подобны шороху теплого летнего дождя, они действовали освежающе. Слушая его, Регина мельком подумала, что напрасно было искать фамилию этого человека в картотеке желтого дома.

Они гуляли с Ээро по берегу моря и бродили по сумеречным аллеям векового парка. Регина легко ступала рядом с Ээро, исполненная в душе благодарности, что у нее ничего не спрашивают, что она может молчать. Даже чувство стыда улетучилось, она забыла, что всего часа через два собирается использовать этого человека в своих интересах. Планы, программы, устремленность к каким-то намеченным целям — вся эта рациональная дребедень не сочеталась с каким-то удивительным излучением сумеречной ночи. Ээро говорил тихо, задумчиво, будто сам с собой, и тем не менее его слова как бы смывали с Регины грязь.

— Я никогда не стремился к тому, чтобы дети, которых я тренирую, стали знаменитостями, достигли вершины славы и чтобы отблеск этой славы пал на меня. Зачем человеку ударяться головой в потолок? Потом приходится скрывать непроходящие шишки под шапкой, которую натягивают глубоко на глаза, чтобы злоба и разочарование не опаляли окружающих. Я против того, чтобы обращать тщеславие в болезненную страсть. От престижных проблем лишь у примитивов голова болит. Пускай человек ощущает радость от собственных способностей, пусть не позволяет себе поддаваться взлетам и падениям настолько, чтобы они стали для него роковыми. Когда соревнуются мои воспитанники, то я не хвалю победителей, а подбадриваю более слабых: ты отдал борьбе все и можешь быть доволен собой. Коллеги иногда смеются надо мной, но мне это как с гуся вода. С какой стати лепить несчастных людей, которые, толкаясь, будут наивно идти к крушению своих иллюзий? Человек должен в своих действиях находить удовлетворение, вот я и внушаю детям: наслаждайтесь легкостью собственного тела, совершенством движений, чувствуйте удовольствие от сознания, что способны не уставать. Умейте ценить целебную и живительную истину: я никому не завидую! Мной часто бывают недовольны, меня упрекают и пытаются переделать. Возражение мое простое: я стараюсь воспитывать уравновешенных людей, а не карьеристов-неврастеников. Мне говорят, что я ращу маменькиных сынков, поскольку я не прививаю детям воли к борьбе и мужества, и что, применяя столь ошибочную методику, ни одного чемпиона не выпестуешь. Может, они и правы. Возможно, сегодня, в эпоху рекордомании, мне следовало бы заниматься как раз теми детьми, которые сейчас, как неперспективные, отброшены в сторону. Но для них не предусмотрено пространства для действия. Во всяком случае, стоять на своих ногах достойнее, чем балансировать в первом ряду, выпихивая соперника в небытие или давая выпихнуть туда самого себя.

Слушая рассуждения Ээро, Регина не вникала в них настолько, чтобы составить свое отношение. Она просто поняла, что люди, которые нашли себя в жизни, большая редкость. Все только ищут да ищут, пока с тревогой не обнаруживают, что отпущенное время на исходе.

Ээро и не нуждался в мнении Регины, он в себе не сомневался, не ждал, чтобы она поддакивала. Да и так ли уж важны собственные точки зрения в этом быстро текущем и меняющемся мире? У Регины хватало жизненного опыта, чтобы сознавать, насколько притягательна терпимость: значительные истины не плавают, как мусор, на поверхности, их нелегко поймать.

Медленно рассеивался сон в то утро, наконец Регина пробудилась настолько, что стала невольно прислушиваться к звукам в квартире. Ээро явно где-то притаился, потому что, кроме монотонного и далекого уличного шума, до слуха ничего не доносилось.

Регина встала, шлепая босыми ногами по полу, прошлась по квартире — Ээро нигде не было. На кухонный стол была выставлена кофемолка, и Регина поняла, что Ээро отправился в магазин за сливками.

Оно и лучше, что можно было действовать в одиночестве — принять душ, одеться, навести красоту. К приходу Ээро она должна выглядеть свежей и бодрой, затем они попьют кофе, Регина найдет в расписании подходящий автобус — программа выполнена, ей хотелось домой.

Регина привела себя в порядок и теперь, уже стуча каблуками, принялась расхаживать по квартире — что-то раздражало ее. Затем она увидела, что птичья клетка накрыта темным платком. Регина сняла его, дав канарейкам возможность порадоваться наступлению дня.

Квартира тут же наполнилась щебетом.

— ПОЛУЧИЛА, ЧТО ХОТЕЛА, — это было первое, что сказала Герта, когда Регина явилась домой. От слов соседки Регина буквально окаменела. Господи, неужели в этом насыщенном информацией постылом мире уже не осталось места никаким тайнам? — Ты такая бледная, тебе нездоровится? — сочувственно спросила Герта. — Совещание утомило? Что там говорили?

— Да как всегда, — пробормотала Регина. — Извечные проблемы. Недостаточная эффективность нынешней системы воспитания, отрицательное влияние процентомании на учащихся. Замкнутый круг: сами завышают оценки и сами же на это жалуются. Делают хорошую мину при плохой игре.

Видимо, цвет лица Регины пришел в норму, потому что Герта снова вернулась к первоначальному разговору и повторила:

— Получила, что хотела. Все эти дни Пампель таскался в «Крокодил». Тебе надо было посадить его на цепь, как собаку.

Герта язвила, раньше этого за ней не замечалось.

— Я боялась худшего, — безразлично проговорила Регина. — Думала, что в мое отсутствие в доме открылся филиал кабака, все перебито и по углам нагажено. А тут, гляди, даже дверь не сорвана, висит себе на петлях.

Герта сжала губы, вокруг рта возникла презрительная складка. Не такой уж она деликатный человек, подумала Регина, скоро совсем склеротиком станет.

Регину огорчило, что Герта изменила свое отношение к Пампелю. Пока пьяница живет сам по себе, к нему относятся терпимо. Ведь так славно, исполнясь добродушия, изумляться: хоть и опустившийся человек, а смотри, с каким усердием вскапывает землю! На пьянчужку смотрят почти как на обезьяну, которая иногда ведет себя по-человечески: просто чудо — соображает ведь! Женившись на Регине, Пампель вторгся в среду людей достойных, и этого ему не могли простить. В глазах других он сразу словно бы превратился в еще более безнравственного и грязного типа. Регина поняла: если у нее у самой теперь что-то пойдет не так, виноватым все равно сочтут Пампеля. Картина мира становится более четкой, когда найден козел отпущения.

Возможно, мысли Регины были неверными и несправедливыми?

Или она сама стала недотрогой?

Видимо, ее подсознательно задевало, что она как бы все еще колеблется между прежним и теперешним образом жизни, не сумев полностью приспособиться к новой ситуации. Противоречия в ней самой не исчезали. Наведавшись через полгода в город, Регина со смятением заметила, что в чем-то уже успела стать провинциалкой, и в то же время она все еще не могла привыкнуть к жизни в поселке. Такое состояние тревожило, город представлялся чужим, а поселок к сердцу так и не прирос. Ломка рутины оказалась делом более сложным, чем можно было ожидать, обновление образа мыслей оставалось процессом мучительным.

Раньше Регина считала естественным, что в обществе Тийта или какого-нибудь другого мужчины она время от времени появляется у дверей баров и кафе. В последний свой приезд, гуляя вечерами по городу, Регина то и дело останавливалась и как дурочка глядела на толпившихся перед увеселительными заведениями людей. И чувствовала, что к лицу приливает краска стыда: и как только они могут там стоять, глядя с мольбой через стекло на швейцара, точно на Петра у райских врат! Зачем они себя унижают? Какое чудо и великолепие они надеются найти по ту сторону дверей? Отчего им хочется оказаться среди незнакомых людей, сидеть в накуренном помещении, которое до отказа заставлено столиками — из-за тесноты даже спинки стульев готовы сцепиться друг с другом. Почему люди стали стремиться к безликому и изматывающему нервы окружению? Какую радость доставляют бесцеремонные или тупые взгляды — возможно, в них ищут собственное отражение? Или грохочущая музыка действует на них как наркотик и они получают мазохистское наслаждение, когда наваливаются лавиной звуки в сотню децибел и заглушают ритм сердца?

Оглядывая толпившихся за дверьми людей, Регина думала: бездомность становится характерной чертой образа жизни. Конечно, она не имеет в виду, будто у кого-то из них нет крыши над головой. Но им почему-то неуютно в своем заполненном всеми удобствами микромире. Каким же холодным и казенным должно казаться им собственное жилье, если они стремятся убегать оттуда как можно чаще. Видимо, этим нетерпеливо переминавшимся с ноги на ногу людям даже собственная кровать представляется постылым и навязанным ложем, подобно жесткой скамье в зале ожидания на вокзале. Иначе отчего они за полночь терпят бессвязную речь чужих людей?

Однажды Тийт сказал:

— Я пригласил бы тебя к себе, если бы смог надеть на свою мамочку намордник.

Регину, приехавшую после долгого перерыва в город, ошеломляла текущая по улицам масса. Прожив сама многие годы среди сутолоки и толчеи, всегда сосредоточенно спеша с одной улицы на другую, она словно бы и не заметила того момента, когда их тихий город превратился в стольный град, хотя и не самый большой.

Находясь в городе, Регина не могла полностью вытеснить из головы Антса Пампеля. Она с особым интересом наблюдала за пьяницами, которые осаждали винные магазины и пивные ларьки. Посмеиваясь над собой, Регина обратила внимание, что она уже умеет классифицировать пьянчужек. Почерпнутый у «Крокодила» опыт не пропал даром. К тому же она могла считать себя специалистом еще и потому, что была женой выпивохи. Раньше она считала всех пьяниц просто асоциальными элементами. Теперь же Регина научилась отличать безнадежных алкоголиков от случайных пьянчужек, которые, чтобы развеять скуку жизни — а таких людей невозможно загнать в обществе Герты в театр, — хватались за бутылку и, к радости своих приятелей, немного сумасбродили. Среди них, подобно теням, скользили и вовсе своеобразные личности, которые, казалось, все время испуганно вглядываются в самих себя, они словно отказывались верить тому, что уже давно вытолкнуты из круга близких, да и вообще людей. Такого рода пьяницы никак не могли смириться с фактом, что никому ни до кого нет дела.

Наблюдая за этими типами, похожими чем-то на растрепанных призраков, Регина с нежностью думала об Антсе Пампеле и о собаке. Даже неловко, что ее в равной степени заботили как человек, так и животное. В ней все сильнее укоренялось сознание: я их к себе привязала и теперь отвечаю за них. Неважно, что она поставила в один ряд человека и собаку — кто не любит животных, тот не сможет понять и себе подобных. Столь простые параллели нужны для того, чтобы можно было снова воспринимать мир во всей его непосредственности. Регина не могла забыть, как при ее отъезде собака привстала за воротами и в ее глазах были необъяснимое смятение и мольба: ты ведь не бросишь меня? Когда Регина гуляла по городу, в ее воображении то и дело вставал и Антс Пампель, который смотрел на нее тем же преданным и доверчивым взглядом. Он так же понуро стоял за воротами рядом с собакой и старался глядеть мимо Регины, и все же в нем ощущалось внутреннее напряжение. Удивительно, что за время недолгого супружества между ними успели возникнуть какие-то необъяснимые связи. Непривычно: тебя провожают в дорогу и ждут твоего возвращения.

Эти странные мысли были вызваны упреками Герты. Регине уже трудно было разобраться в себе. Это раньше, когда она была человеком прозрачным как стекло, просвечивающим насквозь, ей было легко анализировать свои поступки и чувства. Прежняя Регина не стала бы жалеть пьянчугу Пампеля и тем более каких-то незнакомых типов возле винных лавок и пивнушек в городе — этакие отбросы человечества, все на одно лицо. Душа болела из-за оставшегося дома Пампеля, ведь она хладнокровно отправилась в город, чтобы изменить мужу и заиметь от чужого человека ребенка, который после рождения будет носить фамилию обманутого супруга. Безнравственность Регины не умещалась даже в ее собственном сознании. К сожалению, тут не до благородства — по крайней мере теперь, когда она приступила к созданию семьи.

Регину подташнивало. Она не знала, то ли это происходит из-за отвращения к самой себе, то ли является благоприятным физиологическим признаком. Она понятия не имела, когда начинаются подобные явления и всегда ли они сопутствуют известному состоянию.

А может, лоно пусто и Регине лишь грезится беременность. И во имя этого призрачного мерцания она готовится к предстоящей миссии, стараясь воспитать в себе способность понимать и прощать.

Или Регину окружили какие-то химеры? Может быть, она стала бесхребетной? Она всегда считала себя напористой и довольно самонадеянной. Человеческая натура все же не жидкость, которую можно перелить в какой угодно сосуд и придать ей этим новую форму.

Есть ли смысл жалеть Пампеля? Регине в устройстве ее жизни он нужен как косвенный, хотя и существенный фактор. Не надо его жалеть, его следует зажать в тиски, предварительно обмотав схваты чем-то мягким, чтобы он не ощутил давления.

Регина не забыла того, что рассказала Герта об Антсе Пампеле.

РЕГИНА НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ СОБИРАЛАСЬ С ДУХОМ, прежде чем решилась объявить войну привычкам Пампеля. Ее угнетало сознание, что этическая основа ее намерений не выдерживает критики. К Регине тоже была применима присказка: дай черту палец — отхватит всю руку. Встав однажды на путь нравственных преступлений, она как бы обязана была продолжать в том же духе. Временами ей казались благородными и достойными зависти те простодушные женщины, которые надеялись упреками наставить на путь праведный своих пьющих мужей или же слезы лили, дабы пробудить этим жалость в сердце пропойцы с осоловевшим взглядом. Во все времена женщины верили, что, добиваясь сочувствия, можно смягчить черствое сердце человека, жалость — залог победы. Не обращая внимания на бесконечную череду разочарований, женщины вновь и вновь уповают на свое примитивное оружие. Они не в состоянии отвергнуть эту ошибочную тактику, потому что отождествляют мужскую психику с собственным внутренним миром — если что-то потрясает их самих, то должно же это подействовать и на мужчину. Самые сильные душевные порывы у женщин порождены в большинстве случаев соучастием, проникаясь чужой болью, они пытаются собственной преданностью и сочувствием смягчить ее. Сами женщины больше всего нуждаются в защите, поэтому им и кажется естественным, что попавшего в беду надо оберегать — ведь и мужчины из того же теста сделаны; нельзя же еще сильнее огорчать и без того затюканного человека. Женщины не сознают, что от их причитаний и слез у мужчин с души воротит и те стараются избавиться от тошнотворного самочувствия, а ощутив свободу, совершают еще более тяжкие проступки, чем те, что вызвали слезы у женщин. Слезы жен — равно как и материнские увещевания — еще ни одного мужчину не заставили всерьез раскаяться и стать трезвенником и порядочным человеком.

Регина решила поступить иначе. Зуб за зуб! Хотя она и внушала себе желание идти в бой, было не так-то просто освободиться от внутреннего сопротивления. И все же она не имела права опускать руки: пусть ее намерения окажутся такими же нелепыми, как у других женщин, но она все равно обязана была испытать их на Антсе Пампеле.

Почему мужчины смеют играть на нервах у женщин? Мужчины давно скинули с себя всякую ответственность, они могут себе все позволить — даже убить себя. Случается, что на охоте подстреливают друг друга; захваченные рыболовной страстью, не обращают внимания на запреты, носятся по льду на машинах и нередко проваливаются; о том, что просто тонут под пьяную руку, и говорить не приходится, пусть там хоть десять детей и мать-старушка останутся без кормильца; если разгоряченному товарищу потребовалось освежиться, то он уже не сможет отказать себе в удовольствии лезть в воду где заблагорассудится.

Гнев в помощники не годился, Регина должна быть снисходительна.

Возможность выбора была исключена — в конце концов, можно осудить любое начинание, все зависит от того, с какого аспекта к нему подходить. Регина не могла допустить, чтобы над новорожденным склонялась бы пошатывающаяся фигура, от которой разит как из бочки.

До появления на свет нового гражданина оставалось еще много времени, однако Регина была не столь наивна, чтобы верить в скорую победу над привычками Пампеля.

Итак, долой сомнения и самобичевания!

Регина стала готовиться к наступлению.

Полем брани должна была стать угловая комната на втором этаже, та самая, назначения которой Регина не уловила, когда впервые после тетиной смерти посетила этот дом. В том неуютном помещении она тогда переночевала, надеясь во сне решить судьбу дома. Эту комнату она теперь с жаром принялась обставлять, новое занятие и потешало и забавляло Регину: комната должна была принять вид, который соответствовал бы распространенному ныне представлению об уюте. Пусть Антс Пампель войдет в эту комнату словно в рай, и пусть влекущая сила замызганного «Крокодила» покинет его.

За свою жизнь тетя накопила немало добра; роясь в шкафах, Регина обнаруживала все новые вещи, которые были заботливо сложены про запас. И зачем только тетя хранила, словно музейную ценность, все эти диванные подушки и коврики?

Регина заметила, что и в ней самой пробуждается поистине современный человек, который сперва создает уютное гнездышко, а затем начинает боготворить его навощенные полы да пушистые ковры — ходит по дому в носках, — иначе отчего бы ей доставляло удовольствие приводить в порядок комнату? Ах, какая прелесть: плотные гардины, мягкий свет, нежная музыка — влекущее тепло этого помещения должно было представляться для подобных Пампелю примитивных типов особенно желанным. Регина вытащила из стенных шкафов стопку картин: графические листы с городскими видами (свято хранили красоты отечества!) и неяркие акварели с цветами, явно подаренные по случаю новоселья и вполне годившиеся теперь для того, чтобы Пампель ими любовался.

Постепенно вид этой не имевшей назначения комнаты полностью изменился. Регина полагала, что именно так могли выглядеть третьеразрядные провинциальные бордели в Германии тридцатых годов.

Регина решила держать на замке это пошловатое помещение. Недоставало еще, чтобы случайно зашедший в дом человек угодил сюда, потом пойдут разговоры, до чего же уютно учительница обставила свой дом, просто чудо!

Однажды вечером Регина пригласила своего законного супруга в комнату на мансарде.

— Тут мы будем проводить досуг, — сказала она и прислушалась к интонации своего голоса: в нем не смела звучать издевка. — Я старалась сделать все так, чтобы тебе было здесь приятно отдохнуть и выпить бокал вина, естественно, если будет желание.

Регина наблюдала за Пампелем, надеясь увидеть довольную улыбку. Если голова у него хоть немного варит, он должен оценить старания Регины. Давно бы уже пора стать поразговорчивее. Если уж сошлись, то странный этот альянс надо бы облагородить приятным обхождением. Доброжелательность вполне может опираться и на примитивную основу.

Антс Пампель вовсе опешил, он осторожно перешагнул через ковер и ухватился за спинку кресла, будто боялся поскользнуться. Опустившись на краешек дивана, он подобрал ноги, потер ладонями колени и принялся разглядывать комнату. Он едва смог заставить себя выдавить слова признательности.

— Не стоило ради меня стараться.

Лишь теперь Регина начала догадываться, почему Пампеля до сих пор мучила необъяснимая и гнетущая скованность. Причиной тому, видимо, был какой-то необычный комплекс бездомного человека — до женитьбы Пампель снимал углы у одиноких стариков, которые хотели ощущать рядом живую душу. А в этом добротном и порядочном доме Пампель чувствовал себя временным жильцом и не мог взять в толк, почему его все еще терпят.

Регина обрадовалась, решив, что нашла ключ к внутренним барьерам Пампеля.

Она достала из шкафа бутылку, разлила вино по рюмкам, предложила мужу выпить, сама же едва пригубила. Наконец поймав взгляд Пампеля, она принялась терпеливо объяснять, какую роль играет дом в жизни человека.

— Имей в виду, — сказала она мужу, — я не останусь в этом доме, если ты задумаешь отсюда уйти. Дом утрачивает смысл, когда перестает быть семейным очагом. Дом лишь тогда обретает душу, когда люди вновь и вновь жаждут оказаться под его крышей, потому что находят здесь, в стенах дома, защиту и приют, — в этом случае каждый уголок начинает все больше связываться с каким-то воспоминанием. Когда же стараются уйти из дома, поскольку в нем неуютно, здание начинает обваливаться. У каждого дома свой характер. В общем-то все дома в какой-то мере начинают мстить человеку, если он относится к ним как к гостиничным номерам — лишь бы переночевать. Если дом перестают считать своим, то двери начинают скрипеть, оконные стекла дребезжать, замки ржавеют и в стенах появляются трещины; дом не терпит временных жильцов.

Регина говорила и вспоминала произнесенные в свое время наставления Герты.

— Дом — это еще и состояние, — заметил Пампель.

Регина поняла, что повела разговор правильно.

— В этом наша беда, — сказала она. — Народ, который всегда был вынужден жить стесненно, не может освободиться от прискорбной привычки все переводить на деньги. Если какие-то элементарные условия жизни в течение целых десятилетий не были чем-то само собой разумеющимся, то люди начинают придавать чрезмерное значение жилью, средствам передвижения и даже одежде. На основании того, есть они или нет, вводится некая вызывающая чувство неловкости шкала ценностей, и даже разумные люди опускаются до того, что выискивают повсюду нуворишей или разглагольствуют о предметах будничного обихода, пытаясь установить некие условные нормы, которые будто бы гарантируют положительный образ жизни.

Сосредоточенный вид Пампеля смешил Регину, однако она продолжала совершенно серьезно.

— У того, кто испытывает к дому излишнее почтение, к сожалению, складываются прохладные отношения со своим жильем, благоприятной атмосферы не возникает. О душевном равновесии и мечтать не приходится, если нет места, где человек может выговориться, не опасаясь при этом, что кто-то услышит слова, не предназначенные для чужих ушей. В своем доме человек должен иметь возможность и поплакать вволю и посмеяться так, чтобы ни у кого не было об этом и понятия. Дом — это, по сути, верный друг, стены никогда не станут тайком передавать кому-то семейные тайны. Поэтому я и хотела бы, чтобы свой дом ты ставил выше «Крокодила».

— Ты не запрещаешь мне здесь выпивать? — удивился Пампель.

— Об этом у нас был разговор еще до свадьбы, — усмехнулась Регина. — Я от своих слов не отказываюсь.

Регина знала: пьянице, чтобы захмелеть, достаточно малой дозы алкоголя. Антс Пампель после второй рюмки утратил всю свою робость и по-детски развеселился. Он принялся рассказывать о каком-то местном выпивохе, которого злая жена не пустила ночью домой. Мужика это не расстроило, неунывающий пройдоха забрался по лестнице на крышу и проник в дом через лаз трубочиста. Когда жена обнаружила в постели мужа, оставленного за дверью, она завопила так, что было слышно на другом конце поселка.

Регина уже знала эту историю и с грустью подумала, до чего же ограниченна здешняя жизнь: репертуар учительской во многом совпадал с репертуаром Пампеля. И все же она постаралась внимательно выслушать вовсю разговорившегося мужа, не забывая в нужных местах посмеяться. Про себя же удивлялась: надо же, какая это я прилежная жена пьяницы.

Глупая история, которую доверительно поведал Пампель, будто перед ним сидел какой-нибудь приятель из «Крокодила», разозлила Регину и придала ей смелости продолжить серию своих нравственных преступлений. Почему бы и ей не позволить себе какую-нибудь проказу?

Запал Пампеля иссяк, и Регина попросила мужа:

— Собака скреблась в дверь, на двор просится. Сделай одолжение, спустись вниз.

Пока Пампель громыхал в прихожей, Регина действовала по-знахарски и всыпала в рюмку мужа добрую порцию снотворного. Она еще днем растолкла в ступке таблетки — лекарство было получено из неиссякаемой домашней аптеки Мари.

Пампель протопал вверх по лестнице, на этот раз смело прошел по цветастому ковру, плюхнулся на диван и протянул руку, пальцы его схватили тоненькую ножку рюмки.

Вскоре он начал зевать так, что челюсти чуть судорогой не свело. Сонные глаза превратились в узкие щелочки. Антс что-то бурчал, возможно, в его затухающем сознании шевелилась еще какая-нибудь не рассказанная история, но ее начало ускользало. Регина помогла Пампелю встать и отвела его в спальню. Антс как мешок свалился на кровать и тут же засопел. Регина стащила с него одежду.

Уж не слишком ли сильной была порция снотворного?

В эту ночь встревоженная Регина не сомкнула глаз, она сторожила своего мужа.

Сердце болело, Регина проклинала себя за легкомыслие. Там, в конце концов, спал не просто случайный пьянчуга, а законный отец ее будущего ребенка.

УТРОМ РОЛИ ПОМЕНЯЛИСЬ! Регина не выспалась, голова у нее раскалывалась. А отоспавшийся Пампель не стыдился своего веселого настроения, с аппетитом уплетал бутерброды, отхлебывал большими глотками кофе, но и у него душа была не на месте. Вдруг он отодвинул чашку, потер пальцы, присмирел, как-то сжался, явно взвешивая, стоит ли задавать мучивший его вопрос. Но все же поборол робость и спросил:

— Сколько это я вечером выпил?

— Целую бутылку, — спокойно соврала Регина.

— Странно, — пробормотал Пампель. — Я почти ничего не помню.

Регина собралась с силами, улыбнулась приветливо, как бы воскрешая приятные воспоминания, и подтвердила:

— Мы неплохо провели время. Что за муж и жена мы были бы, если не поверяли бы друг другу свои мысли? Наконец ты все же стал мне хоть немного доверять.

— Чего я там намолол? — насторожился Пампель.

— Да рассказывал разные житейские истории, — ответила Регина.

— Напомни-ка, — попросил встревоженный Пампель. — Чудно, похмелья нет, а выпил столько, что ничего не помню.

— Ты рассказывал, например, о Лууле, которая работала когда-то лаборанткой на молокоприемном пункте.

Пампель выпучил глаза и потер небритый подбородок.

— А точнее?

— А, да с кем не бывало такого? — беззаботно кинула Регина.

— Чего это?

— Уж не захворал ли ты?

— Не знаю.

— Тебе не надо меня стыдиться, — подбодрила Регина мужа.

— Как так, — пробормотал Пампель, не понимая поведения жены.

— Не стоит обращать внимания на каждый пустяк, — успокоила его Регина.

— Да говори же, что за чепуху я напорол вчера.

— Почему чепуху? Ну что из того, что ты в свое время домогался внимания Лууле?

— Было дело, — неохотно согласился Пампель.

— Какой-то Рикс тоже за ней гонялся.

— Ну ясно, где же ослу выбрать между двумя стогами, — мрачно заявил Пампель.

— Именно возможность выбора и осложняет жизнь человека, — согласилась Регина.

Она отпивала маленькими глоточками кофе и чувствовала, что в голове постепенно проясняется. Лишь в затылке еще пульсировало так, будто зубцы шестеренки покрылись толстым слоем ржавчины. Несмотря ни на что, Регине надо было довести до конца эту мерзкую игру.

— Удаль красит человека, — похвалила Регина прошлые проделки своего мужа. Она прокашлялась, но осевший голос не зазвенел. — С твоей помощью и я, будто в окошко, заглянула в то летнее утро. И сейчас вижу, как все было. Ты подъехал с цистерной к молочному пункту, подсоединил шланг к торчавшей из стены муфте, и в этот момент во всей своей красе на крыльце появилась Лууле. Одним махом ты оказался рядом и потребовал, чтобы она послала ко всем чертям второго ухажера. Лууле надула губки, склонила голову набок и заявила, что никому не позволит вить из себя веревки. Ты, наверное, был под хмельком, иначе откуда бы взяться куражу…

— Всего бутылка пива, — буркнул Пампель.

— У тебя взыграла кровь, ты вскочил в кабину, включил скорость, цистерна рванула с места, шланг лопнул, и молоко хлынуло на землю. Столб пыли и молочная река отметили твой путь.

— Да, дорога была прилично полита молоком, — согласился Пампель.

— Вот видишь! Я ничего от себя не добавила! — воскликнула Регина. — Тебя на полгода лишили прав, а твои родители возместили убытки.

— Пошли они к черту! — вспылил Пампель и выскочил из кухни.

Регина осталась сидеть за столом, чтобы собраться с мыслями.

Чем все это кончится?

Процесс воспитания — это дорога в незнаемое, так говорят умные люди. Только кто кого воспитывает?

Регина считала, что услышанные от Герты истории — это ее козыри, но, направляя Пампеля, быть может, опасно ими пользоваться?

НЕСЧЕТНОЕ ЧИСЛО РАЗ сожалела Регина о том, что отказалась от беззаботной жизни старой девы. Ожидая первого ребенка, она частенько утешала себя: еще не поздно. Не упирайся, не убеждай себя, что возможности выбора до последнего исчерпаны. Соблазнительный путь к отступлению еще не был окончательно отрезан. Регина могла в любой час развестись с Пампелем и продать унаследованный от тетки дом, чтобы снова поселиться в городе. Пока время терпело, она даже прикидывала, не избавиться ли от ребенка.

Были моменты, когда она внушала себе: беги немедля! Брось этого мужика и отряхни с ног своих пыль этого мещанского поселка!

Мрачное настроение Регины имело свои причины. Той осенью дела в школе шли хуже обычного, она замечала вокруг себя массу раздражающих глупостей. Возможно, беременность сделала ее сверхчувствительной. Во всяком случае, она не в силах была всегда и в любой обстановке ладить с детьми, иногда ей хотелось больно оттрепать за волосы какого-нибудь шалуна. Почему дети могут безнаказанно доводить ее до бешенства, а она не смеет выплескивать на них свою вскипавшую злость! Обоюдная воинственность подливала масла в огонь, и Регина вовсю силилась восстановить дружеские отношения с учениками, чтобы избежать неприглядных скандалов. Любые шпильки приходилось тут же стараться забыть. Случайно она услышала, как коллеги посмеивались над ней: Регина-де по дороге домой заходит в «Крокодил» и за ручку уводит оттуда своего пьяницу. Регина внушила себе, что враждебность старых дев идет от чистой зависти: ни одного подобного Пампелю мужика, которого стоило бы еще подобрать, в поселке уже не осталось.

В ту осень и директор сумел попортить Регине настроение, во время какого-то пустячного спора он дошел до упреков. Сказал, что все же не годится проводить урок немецкого языка в магазине. Регина попросила объяснений, и директор припомнил давно минувшее: знание языка у Марты восходит еще к оккупационной поре, когда она якшалась с немецкими солдатами. О ее постыдном поведении помнят все старожилы поселка, и навряд ли престиж школы от этого выиграет, если проходить языковую практику у подобной женщины.

Огорошенная новостью, Регина в тот момент особенно остро затосковала по городу. Ей вновь захотелось жить среди людской массы, оставаться анонимной, жить потихоньку в сотах гигантского здания, где сосед не знает соседа и где никому не приходит в голову наклеивать на другого ярлыки.

Череда мрачных дней никак не кончалась. Пампель стал еще более замкнутым, видимо, его мучило, что он не помнит, чего он там наговорил Регине о своем прошлом. Правда, пить Пампель стал меньше. Как только на комбинате кончалась смена, он шел домой. Не забывал своих обязанностей и жарко натапливал печи. По вечерам сидел один на кухне, выпивал там бутылку пива и забирался пораньше спать. Регине казалось, что Пампель постоянно чем-то смущен. Очевидно, он также по-своему страдал и сожалел о прежних беззаботных временах. Наверное, он все еще не мог взять в толк неожиданную перемену в своей жизни. Возможно, его мучило, что он покорно позволил оженить себя и не находил теперь предлога для отместки. Будто нарочно, Регина ни в чем не ограничивала мужа, дабы у него не появилась причина заявить: сыт по горло, ухожу!

Они жили каждый сам по себе. Пампель избегал совместных часов досуга, чтобы Регина не могла завести задушевный разговор. Раза два Регина вечерами подсаживалась к мужу, но Пампель тут же вспоминал, что течет кран да и дверная ручка отваливается — он вскакивал и принимался за не терпящий отлагательств ремонт. Регину задевало холопское поведение Пампеля. Он словно бы подчеркивал, что выполняет необходимые работы, как бы отрабатывая то, что имеет приличную крышу над головой.

Та тягостная осень все тянулась и тянулась. Хотя Пампель в большинстве ограничивался лишь бутылкой пива по вечерам, Регина не верила, что его относительная трезвость продержится долго. Просто человеку неприятно идти в слякоть, под дождем в «Крокодил», да и темно — стояла пора пронизывающих ветров. Даже собака не рвалась на улицу, чтобы полаять на прохожих, все спала в прихожей на своей подстилке.

Регина долго прикидывала, когда ей сказать Пампелю, что она ждет ребенка.

Боже мой, сколько раз во всевозможных романах описан этот возвышенный миг — жена поверяет мужу благословенную тайну, которая вскоре и без того должна оказаться у всех на виду. По крайней мере, в книгах утверждалось — правда это или ложь? — что в ожидании наследников родители окрыляются, их жизнь обретает новое содержание и окраску: забываются ссоры, рассеивается будничная монотонность, супруги вновь начинают влюбленно улыбаться друг другу.

С каким видом Регина должна была сообщить Пампелю эту новость?

Она боялась, что он прочтет в ее глазах правду.

ПРОШЕЛ ГОД, СНОВА БЛИЗИЛАСЬ ЗИМА, Рэси, первенцу Регины, — имя выбрал Антс Пампель — исполнилось полгода. Именно в этот день к дому подкатило такси, дверцы распахнулись, и с заднего сиденья выбрались двое пожилых людей. Тщедушный таксист в свитере-водолазке и в красной клетчатой кепке обошел по слякоти машину и принялся снимать с переднего сиденья и вытаскивать из багажника на землю узлы и корзины. Странное чувство охватило Регину, когда она увидела в окно приехавших: наконец-то явились настоящие хозяева дома. Коренастые старик и старушка с привычной естественностью разобрали сложенные на земле вещи, не оставалось сомнений, что они прожили вместе немало лет и точно знают, кому из них что под силу поднять.

Они не топтались в нерешительности за воротами и не рассматривали изучающе номер дома, видно, были уверены, что явились по правильному адресу. Нагруженная пара деловито ступала по дорожке, не сомневаясь в том, что в доме обязательно кто-то есть, кто откроет им дверь. Регина не стала дожидаться звонка, она вышла на порог за миг до того, как пожилая пара взошла на крыльцо.

— Мы родители Антса, — просто сказал старик.

Регину поразило умение гостей ориентироваться, они без указки нашли дверь в кухню, сложили у стены в ряд узлы и корзины и вернулись в прихожую, чтобы снять с себя верхнюю одежду. Толстые пальто и шали с шапками обрели свое место, и перед Региной предстали два празднично одетых человека. Старушка что-то еще припомнила, нагнулась, щелкнула замком большой сумки, вытащила из мятой бумаги лаковые туфли и сунула в них ноги. Оба раскраснелись от хлопот, приблизились к зеркалу, встали там, вплотную прижавшись друг к другу, чтобы лица уместились в зеркале, пригладили волосы и высморкались. Приведя себя в порядок, они выжидательно повернулись к Регине, словно хотели, чтобы их провели в ярко освещенный, полный гомона зал, где расхаживают гости и стоит празднично накрытый стол.

Регину охватило легкое недоумение. Неужели она разослала по поводу несостоявшегося события приглашения и забыла о них?

Пожилая пара заглянула через порог в гостиную, но заходить туда не стала.

У них и на кухне хватало дел. На столе появилась гора продуктов. От взгляда на одну лишь батарею закупоренных банок возникало впечатление, что у родителей Антса дома гудит и дымится небольшая консервная фабрика.

У Регины не было времени задаваться вопросом, почему современный человек заражен прогрессирующей страстью домашнего консервирования и есть ли у этого явления социальная основа, кроющаяся в недостаточно развитой пищевой промышленности, или же дело в нелепой моде, не подчиняться которой смеют лишь одиночки. Не исключено было также, что в людей вселился подсознательный страх голода — кто знает, какие странности в обыденной жизни могли вызвать выступления и статьи о демографическом взрыве. Регина не имела возможности углубляться в эти весьма любопытные проблемы, в данный момент ей надо было уместить продукты в шкафу и подвале, а также сварить свекрови и свекру кофе.

Потом, когда ребенок был осмотрен и гости вдоволь подивились его сообразительному взгляду, заразительному смеху и упитанности, домой явился Антс Пампель.

Он застыл на пороге гостиной, настороженно глядя на оживленных родителей, кроме положенного приветствия вначале у него ни слова с языка не сорвалось. Регине показалось, что муж раздумывает, остаться ли ему здесь или дать деру. До сих пор он своих предков перед Региной только к чертям посылал. Благодаря Герте Регина знала о причине таких взаимно ледяных отношений, после неприглядного провала с предыдущей женитьбой Антса отец и мать, оказавшись объектом насмешек, сказали, что и тени его видеть не желают.

Регине было любопытно, смогут ли отдалившиеся друг от друга стороны снова воссоединиться.

Ситуация сложилась довольно потешная — блудные родители явились к сыну с данью, будто на поклон. Возвращение в родительские объятия отлученного сына предполагает смиренное поведение провинившегося. Если не хочется становиться на колени, то хотя бы в разговоре следует соблюдать крайнюю осторожность, дабы некстати сказанным словом не разрушить хрупкий мостик примирения. Блудные родители в данном случае не действовали по библейскому образу и подобию, видимо, не ощущали своей вины — сын понес заслуженное наказание, и теперь случившееся следует предать забвению.

Мать подошла к сыну, взяла за руку, подвела упиравшегося взрослого мужчину к столу и дала ему возможность сесть и закурить — затем хлынул словесный поток, который сверкал и переливался.

В прошлом у Регины не было ни своего дома, ни семейных традиций, за короткий срок замужества она не успела еще сколько-нибудь обогатиться опытом; однако она все же подумала, что в своем кругу вряд ли пристало столь рьяно расхваливать близкого человека. Со слов матери получалось, что она уже боготворит малышку; о большем счастье, чем здоровая внучка, она и мечтать не смела. Она без стеснения повторяла слухи, которые доходили до нее: дескать, Антс взял себе умную и приличную жену и бросил пить. (Мы всегда преувеличиваем, когда порицаем либо хвалим кого-то, подумала Регина.) Антс, мол, присматривает за домом и ухаживает за садом. Уже два года держится на комбинате на одной и той же работе. (Боже мой, чего только не ставят в заслугу!) Из Антса-де вышел толковый отец семейства, его не в чем упрекнуть.

Теперь очередь дошла до отца Антса, ему тоже предоставили возможность высказаться. Его слова прозвучали более трезво. Старик признался, что вначале они с женой не поверили разговорам. Подумали, что люди привирают, хотят опять посмеяться. Но вот уже долгое время никто дурного слова про сына не сказал — а плохое-то люди как раз передают с особым удовольствием, — вот они и решили приехать и взглянуть, все ли то хорошее, что говорят, на самом деле правда.

Если бы Регина не знала о причинах семейного разлада, она могла бы прийти в умиление, слушая эти слова. Люди, не посвященные в историю случившегося, оказались бы в недоумении — почему это родители не бросают сыну ни единого упрека, ведь поводов хоть отбавляй. Это же верх бесстыдства, сын не сообщил родителям о женитьбе и не позвал их на свадьбу. Даже когда родился ребенок, не удосужился послать весточку и не стал утруждать себя, чтобы нацарапать пару строчек. Тем более что родители его жили не где-то за морями-океанами, от поселка до хутора едва восемнадцать километров — почему сын не может одолеть свое упрямство и сам переступить порог родительского дома?

Когда-то давно всенародно опозорив отца и мать, сын, будто нарочно, еще несколько раз их оскорбил.

Антс выслушал своих родителей без видимого желания вмешаться. И все же дифирамбы не оставили его равнодушным. В тусклых глазах сверкнула искорка, отсутствующий взгляд блуждал по сторонам, возможно, Антс искал за окном тот пьедестал, на который его только что возвели.

Регина подумала о своем семейном благополучии: может быть, сегодняшнее событие позволит Антсу освободиться от скованности; возможно, он избавится от своего холопского поведения?

Может, признательные слова родителей помогут ему преодолеть напряженное состояние и он поверит, что именно он сам сумел столь разумно устроить свою жизнь: женился на достойной во всех отношениях женщине, живет хозяином в хорошем доме — иному человеку, чтобы вновь обрести веру в себя, достаточно восхищения пусть даже малыми либо воображаемыми успехами. Жизнь у Регины стала бы намного легче, если бы Антс поверил: я мужик стоящий и твердо держусь на ногах.

Регина не представляла себе, что такое счастье. Слово это порой раздражало ее, и она думала, что и в отношении общепринятых понятий действуют законы диалектики: что-то изнашивается, отмирает, а на смену приходит новое. Регина не любила это короткое и похожее на обсосанную карамельку слово, ее высшим устремлением была содержательность бытия. Отсутствие счастья никого не делало несчастным, другое дело, если жизнь пуста. В тот раз, спустя полгода после рождения Рэси, Регина находилась еще в начале своего пути. Приезд родителей Антса был, по ее мнению, переломным моментом. Разом удалось устранить какие-то мешающие развитию семьи препятствия. Все спорится, когда домашняя атмосфера действует ободряюще. Регина чувствовала, что можно надеяться на улучшение домашнего климата. Приятные и простые отношения были необходимы, чтобы в дальнейшем уравновесить рациональную и однозначную программу Регины, — она не собиралась ограничиваться одним ребенком. Регина знала, что мелкие жулики болтаются в петле, крупные выезжают на коне — уж лучше действовать на всю катушку.

Ради одного ребенка не имело смысла строить свою непростую жизненную программу и выходить замуж за Антса Пампеля.

ТЕПЕРЬ, В ОЖИДАНИИ КАТАСТРОФЫ ВСПОМИНАЯ СВОЕ ПРОШЛОЕ, Регина вынуждена была признать, что правила, вытекающие из народной мудрости, были не столь уж бесспорны.

Ей все-таки придется болтаться в петле, потому что Мари предала ее.

Предательство тысячелико, и все его обличья мелькают возле нас гораздо чаще, чем мы успеваем и желаем их замечать.

В тот раз, много лет тому назад, когда приехали родители Антса, Регина пришла в умиление от человеческой доброты: не все черствеют, несмотря на возраст, прощение — процесс омолаживающий, люди вновь и вновь стремятся его пережить.

В свое время, узнав от Герты о конфликте Антса с родителями, Регина не поверила, что они еще когда-нибудь смогут стать единодушной семьей.

История, потрясшая семейство Антса, какое-то время давала окружающим повод для смеха и шуток, однако сами причастные к делу надолго оказались как бы у позорного столба.

Регина была не первой законной женой Антса Пампеля.

Когда-то он женился на Лийви, которую Регина до посещения родителей Антса еще в глаза не видела. Однако была убеждена, что сразу бы узнала ее, повстречайся она ей, — настолько подробно Герта описала Лийви. То, что две женщины до сих пор случайным образом не встретились, явно следовало отнести на счет того, что Регина, как правило, ходила пешком, а Лийви сидела за рулем, и ни той ни другой нечего было делать в местах, где бы им можно было столкнуться.

Герта говорила, что другой такой помешанной на машинах девчонки, как Лийви, в этих краях раньше не видывали. Ее уже с малолетства захватила скорость — сперва Лийви ездила в школу на мопеде, в выпускном классе гоняла уже на мотоцикле. А брюки носила, когда об этой моде ни у кого еще и представления не было. Заявлялась в класс, вся провоняв бензином. Лийви сумела выклянчить у родителей ровно столько денег, чтобы приобрести заезженный, отчаянно чадящий мотоцикл. Девчонку это не пугало, ей нравилось чинить машину. Даже большие перемены она отдавала своей страсти, все ладила и регулировала мотор, до изнеможения заводила его, треск проникал в самые отдаленные уголки школы и доводил учителей до бешенства. Здесь не мотоклуб! Доведенный до священного гнева директор однажды подошел к Лийви, трещавшей безумолчно мотором, и оттрепал ее за волосы. Лийви сердито глянула на него исподлобья и пригрозила, что даст сдачи, если не оставят в покое. Директор отступил — сам виноват. Прекрасные времена, когда буянов ставили на колени в угол на горох, давно миновали.

И все же директорский гнев немного остудил Лийви, теперь она ставила мотоцикл у школьной ограды под елями. Лийви по-прежнему прогревала на переменах мотор и хотя все так же выжимала газ до отказа, треск уже не доносился столь раздражающе до школы. Но не бывает добра без худа: теперь Лийви уже не видно было из окон школы. И тем не менее все учителя знали — слежка стала одним из любимейших педагогических приемов, — что Лийви приобрела среди ребят небывалую популярность. И чем они только там, за еловой изгородью, занимаются?

Порой ребята обступали Лийви и ее мотоцикл пчелиным роем, наверняка чихавший и кашлявший мотор представлял и для них немалый интерес. Они обсуждали капризы машины и с обожанием смотрели на Лийви, так как она со знанием дела рассуждала о свечах и поршнях и была для ребят свойским парнем. Учителя почему-то думали, что там, за еловой изгородью, кроме всего прочего, и непристойности говорят — время от времени оттуда доносилось веселое ржание, и, что хуже всего, там курили.

Лийви более или менее сносно окончила школу и заявила, что станет шофером. Говорят, родители ее упрашивали, что раз уж так, то пусть хотя бы устроится в больницу, будет возить врача, легковая машина для женщины все же больше подходит, но Лийви признавала лишь ревущие махины.

Так она и работала на самосвале, возила из карьера на строящуюся дорогу гравий. Пока шла погрузка, Лийви, вертя в пальцах дымящуюся сигарету, хрипло хохотала в кругу шоферов. Еще в школьные годы у Лийви не было подружек; после того как она пошла на работу, из ее окружения вовсе исчезли представительницы нежного пола. Эта странная девушка, голубоглазая, с длинными ресницами и пшеничного цвета волосами, шла после работы в замасленной куртке домой тяжелым мужским шагом.

Антс влюбился в Лийви. Говорят, он еще в школьные годы положил на нее глаз и без устали преследовал ее. Рослой и крепко сбитой Лийви нравились только кряжистые и сильные мужчины. Порой она, просто ради удовольствия, гоняла на своем самосвале в город поглядеть на соревнования борцов. Ее самовольные поездки осуждались, начальник гаража не раз делал ей выговор, но больше ради приличия, ибо фотография Лийви украшала Доску почета автобазы, к тому же Лийви не пила, подобно другим ее коллегам.

Герта рассказывала, что, по мнению многих, именно Лийви была виновата в глупых выходках Антса Пампеля, он старался любой ценой обратить на себя внимание девушки. В те времена, когда Антс домогался расположения Лийви, происходили леденящие кровь истории. Стоило Антсу заметить из кабины своей машины самосвал Лийви, он тут же разворачивался и как сумасшедший бросался вдогонку. Однажды на узкой лесной дороге он пустился с ней наперегонки, это могло бы плохо кончиться, если бы кто-нибудь попался им навстречу. Антс хотел во что бы то ни стало обогнать Лийви, чтобы вынудить ее остановиться и перекинуться словечком. На пыльной обочине объяснение в любви могло бы прозвучать довольно забавно, но ведь не для всех есть место под цветущими яблонями.

Наконец Лийви согласилась выйти замуж за Антса.

Свадьба задумана была с размахом.

Родителям Антса пришлось попотеть, чтобы пир получился на славу. Приглашения получили человек сто, за несколько недель до знаменательного события в доме жениха начали сбивать столы и скамейки. В поселковом ресторане было заказано невероятное количество еды, и все же мать Антса позвала на помощь двух соседок, чтобы приготовить еще домашней снеди и десерт.

Изобилие еды и выпивки в таких случаях подразумевается само собой — большинство людей именно затем и приходит на пир, чтобы набить брюхо и оглушить себя спиртным. Однако и помимо этого общепринятого обычая в остальном тоже было решено провести свадьбу на широкую ногу. К районному загсу подкатил караван машин — масса людей, свадебные экипажи, развевающиеся белые ленты. Потом промчались по центральной площади вокруг маленького фонтана, где из ржавой трубы на полметра била струйка воды, после чего вереница машин остановилась у церкви. Одной регистрации показалось недостаточно, Антса и Лийви еще и пастор обвенчал — вдвойне-то надежнее будет, хотя в конце концов и это не помогло. Играл орган, сияла огнями люстра.

В доме родителей Антса молодая пара проделала все вошедшие ныне в почет свадебные обряды: муж разнес топором в щепу колоду, а молодка пряла на выставленной во дворе прялке.

Веселье было в полном разгаре, когда Лийви вдруг исчезла: всего пять-шесть часов и успела-то побыть замужем за Антсом. Вначале гости решили, что невесту украли. Они толпой обошли все углы в доме, обследовали все пристройки и чердак. Прочесали и опушку за домом, но Лийви будто сквозь землю провалилась.

Позднее выяснилось, что Лийви как-то похвалялась среди шоферской братии своей смелостью и кто-то из них поймал ее на слове. Стал подначивать Лийви — пусть попробует справиться с такой проделкой, что выйдет замуж для смеха и оставит перед первой брачной ночью законного супруга с носом. Лийви долго не раздумывала, свидетели ударили по рукам спорщиков, роковое пари было заключено. Обе стороны в присутствии свидетелей обязались: выиграет Лийви — получает пятьдесят роз, проиграет — ставит ящик коньяка.

Через несколько дней после сорвавшейся свадьбы Лийви разъезжала с ведром роз в кабине. Из-за цветов на этот раз она даже отказалась от лихачества, и машина еле-еле ползла по ухабам: иначе бы в ведре расплескалась вода.

Никто в поселке и в округе не знал, что и противопоставить наглой шутке Лийви. Хотя развод прошел гладко, в народе Лийви долго еще за глаза называли сумасшедшей невестой Антса, про него же говорили, что дурак взялся разводить огонь на воде.

Разумеется, этот позорный случай вызвал у родителей Антса прежде всего недоверие к сыну, а также к другим людям. Но недоверие подобно костолому, только изредка и при хорошей погоде на время оставляет свою жертву в покое.

Без сомнения, после очередной женитьбы сына родители со страхом ждали, когда же перевернется и эта телега, чтобы дать пищу насмешкам. Родители Антса, видимо, не сомневались, что какая-то злая женщина решила опять подшутить над сыном. Окольными путями они собирали сведения о невестке, им и этот союз казался загадочным: с какой стати учительница вышла замуж за пьяницу? Или она не слышала про отвратительные выходки Антса? Немыслимо, чтобы она слепо поверила ему, ничего о нем не зная. От народной молвы уши не заткнешь. Эту женщину не остановило даже то, что Антс Пампель имел судимость!

ТЕПЕРЬ, КОГДА ПЕРВЫЙ ВИЗИТ РОДИТЕЛЕЙ АНТСА КАНУЛ В ПРОШЛОЕ и устойчивой семье Пампелей грозила катастрофа, Регина с болью подумала о свекрови и свекре, которых оглушит весть, что приголубленная ими невестка на самом деле обманщица пострашнее, чем Лийви. Регина обманывала Антса и его родителей гораздо дольше и куда серьезнее.

Однако в тот раз, когда родители Антса явились поглядеть на молодую семью и блудные отец и мать вновь обрели сына, Регина чистосердечно полюбила свекровь и свекра, и ей даже в голову не пришло, что когда-нибудь в будущем она нанесет им тяжкий удар.

В свою очередь и Регина не могла предугадать предательства.

Задним числом все умны, и можно вывести достаточно необходимых в жизни правил! Каждый должен был бы считаться с тем, что чужая тайна является нелегким грузом. Прежде чем выслушивать чью-либо исповедь, следовало бы критически оценить свою слабость и свою силу. Почему бы не предостеречь: не поверяй своих секретов, я не хочу связывать себя. Конечно, не у многих достанет гражданского мужества, чтобы таким образом отреагировать на готовность другого раскрыть самые затаенные уголки своей души. Бессердечный тип, скажут про такого искренне честного человека, который в будущем исключает свое возможное предательство.

Мало кто обладает способностью оставаться преданным и держать услышанное при себе. И тем не менее верные люди как воздух нужны всем: никто не может прожить свою жизнь без тайн и обмана — пусть даже этот обман вызван обстоятельствами. Неразделенная беда невольно начинает жечь язык, так уж устроен человек.

Возможно, Регина и сама бы справилась со своими гнетущими сомнениями, но она нуждалась в непосредственной помощи Мари, потому и пришлось выложить планы создания семьи. Человек, не посвященный в обстоятельства, не станет слепо действовать в чужих интересах!

Когда родители Антса впервые посетили молодоженов и пришли в восторг от внучки, в той атмосфере умиления Регине захотелось, чтобы в ее памяти случился провал: и она жаждала верить, что маленькая Рэси правда ребенок Антса.

Примирение родителей с сыном в тот далекий отрадный вечер смягчило как-то и Регину, рассеялась ее неприязнь к Герте, вновь захотелось увидеть соседку возле себя. Их отношения резко охладели и стали довольно официальными с того самого момента, когда Герта, узнав о замужестве Регины (неравный брак!), утратила свою обычную степенность и принялась заламывать руки. Разом был сорван покров с прошлого Антса, а еще сильнее Регину поразила человеческая сущность Герты. В тот момент у Регины возникла враждебность к Герте; есть профессии, представители которых не должны беспрекословно и категорически называть других людей запятнанными. Может, именно в силу реакции на беспощадность Герты Регина впервые ощутила, как возникает хрупкий душевный мостик, перекинутый к мужу, объявленному беспутным.

Ведь и Антс когда-то был одним из многочисленных учеников той же Герты. Современная педагогика учитывает, что человек может опуститься под влиянием среды, а также в результате ошибок родителей и учителей. Почему взрослые испугались похожей на парня Лийви и ее мальчишечьей шайки? Почему позволили девчонке невозмутимо, будто шлем мотоциклиста, носить свой уродливый ореол?

Все чаще убеждаешься, что люди предпочитают оставаться в стороне и не вмешиваться в происходящее. Никто не удосуживается спроецировать на будущее извращенные с самого начала отношения — после школы эти молодые люди нас уже не касаются!

Регина не могла слушать, как учителя ругают учеников. Лучше бы они кляли свою беспомощность и высмеивали убогость собственного педагогического чутья. Повсюду в жизнь все больше входили провинциальная прямолинейность и косность: то и дело поднимались на щит положительные достижения и подтасованные до желаемого показатели; здоровая самоирония и критическое мышление, казалось, вытравлены из сознания людей.

Чудесный, канувший в далекое прошлое слякотный день, который к вечеру повернул на вьюгу, воскреснув в памяти, еще и сейчас пробуждал в Регине теплые чувства: наконец-то она все же обрела круг близких людей! Чего ей было еще желать? Под воздействием какого-то сентиментального порыва она даже внесла в комнату ребенка. Мало ли что мужчины курили. Хотя полугодовалая Рэси сладко спала в своей коляске, она все же должна была почувствовать себя защищенной, ее окружают сильные и умные люди.

За столом, в кругу родных, Регину охватил внезапный порыв сочувствия: ей стало нестерпимо жаль Герту, и она послала за ней Антса. Пусть и она, старая и одинокая душа, побудет среди людей, никто не мешает ей быть причастной к семье Регины, пусть ощущает себя здесь своим человеком, конечно, если она сама того пожелает.

И Герта, повиснув на руке Антса, пришла сквозь метель. Сняв в передней пальто и ступив в комнату, она все еще продолжала держаться за Антса, будто снег и здесь слепил глаза и она боялась сбиться с пути.

Слова оказались ненужными, помириться можно было и взглядами. Герта и без того долго раскаивалась в своих несправедливых словах, теперь наконец появилась возможность сблизиться с молодой семьей, и она не скрывала своей радости. Герта задушевно беседовала с родителями Антса и время от времени вскакивала со стула, чтобы заглянуть в коляску и еще раз похвалить малютку. Глаза Антса, обычно настороженно прищуренные, в тот вечер округлились, на лице у него появилось ликующее выражение озорного мальчишки.

Подобной идиллии Регина никогда прежде не испытывала.

Герту распирало от радости, ей хотелось всем сделать что-то приятное. Вволю поахав над ребенком, она и для Антса нашла добрые слова. Мол, у него чуткое сердце, не забыл старую учительницу и ее на люди вывел.

Регине стало как-то неловко, казалось, что Герта переигрывает, пытаясь воссоздать какую-то чувствительную сценку из просмотренной театральной постановки.

Наконец, Герта начала превозносить и Регину. В последние месяцы Герта замещала в школе молодую соседку. Она вспомнила несколько случаев, когда тот или другой ученик справлялся о Регине, мол, когда придет настоящая немка. Герта до слез смеялась над детской непосредственностью. Каждому новому поколению кажется, что время исчисляется с его рождения. Герта многие десятилетия проучительствовала в этой школе, но в глазах теперешних детей была никем. Нет, она не обижалась, что дети ставят Регину, как первую учительницу, выше ее; наоборот, каждый патриот своей школы мог лишь радоваться успехам новой учительницы.

Родители Антса довольно кивали.

В конце своей речи Герта пообещала:

— Когда Регина решит выйти на работу, я могу приглядывать за маленькой Рэси.

У Регины загорелись уши. Да здравствует свобода! Она уже успела закиснуть в четырех стенах. Няньки лучше и добросовестнее Герты она своему ребенку и пожелать не могла. Можно быть спокойной, Герта станет беречь Рэси как зеницу ока и все будет делать неукоснительно по книге.

Предложение Герты вызвало у матери Антса недовольство. Свекор уловил ревность жены и принялся утешать ее, мол, летом у них еще будет время понянчить внучку. А сейчас они никак не могут перебраться в поселок приглядывать за ребенком — кто станет ухаживать за скотиной?

От милости судьбы у Регины голова пошла кругом. В наши дни большую часть женщин терзает одна и та же забота: нет надежного человека, на кого можно оставить ребенка. Вокруг маленькой Рэси возникла прямо-таки конкуренция бабушек. О том, что на самом деле Рэси является для обеих в равной мере неродной, Регина в тот миг не думала.

Регина до сих пор не имела понятия, как выглядит действительная бабушка ее первенькой. Ей и не хотелось этого знать.

В тот отрадный вечер у Регины как бы выросли новые могучие крылья. Сообразительный человек может создать семью даже в самых неблагоприятных на первый взгляд условиях. Смелость города берет!

Было самое время подумать о втором ребенке.

Ведь должен родиться и сын?

ПО ДОРОГЕ В ГОРОД РЕГИНА ЛОМАЛА ГОЛОВУ: кто же станет отцом ее второго ребенка? Всю дорогу она перебирала в памяти и выстраивала в ряд кандидатов из тех, кого знала со времен своей бурной светской жизни. С большинством из них она в последние годы не встречалась и не представляла, в какой степени за это время тот или иной мог измениться. К сожалению, довольно часто случалось, что зеленый змий особенно буйствовал именно среди поколения, которое приближалось к порогу зрелого возраста, и выхватывал себе оттуда послушников. Но как раз трезвенность Регина ставила первым условием для отца своего будущего ребенка, но поди знай, не стал ли избранный за эти годы тайным алкоголиком!

Куда меньше Регину заботило, как устроить необходимую любовную игру. Именно то, что она довольно долго не общалась с выстроенными в своем воображении в ряд мужчинами, давало ей наиболее благоприятные предпосылки для временного сближения. Нынче большинство перешагнувших молодой возраст горожан страдали урбанитностью — кто в большей, кто в меньшей степени. Этому не имеющему четкого определения состоянию сопутствовали беспокойство и непостоянство, человеку очень быстро надоедали те, кто изо дня в день по службе или в семье окружали его. Поэтому люди особенно радовались тем знакомым, с которыми встречались после долгого перерыва. Вновь рядом с тобой был известный тебе и все же новый человек, которому можно внушить свои обусловленные тем или иным углом зрения истины. Нынешние горожане, которые оказывались не в состоянии ни определить поточнее, ни тем более излечить свои недуги, обращали это безотчетное внутреннее напряжение зачастую в экспрессию. Любимым занятием многих стало навязывание другим собственных истин. Исцелители Вселенной были повсюду, они испытывали потребность в новых слушателях в той же мере, в какой нуждались в незагрязненном воздухе их легкие. В повседневном общении они уставали друг от друга, уже не принимали товарищей всерьез, и вполне естественно, что кругом вскипали интриги, не позволявшие с полной откровенностью вести обмен мнениями.

При необходимости Регина умела быть покладистой и поддакивать собеседнику — этого бывало достаточно; чтобы вызвать доверие. Единодушие собеседника подбадривало вещавшего свои истины человека, и в какой-то миг люди доходили до такой стадии, когда чувство духовной общности достигало кульминации и как-то совершенно естественно переходило в физическую близость.

Именно к этому Регина и стремилась.

И неважно, что потом за окном вставали обыденные серые будни, за приливом следовал отлив, люди торопились расстаться друг с другом — это также великолепно увязывалось с планами Регины. К своеобразию эпохи приходилось приноравливаться, нужно было ловить те светлые моменты, которые мелькали в перерывах между удручающей сутолокой и спешкой. Эти короткие мгновения были нужны для того, чтобы хоть ненадолго забыть повседневные трения, пережитые разочарования и депрессии и снова нести свою трудовую ношу.

Ни для кого не секрет, что на ниве верных спутников жизни уже долгое время преобладает засушье, зато временные связи возникают повсюду будто одуванчики.

Регина не сомневалась, что и на этот раз она найдет отца для своего будущего ребенка. Возможностей было столько, что сам выбор мог доставить затруднение.

Каждый ребенок от нового отца — для Регины эта цель становилась все более ясной. В ее детях не должны были приумножаться качества лишь одного мужчины, будь то достоинства или недостатки. Существовала надежда, что в ее потомках зафиксируются любопытные генетические варианты, и дети, как внешне, так и по характеру, непременно окажутся разными. Естественно, что это пойдет братьям и сестрам лишь на пользу. Схожим между собой, близким по складу характера детям в будущем, возможно, окажется трудно приспособиться к резко отличающимся друг от друга личностям; сегодня, в эпоху тесных общений, полезно сызмала учиться приспособляемости, чтобы понимать и терпеть любого человека. В период небывалой доселе скученности — а чего еще можно ждать от конца двадцатого века? — отчужденность и нетерпимость были бы только обузой. Жизнь требует, чтобы людей принимали такими, какие они есть, тогда и самому легче.

Исходя из этого Регина верила, что, несмотря на пренебрежение к существующим нормам, ее начинание все же исполнено человеколюбия. Она от всей души хотела, чтобы ее дети выросли во всех отношениях полноценными и хорошими людьми. Будь ей все равно, кого плодить на свет, она могла бы довольствоваться и Антсом Пампелем, вовсе не думая о том, что у алкоголиков нередко рождаются больные, ущербные и с отклонениями дети.

И тем не менее кто же станет отцом ее следующего ребенка?

Мари и не догадывалась, что на этот раз она сама разрешила проблемы Регины, — неважно, что это произошло почти случайно. По дороге в город, когда Регина перебирала в мыслях знакомых мужчин, такая возможность ей и в голову не пришла.

Правда, оказавшийся на прицеле объект был лет на десять старше Регины — но, может, именно поэтому отношения и сложатся благоприятно?

Регина знала Карла как родственника Мари и не раз встречалась с ним на днях рождения подруги. Когда Карл появился со своей первой женой и первым ребенком среди старых дев — тогда, правда, еще девушек, — Мари не поскупилась на похвалы в его адрес. Карл, судя по восторженным отзывам Мари, являлся образцовым отцом семейства. По мнению Мари, он относился к числу тех немногих разумных и уравновешенных людей, которые умели правильно устраивать свою жизнь. После окончания института Карл стал работать в конструкторском бюро завода союзного значения. Как энергичный и умеющий ладить с людьми человек, он вскоре завоевал славу хорошего специалиста. Тема кандидатской прямо-таки свалилась ему в руки — талантливые люди умеют натыкаться на золотые самородки, и вскоре диссертация была защищена. Карл не позволил смутить себя ореолом кандидатской степени и остался верным заводу, пока не настал день, который, согласно правилам логики, должен был прийти: ему предложили поступить в докторантуру. В тридцать четыре года Карл стал доктором наук и преподавателем того же института, который окончил лет десять назад.

Встречаясь с ним раз в году, на дне рождения Мари, Регина имела возможность регулярно наблюдать сию образцовую личность. Впоследствии эти моменты суммировались в сознании Регины в непрерывный ряд картин, и у нее возник оригинальный собирательный образ Карла. Его семья оставалась вечно молодой. Каждый раз Карл появлялся у Мари в обществе маленького ребенка и новой жены. Неизменно за столом рядом с ним сидела молодая румяная мамаша, преданным взглядом следившая за своим отпрыском, чей рост и возраст оставались почти неизменными, менялся лишь облик: то среди гостей топал белоголовый карапуз, то на руки кому-нибудь из старых дев лезла темноволосая девочка. Казалось, нажимают на какую-то кнопку — это было так просто, — и очередной ребенок получает по сравнению с предыдущим совершенно отличную внешность. И это был никакой не мираж, когда собравшимся в очередной раз на день рождения гостям досаждал рыжеволосый малыш, карабкавшийся на спинку дивана.

Регина вспомнила, что она встречала Карла в доме Мари попеременно с четырьмя женами и четырьмя разными ребятишками.

По поводу первого развода Карла Мари сокрушалась, что умному человеку не повезло с женой. По молодости лет и по неопытности он не сумел разглядеть свою будущую спутницу. Дескать, бедному Карлу досталась закоренелая мещанка, человек ограниченный и лишенный каких-либо стремлений. После рождения ребенка жена бросала институт, и Карл уже не смог убедить ее в необходимости закончить образование. Со спокойной совестью жена игнорировала пожелания Карла, поступила на ничтожную лаборантскую должность и заявила, что считает целью своей жизни заботу о ребенке и муже. У этого бесстыжего существа достало наглости утверждать, что Карлу, в силу его безмерного честолюбия, нужен для равновесия неприхотливый человек, иначе его душа преждевременно перегорит.

Следующая жена Карла была, по мнению Мари, удивительной находкой, такие встречаются одна на десять тысяч. Молодая, интеллигентная, остроумная, с обаятельными аристократическими манерами; благодаря таланту общения она блистала в любом обществе. Помимо этого достоинства она была исключительно одаренной. Супружество Карла и художницы по текстилю увенчалось сыном. Лицо той необыкновенной женщины стерлось в памяти Регины. Однако ей помнилось, что жена Карла носила на шее черную бархотку, к которой был прикреплен букетик искусственных фиалок.

Когда Карл развелся и с этой женой, Мари не стала комментировать неудачную женитьбу своего родственника. Старые девы не оставляли Мари в покое, они все допытывались у нее о причинах неудачного супружества Карла, хотели, видимо, набраться впрок опыта. Мари была немногословной — не сошлись характерами, и все. И только накануне очередной женитьбы Карла она открыла подружкам тайну: художница по текстилю позволяла себе вольности на стороне, Карл же по старинке блюдет супружескую верность и требует того же от своей избранницы.

Так у Регины сложился о Карле и его семье обобщенный образ, разные половины этой семьи жили в разных временных системах — будто наглядный пример для того, чтобы объяснить профану понятие относительности времени, — муж старился, жена меняла цвет волос и глаз, а дети так и не выходили из младенческого возраста.

После третьей женитьбы Карла отправили в долгосрочную командировку в Швецию: вернувшись оттуда, он был ошеломлен: жена за это время стала ему совершенно чужой.

По случаю избавления от жены-стоматолога не только Карл, но и Мари почувствовали облегчение. Регина помнила, как Мари с жаром объясняла: за время отсутствия мужа жена Карла усохла в настоящую старую деву и относилась к вернувшемуся из-за границы супругу словно к надоевшему квартиранту; чтобы освободиться от мужа, она старалась превратить его жизнь в сущий ад.

В течение многих лет следя за этими историями, рассказанными к слову и между прочим, Регина поражалась стойкости Карла. Хотя волосы его пробивала седина — он был уже далеко не мальчик, — ни распавшиеся браки, ни потраченные годы нисколько не поколебали его самоуверенности. Казалось, Карла оберегает и придает ему сил какое-то невидимое, неощутимое для простого человека высокочастотное или магнитное поле, которое не позволяет жизненным бурям захлестывать его и одновременно действует странным образом на его коллег, внушая им робость. Регине не приходилось слышать, чтобы вокруг Карла велись интриги; его восхождение по служебной лестнице воспринималось как должное. Каким-то таинственным образом он умел поддерживать о себе легенду: необыкновенный человек, который благодаря своим способностям и очарованию стоит настолько выше обычных людей, что нет смысла и завидовать ему. Кому однажды удалось вырваться из круга заурядных людей, того уже не поймать за фалды и не остановить его дальнейшего продвижения.

Регине казалось, что кроме всего прочего в успехе Карла сыграло свою роль одно косвенное, но, видимо, все же существенное обстоятельство. В век всеобщей суеты, спешки, непоседливости и поверхностности он умел создать впечатление, будто нехватка времени ему совершенно не угрожает. Карл заботился о своем здоровье и внешности, регулярно играл в теннис. Раз в две недели посещал парикмахера и, видимо, посмеивался про себя над теми своими сверстниками, которые высунув языки гонялись за подростковой модой, отращивали патлы и не замечали, что у самих уже просвечивает макушка. Насколько помнила Регина, внешность Карла всегда напоминала о лощеном господине тридцатых годов, во всяком случае, он отвечал представлению современного человека о довоенном интеллигенте. Костюмы сидели на нем безупречно, шить их на высокого и стройного мужчину, видимо, было относительно просто; при встрече хотелось отметить, что этот человек одевается у великолепного английского портного. Едва ли кому доводилось видеть, чтобы туфли у Карла были нечищенными или каблуки стоптанными — поистине старомодный человек! Подобный стиль требовал определенного мужества, поскольку корректность стали считать дурным тоном. Обросший и засаленный тип в неряшливой измятой одежде, согласно общему мнению, стоял якобы выше всяких дурацких условностей быта; неопрятная внешность как бы подразумевала высокий интеллект.

У Регины гудела голова от безграничной свободы выбора. В тот раз, приехав в город, она кроме прочего услышала от Мари известие, которое про себя тут же определила как многообещающее. Полгода назад родственник Мари побывал в научной командировке в Западной Германии. Там у него завелось множество знакомств — Карл умел нравиться, — со многими контакты сохраняются до сих пор. Тамошние коллеги то и дело присылают Карлу научную литературу, к Новому году ему в общей сложности пришло семь цветных календарей. Встреченный в каком-то обществе издатель словарей даже прислал Карлу целый ящик учебников немецкого языка, предназначенных для иностранцев и основанных на аудиовизуальной системе обучения. В нынешней временной квартирке Карла царит теснота, и ему пришло в голову, что вдруг бесполезные для него учебные пособия могут заинтересовать Регину; он просил дать знать, когда Регина будет в городе.

Мысли Регины устремились к Карлу — это была возможность не из худших! Пьяницей Карл не слыл, равно как и больным, это было видно по его детям.

Мари продолжала болтать о городских новостях и не заметила рассеянности Регины. Увлеченная заманчивой перспективой, Регина сумела отчасти уделить внимание и другому — так она, между прочим, узнала, что со ставшими далекими и чужими ей подругами за прошедшее время произошло кое-что любопытное.

Регина поняла, что ошиблась, полагая, будто она одна живет напряженной и сравнительно богатой событиями жизнью: другие тоже сопротивлялись как умели, старые девы не остались с тоскою сидеть по углам. Они тоже не желали мириться с однообразием сменяющихся дней.

Любившая поболтать Мари рассказывала вперемежку как о знакомых, так и о тех, чьи имена Регина слышала впервые. Просто удивительно, насколько Мари расширила круг своих знакомых, пока Регина жила в поселке. У Регины возникло впечатление, что Мари общается во все более убыстряющемся темпе: полторы фразы на человека — и давай следующего! Видимо, моменты одиночества и молчания становятся столь невыносимыми, что человек начинает искать забвения в словоизлиянии, как в наркотиках.

РЕГИНА ПО ТЕЛЕФОНУ ДОГОВОРИЛАСЬ С КАРЛОМ, что вечером зайдет к нему и заберет учебники. Карл подробно объяснил, каким автобусом лучше всего доехать и на каком углу свернуть потом направо. Он также описал внешний вид дома: доходный дом тридцатых годов с каменной лестничной клеткой, снаружи стены оштукатурены и покрашены в розовый цвет. Он объяснил все необходимое, чтобы провинциалка понапрасну не плутала в городских лабиринтах. Регина молча все выслушала — с какой стати смущать его своим смехом?

В назначенное время Регина минута в минуту стояла за выкрашенной под дуб дверью и нажимала на звонок. Откуда-то из коридора появилась кошка. Задрав хвост, она переступала на коврике возле Регининых ног, кошке тоже хотелось войти в квартиру.

Открылась дверь, Карлу явно были знакомы дурные повадки бродячей кошки, так как он стремительно нагнулся и отпихнул киску с порога в темный коридор. Теперь он мог пригласить Регину войти.

В тесной передней на ящике лежали учебники в пестрых обложках. Регина поняла, что ее ждали не как гостью, а как человека, который заберет ненужные вещи. Поскольку в жизни не обойтись без доли нахальства, то Регина отвела взгляд от книг и сделала вид, что не заметила их. Не дожидаясь приглашения, она принялась расстегивать пальто. В то же время ее пробирал легкий холодок, из предосторожности она ничего не спросила у Мари о теперешней жене Карла, в любой миг хозяйка дома могла войти в переднюю. Тогда Регине пришлось бы разыгрывать радостную встречу и вспоминать позапрошлогодний день рождения Мари, а через него и о себе напомнить, освежить память хозяйки.

Карл повесил пальто Регины на вешалку и стал извиняться, что в квартире бедлам, потому что жена уехала в Ригу к родителям. Супруга не в состоянии жить в этой конуре, здесь нет ванной, она решила переждать в родительском доме, пока муж получит новую квартиру.

Регина старалась не обращать внимания на беспорядок в комнате. Чтобы развеять неловкость Карла, она завела речь о своеобразной прелести старых деревянных домов, о приятном тепле кафельных печей — в сравнении с центральным отоплением они гораздо здоровее, воздух не слишком сухой и не вызывает кашля; относительная влажность остается в норме.

Пока Регина говорила, Карл собирал со стола какие-то схемы и бумаги. Порой он поворачивался к ней спиной, и Регина смогла окинуть взглядом помещение. Жилье и правда было убогое, в комнате стояла самая необходимая мебель, в углу прямо на полу громоздились стопки книг, возле стены стояли в ряд чемоданы, некоторые приоткрыты, не иначе как служили для хранения вещей. На голых, обклеенных обоями стенах красовались темные прямоугольники, когда-то тут висели картины; неровный ряд гвоздей выдавал место, где у прежних жильцов был ковер.

— В следующем квартале должен бы получить квартиру, — прервал Карл хвалебную оду примитивному жилью. — Это временное пристанище.

Последнее было ясно и без уточнения. Видимо, склонный к снобизму мужчина чувствовал себя весьма неуютно, — потому что все еще извинялся. Можно было предположить, что в эту квартиру до Регины гостей не впускали. Жалкое обрамление может повредить элегантному человеку. Вне всяких сомнений, его стилю подошли бы, например, — обитая кожей клубная мебель и ценные старые картины. Три расшатанных стула и вышедшие из моды льняные занавески на окнах выглядели рядом с Карлом просто смешно.

Регина поняла, что лишь разговором можно спасти положение. Болтовня претила ей, но вместе с тем и вызывала удивление: откуда только взялись вдруг все эти темы? Человек, оказавшийся в пиковом положении, вдруг обнаруживает скрытые ресурсы и начинает усердно ими пользоваться. В точности как когда-то на экзаменах: идешь к столу, ноги подкашиваются, берешь билет, голова гудит от пустоты — но стоит прочесть вопросы, и тут же будто ковшом начинают вливать в тебя знания. Мозг впитывает информацию, голова начинает разламываться от тяжести, и, чтобы избавиться от этого, нужно немедленно выговориться.

На экзаменах Регина всегда старалась отвечать первой и без подготовки. И тут, у Карла, у нее тоже не было иной возможности.

Постепенно ей удалось рассеять смущение Карла, он обронил, что сходит на кухню, поставит чай.

Через минуту Карл вернулся и принялся вышагивать по голому полу в ожидании, пока зашумит вода в чайнике. И снова пустился в извинения — в доме нет ничего съестного. В отсутствие жены он-де питается на стороне. Регину поразило, как это самоуверенный Карл уделяет такое внимание совершенно несущественным вещам и считает нужным пускаться в объяснения по поводу бытовых мелочей.

Наконец они уселись за дымящимися чашками и принялись грызть сухари. Карл уже не пытался оправдывать недостатки своего быта, в нем снова взял верх джентльмен. Он встряхивал своей пышной седеющей гривой, заглядывал в глаза Регине, становился все разговорчивее и принялся расспрашивать о поселковой школе.

Регина ответила на его вопросы о процентном соотношении учителей и учительниц, высказала свою точку зрения на кабинетную систему, покритиковала вынужденное завышение отметок и опять подумала, что большинство современных людей предпочитают при оценке любых явлений общие представления. Это позволяет запросто делать выводы о положении дел и охватывать широкие проблемы из какой угодно области.

Затем они попытались охарактеризовать интеллектуальные способности нынешних детей, поговорили о пользе и вреде избытка информации на формирование ребенка, пришли к единому мнению, что эмоциональная сфера подростков самым прискорбным образом сузилась, и обсудили причины увеличения числа умственно отсталых особей.

Регине стало казаться, что она попала на очередную научную конференцию. Хотя со своей стороны она прилагала все усилия, чтобы поддержать беседу, ее мучила тревога: неужто планы не сбудутся?

Карл словно бы прочел ее мысли, он прервал разговор, усмехнулся и захрустел сухарем.

Регина знала, что если она в этот момент утратит непринужденность, то возникшая уютная атмосфера будет немедленно отравлена отчужденностью, однако, несмотря на это, все же украдкой глянула на часы. К полуночи она должна вернуться к Мари, но прежде… И чего только этот хваленый донжуан медлит? Неужели жалкое, открывшееся чужому глазу окружение пробудило в нем какое-то непонятное чувство неполноценности? Как его направить в нужное русло? Каким образом сломить этот искусственный барьер? Или Регина ему неприятна? Такая возможность почему-то раньше не приходила ей в голову.

— У вас есть семья? — спросил Карл.

— Муж, ребенок, дом и участок, — ответила Регина и с облегчением засмеялась. Подумала: Карл просто осторожничает, боится незамужних!

Регина перевела дух и добавила с неожиданным для самой себя кокетством:

— Что еще нужно сельской учительнице?

— Может, небольшое приключение? — оживился Карл.

В одно мгновение голос его изменился до неузнаваемости. Дальше он говорил просто воркуя.

ПЯТЬ МИНУТ ПЕРВОГО запыхавшаяся Регина стояла за дверью Мари. Та встретила ее упреками. Регина бросила пачку книг на стол — она чуть было не забыла их у Карла — и пожаловалась: мол, набегалась, навещая знакомых, до того, что мозоли на ногах набила. Особенно нудным оказалось посещение двоюродного дедушки мужа, пришлось отвечать на бесконечные расспросы педантичного старика. Он-де выпытывал разные подробности: какова площадь дома, в котором теперь живет Антс, сколько в саду яблонь и почему это они пчел не заводят.

Регина врала так, что уши вяли.

Мари сварила кофе. У Регины сосало под ложечкой, она с аппетитом набросилась на бутерброд с колбасой и, давясь, спешила дожевать, чтобы ответить жаждущей новостей подружке.

— А Карл? Как он там без жены справляется?

— Ох, даже не знаю, — мотнула Регина головой. — Я дальше прихожей не была.

Тут уж Мари разговорилась.

— Знаешь, — сказала она для вступления, — с тобой хорошо обсуждать всякие дела. Ты редко бываешь в городе и ничего не разболтаешь.

Безумно уставшая Регина откинулась на спинку стула и приготовилась слушать. Хорошего человека нельзя обижать равнодушием.

— У Карла скоро родится пятый ребенок. Латышка у него первая из тех, с кем он будет иметь больше одного ребенка.

Возможно, у Карла будет еще и шестой ребенок, вяло подумала Регина.

— А мне его латышка не нравится, — вздохнула Мари.

— Национальность не по душе?

— Для меня это не имеет значения, — отмахнулась Мари.

— Что же тебя тогда огорчает?

— Она привереда и неженка, и неудивительно — единственная дочь академика. Они с Карлом на какой-то конференции познакомились.

— А Карл тогда уже был разведен со своей предыдущей женой?

— Не помню. Навряд ли. Он столько раз обжигался, и все равно новый брак на старый набегает. Однажды между разводом и свадьбой у него выдалась всего неделя холостяцкой жизни.

— А так не случалось, чтобы молодая чета какое-то время жила в одной квартире с прежней женой Карла?

— Нет, Карл порядочный человек. Если брак распался, он добровольно от всего отказывается. Всякий раз оставляет квартиру и обстановку жене и ребенку. Сам бывает вынужден на первых порах снимать за большие деньги комнату в каком-нибудь частном доме, пока ему дадут новую квартиру. В последний раз совсем плохо получилось, вредные месткомовские бабы встали на дыбы, и Карлу выделили освобождавшуюся площадь в старом доме, а хорошую квартиру в новом доме дали какой-то машинистке. Теперь будто бы начальство наконец вмешалось в эту историю, Карл все-таки заведующий кафедрой, профессор и доктор наук, как он может жить в такой трущобе?

— Страсть какая, ведь так и новое семейное счастье может оказаться под угрозой, — сказала Регина и удержалась от большего, чтобы Мари не уловила ее насмешки.

— С этой женой ему опять не повезло. Без конца выжимает мужа как лимон, одна прихоть другую подгоняет.

— Молодым людям кажется, что им необходима тьма вещей, потом к ним становятся равнодушнее.

— Карл и без того на бобах, — пожаловалась Мари. — У меня ведь зарплата скромная и сбережений особых нет, но он и мои закрома подчистил. Порой от стыда готова провалиться, когда Карл звонит за дверью и просит взаймы десятку. У него ведь половина зарплаты на алименты уходит.

Регине было неприятно и неловко слышать это, ей хотелось уснуть, чтобы минувший день ушел в небытие. Элегантного и в то же время жалкого Карла следовало забыть, невзирая на то, что он мог оказаться отцом ее следующего ребенка.

Но жалобы Мари не кончались. Каждым своим словом она как бы обнажала и без того воспаленные нервы Регины.

— Ты еще не знаешь, насколько мучительными бывают заграничные поездки Карла! Все его бывшие жены, будто сговорившись, суют ему адреса и списки. Просто наваждение, у всех у них за морем целые стаи родственников. Карл вынужден посещать родню своих бывших жен и передавать им пожелания сударынь. Перед отъездом к нему натаскивают в гостиницу уйму свертков и пакетиков. Каждый раз он едет домой с чемоданами, набитыми женским и детским тряпьем. Подумай, как ему стыдно перед таможенниками, когда они, случается, проверяют его багаж!

— А ему обязательно надо объявлять бывшим женам, что опять собирается за границу?

— И я ему это говорила. Но он сам всю жизнь гонялся за добротными вещами и, будто в шутку, говорит — хотя сам всерьез принимает, — что профессорские отпрыски должны одеваться прилично.

В ту ночь, лежа на узком диване Мари, Регина снова увидела давний сон, который столь часто повторялся в прошлом.

Опять она сидела в веревочной петле и кружила вокруг стоявшего на плоскогорье гигантского столба. Плато окружали величественные дома и удивительные колокольни; сумерки сгущались, город словно бы погружался в море. Регину охватил ужас: гибнет цивилизация, и она тому свидетельница. Почему все остаются равнодушными? Ведь тут кружилось множество людей, каждый сидел в своей петле, все они были сосредоточены, чтобы не отклониться от заданной траектории. Из города, будто сигналы бедствия, устремлялись вверх снопы света. Безмолвные люди плыли на фоне неба, отблески света коснулись чьей-то шляпы, высветили очки в золотой оправе; кто-то держал в руках кубок, обвязанный развевающейся красной лентой, которая, казалось, на миг полыхнула огнем.

Возможно, и Карл покачивался где-то тут же, на волнах воздушного океана? Кто это там сейчас пронесся над Региной?

Горячий порыв ветра отдалился и угас.

ДОЖДЬ ЛИЛ И ЛИЛ, жалкие сугробы малоснежной зимы исчезали быстро, даже в затененных местах уже не оставалось слоистых от копоти бугров; но так как солнце уже долгое время не показывалось, то стало даже забываться, в какой, собственно, стороне расположен юг. Ветры все время меняли направление, дороги развезло, на проселке шоферы, несмотря на запреты, то и дело сигналили, люди не хотели месить грязь на раскисших пешеходных дорожках и, невзирая на опасность, шли по асфальту.

Словно и не было весны.

Наступало время жечь мусор, но намокшие листья не имело смысла сгребать, едва ли удастся выманить дымок из-под влажной кучи.

Однажды, перед самыми Майскими праздниками, погода вдруг разгулялась, хотя редкие капли дождя еще падали в лужи. Многослойные низкие облака на глазах стали редеть. Регина шла из школы с раскрытым зонтом в руках и заметила вдруг, как зонт над ее головой словно бы расцветился яркими красками. Большущие маки на ткани ослепительно зарделись. Регина сложила нейлоновый зонт, остановилась и глянула на голубой просвет в небе, с непостижимой быстротой расплывавшийся в безбрежное море.

Регина брела и думала, куда бы ей еще завернуть, — хотелось растянуть путь домой, расстояния здесь были настолько малы, что, пройдя поселок из конца в конец, не удавалось и разогреться. Следовало считаться как с собственным здоровьем, так и со здоровьем будущего ребенка. Пользоваться общепризнанными укрепляющими средствами, прогулкой на свежем воздухе и богатой витаминами пищей. Уж она-то не станет равняться на тех многочисленных нынешних женщин, которые до родов месяцами валяются на больничных койках. Удивительно, и как только наши прабабки рожали в поле на меже?

Видимо, с осени Герте снова придется замещать ее в школе. Замещать Регину? На самом деле именно Герта была для Регины незаменимым человеком. Регина не представляла, каким образом ей удалось бы справляться без помощи соседки. Пока Регина давала уроки, Герта присматривала дома за маленькой Рэси. А когда Регина останется дома с очередным малышом, Герте придется мотаться в школу, чтобы вести вместо нее уроки. Видимо, современные женщины так уж слабы — Регина, правда, на здоровье пожаловаться не могла, — что одни не могут справиться и с работой, и с детьми. Если существует такой странный статус, как соавторство, то по аналогии Регина могла бы назвать Герту соматерью своего теперешнего ребенка и будущих детей. Необходимый для материнства фертильный возраст гарантировал во всеобщем процессе размножения появление на свет очередного существа, но впереди дожидалась еще гигантская работа по уходу и воспитанию человека. До сих пор львиную долю связанных с Рэси забот Герта брала на себя; первозданное чувство материнства в полной мере еще и не пробудилось в Регине. Оно и лучше — Регину пугала слепая родительская любовь.

Сколько же требовалось людей, чтобы на свете прибавилось еще одно крохотное существо, чтобы оно смогло подняться на ноги и твердым шагом ступить на свою дорогу! Антс — как формальный отец, дающий имя, глава семьи. Затем подлинный, то есть тайный отец; не столь уж маловажна роль и самой Регины; сюда, конечно, входила и золотце Герта, не говоря уже о дедушке и бабушке, о врачах, сестрах и учителях.

Добрая Герта, у которой никогда не было собственных детей, относилась к уходу за ребенком с полнейшей серьезностью. Она запаслась целым ворохом литературы о малышах, кто знает, откуда только ей удалось добыть эти русские, немецкие и английские книги; эстонские издания конечно же само собой лежали у нее на столе. Регина подозревала, что немолодые городские подруги Герты постоянно шныряют по книжным магазинам и букинистам, целеустремленно охотясь за печатными изданиями, чтобы с горящими глазами схватить добычу: чем уникальнее книга, тем больше радость. (В старых книгах можно было отыскать уже забытые премудрости!)

Регина стала замечать, что Герта ревниво следит за тем, как она возится с ребенком. Если Герте что-то не нравилось, она этого не скрывала. По ее мнению, молодой матери на каждом шагу как воздух нужны были полезные наставления и советы. Регина не роптала: может быть, именно благодаря знаниям Герты маленькая Рэси и развивалась нормально, была здоровым и жизнерадостным ребенком.

Регина считала, что ей невероятно повезло.

Хотя для создания своей семьи Регина выбрала рискованный и бесчестный путь, тем не менее все складывалось лучше, чем можно было ожидать.

В последнее время Антс не принимал участия в беспробудных пьянках, казалось, он становится таким отцом, о котором многие жены могли только мечтать. Он был привязан к девочке, и Рэси отвечала ему тем же: все лезла к отцу на руки и не уставала ласкаться. Недавно Антс удивил Регину исполненным надежды вопросом:

— А вдруг на этот раз родится сын?

Регина от всего сердца хотела, чтобы желание Антса сбылось.

Антс успел даже выбрать имя для будущего ребенка. Это вышло почти случайно. Антс не знал, что Регина может услышать его, он держал Рэси за руку, они расхаживали в комнате вдоль половицы, и он сказал девочке:

— Вот подрастешь, возьмем с собой Рейна и пойдем бродить по лесу. Я поведу вас на берег озера. Разведем там большой костер. Будем сидеть хоть всю ночь, слушать, как трещат поленья, и смотреть, как взлетают искры.

Если родится сын, так и быть, пусть будет Рейном, подумала Регина. Ничего, что ей не нравилось это имя, пускай у законного отца кроме ответственности будут и какие-то отцовские права.

Регина прищурилась: яркое солнце заливало грязные пешеходные дорожки, лужи поблескивали, тут и там над асфальтом поднимался пар. Скоро все тропки подсохнут.

Она дышала глубоко, ступала осторожно, временами останавливалась, разглядывала набухшие почки сирени, искала в верхушке вековой березы едва заметную зеленую дымку, примету самой лучшей весенней поры, — рано еще!

Регине стало немного жаль, что осенью ей снова придется оставить своих учеников. Как раз в последние месяцы у них установились особенно хорошие отношения. После долгого отпуска Регине хотелось работать, ее приподнятое настроение заразительно действовало на детей, так же как и вялость в свое время. Следуя модным педагогическим течениям, Регина стала на уроках все чаще использовать элементы игры, — при отсутствии интереса дети отказываются что-либо воспринимать. Недавно Регина приступила, по ее мнению, к увлекательному эксперименту — если в период весенней усталости зубрить одни только правила, то успеха не жди.

Разделив класс пополам, она велела достать словари и объяснила задание. Пусть каждый напишет письмо о последнем школьном вечере. Пусть будут столь добры и представят, будто адресат живет очень далеко, например в Шварцвальде, в горной деревушке, которая из-за снежных лавин в зимние месяцы зачастую отрезана от остального мира. Естественно, что молодой человек из далекой страны не представляет, как живут люди в здешнем равнинном поселке; то, что нам кажется привычным, для него явится открытием.

Потом Регина попросила учеников обменяться между собой письмами и исправить друг другу ошибки. Потребовалось несколько уроков, чтобы зачитать все письма. При оценке работ Регина оказалась в затруднительном положении, но приняла соломоново решение: оценку выставляли за сам текст, хотя пришлось отметить и умение ученика исправлять чужие ошибки.

Сколько шума и споров было в классе! Один доказывал другому, что его письмо было несправедливо исчеркано красным. Регина дала им вдоволь выговориться и велела в словарях и учебниках грамматики найти подтверждение своим доводам. Пусть соображают! И только когда они сами по себе зашли в тупик, она сочла необходимым вмешаться: поспешность никогда не идет на пользу — после долгого просеивания зерно становится чище.

Содержание писем немало повеселило класс. Над некоторыми текстами смеялись так, что в окнах звенели стекла… В этом возрасте критическим отношением принято гордиться, а фальши и приукрашивания не терпят. Одна прилежная ученица вместо нормального письма в условный Шварцвальд составила сусальную рекламку. Последний школьный вечер, по ее мнению, заслуживал лишь восторженных восклицаний. Девочка и сама посмеялась вместе со всеми, но все же попыталась оправдаться, что не хотела показывать зарубежной молодежи теневых сторон нашей жизни. Ее соседка по парте, наоборот, разобрала последний школьный вечер с присущими официальному документу трезвостью и беспристрастностью: девчонки танцевали сами с собой, мальчишки переминались в своем кругу или стояли кучкой в углу и потрясали в такт музыке гривами. Лишь один из них удосужился явиться в галстуке. Громкость оркестра достигала ста децибел, при таком грохоте вянут цветы, девчонки тоже сникли, бесстрастно и нехотя шаркали по паркету.

После чтения этого письма разразилась настоящая буря. Про обсуждение ошибок совершенно забыли. Каждый твердил свое, а ребята решили, что автор письма возвел на них поклеп. Регина не мешала им спорить, лишь потребовала, чтобы они делали это по-немецки. Было довольно любопытно наблюдать за раскрасневшимися от возбуждения лицами, ученики лихорадочно рылись в словарях, чтобы как можно точнее выразить свою очень важную мысль.

После звонка диспут продолжался в коридоре. К сожалению, Регина не могла потребовать, чтобы и в свободное время они разрешали свои проблемы по-немецки…

Директор, заметив необычное оживление, спросил у Регины: почему дети после ее уроков жужжат, как осы?. Регина не стала вдаваться в пространные объяснения, поскольку не являлась сторонником директорского педантичного порядколюбия. Может сам спросить у детей, что их волнует. Пусть пообщается с массами.

Не победное шествие научно-технической революции, а демократизация человеческих масс является основой прогресса в наши дни — вот что вертелось на языке у Регины при разговоре с директором. Но она не высказала этого, потому что беременной женщине не к лицу поддразнивать серьезных мужчин.

НЕСЧАСТЬЕ ПРОИЗОШЛО ВЕСЕННИМ ДНЕМ, Регина узнала об этом тогда же.

Случайности кидают людей то туда, то сюда, и признается это или нет, но правило исключения из правил действует с непреложной силой. После дождей под теплыми лучами солнца над асфальтом поднимался пар, зато на окольных дорогах внезапное тепло развезло верхний слой, грязевой пласт стал еще толще и коварнее.

Случилось так, что самый ретивый автоинспектор района ехал следом за машиной Лийви. Он уже давно поклялся, что: подловит как-нибудь эту треклятую бабу. Никто в точности не знал какие отношения были когда-то у инспектора с Лийви, может, она просто точила на его счет свой острый язычок — необъяснимые сдвиги во взаимоотношениях людей зачастую не могут вразумительно объяснить даже сами участники событий, а посторонним вообще остается лишь разводить беспомощно руками. Предположить можно было что угодно: возможно, Лийви действовала раздражающе на какую-то болезненную точку в подсознании инспектора, едва ли он даже сам понимал, что именно питало его неприязнь к ней. К слову сказать, особой воинственностью отличаются именно те индивиды, которые ненавидят эмансипированных женщин за то, что чувствуют с их стороны все больший подкоп под собственное мужское достоинство. Лийви являла собой самую крайность в ряду современных, обретших независимость представительниц слабого пола. А может, инспектору просто действовало на нервы то, что Лийви словно бы играючи выполняла тяжелую мужскую работу и ее фотография из года в год, помаленьку выгорая, красовалась на Доске почета, а также то, что она считала себя ровней с бывалыми дорожными асами.

На окольной проселочной дороге упрямый инспектор на своем мотоцикле тарахтел по пятам за машиной Лийви, хотя из-за сплошной грязи это требовало от него немалого мастерства и усилий. Местами инспектор гнал по узкой просохшей полоске обочины, словно балансируя на канате. Лийви решила избавиться от преследователя, прибавила скорости, но все же удерживала стрелку спидометра на дозволенной отметке. Каждый шофер, исходя из дорожных условий, обязан выбирать соответствующую манеру езды, и разозленный инспектор не смог бы придраться к Лийви за нарушение правил.

Впереди показался крутой поворот, всем известно, что прежние дороги учитывали каждую постройку, вот и на этот раз грязная лента дороги дугой огибала старую корчму. На углу у каменного дома тяжело груженную машину занесло, грязь заходила волнами, будто под машиной земля пошла ходуном. Машина заскользила по мерзлому слою, скрытому под грязью, и, потеряв управление, опрокинулась левым бортом в кювет. Ящики с водкой, которыми была загружена машина, повалились на землю, часть полетела на дорогу, другая — в канаву и на пашню. После этого на месте аварии в грязи во множестве валялись или стояли отдельные бутылки с водкой.

Ехавший следом за Лийви инспектор налетел на ящики, сам он особо не пострадал, но мотоцикл помял здорово.

Весной на окольных дорогах движение было редким, инспектор в отчаянии звал на помощь, чтобы вытащить из кабины потерявшую сознание Лийви. Груда ящиков и бутылок мешала добраться до кабины, куда уже начали проникать вода и грязь. В старой корчме инспектор ни одного дееспособного человека не обнаружил, лишь два древних старца выбрались на шум откуда-то из задней комнаты. Они встали перед порогом будто перед непреодолимым препятствием, щурили на ярком свету слезившиеся глаза и не могли взять в толк, что же, собственно, произошло.

Инспектору посчастливилось каким-то образом вытащить Лийви из кабины, он доволок ее до крыльца корчмы, оказал первую помощь, однако потерпевшая не приходила в сознание. Инспектору не оставалось ничего другого, как пешком месить грязь до поселка. К счастью, он увидел во дворе какого-то придорожного дома легковую машину. Будто сумасшедший, принялся он колотить кулаками в дверь и, размахивая инспекторским жезлом, заставил хозяина встать из-за обеденного стола и помчаться в поселок вызвать «скорую помощь». Легковая машина, подобно моторной лодке, двинулась по колыхающейся грязи, инспектор, обхватив голову руками, опустился на обочину. Его звали в дом, предлагали умыться, однако инспектор только отрицательно качал головой. Потом из окна было видно, как прибыла санитарная машина и инспектор двинулся следом за ней к месту аварии.

Эти новости Герта собрала в поселке и сообщила Регине. В заключение она нехотя сказала, что Антс просил передать: он не скоро придет домой.

— Разве он тоже замешан в аварии? — испуганно спросила Регина.

— Откуда мне все знать! — фыркнула Герта.

Голос ее прозвучал довольно ехидно. Регина не понимала причины враждебности соседки.

Тут же добродушной Герте стало неловко за резкий тон, и дальнейшим разговором она попыталась снять общее напряжение.

Вначале Герта говорила тихо, будто стыдясь своих мыслей, но постепенно все больше входила в азарт, голос ее становился все громче и звонче; она забыла о присутствии Регины, смотрела мимо, на свет в окне, словно за ним находилась примолкшая толпа народа и надо было напрягаться, чтобы каждое слово дошло до слуха стоявших в отдалении людей.

Под вечер того же весеннего дня, шагая в сторону поселка, Регина подумала, что все то, что задевает или пугает человека, словно вдалбливается в его память.

— Круг моей жизни, жизни старой учительницы, скоро замкнется. Я больше не понимаю людей. Это верный признак того, что мое время прошло и я стала ненужной. Конечно, я могла бы всплакнуть и со вздохом вытереть слезы: бедная девочка, милая моя Лийви, жилец ли ты еще на белом свете? По всему поселку старухи жадно допытываются, не отдала ли она уже богу душу.

Каждый день умирают люди, в том числе и молодые. С детства мы вынуждены приучать себя к беспощадности смерти и, наконец, начинаем даже смиряться с ней, как с неизбежным. Несчастье Лийви всколыхнуло весь поселок. Слухи распространились молниеносно. Люди бросали на половине свои дела, чтобы обсудить детали катастрофы. Трагедия коснулась всех. В округе нет человека, который бы относился к Лийви безразлично. Удивительно, она была не только отчаянным шофером, но и самым популярным в здешних краях человеком, звездой первой величины. К выдающимся людям известно как относятся: один ими восхищается, другой ненавидит, третий завидует, четвертый жалеет — во всяком случае, имя Лийви не сходило у людей с уст.

Я перестала понимать время, в котором живу. В старину люди гордились, если из родного края выходила какая-нибудь выдающаяся личность. Если же в округе не оказывалось талантливого человека, которого бы знали все, то ему находили замену. Для этого годились и пастор и учитель. В небольшом местечке, где редко случалось что-то значительное, должен был все же иметься человек, за каждым шагом и поступком которого бы следили, чтобы было о чем меж собой поговорить, на кого равняться. Ну конечно, вовсе нелегко стать кумиром. В любом случае надо чем-то выделиться. И все же в отношении знаменитостей действовало непреложное правило; именно по умственным способностям они должны были стоять выше остальных смертных.

В наши дни знаменитостью стала Лийви; уже не первый год трубят о ней — удаль и наглость ее постоянно дают пищу для разговоров.

Оттого я и чувствую, что время мое вышло, подвиги нынешних героев наших мест совсем меня не трогают. А что Лийви — сделала она нас умнее или обогатила духовно? Разве она заставила стать нас лучше или разумнее, исполниться устремлений? Становится печально, когда подумаешь, что эта сегодняшняя знаменитость не пробудила в нас ничего прекрасного. Собственно, мы и не знаем, относимся ли мы к ней благожелательно или осуждающе, но мы все же не выпускали эту личность из центра своего внимания. Даже когда мы говорим о ней с восхищением, к нашим словам примешивается какая-то фальшивая нота. Мы, несчастные наблюдатели, смаковали, возможно, прежде всего именно ее нахальство — не каждый рискнет отвергнуть сложившиеся веками представления! Мы с каким-то сладострастием следили за поведением Лийви, изживали с ее помощью свой душевный дискомфорт и ожидали от нее все более ужасных выходок — да пропади пропадом все на этом свете! Разве мы не подстегивали ее своим вниманием: а ну-ка, выкинь еще какую-нибудь штуку!

Лийви разрешалось ездить на мотоцикле в школу, необычным поведением она привлекла к себе большой круг почитателей и обходилась с ребятами бесцеремонно и вызывающе. Лийви могла в кругу грубой шоферни хохотать над двусмысленными шуточками — смотрите, какая я независимая! Лийви послали возить на самосвале из карьера гравий — если так, то она вполне могла устраивать на шоссе гонки с отчаянными мужиками. Общественное мнение, во всяком случае, ее прямо не осуждало. Достойная восхищения Лийви: она никогда не попадала впросак с инспекторами ГАИ. Находчивая Лийви — она знала любую тропку и дорожку, всегда умела вовремя свернуть с шоссе, когда чувствовала, что над ней сгущаются тучи. Неужто все это и есть достойные признания качества?

Никто не удержал Лийви от ее циничного пари. Расписалась с Антсом, сбежала со свадьбы и выставила перед всем миром на посмешище честную семью. Своим дурным примером Лийви заражала и других. Кто сочтет все идиотские выходки, совершенные здешними мужиками! Многие из них, теряя рассудок, выкидывали прямо-таки цирковые трюки, чтобы привлечь к себе внимание сумасбродки Лийви.

Хуже всего, что под влиянием подобных Лийви людей мы в силу своей сторонней позиции позволяем расшатывать собственные устои. Порядочные и скромные женщины на фоне Лийвиной славы начинают стыдиться своей отсталости. Появляется желание стать поскорее развязной. Совершая над собой насилие, они забывают о женственности и действуют вопреки естеству своей натуры и пола. Ни от чего не отказываются: наравне с мужиками кутят в ресторанах, готовы бесцеремонно обходиться со своими согражданами, и постепенно им даже начинает нравиться невежество и неотесанность.

Так говорила Герта.

Регина в какой-то мере считалась со взглядами Герты, но все же не могла с ней согласиться.

Нынешние поразительные и неуловимые процессы невозможно оценивать прямолинейно, недобрые времена немудрящего осуждения остались в прошлом.

Регина могла бы, в свою очередь, поразить Герту: ее молодая соседка, которую та считает человеком правильным, в действительности является одним из вариантов Лийви! Герта, наверное, упала бы в обморок и волосы ее посинели бы (поседеть Герта уже не могла), узнай она, что Регина сознательно собирает со всего света детей и, как кукушка, подкладывает под крылышко законному мужу.

Когда еще прежде женщины обладали подобной холодной расчетливостью?

В пору молодости Герты главным отличием женщины были верность, сердечность, скромность и покорность. От своего мужа могли родиться хоть уроды — с этим приходилось мириться, такова воля божья. Неслыханно, чтобы женщины могли тогда задумываться о генетическом коде, об ущербе, причиняемом алкоголем партнеру, или возможных дефектах своих потомков. В старину просто любили и отдавались и забывали при этом о мире с его горестями; фаталистам в сравнении с современными напичканными знаниями людьми жить было куда легче.

Сейчас, создавая семью, Регине приходилось учитывать все, даже к своему организму она относилась, как относятся к подопытному кролику: все ли функционирует как часы? Она шла ва-банк и стремилась, чтобы связь с партнером, найденным не без труда и признанным более или менее подходящим, не оказалась безрезультатной.

Все это было не менее мерзко, чем мужланское поведение Лийви, ее грубый смех и наглые выходки, которые пугали и унижали людей иного душевного склада.

Но кто бы мог составить полный обзор тех социальных причин, которые создавали возможность формирования подобных извращенных типов?

Или она, Регина, а также и Лийви оказались шлаком перегретого котла цивилизации?

Во всяком случае, жители поселка были потрясены несчастьем Лийви. Небось многие с грустью подумали: если вдруг Лийви не станет, то кто же ее заменит? Уж коли чей-то образ завладел умами людей, то снести внезапно возникшую пустоту они не могут. Влияние сложившегося и утвердившегося стереотипа огромно.

АНТС ПАМПЕЛЬ СИДЕЛ У ОКНА В ВЕСТИБЮЛЕ БОЛЬНИЦЫ. Он вздрогнул, когда Регина дотронулась до него, испуганно поднял голову и покраснел как школьник. Регине нечего было ему сказать. Она поняла, что знала лишь о внешней стороне отношений Антса и Лийви и не имела никакого представления о подводных течениях. Услышав о сенсационной истории их свадьбы, Регина отнеслась к этому, как и все окружающие: глупая шутка, один надул другого, тут хоть смейся, хоть вороти презрительно нос — люди любят подчеркивать собственную незапятнанность и достоинство, ставя себя выше любой пошлости.

— Вдруг она придет в сознание и захочет что-нибудь сказать. Я должен быть поблизости, чтобы они могли меня сразу позвать, — извиняясь, пробормотал Антс.

Регина села рядом с мужем, под подошвами заскрипел песок. Они сидели ссутулившись, можно было не смотреть друг на друга — Регина не хотела лишний раз смущать мужа. Кто знает, было ли вообще Антсу неловко перед Региной, может, он боялся новой вспышки сплетен. Так и так завтра среди жителей поселка распространится любопытная новость: Антс дежурил в вестибюле больницы из-за своей бывшей бешеной невесты.

— Я не думала тебе мешать, — сказала Регина. — Просто пришла узнать, может, тебе что-нибудь надо.

Антс молчал.

Регина не торопилась уходить. Пусть злые языки будут недоумевать, пусть для них останется загадкой: где это видано, чтобы замужняя женщина не ревновала своего мужа! Регине казалось, что если она будет рядом с Антсом, то сможет уберечь его от любопытных взглядов. Пусть придут в замешательство те, кто привык упрощенно оценивать события. Пусть удивляются и думают: вся эта история загадочна сверх меры.

Скептичная по своей натуре Регина была поражена наивностью и верностью Антса. А что еще она могла подумать, кроме как то, что представления мужа основываются на банальных просмотренных в юности фильмах и прочитанных романах. Что человек с чистым сердцем в подобном положении обязан лить слезы и терпеливо ждать: в какой-то миг больная, находящаяся в тяжелом состоянии, вдруг чудом приходит в сознание, чтобы ясно произнести какие-то очень важные слова. Она или объявит, во имя чего жила, или попросит у кого-нибудь прощения, чтобы облегчить душу и со спокойной совестью предстать перед всевышним.

Интересно, что такое Антс надеялся услышать из уст Лийви?

Боже сохрани, было невозможно вообразить, чтобы он до сих пор любил Лийви! Вдруг Антс женился на Регине лишь затем, чтобы избавиться от звания брошенного супруга? Или новая женитьба была задумана в отместку Лийви? Неужто в его затуманенном алкоголем мозгу могли бушевать какие-то жаркие страсти? Или все сводилось к некоей навязчивой идее, свойственной алкоголикам?

Печально и странно было все это.

Может, Антс жаждал услышать от Лийви слова сожаления, чтобы с их помощью излечить свое уязвленное самолюбие? Неужто он все еще не мог простить обиды?

Возможно, что все гораздо проще. Или своим присутствием Антс хотел немного утешить Лийви? Регине, как человеку здоровому, было трудно представить себе тяжесть мук пострадавшей. Больная придет в сознание, и ей скажут: все переживают за тебя, смотри, даже Антс дни и ночи дежурит в коридоре. Лийви поймет, что люди великодушны и добры, что она прощена, и больной станет легче.

Готовность Антса идти на жертвы все же задела Регину, кроме прочего у нее в голове начали кружиться нехорошие мысли. Видимо, Регина все еще не освободилась от присущего старой деве эгоцентризма, раз она выискивает и в чужих поступках какую-то корысть. Почему она в своих мыслях отвергает извечную потребность человека поддерживать в трудную минуту других?

Регина вынуждена была признать, что душа Антса для нее все еще потемки. До сих пор у нее так и не возникло особой надобности углубиться во внутренний мир Антса — с какой стати обременять себя всевозможными тонкостями! Мало ли супружеских пар, которые живут десятки лет вместе и несмотря на это остаются до смертного часа чужими друг другу. Регине нужен был законный муж, не более. В момент регистрации она заставила себя смириться с тем, что с этой минуты будет жить с примитивным человеком, целью совместной жизни, между прочим, было и стремление обуздать страсть мужа к алкоголю. Пусть Антс выполняет свои скромные обязанности по дому, пусть не вздумает под пьяную руку буянить, пусть даст детям свою фамилию, пусть по-дружески относится к ним — от своего супруга Регина не так уж много и требовала. Было бы глупо надеяться, что их ждет светлое будущее.

Регину охватил смутный страх: может быть, Антс разгадал трезвый расчет Регины? Кто знает, что он в действительности думает об их жизни?

Регина тут же принялась успокаивать себя, она сама придумала, будто у ее мужа сложный внутренний мир, на равнине не бывает ни бездны, ни пропастей.

Регина вдоволь наслушалась от Герты о давних проделках своего мужа, и ей было ясно, что разумный человек оказался бы не в состоянии совершить подобные подвиги. Лишь жалостливым людям свойственна привычка находить идиотским поступкам пьяниц душещипательные оправдания. На самом деле большинство выпивох в нравственном отношении пустышки, они сжились с распущенностью, выставляя своим девизом кураж: мол, смотрите, на что я, удалец, способен! Мужик что мешок — что положишь, то и несет.

Хотя Регина особо не утруждала себя воспитанием мужа — нажим мог вызвать обратный эффект, — все же за время их семейной жизни Антс здорово присмирел. Странно подумать, что этот человек когда-то был даже судим; теперь он и самых обычных штучек не выкидывал.

В свое время Регина пропустила мимо ушей неприглядные истории, о которых рассказывала Герта. Пьянство было настолько распространенным, а свинства хмельных мужиков столь обыденны, что на это не стоило обращать особого внимания. По мнению Регины, не имело значения, чем именно выделяется среди подобных себе какой-то пьянчужка.

Размышляя в вестибюле больницы о личности Антса, Регина вспомнила о том, как он выкрал на автобазе водительские права.

В то время он работал на самосвале и возил гравий из того же карьера, что и Лийви. Антс как раз ехал за гравием, когда навстречу ему попалась ее груженая машина. Он развернул свой самосвал поперек дороги и вынудил Лийви остановиться. Вскоре из-за них на дороге возникла пробка, нетерпеливые шоферы принялись сигналить, гудки слились в тревожный рев, повергнув в страх людей из округи. Антс и Лийви не обращали на это внимания, они размахивали руками и что-то кричали друг другу. Наконец разъяренные шоферы выскочили из кабин и пригрозили отдубасить Антса — только после этого виновник затора, ругаясь на чем свет стоит, сел за руль, развернул самосвал и понесся к карьеру. Пока машина стояла под погрузкой, Антс о чем-то поговорил со своим дружком, приятели отправились в путь вместе, но до нужного места так и не доехали. В придорожном магазине купили пару бутылок водки, завернули подальше от чужого глаза в лес и давай себе закладывать. Потом, захмелев, там же и захрапели, однако кто-то обнаружил их стоянку и доложил начальнику гаража. Тот примчался, приказал другим шоферам отогнать машины на базу, выпивох трогать не стали, и они знай себе дрыхли в лесу словно невинные младенцы. Однако у кого есть враги, у того и друзей хватает, вот какой-то приятель и явился в полночь будить Антса и его товарища. Сказал, что сейчас самый раз забрать обратно права — начальник гаража вытащил у спящих шоферов из кармана документы.

На автобазе в это время дежурил знакомый выпивоха, в ящике конторского стола обнаружились права, и утром парни как ни в чем не бывало явились на работу. Машины их стояли во дворе на своих местах — будто ничего особенного и не случилось.

Начальник гаража рассмеялся им в лицо и посочувствовал, что не может из-за отсутствия прав послать их на объект. Антс и его приятель тут же вытащили из карманов документы и предъявили их.

Можно ли объяснить эту дурацкую историю любовными терзаниями? Ребятам просто захотелось бросить работу и гульнуть, и в данном случае не было смысла докапываться до каких-то душевных переживаний. Антс и Лийви, наверное, там, на дороге, препирались просто так, скуки ради.

Статистика утверждает, что семейные ссоры учащаются по праздникам и в воскресные дни. В это время многие люди не знают, куда себя девать, вот и начинают цапаться. Если не нужно вкалывать или если человек вдруг чувствует, что работа ему осточертела, тогда для заполнения пустоты требуется какое-то внутреннее напряжение. Ведь человек, подобный Антсу, не пойдет в Дом культуры смотреть выступление ансамбля народных танцев или слушать хоровое пение — его не тянет к развлечениям, которые выдают за веселье, — вот и остается водка, вечная, надежная и легко доступная опора для души.

Время пробудило людей, а общественное мнение объявило наполненную повседневными бытовыми заботами жизнь достойной презрения. Все были призваны придать своему существованию интерес и содержательность, но, к сожалению, возможности для самопроявления и развлечений оказывались скромными, и альтернативой оставалась все та же бутылка. Растущие толпы мужчин скапливались вокруг пивных ларьков и у прилавков винных магазинов, будто становясь на службу неутолимой жажде.

Мысли Регины бежали бог весть куда.

Ей бы тоже следовало посочувствовать бедняжке Лийви, но в тот момент у нее почему-то не было на это желания. Какая глупая история, трезвенница угодила под ящики с водкой! Что заставило Лийви на раскисшей дороге выжимать газ до отказа? Какой смысл было тягаться с каким-то маньяком-инспектором?

Регина не понимала столь распространенной в наши дни страсти к быстрой езде.

Старушки в поселке жили долго, они с удовольствием высиживали в очереди за дверью к врачу. На кладбища, в сопровождении духового оркестра и многочисленной похоронной процессии, то и дело отвозили жертвы дорожных происшествий — людей, которые долго еще могли бы жить в полную силу.

Регина не могла взять в толк, то ли мир стал чересчур сложным, или, наоборот, слишком примитивным.

Лийви везла восемьдесят семь ящиков водки. Они свалились в грязь, будто на подушку, разбилось всего восемь бутылок.

Люди в поселке с удовлетворением рассуждали, что, мол, все обошлось как нельзя лучше. Убытки-то пустяковые.

В вечерних сумерках, когда вестибюль больницы уже обезлюдел, Регина оставила Антса одного и пошла домой. Измученная застрявшими в голове обрывками цепких мыслей, Регина с каким-то отталкивающим, равнодушным любопытством подумала: а интересно, если бы с ней самой стряслась серьезная беда, сидел бы тогда Антс так же в приемной больницы или нет?

Видимо, даже у самого закостенелого человека становится на душе легче от сознания, что кто-то из-за него переживает.

Какое право имела Регина требовать от Антса верности?

После полуночи она принесла ему термос с кофе и бутерброды. Спрашивать его о чем-то не имело смысла, по лицу Антса было видно, что Лийви все еще не приходила в сознание.

Тем более что в пустом вестибюле было как-то неловко разговаривать, в помещении, похожем на каменный ящик, каждое слово разносилось эхом и гулко отскакивало от стен. Они с Антсом были здесь все же не единственные люди: за колонной, спиной к ним, сидели мужчина и женщина. Видимо, родители Лийви. Наверное, им до сих пор было неловко перед Антсом — иначе отчего бы им сидеть так напряженно, ни разу не обернувшись?

Под утро Регина проснулась от шороха, Антс ложился в постель. Регина приподнялась, в ее сонных глазах был безмолвный вопрос: позвала Лийви к себе Антса?

Антс сказал:

— Лийви увезли в город на реанимацию.

С МОМЕНТА ТРАГЕДИИ ЛИЙВИ ПРОШЛО МНОГО ВРЕМЕНИ.

Теперь беда нависла над Региной и ее семьей. Угроза Мари ни на миг не выходила у Регины из головы. Даже если она в данный момент и не думала об этом, тревога не отпускала и болезненно стучалась где-то в глубинах сознания. Регина пыталась освободиться от подавленности и металась по дому, хваталась с небывалым рвением за всевозможные второстепенные дела, чтобы, дрожа от нетерпения, тут же бросить их незавершенными. Навязчивые картины прошлого не давали ей покоя и не позволяли во что-либо углубиться; она не замечала, где она в данный момент находится и чем занимается. Вздрогнула, когда из рук выпало и разбилось старинное, разрисованное серыми водорослями блюдо. Собирая с пола осколки, Регина глупо рассмеялась, хотя у самой глаза заволокло слезами. Когда она выбросила осколки и снова примчалась на кухню, то увидела, что на полу остались какие-то черепки, которые разлетелись под ее ногами. Регина подмела середину кухни, чтобы никто из домашних нечаянно не поскользнулся и не упал на эти острые осколки.

Суетясь, Регина то и дело ударялась о дверные косяки; вдруг в доме потянуло сквозняком, и, закрывая окно, Регина умудрилась прищемить руку, занывшие пальцы стали опухать. Она несколько раз взбегала по лестнице на второй этаж и застывала на месте — не могла вспомнить, что ей тут было нужно.

Регине казалось, что она никогда не справится со сборами. Будто провожала Антса с детьми бог весть в какой далекий путь. Пустяковая поездка километров за двадцать к родителям Антса на самом деле вообще не требовала сборов. Почему Регине хотелось на этот раз положить детям с собой так много сменной одежды? К счастью, никто не требовал от Регины, чтобы она обосновывала свои необъяснимые поступки. Регина не помнила, чтобы она когда-нибудь раньше так боялась всевозможных неудач. Еще с утра она сбегала в поселок, чтобы заказать на вечер такси. В воображении своем она видела скопившихся на остановке людей с узлами, от подобной картины ее прошиб холодный пот — вдруг ни с кем из шоферов так и не удастся договориться? Когда она потом точно так же мчалась во весь опор домой, ее снова охватил страх — вдруг таксист за день забудет про нее или подведет? Мало ли что ему взбредет на ум в пятницу вечером! Может, решит завернуть в лес, чтобы с каким-нибудь приятелем преспокойно клюкнуть.

Сегодня Регина впервые пожалела, что оставила тетины деньги лежать в сберкассе. Почему она не купила машину? Могла бы сама отвезти семью и ни от кого бы не зависела. Напрасно она столь высоко ценила свое время и не удосужилась пойти на курсы водителей. Взвалить на Антса вождение машины и уход за ней она бы не смогла — не смела искушать его. Кто знает, что ему придет в голову под пьяную руку, разве мало еще тех, кто спьяну разбивается в лепешку! Приобрести машину затем, чтобы подвергнуть опасности жизнь главы семьи?

Однако теперь над семьей Регины нависла не менее страшная катастрофа.

Когда Регина узнала о возможном появлении разгневанной компании, она сумела уговорить Антса съездить на субботу и воскресенье вместе с детьми к родителям. Регина соврала, что несколько ее бывших сокурсниц напрашиваются в гости — разные встречи вошли в моду — и с гостями легче справиться, когда дети не вертятся под ногами.

Антс не возражал. Пожалуй, он стал даже слишком послушным, ходил тенью, так же как и в начале их семейной жизни. После несчастья с Лийви Антс чувствовал себя неловко перед Региной. Регина же считала его чувство вины беспочвенным — такое ли это уж великодушие, что она не запрещает мужу навещать Лийви. Возможно, Регина мирилась с этим просто из благодарности, поскольку и муж не совал носа туда, куда не следовало.

Пусть думает что хочет, главное, чтобы в доме никого не было. Регина хотела принять бой в одиночестве, хотя у нее еще и не было твердого плана, каким образом бороться за сохранение семьи.

К счастью, Герта уехала к родственникам, она не могла помешать Регине.

До завтрашнего утра можно было не опасаться появления разъяренной компании. Поздний вечер и ночь безраздельно принадлежали Регине, за это время можно собраться с мыслями. Мешало волнение, растерянный человек не в состоянии выработать тактику. Голова гудела, прошлое то и дело затягивало Регину в свои водовороты. У Регины не было сил сопротивляться этой стихии, и ей пришлось перебирать свою минувшую жизнь, иначе откуда бы ей еще почерпнуть, помимо сомнений, еще и чувство уверенности? Как бы это ни было тяжко, но прошлое приходилось обнажать, надо было стерпеть обжигающее пламя очищения — может, после пережитых испытаний она сумеет встретить своих судей с усмешкой на лице. Она непременно должна была справиться с этим — сколько ей вообще приходилось выносить, — и тени страха не должно отразиться на ее лице. Зачастую именно самоуверенность является лучшим оружием, способным с ходу остудить противника.

Оставалась надежда, что подстрекаемые Мари люди прибудут только в воскресенье — по субботам принято заниматься собственными делами, — тогда у Регины было бы время взвесить каждое слово, которое она собирается сказать своим недругам.

Можно было бы, конечно, просто повесить на дверь замок и куда-нибудь скрыться. Исчезнуть с глаз: пусть потолкаются перед домом, пока им не надоест и они не уедут.

Это было бы выходом для труса.

Потом пришлось бы жить в постоянном страхе — когда же они появятся снова? Затевая новую поездку, они поступят умнее, Мари уже не станет предупреждать Регину, что в ближайшее время мы заявимся и сотрем тебя в порошок. Они ввалятся, когда им заблагорассудится, — ни Антсу, ни детям Регина не смогла бы заткнуть уши.

Когда такси наконец подъехало к дому, Регина по очереди обняла своих детей и погладила по головке как Рэси, Рейна, так и маленькую Рину.

Почему-то вспомнился один давний осенний день. Вернувшись домой, Регина открыла калитку и увидела в саду на свежем снегу следы маленьких резиновых сапожек. Рэси впервые самостоятельно ступила в широкий мир!

При воспоминании об этом прекрасном мгновении Регина улыбнулась и на прощание обняла и Антса. Опустив глаза, она попросила мужа держаться молодцом.

Дверцы захлопнулись, машина рванулась с места.

Регина стояла в воротах и махала вслед пыльному шлейфу, исчезавшему за углом.

ПОЛУЧАЕТСЯ, ЧТО ВРЕМЕНИ ЕЩЕ ВДОВОЛЬ. Регина ходила из комнаты в комнату, поднималась по лестнице, чтобы тут же снова спуститься вниз, в ушах звенело, громко тикали часы. Вдруг оказалось, что у нее нет никаких обязанностей, делать нечего, ничем не надо заниматься. Не накрывать же для разъяренной компании праздничный стол. Да пусть они катятся отсюда ко всем чертям, и чем скорее они уберутся, тем лучше.

Неужели сегодня, до того, как перед домом не остановилось такси, она в последний раз видела вокруг себя дружную семью?

Какое редкое в наши дни явление — дружная семья!

Социологи утверждают, будто браки в наши дни нередко распадаются именно потому, что люди слишком независимы. Ни муж, ни жена не желают уступать другой стороне; безо всякого сожаления, из-за дурацкого себялюбия люди отказываются от совместной жизни.

С тех пор как Регина вышла замуж, она заставляла себя быть уступчивой и чуткой. Поскольку она сама поставила себе целью создать сплоченную семью, то мелкие жертвы она в расчет не брала. Постепенно Регина приучилась смотреть на себя со стороны, чтобы в случае чего немедленно исправить ошибку — у Антса не должно было создаться впечатление, будто жена навязывает ему свою волю, командует им как существом низшего порядка. Регина старалась, применяясь к обстановке, быть проще, не очень отличаться от Антса. Раз от разу они с Антсом все согласнее обсуждали повседневные житейские вопросы. Регина изо всех сил пыталась избегать отвлеченных тем, чтобы муж по ходу разговора не попал в унизительный тупик. При всяком удобном случае Регина хвалила предприимчивость Антса в заботах о доме и его умение ухаживать за садом. К удовольствию Антса, Регина расспрашивала его о разных приемах немудреных работ, касалось ли это омолаживания кустов или опрыскивания яблонь. Видя, с какой охотой Антс делится знаниями, полученными еще в детстве, когда он жил в деревне, Регина то и дело предоставляла мужу возможность проявить себя. Во время более длительных прогулок Регина не упускала случая попросить Антса рассказать о птицах. Он умел подражать голосам птиц, и Регина не раз ощущала свою оторванность от природы — она и не подозревала, что вокруг обитает столько разных пернатых.

По примеру Регины и дети приучились расспрашивать Антса о всевозможных вещах. В последнее время Антс начал водить малышей к озеру, самую маленькую он таскал на закорках. Благодаря Антсу у детей сызмала появилось желание участвовать в любой работе: Антс купил в магазине для Рэси и Рейна по маленькой лопатке, и детишки ранней весной с удовольствием копались в саду. Антс, в отличие от современных родителей, не жил каждый миг в страхе за детей и не запрещал им разжигать костры и подбрасывать в огонь сучья. Если они, бывало, и обжигали пальцы, то Антс умел объяснить детям, что огонь не только красив, но и жжется. Захваченная делами Антса, Регина и сама стала с удовольствием заниматься теми нехитрыми работами, которые раньше представлялись ей пустой тратой времени.

Никогда в своих разговорах Регина и Антс не касались рискованных тем, не обсуждали, можно ли считать их семейную жизнь удавшейся или нет. Они пришли к выводу, что можно просто жить рядом, что нетрудно щадить друг друга и вполне возможно обойтись без взаимных укоров. Как ни странно, но они действительно никогда не ругались. Слава богу, им удавалось использовать избыток своей энергии на благо семьи и дома.

Быть может, люди иного темперамента сочли бы их супружество сосуществованием инертных полюсов. Да пусть думают о них что угодно, Регина не сумела придумать и создать более эффективную модель жизни. Где было взять пример для подражания? Наоборот, повсюду слышались радостные восклицания: семья как институт изжила себя, и происходящий в действительности разрушительный процесс доставлял многим прямо-таки мазохистское наслаждение.

Регине было некогда ждать, пока где-то придумают новую и более приемлемую форму совместной жизни. Она была согласна и на старую, поскольку не предъявляла ей чрезмерно высоких требований. Она никогда не лелеяла розовых грез, а предпочитала во всем предусмотрительность и трезвость. Она знала, что люди, начиненные ложными иллюзиями, в большинстве своем уже после непродолжительной совместной жизни грохаются со своего возведенного в облаках рая на грешную и жесткую землю и больно при этом ушибаются. И потом всю жизнь клянут злую судьбу. Регина, напротив, взвесила имеющиеся возможности и пришла к выводу: если не хочешь остаться без семьи, не хочешь превратиться в занудливую старую деву — смирись с Антсом. Регине следовало благодарить судьбу, что из грубой братии пьяниц ей попался в общем-то сносный человек.

Только вот не все были довольны жизненным укладом Регины. Кое для кого ее столь необычным образом созданная семья стала бельмом на глазу. Может, они уже собираются в дорогу, чтобы нагрянуть оравой на тихий, стоящий на краю поселка дом, взять Регину в оборот и, исполнившись праведного гнева, воскликнуть: ах ты подлая женщина! Ты натянула нос своим случайным любовникам! Бедные мужчины, попавшие на твою удочку, и понятия не имели о том, что у их прелестных и славных законных деток где-то в деревне растут сводные братья и сестры. Законные жены обманутых мужей вынуждены в отчаянии исходить ревностью. Может, из-за тебя теперь разобьется несколько семей! Образовавшуюся трещину никто уже не заделает. Ты сколотила свою семью бесстыдным образом, не подумав, что этим самым ты разлучаешь родителей других детей! Сколько их может лишиться из-за тебя отцов и матерей. Оскорбленные отцы и матери спихнут детей на бабушек и дедушек. И опять вырастет десяток ожесточившихся людей, которые волей-неволей возненавидят своих родителей. Проклятая эгоистка эта Регина! Корень всех зол!

Да, они имеют полное право обвинять ее.

Регина была уверена, что ее тайна так и останется тайной!

Она безгранично доверяла Мари.

Возможность предательства ни разу не пришла ей на ум. Регина и представить себе не могла, что история появления ее третьего ребенка до глубины души потрясет Мари. Не очень охотно, но чистосердечно поведав Мари об обстоятельствах его зачатия, Регина не могла предвидеть ее бурной реакции. Наоборот, она надеялась своим признанием помочь Мари вырваться из затянувшегося душевного кризиса.

Тем более что по какому-то глупому внутреннему побуждению она ощущала потребность быть с Мари откровенной.

Мари не раз помогала ей, а зависимость для человека — это все равно что камень на шее.

Хотя Регина и действовала во всех трех случаях крайне осторожно, ей все же недоставало хитрости. В последний раз она попала в довольно-таки щекотливое положение. Слава богу, что она по крайней мере открыто не признала Карла отцом своего второго ребенка. Тем не менее Регина считала, что Мари такую возможность допускала. Приехав как-то в гости к Регине, Мари пришла в восторг от маленького Рейна, носила его на руках, качала и, прощаясь, сказала: какое странное совпадение — Рейн так похож на последнего ребенка Карла. Регина расхохоталась, будто услышала удачную шутку. На том разговор и кончился, Регина не посчитала нужным пускаться в объяснения. Не хотелось ставить подругу в неловкое положение — Карл был для Мари весьма уважаемым родичем. Сходство детей можно объяснить по-разному. Мало ли встречается двойников, не состоящих и в отдаленном родстве.

Невероятно, но факт: именно история с Виктором-Халдором выбила Мари из колеи.

Мари просто ошарашила Регину своей старомодной привязанностью — неслыханно, чтобы кто-нибудь столько лет лелеял в душе свою едва ли не детскую любовь! В наши дни как-то естественней, что женщины иронизируют над прошлыми увлечениями. Говорят, мол, молода была, глупа, или же замечают элегически, ах, это было так давно, разве упомнишь все эти наивные страсти!

И вдруг оказалось, что долгие годы чувства и мысли Мари были привязаны только к Халдору.

Не бывает правил без исключений.

Регина не ошиблась бы так глупо в Мари, будь у нее достаточно последовательности отказаться от удобных стереотипных представлений.

Почаще следовало бы безжалостно и строго приглядываться и к другим. Самоуспокоение, поверхностность — признаки ограниченного человека. А она воображала, будто, стараясь быть попроще, сможет обеспечить семейную гармонию. Каждой победе неизбежно сопутствуют потери. Вот так и превратилась она в банального человека, привыкшего и других мерить на свой аршин. Наверняка любая другая, более тонкого склада женщина после первого же незаконного ребенка отказалась бы от своего безнравственного начинания, но Регина смело продолжала в том же духе.

А остальные дети — они могли бы и не родиться? Эта мысль будто ножом полоснула Регину.

Только легкомысленная особа вроде нее и могла поверить, будто людские сердца окончательно зачерствели и привязанность к другому человеку — явление эфемерное, недостойное внимания. Она была уверена, что современные люди грубы, что в них нет никакой тайны, они полностью на виду, словно несут на ладони свою примитивную душу для всеобщего обозрения.

Выходит, что Регина может винить в поверхностности только себя.

Это она не сумела разобраться даже в тех людях, с кем прожила рядом немало лет. Ведь почти полжизни Регина общалась с Мари — и вот тебе на!

Или же взять Герту. Удобно было считать, что старая учительница, усердно воспитывая детей Регины, тем самым избегает одиночества. Герта ни разу не сочла возможным излить Регине душу, так что о прошлом соседки Регина имела довольно смутное представление. Какие закаменевшие воспоминания скребли своими шипами душу Герты — кто знает?

Об Антсе не стоило и думать — тоже мне великий неизвестный!

Лавина информации приучила многих оперировать обобщениями и моделями, чтобы создать в этом хаосе хоть какую-то более или менее наглядную систему, и в порыве азарта и в отношении отдельного индивида применялось упрощенное представление. Так просто было объявлять чудачеством непонятный поступок другого человека или же заявлять, что вон тот субъект слегка свихнулся.

Кто постарался, собственно, разгадать, например, ту же загадку Лийви?

Прошло уже два года после аварии, но она так и не стала прежней Лийви.

Вернувшись после долгого лечения из города, Лийви стала жить замкнуто и изо дня в день без устали ходила по своему саду. Мало кому удавалось выманить ее за калитку. Антс часто навещал Лийви. Общие воспоминания? О чем они там говорили? По слухам, Лийви роняла лишь одиночные слова и редко-редко открывала рот, чтобы сказать только: спасибо, пожалуйста, возьми меня за руку.

Можно было бы пожать плечами — это ее странность! Может быть, после несчастья Лийви просто не в состоянии вести себя иначе или же у нее затронут мозг? Но стоит зайти разговору о Лийви, как люди начинают негодовать: молодая и прямо-таки пышущая здоровьем девка сидит на шее у родителей и не хочет работать! Кое-кто говорит: чего, мол, пристали, она рехнулась. Нормальный человек не станет просто так целыми днями ходить по саду! Добро бы еще она в одиночку бродила, так нет, непременно кто-то должен идти рядом и держать ее за руку. У родителей Лийви от этой бесконечной ходьбы уже ноги отваливаются — а дочка требует, чтобы ее водили как малого ребенка.

Былой миф о Лийви был развеян в прах. Кто не видел эту бесшабашную девку за рулем, тот поверить не мог, что она гоняла на машине наперегонки с мужиками и возила из карьера на тяжелом самосвале гравий. Теперь Лийви и слышать не хочет о механизмах и моторах, на машины она глядит с брезгливой усмешкой. Когда после ее возвращения из больницы шоферы тут же явились большой компанией проведать Лийви, один из них подкатил на легковушке новой марки с надеждой, что машина привлечет внимание Лийви и поможет ей отвлечься от воспоминаний об аварии и больнице, — Лийви повернулась спиной к сверкающему лимузину.

Постепенно даже самые закадычные приятели Лийви разочаровались в ней. Они с сожалением говорили, что в городской больнице Лийви подменили мозги.

Из одноклассников и бывших товарищей по работе Антс единственный регулярно навещал ее. В людских устах такую заботу, в свою очередь, посчитали причудой Антса, без конца подтрунивали над их ходьбой между грядками: ха-ха-ха — за руки держатся! Кое-кто осуждал Антса, дескать, что это за отец семейства, у самого дома дети заброшены, жена беспокоится, — люди всегда все лучше знают, — а он прогуливает помешанную Лийви.

Одно время осуждать Антса особенно вошло в моду, лишь Герта не обронила в адрес Антса ни единого замечания. Его и на работе небось поддевали, во всяком случае однажды вечером он виновато спросил Регину:

— Тебе, наверное, не нравится, что я хожу к Лийви?

— Забота о больном облагораживает человека, — неопределенно ответила Регина.

Этот великодушный ответ потребовал от нее некоторого усилия.

Конечно, все эти смешки насчет Лийви и Антса действовали Регине на нервы. Довольно-таки неприятно и унизительно было услышать где-нибудь в магазине, как опять склоняют эти два имени или со смешком рассуждают, что любовь, дескать, не ржавеет — подобные пошлости цвели пышным цветом. В такие минуты досада и ревность душили Регину. Но, освободившись от них, Регина смеялась сама над собой: Антс — и ревность?!

Не поддавшись необъяснимым спадам в своем настроении, Регина пришла к выводу, что, в сущности, ее раздражает только то, что ее семья стала объектом пересудов. Почему она и ее близкие должны давать пищу сплетням? Перебравшись в поселок, Регина мечтала о тихой жизни. Быть как все, затеряться среди людей — вот чего она желала. Да и кому охота попасть в фокус людского любопытства?

Собственно, все это не заслуживало внимания, особенно сейчас, когда на нее свалилась настоящая беда. Вот теперь-то жители поселка получат лакомую историю… Разговоров хватит наверняка не на один год.

Если действительно случится так, как предполагает Регина, то все пойдет прахом: она уже не сможет больше работать в местной школе. Кто из них подаст на развод? Обманутый муж небось тут же побежит с заявлением в суд. Регине придется отряхнуть здешнюю пыль с ног своих. Только куда с тремя детьми денешься? Дом со временем стал ей родным, но какое это имеет значение, так или иначе ей придется искать новое жилье. Но самое страшное, если кто-нибудь из настоящих отцов решит отсудить себе своего ребенка — тогда ее ожидают изнурительные хождения по судам.

ПРОСПАВ НОЧЬ НА СНОТВОРНОМ, Регина проснулась с мучительной мыслью: вот и суббота.

Сегодня может явиться разгневанная компания.

Отцов своих детей Регина знала мало; она понятия не имела, как они настроены после того, как услышали от Мари, что неподалеку от города, в небольшом поселке, растут их кровные отпрыски. Подыскивая отцов для своих будущих потомков, Регина прежде всего интересовалась их душевным здоровьем и тем, чтобы они не злоупотребляли алкоголем. Что же касается характера, привычек, темперамента и склада ума, то для более глубокого изучения этой важной сферы у Регины не было ни времени, ни возможностей. Она решила, что лишь на миг войдет в их жизнь и затем исчезнет из поля зрения — случайное любовное приключение забывается скоро.

Считая свои отношения с ними мимолетными приключениями, Регина исходила из широко распространенного мнения относительно современных мужчин: они бессердечны, избегают каких-либо обязанностей перед другими людьми и стремятся только к личному покою и неограниченной свободе.

Согласно этим постулатам, осложнений быть не должно: раз женщины сами ничего не требуют от мужчин, те и подавно не станут взваливать на себя лишние заботы.

А вдруг эта теория действительна только в отношении зеленых юнцов, которые еще ничего не понимают в смысле бытия?

Проклятая история, впрочем, где Регине было набраться ума — комплексного человековедения у нас до сих пор еще нет. Изучать всяких букашек и лишайники куда проще.

Регина могла только строить догадки: даже самые закоренелые технократы и карьеристы, старея, начинают ощущать потребность в близких людях. Вполне возможно, что в один прекрасный миг для кого-то из них станет чрезвычайно важным сознание: где-то там живет мой ребенок. Вдруг голос крови пересилит трезвый разум?

Это было бы ужасно. Боже сохрани, если установят отцовство хоть одного из детей, — ее жизнь станет адом. Отец потребует регулярных встреч со своим неожиданно обретенным чадом и, естественно, приложит все силы, чтобы произвести на маленького человечка глубокое впечатление и завоевать его расположение. Кто не наслышан душераздирающих историй о детях, которые после разводов родителей мотаются наподобие маятника между отцом и матерью, а количество неразрешимых проблем все растет, словно снежный ком, катящийся под гору. Отец и мать лезут из кожи вон, чтобы, каждый со своей стороны, воздействовать на лишенное самостоятельности существо: только я люблю тебя по-настоящему! А тот, другой, — он подлый человек, он разрушил семью.

Враждующие родители сами создают все условия, чтобы их чадо выросло капризным созданием. Ребенок с детства начинает ощущать свою значимость — они без конца пляшут вокруг меня! Исполняйте любой мой каприз, не то я плюну на вас обоих!

Несмотря на усердие родителей, в душу ребенка постепенно закрадывается презрение — оба вы жалкие людишки, клевещете друг на друга, только бы самому казаться лучше!

Регина не для того родила детей, чтобы самой же и вовлечь их в безрадостные проблемы.

Она создавала свою семью с наилучшими намерениями, ее цель — здоровые энергичные потомки.

Регина с радостью наблюдала, как дети все сильнее привязываются к Антсу. В свою очередь доверие детей поднимало Антса в собственных глазах. В последнее время он торопился с работы домой, чтобы побыть с малышами. Ему доставляло удовольствие выдумывать детям новые игры, недавно он поставил в углу сада на лужайке палатку — пусть себе возятся там сколько влезет: своя доля, своя воля. Зимой соседские дети сбегались посмотреть, как Антс, позабыв о еде, лепил из снега зверинец. Звери получились довольно забавные: слон с глазами-угольками, лев с гривой из пакли и заяц с морковкой в лапках.

На масленицу даже в темноте катались с горки: Антс приладил к детским санкам карманные фонарики, так что с горки они съезжали при свете фар.

Каким-то счастливым образом Антс до сих пор сохранил некоторую инфантильность, он удивительно умел угадывать желания ребятишек и доставлять им радость, чего Регина никак не могла сказать о себе. Она привыкла иметь дело с учениками, уже достигшими разумного возраста, и теперь ждала, когда ее дети подрастут настолько, чтобы можно было формировать их духовный облик. Они с Антсом ни о чем не договаривались, высокопарных слов не произносили, и тем не менее каждый из них знал свою роль в воспитании детей. На долю Антса достались сказки, гномы, снежные бабы, пещеры, костры, палатки — тот простодушный мир, от которого дошкольник трепещет в восторге. Регина должна была принять эстафету, когда подойдет пора развивать умственные способности детей. Возможно, в чем-то Регина была для своих детей плохой матерью, но, слава богу, как Антс, так и Герта восполняли ее недостатки. Так, Герта неутомимо изучала соответствующую литературу, чтобы детский рацион был оптимален, и заботилась в зимние месяцы о том, чтобы они получали достаточно витаминов. И родители Антса по-своему пеклись о детях, то и дело возили для своих милых крошек корзинами всякие соленья и варенья. Подвал у Регины был похож на образцовую кладовую из женского журнала.

Парадокс судьбы: обретенные бесчестным путем дети Регины были окружены людьми в некоторых отношениях идеальными. Многие житейские заботы были неведомы Регине. Она не была измучена бесконечными хлопотами обыкновенной работающей матери, ей не надо было возить закутанных сонных детишек в любую погоду в битком набитом транспорте в детский садик или ясли. Ей не приходилось таскать домой тяжеленные сумки с овощами, и, помимо всего прочего, она, в отличие от большинства хозяек, не знала постоянной стесненности в средствах. Дети ее ни разу серьезно не болели — и об этом многие современные женщины могут только мечтать.

Естественно, что собственные заслуги Регины во всем этом были невелики: она только произвела детей на свет. Кроме Герты, Антса и его родителей благоденствию младшего поколения способствовали и люди, которых давно уже нет в живых: тетя и ее муж. Они работали не покладая рук и построили для семьи Регины добротный дом, не говоря уж о завещанных деньгах; Регине не приходилось трястись над каждым рублем, боясь, что за душой ничего не останется.

Если Мари заявится сюда с этой оравой, чтобы разрушить семью Регины, это будет ударом для многих людей. Регина со стыда сгорит, после такого она не осмелится пойти даже на могилу тети и ее мужа. А какими глазами она посмотрит на Антса, его родителей, на Герту?

Та старая проделка Лийви бледнеет по сравнению с предстоящей катастрофой.

Регина поняла, что ей не вырваться из мрачного круга этих навязчивых мыслей.

Хоть в петлю лезь. Но тогда дети останутся сиротами. Разве что разгневанная компания застынет от ужаса.

Неужто в минуту острейшего кризиса в своей жизни Регина впадет в отчаяние? Куда же подевались ее смелость и боевой дух?

Нельзя терять самообладание, ведь еще не все пропало.

Больше всего Регину беспокоил Антс. Инфантильность мужа, то самое качество, которое так сближало его с детьми, в сложных ситуациях, так или иначе встречающихся в жизни, оборачивалось слабостью. Люди закаленные и искушенные просто разочаруются в Регине и навсегда отвернутся от нее. Они с негодованием скажут, что в мире, увы, столько уродливого — глаза бы не глядели и уши бы не слышали. Но Антс? Его способны сломить даже самые обычные служебные интриги и сплетни — страдавшие алкоголизмом люди зачастую бывают очень чувствительны, а в случае краха личной жизни — тем более. Регина представила себе, как оскорбленный до глубины души Антс зальется слезами, и при мысли об этом у Регины сжалось сердце. Его и без того ущербной самоуверенности был бы нанесен смертельный удар. Как долго он переживал проделку Лийви! Большинство мужчин вскоре и думать забыли бы про эту печальную и потешную, однако и несколько неловкую историю.

Чем дольше Регина перебирала прошлое своего мужа, тем больше она приходила к убеждению, что даже судимость Антса можно отнести к последствиям его первой и столь необычно расстроившейся женитьбы.

Если только виной тому не была самая обыкновенная распущенность!

После того как Лийви обманула Антса, он с невероятным упрямством все еще разыгрывал перед ней бесшабашного и отважного парня. Антса в чем-то можно было сравнить с ребенком, достигшим переломного возраста, главное — привлечь к себе внимание.

Возможно, Регина упрощенно представляла себе жизнь Антса, но она ощущала потребность в собственной версии — все равно ведь в чужую душу не заглянешь! Чем-то ведь надо объяснить эту дурацкую историю с электрокаром. Не может быть, чтобы все происходило только от скуки и равнодушия.

Так как за их совместную жизнь Антс не выкинул ни одной глупой шутки, то ту давнишнюю историю вполне можно связать с Лийви.

Губительная жажда славы у каждого проявляется по-своему.

В то время Антс работал на комбинате водителем электрокара. Наверное, он справлялся со своей работой, иначе комбинат, пожалуй, не послал бы в суд общественного защитника.

Неизвестно, то ли где-то промелькнула тень Лийви, то ли Антсу в какой-то миг настолько захотелось покуражиться, что ему рассудок отшибло, во всяком случае он воспользовался мгновением, когда сторож у ворот куда-то отлучился со своего поста, да и рванул на электрокаре за ворота. Сперва Антс чуть не создал пробку на шоссе, затем свернул в проулок и подкатил на своей таратайке к «Крокодилу» — выпить пива. Одной кружки оказалось достаточно, чтобы вконец подогреть его лихость. Пьянчужкам, пошатывавшимся возле стойки, долго его упрашивать не пришлось, Антс тут же согласился прокатить их с ветерком. На платформу электрокара набились горланящие собутыльники. Антс дал полный ход, и машина остановилась лишь в каком-то кювете. Потом посетители «Крокодила» кляли здешний поселок — грош ему цена, дорожное строительство никуда, кюветы зачем-то на улицах, будто в средневековье живем! Во всяком случае, когда электрокар перевернулся, один из пьянчужек получил телесное повреждение. Но ума у них все же настолько хватило, что они собственными силами вытащили электрокар из канавы, уложили стонущего приятеля на платформу, и Антс покатил прямо к больнице. Остальные участники истории вначале трусили за электрокаром, но вскоре приустали и разбрелись кто куда — следователю потом стоило немалого труда отыскать свидетелей.

Выездное заседание суда проходило на комбинате, Антсу дали два года принудительных работ. Направили Антса на строительные работы в сланцевый бассейн, где его за перевыполнение нормы то и дело премировали отпуском в конце недели, чтобы человек мог вновь встретиться со своими приятелями в «Крокодиле».

Неужели он и в самом деле надеялся своей выходкой расположить к себе сумасбродную Лийви? Столько лет Антс мечтал стать достойным Лийви. Может, ему даже снились сладкие сны: Лийви встречает его с распростертыми объятиями, и не было никакого пари, никакого обмана.

Все это Регина могла только предполагать.

Люди более объективные, чем Регина, подытожив выходки Антса, наверное, сказали бы: увы, мы имеем дело с неполноценным человеком, поскольку его поведение не соответствует общепринятым нормам.

Более эмоциональные из числа этих умников могли бы сочувственно вздохнуть, сказать, вот видите — еще одно подтверждение печального факта: процент дураков в нынешнем безумном мире растет с устрашающей быстротой.

Регине стало больно при мысли, что можно дать столь безжалостную и бесповоротную оценку человеку, которого ее дети считают своим отцом.

Она заметила, что чем дальше продвигаются стрелки часов, тем безутешнее становятся ее мысли.

Как выпутаться из создавшегося положения?

То ли ни в чем не признаваться и отвергать обвинения? Сказать решительно, без долгих рассуждений, мол, полноте, что за детей вы тут ищете, я ни с кем из вас никаких отношений не имела. Как грубо это прозвучало бы! Подобным заявлением Регина невольно замарала бы и своих детей. Должна же она была хоть в какой-то степени уважать отцов своих малышей, иначе бы она не остановила на них свой выбор, решив увеличить свою семью. Она считала, что именно от этих мужчин ее дети унаследуют отличные физические данные и здоровую психику. Кроме того, Регина была перед ними как-никак в долгу за рождение своих детей. Грубость была бы унизительна и для нее и для других. Когда втаптываешь кого-нибудь в грязь, самые сильные муки выпадают на собственную долю.

Регина считала, что раз уж Мари решила отомстить ей, то она сделает это основательно. Можно не сомневаться, что Мари просветила не только тех мужчин, с кем Регина имела дело, но и их жен. Представительницы слабого пола воспылают ревностью, и с той минуты они уж ни на шаг не отстанут от своих мужей. Истина должна быть установлена! Им необходимо все выяснить, чтобы решить, как быть дальше.

Регина совершенно не интересовалась жизнью отцов своих детей. Она понятия не имела, кто из них вновь женился, кто живет с прежней женой. И что у них за жены? Она не знала даже того, сколько у ее детей сводных братьев и сестер!

Регину прошиб холодный пот.

СКОЛЬКИМ ЛЮДЯМ ВЫДАЛА МАРИ в приступе ярости тайну Регины? Регина вообразила себе длинный ряд подруг, все с разинутыми ртами, глаза округлены как плошки. Едва ли Мари обошла их сенсационной историей. Кто бы еще, кроме таких же, как она сама, старых дев, стал бы поддакивать и выражать сочувствие? Можно было предположить, что псевдосемья одиноких женщин после периода распада снова начала функционировать. Чем бы они могли заменить свой сложившийся кружок? Кое-кто из них за минувшие годы пытался переломить свою жизнь, однако эти усилия не принесли результатов, возможно, по их же собственной вине. Поздно! Подходящее время давно улетело. Старые девы, правда, еще не окаменели, но уже закостенели и на этой стадии тоже оказывались не в состоянии приспособиться к новым условиям. Что еще оставалось тем, кто потерпел поражение, кроме как изображать на лице покорную улыбку, свойственную смирившемуся человеку, и опять подлезать под материнское крылышко Мари. Возле нее можно было зализывать раны, жаловаться на свои неудачи, поплакать и помурлыкать, чтобы постепенно восстановить относительное душевное спокойствие.

Когда Регина отправилась в город за своим третьим ребенком, она неожиданно повстречалась с прежними подругами.

В тот раз Регина приехала в город заранее, до наступления благоприятного дня, чтобы не торопясь подыскать себе партнера. Ей почему-то казалось, что возможности выбора сузились, счастливые случайности не могли повторяться бесконечно. Несмотря на встряски, порожденные процессом эмансипации, сложившиеся традиции диктовали женщинам в одной определенной узкой сфере сдержанную манеру поведения — навязчивость испугала бы мужчин, заставила их отпрянуть. У мужчин должна сохраняться иллюзия: они побеждают и подчиняют себе женщин. Поэтому Регина и не могла, позвонив какому-нибудь знакомому, деловито заявить: ты нужен мне на одну ночь, пожалуйста, освободись на это время.

Тогда, в разгар лета, перспективы казались особенно туманными — на большой выбор надеяться не приходилось, многие, как правило, в июле покидают город. Могло случиться, что пик отпусков перечеркнет Регинины планы. К тому же за это время Регина несколько постарела, мать двух детей и не могла состязаться с бабочками, которые порхают повсюду и легко доступны. Поэтому Регина и сомневалась, удастся ли ей завладеть вниманием избранного и признанного пригодным партнера. Удастся ли ей за короткую встречу зажечь какого-нибудь мужчину? Самой ей было трудно решать о наличии или отсутствии у нее привлекательности. Тем более что женщины зачастую склонны себя переоценивать. В противном случае было бы весьма скверно жить, не потому ли люди и стараются усыпить в себе самокритичность.

В памяти Регины отчетливо сохранился один очень давний и случайно подслушанный разговор, который по сей день действовал на нее как-то отрезвляюще. Когда она в то жаркое лето отправилась искать отца своему третьему ребенку, в ее сознании прочно засела та увиденная в баре сцена.

Регина уже не помнила, с кем она в тот раз заходила в бар. Видимо, случайный знакомый был немногословен, иначе зачем бы ей прислушиваться к разговору странной пары, сидевшей поблизости за стойкой. Женщина в летах барабанила толстыми пальцами по обитой красной искусственной кожей стойке бара. Сама женщина, видимо, не замечала движений своих рук, а может, просто старалась сохранить равновесие на неудобном сиденье, ее ноги-коротышки в мальчишечьих полуботинках на низком каблуке не доставали до упора и беспомощно болтались в воздухе. Случайно прислушавшись к словам женщины, Регина вскоре уже оказалась не в состоянии преодолеть любопытства: напрягала слух и то и дело поглядывала в ее сторону. Старомодное цветастое шелковое платье собралось на полной талии в складки, щеки у женщины были дряблые, большой ярко накрашенный рот не переставая тараторил; она часто встряхивала головой, будто хотела откинуть со лба тяжелую прядь, на самом же деле волос у нее считай что и не было — лишь подпаленные кудряшки торчали над ушами. Настоящее пугало. И все-таки женщина медовым голосом упрашивала своего спутника, смазливого на вид мужчину, пойти с ней. Идем ко мне, канючила она. У меня дома найдется все, что только захочешь. Расхваливала свои бутылки с пестрыми этикетками и кровать с накрахмаленными простынями. Видимо, думала, что ее слова заглушаются музыкой, и не предполагала, что поблизости сидит человек, обладающий обостренным слухом учителя-словесника. Но могло быть и так, что толстуха была выше всяких условностей и не желала обращать внимания на то, что подумает о ней случайная соседка, с которой ей, согласно теории вероятности, больше никогда не доведется сидеть рядом.

Мужчина противился натиску, ссылаясь на нехватку времени. Когда атака усилилась, он начал нервно лепетать о каких-то неотложных делах и тем не менее продолжал тянуть из бокала коктейль, казалось, он никуда не спешил.

Женщину не смутили его слова. По праву старой знакомой она напомнила ему, что прошло не так уж много лет с тех пор, когда он то и дело звонил за ее дверьми. Не преминула она упомянуть и свои прошлые заслуги — разве он в свое время был чем-то обойден? Или у него имелась причина на что-нибудь жаловаться? Разве его не встречали с распростертыми объятиями? Она никогда не докучала ему своими бедами, всегда была приветлива. Неужели он забыл? А она-то надеялась, что ее квартира навсегда останется для него вторым домом.

Дальше пошел совсем нелепый разговор. Отнекивание мужчины как бы подхлестнуло женщину, и она отбросила всякую стыдливость. Принялась расхваливать свои кулинарные способности и напомнила ему также о том, с каким аппетитом он некогда уплетал ее пироги.

Тут Регину начало подташнивать — так тебе и надо, слушай еще чужие разговоры!

Трясясь в автобусе в город за своим третьим ребенком, Регина с отвращением вспоминала тот давний случай и подумала: а вдруг и ее пора уже миновала? Может, и ей уготована унизительная роль той женщины?

Собственно говоря, Регина могла бы ограничиться и двумя детьми, но какой-то необъяснимый внутренний порыв взял над ней верх, будто ее воля подчинилась девизу, что три — это закон.

Кое-что следовало отнести также на счет тогдашней удали, явно, что всяк должен переболеть до конца период своих головокружительных выходок. Несмотря на приступы страха, Регина тогда еще не ощущала недостатка в бойкости. Повезло с двумя детьми, и с третьим должно получиться. Аргументы сами в руки сваливались. Существенный довод: чем больше детей в семье, тем меньше причин бояться, что они вырастут неженками или эгоистами. К тому же Регина порой оказывалась склонной верить в судьбу: ей казалось, что на ее долю положено по крайней мере три ребенка.

Подбадривая себя подобным образом, Регина все же волновалась: как бы не случилось нехватки партнеров.

Если бы третий ребенок остался нерожденным, у Мари не появилось бы причин доходить до белого каления и Регине не надо было бы сейчас мучиться в ожидании краха.

Вновь и вновь Регина приходила к одному и тому же: во всем она должна винить лишь себя — как в неблаговидном использовании чужих мужей, так и в том, что не смогла сдержать свой язык. И почему только она подумала, будто, перемывая косточки Халдору, она поможет Мари? Одно имя этого человека, казалось, выбивало у Мари почву из-под ног.

Придумывая способ создания своей семьи, Регина явно протянула мизинец дьяволу. Черту ее греховное начинание пришлось по душе, и он стал подыгрывать: в нужный момент создавал благоприятные условия. При повторении счастливых случайностей даже самый трезвый человек может стать суеверным!

В тот раз, ожидая возле автовокзала такси, Регина стояла в конце очереди и про себя проклинала жаркий ветер, который забивал глаза пылью. Как раз в тот момент, когда Регина доставала из сумочки темные очки, возле нее остановилась зеленая машина. Водитель открыл дверцу и спросил:

— Регина, тебя куда подбросить?

И снова нашла подтверждение русская пословица о ста рублях и ста друзьях — Регина с радостью подала Виктору руку и опустилась рядом с ним на переднее сиденье.

Виктор подвез ее к самому дому Мари.

По дороге он расспрашивал, мол, чего только Регина потеряла в этом невыносимом от бензиновой гари и засушливого зноя городе, дескать, ходят слухи, что у нее теперь прекрасная вилла на берегу чудного озера, с причалом у дверей и моторной лодкой, будто псом, на привязи.

Регина благодарно посмеялась над болтовней Виктора, ей поднимали настроение люди, которые не терялись от неожиданности и не лезли в карман за словом, всегда находили нить разговора.

Упоминания о лодке и озере в какой-то мере подходили к широкой и неисчерпаемой теме отдыха, и Регина узнала, что Виктор отослал жену и детей к морю. Самому же придется еще несколько дней попотеть в городе. Завод, как всегда, в конце месяца лихорадит от штурмовщины, и приходится заботиться о том, чтобы план был выполнен как положено — круглые нули за единичкой смотрятся плохо, а от премии никто не хочет отказываться. При этом не следует забывать и о моральной пользе — Виктор разом отпустил руль, — о том, что люди черпают силу в собственном достоинстве: и все же трудности преодолимы! Однако, несмотря на напряженную работу, он не истязает свою плоть; квартира — это пыльный мешок, и летом он живет за городом на даче. Место ничего, шум морского прибоя ласкает слух, вот только залив загрязнен и непригоден для купания.

На прощание Виктор дал Регине свой телефон. Ради бога, если появится интерес взглянуть на ничем не примечательную дачку, то пусть только сообщит — и после рабочего дня гостье к подъезду подадут карету.

Регина, разыгрывая некоторое смятение, приняла приглашение и пообещала приехать, когда освободится от дел и знакомых. Не могла же она говорить иначе, чем было принято: все только и жаловались на занятость.

Прежде всего Регине нужно было собрать сведения о Викторе.

Мари не отказала в помощи. Она просто в азарт вошла, глаза у нее загорелись, и, потирая руки, она пообещала, мол, уж возьмемся мы за него, вывернем как миленького наизнанку и переберем по косточкам. И предстанет он нашим взорам прозрачный как стеклышко. Следовало отдать должное предприимчивости Мари: она тут же позвонила знакомым медработникам и узнала, что ни в психиатрической лечебнице, ни в венерическом диспансере Виктор на учете не состоит. Кроме того, Мари отыскала в обширном кругу своих знакомств людей с того завода, на котором Виктор работал начальником цеха. Те подтвердили: Виктор не пьяница. Никаких пороков или заскоков, кроме страсти к строительству, за ним вроде не числилось. Сведения, срочно собранные Мари, полностью удовлетворили Регину.

Растроганная Регина превозносила Мари за ее готовность прийти на помощь. Мари польщенно смеялась и повторяла, что, мол, она действовала энергично, так как понимает, что Регина не может упустить момента. Нужно воспользоваться случаем, поскольку Регине и самой неведомо, что может помешать ее повторной попытке через месяц.

Приготовления были закончены. Регине оставалось лишь надеяться на безупречное функционирование своего организма и на то, чтобы у Виктора все же нашлось время и желание повезти ее на дачу.

В ТОТ РАЗ ПРОВЕСТИ ВРЕМЯ ОКАЗАЛОСЬ НЕСЛОЖНЫМ, возбужденные подружки не давали Регине скучать — всех захватило в свой водоворот знаменательное событие: одна из них собиралась отъезжать в Штаты.

Хели, законченная старая дева, успела между делом выйти замуж за американца и теперь готовилась в дальний путь к супругу. Мало ли что американец был не совсем настоящим, а пожилым вдовцом эстонского происхождения, но и невеста не могла похвастаться первой молодостью: весной Хели исполнилось сорок. То обстоятельство, что Хели совершенно неожиданно оказалась баловнем судьбы, подействовало тонизирующе на всю псевдосемью. Кружок старых дев вдруг небывало воспрял, как будто каждую из них где-то еще ждал свой принц — чуточку терпения, и тайные надежды исполнятся!

Волнующее событие века заставило обиженных судьбою женщин забыть про собственные бесцветные будни, и отношения между ними стали явно дружелюбнее, всем вдруг захотелось казаться добрыми. Перед отъездом в порт они дружно собрались у Хели, и растроганная женщина принялась раздавать на память членам бывшего круга приятельниц свои кофейные чашки и вазы. Подружки смеялись сквозь слезы, неповторимость момента привела их в умиление, и все же они не преминули слегка подшутить над отъезжающей: снова вспомнили про случай из детства Хели, когда она, по совету старшего и более смышленого брата, зарыла на грядке заработанные на прополке кроны, веря, что они там прорастут и начнут приносить доход. Давняя история все еще веселила, тем более что все это было как захватывающий рассказ с продолжением: Хели окончательно надоела обосновавшемуся в Америке брату требованиями выплатить с некогда «высаженных» крон проценты, вот он и прислал своего друга сестре в женихи — чтобы отвязаться наконец от долга!

Мужа Хели и на самом деле устроил брат — мужей тоже приобретали по блату. Вдовец спустя десятилетия приехал погостить на родину, близких у него здесь не осталось, вот он и отыскал сестру своего друга. Хели мигом сориентировалась, тут же взяла отпуск и пристроилась к заокеанскому господину гидом и собеседницей — за месяц она сумела охмурить вдовца.

Подружки, хотя им самим не так уж много доводилось путешествовать, еще и в порту давали Хели полезные советы. Щебеча наперебой, они завалили Хели наставлениями; выражение лица у отъезжавшей стало весьма грустным — успеет ли она посетить в Хельсинки и Стокгольме все достопримечательности, прежде чем полетит за океан! Уклониться от наказов было нельзя: падкая до достижений культуры псевдосемья будет ожидать письменных отчетов.

Со слезами на глазах и охапкой цветов в руках Хели взошла на теплоход.

И враз как-то сникли и загрустили подружки. Тоска вновь заползла в душу, будто разом рухнули все надежды. Из порта они гурьбой повалили к Мари, тоскливо прихлебывали чай и жевали бутерброды — будто на поминках, но вскоре вновь принялись оттачивать языки.

Они единодушно стали критиковать мужа Хели, мол, и старый, и толстый, да к тому же астматик. Решили: легкой жизни Хели не видать.

Потом взялись за Регину. Стали допытываться, чего это она до сих пор не пригласила их в гости. И почему не представила подругам своего мужа?

Покоя не давали старым девам и Регинины дети. Здоровы ли они? Как развиваются? О чем говорят? Любят ли своего отца?

Последний вопрос насторожил Регину.

Уж не сболтнула ли им что Мари?

Наконец подруги запричитали: ты, Регина, единственная среди нас сумела устроить свою жизнь. Завидовали счастливому характеру Регины: она обладает бойкой предприимчивостью, чему сопутствует и такая существенная черта, как непритязательность.

Этим заявлением подружки оправдывали самих себя: уж мы-то, не подумав, замуж не выскочим! Не каждый мужчина стоит того, чтобы становиться для него стряпухой и стирать ему носки. При этом всем опять вспомнилась Хели, которая вдруг оказалась достойной глубокого сочувствия. Какое такое счастье ожидает ее, бедняжку! Знай сиди себе возле старика мужа, слушай его вздохи и воспоминания о детстве, вокруг ни единой знакомой души, с кем бы можно было пообщаться. У брата своя жизнь и свои заботы, к тому же в Америке они, говорят, все так отдалены друг от друга и родство ни во что не ставят.

Когда подружки ушли от Мари, Регина, в свою очередь, услышала комментарии в их адрес. Что Рээт стала еще скупее; а Юта, которая думает, что все испытывают к ней ужасное вожделение, прошлой зимой посещала в университете культуры целых два факультета и клевала носом на лекциях — пустая затея, среди бабья днем с огнем не сыщешь мужского общества. Одна лишь робкая Ану совершила отчаянный шаг, чтобы избежать одиночества, — решила завести ребенка. К сожалению, уже на третьем месяце случился выкидыш.

Настроение у Регины, которая только что питала вражду к подругам, переменилось, ей стало от души жаль их. Возможность выбора? Вновь становилось ясно, что надо зубами держаться за самого жалкого мужичишку, чтобы не ускользнул из рук. Этой мыслью Регина могла оправдать свою жизнь. Нынешние времена требовали от женщины бульдожьей хватки. Боже мой, ради чего только не приходилось топтать собственное достоинство! И почему природа настроила женщину на любовь к семье? Во имя гармонического существования им нередко приходится действовать вопреки своему естеству, так что порой душу начинает трепать озноб. Возможно, семья все-таки институт, изживший себя? Что бы могло заменить круг близких людей? Кого одарить любовью? От кого ждать поддержки и понимания?

Регина решила и дальше следовать своей линией.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС ЛЕНИВО ПРОТЯНУЛ:

— Ал-лоо.

Регина изложила свою просьбу, вначале ей показалось, что она разговаривает с пустым пространством, в котором хихикают таинственные бесплотные существа. Через некоторое время недовольно ответили, что подождите, пошли звать. Непристойное хихиканье продолжалось, Регина была уже готова бросить трубку, как вдруг ее оглушил грохот — видимо, захлопнулась тяжелая дверь, Регина напряглась и почувствовала, что говорит не своим голосом. Может, именно поэтому Виктор вначале и не узнал ее, в его словах звучала холодная официальность, в конце разговора он стал чуть приветливее и обещал вечером подъехать к дому Мари.

Стоило ли вспоминать детали того кошмарного вечера и той безумной ночи?

Вначале Регина боялась и шагу ступить на дачном участке Виктора. Повсюду валялись какие-то железяки, назначение которых оставалось непонятным, будто здесь находились задворки механической мастерской. Так как железный хлам загромождал дорожку, пришлось перелезать через груды поблекших досок. За пиломатериалом притаился чурбак с топором, лезвие его было покрыто толстым слоем ржавчины. Наискосок по садовому участку пролегала неглубокая канавка, ее откосы были частично выложены булыжником. Канава кончалась наполненной мутной водой ямой. Параллельно канаве по участку тянулись красные пластмассовые шланги, один из них был прикреплен к осевшему у лужи на бок электронасосу.

Виктор любезно давал пояснения. В будущем, когда будет готов колодец, он станет оттуда качать воду в канаву, и участок украсится журчащим ручейком, который будет впадать в маленький пруд, где разрастутся кувшинки; одновременно оттуда можно будет брать воду для поливки. Когда нет нужды в поливке, можно будет установить на поплавке фонтанчик.

Регина не могла взять в толк, что же на этом клочке поливать с помощью столь грандиозной техники. Возле ограды рос редкий рядок малины, на изрытой лужайке хирела лиственница, часть хвои пожелтела, у угла дома красовался куст ревеня с толстыми одеревеневшими стеблями. К одному концу дома пристроена каменная терраса, с северной стороны ее обрамляла решетка с лозами дикого винограда. Но и на террасе, по сути дела, негде было ногой ступить: тут было напихано множество складных стульев, с самодельными вроде бы сиденьями — каждый стул обтянут разным материалом. С шаткого, втиснутого между стульями, столика пластами слезала краска.

Регина была подавлена видом напоминавшего свалку участка. Она поймала себя на мысли, что пытается определить, в какой стороне находится автобусная остановка. Кто знает, заезжают ли сюда такси? Но тут же она попыталась унять пробежавшую по спине дрожь; ладно, она подчинится Виктору и постарается быть терпеливой и покладистой.

Виктор принес из дома оставшийся с утра в термосе и успевший порядком остыть кофе. Несмотря на царивший хаос, Виктор проявил трогательную аккуратность: он еще раз сходил в дом, чтобы найти банку, куда стряхивать пепел. После того как выпили кофе, Виктор принес на террасу миску с картофелем и попросил Регину почистить — скоро время ужинать. Тогда они поджарят несколько ломтиков колбасы, в холодильнике должен быть майонез, и смогут подкрепиться.

Виктор со спокойной совестью оставил Регину чистить картошку, а сам, весело насвистывая, направился к мутной луже, чтобы повозиться с насосом. Мысли его явно были все время прикованы к насосу, он торопливо подсунул под себя пару кирпичей, разложил на коленях набор инструментов, выбрал нужные отвертки и гаечные ключи и начал разбирать насос.

Регина готова была швырнуть в него немытой картофелиной.

И как только его жена выносит такую жизнь?

Тоже мне забота, ей нет никакого дела до его домочадцев! Пусть удовлетворит свою страсть к железкам, дни у Регины не столь уж сочтены, чтобы не потратить на эту глупую ситуацию какой-нибудь часок!

Неловкость — состояние исключительно субъективное, на самом деле с ней ничего не случилось. Ни один из валявшихся на участке железных штырей в ноги не воткнулся, не впились и занозы, когда она перебиралась через груду досок, да и пластиковые шланги не обвились, подобно удавам, вокруг тела.

И зрительное впечатление тоже кое-чего стоит — не очень-то и сожалеть приходится о неудавшемся вечере.

На закате солнца со стороны лужи начали доноситься приглушенные проклятия. Виктор торопился, чтобы снова собрать насос. Регина не представляла, что он там исправил или переделал. Накинув на насос полиэтиленовую пленку, Виктор хлопнул себя по лбу — ужин совсем запоздал! На голодный желудок он не заснет. Виктор бросился в дом, развел в маленькой железной печурке огонь, нашел где-то охапку сухой щепы, чтобы жарче разгорелось; затем они сварили картошку, поджарили колбасу и с аппетитом поужинали.

После еды Виктор сладко потянулся, он проделал это без стеснения, будто они прожили с Региной лет двадцать, и неуверенно спросил:

— Уж не собираешься ли ты возвращаться сегодня в город?

Было ясно, что Виктору лень заводить машину и везти Регину к Мари.

— Не знаю, — пробормотала Регина.

В тот вечер Регина с удовольствием бы, наплевав на свою трезвость и отказавшись от возвышенной цели зачать ребенка, хватила бы коньяку, чтобы свалиться замертво; одурманенный человек не в состоянии смотреть на себя и на других со стороны.

Было противно оттого, с каким безразличием и деловитостью они забрались в одну постель. Регина натянула одеяло до подбородка и, несмотря на удушающую жару, затряслась от озноба. Она с ужасом подумала: как это все возможно? Неужто современные люди окончательно лишились стыда? Нежности и страсти нет и в помине, никто даже притворяться не хочет. Ее охватило такое омерзение, что для каких-либо желаний или страстей уже не оставалось места. Обуревали противоречивые мысли — неужели они с Виктором развращены духом времени или их следует причислить к разряду старых и ко всему равнодушных людей?

Ни насилия, ни жертвы насилия, ни порыва к обладанию, ни дрожи смирения. Интимная жизнь была выставлена на всеобщее обозрение, ее проблемы без конца пережевывали, будто жевательную резинку — к чему воспитывать в себе ненужные комплексы? Физическую близость рассматривали как неотъемлемую часть жизни. Обычный пункт повестки дня — или повестки ночи?

Регина не знала, стоит ли жалеть о фальшивой лютеранской морали и ее оковах. Она могла лишь отметить, что живет в какую-то переломную эпоху. Старые правила трещали по всем швам, а новые нормы еще не утвердились. Может, человеку вообще осточертели любые ограничения?

Долой запреты! Пусть все идет как есть.

Потом произошло все то, что и должно было произойти.

Регина в полном изнеможении провалилась в забытье.

Она увидела странный сон, откуда-то с треском приближался мотоцикл, треск стал оглушающим и резко оборвался. Ее обдало освежающей ночной прохладой, удивительно, что даже во сне можно было ощущать тепло и холод, а не только находиться посреди деформированной антижизни. Волны людского гомона оседали на грани сознания и подсознания, голоса обернулись кошачьим мурлыканьем. Необъяснимая тоска приняла во сне осязаемый образ: в сверкающей синей пустоте в такт бьющемуся сердцу ударяли молотком по наковальне. Затем в яркой синеве появилось ослепительно красное светило, которое приближалось с ужасающей скоростью и закрыло небосвод, — это произошло за миг до землетрясения.

Катастрофа швырнула ее в удушливый тропический лес, тело раскачивалось на лианах и падало на пушистый подлесок.

Регина не знала, долго ли она проспала таким тяжелым сном. Очнулась, потому что стало больно глазам — сквозь шторы пробивалось солнце. Регина поднесла к уху руку, часы тикали и показывали шестой час. Сосед ее продолжал сопеть. Прежде чем выскользнуть из-под одеяла, Регина глянула на Виктора.

И застыла в оцепенении.

То был вовсе не Виктор!

Регина закрыла глаза, испуганно прислушиваясь к загудевшей голове, и подождала, пока уляжется этот пугающий гул.

В дальнем углу комнаты сопел еще кто-то.

Куда только она попала?

Что произошло?

Регина дышала еле слышно и старалась внушить себе, что ее и самой не существует. Она медленно повернула голову и оглядела комнату. Сквозь толстые шторы просачивалось ровно столько света, чтобы можно было различить предметы. Посреди комнаты стоял стул, на спинке его лежало знакомое платье. Ночью, видимо, стул решил, воспользовавшись Регининой обувью, попутешествовать — одна туфля валялась поодаль, вверх каблуком. За ночь на столе появились две пустые бутылки из-под пива. Регина еще повернула голову и увидела, что в углу на надувном матраце спит Виктор.

Ах вот как!

Современный мужчина не скупердяй какой-нибудь, он готов всем поделиться со своими друзьями. Прошу, занимай мое место, я насытился, попользуйся и ты вдосталь этой любвеобильной дамочкой! Видимо, ее и впрямь подпирало, коли она сама залезла в чужую постель!

Но кто же занял место Виктора?

Регина медленно обернулась, ненадолго прикрыла уставшие от полумрака глаза и внимательно посмотрела на незнакомого мужчину.

Где-то в тумане возникла картинка из прошлого.

С Виктором Регина познакомилась перед окончанием института, какое-то время им нравилось бывать повсюду вместе. Однажды она из-за Виктора оказалась даже на футбольном матче, сидела на трибуне рядом с орущим от восторга человеком и боролась с неодолимой скукой. Постепенно Регина отдалилась от Виктора, причиной тому был его недостаточный интеллект. Перед окончательным разрывом Виктор потащил ее на свадьбу к какому-то своему родственнику. Свадьба проходила в банкетном зале ресторана, собралась одна молодежь, которая с первыми звуками оркестра шумно вскакивала из-за стола — именно там Халдор раза два пригласил и Регину на танец. Они топтались среди людской массы, все на одном и том же пятачке. Халдор прижимал Регину к себе, чтобы оградить ее от возможных толчков, и пытался ей в чем-то излить свою душу. Грохочущая музыка поглощала слова Халдора, и Регина ничего не слышала.

Потом, по дороге домой, Виктор сказал между прочим, что его двоюродный брат влюбился в Регину. Она вскружила Халдору голову, он все выпрашивал адрес Регины.

На том все и кончилось.

Теперь двоюродный брат Виктора добился своего.

Регина тихонько выбралась из-под одеяла, собрала со стула одежду, взяла в руки туфли и сумочку и босиком прокралась к двери. Дверь, слава богу, была приоткрыта, не нужно было звякать ключом. Петли были смазаны и не заскрипели — вот какие мелочи оказываются иногда крайне важными!

Ступив полуодетой на захламленный участок, Регина вдруг оказалась на ярком свету. Героиню сюрреалистической пьесы ослепило полыхавшее летнее солнце. На крыльце Регина в страшной спешке натянула на себя платье, которое буквально затрещало по швам, даже одна пуговица отлетела. Регина отыскала ее в траве и опустила в сумку, словно была преступницей, не смевшей оставлять за собой никаких улик. Щурясь, Регина поискала глазами колодец — мутная лужа не годилась, вернуться в комнату, чтобы зачерпнуть воды из ведра, она не могла. Переступая на ощупь через валявшийся повсюду хлам, она направилась в сторону кучи земли и не ошиблась. Она обнаружила выкопанный наполовину колодец, яма была глубиной всего с метр, на дне ее поблескивал тонкий слой воды. Выбора не было, Регина спрыгнула в углубление, вдавила руки в песчаное дно и набрала в ладони воды. Сполоснув глаза, почувствовала, что к векам пристали острые песчинки.

Думать об этом было некогда, надо было скорее убираться отсюда, пока не проснутся двоюродные братья и не начнут издеваться. Регина была почему-то уверена, что мужчины станут наперебой глумиться над ней.

Выбравшись из недорытого колодца, Регина обтерла о траву ноги и надела туфли. Выпрямившись, она увидела за воротами, среди зарослей таволги какого-то старика. Он словно не замечал, что полные до краев лейки оттягивают ему руки; пристально, будто на привидение, он смотрел на Регину. Господи, подумала она, этот старик принял меня за вора или жулика, все-таки чужой человек на соседском участке — надо быть начеку — того и гляди, поднимет крик и пригрозит милицией. Регина взяла себя в руки, прислонилась к груде пружинящих досок так, чтобы оказаться спиной к старику. Ей нужно было своим поведением убедить его, что она тут свой человек, которому некуда спешить. И вообще она не собирается никуда бежать. Чтобы чем-то заняться, она принялась рыться в сумочке. В зеркальце она не осмелилась глянуть, лишь наугад покрасила губы и таким же образом припудрила нос.

Наконец у ворот послышался шорох сухой травы и всплески воды в лейках. Успокоившийся старик продолжал свой путь. Глянув через плечо, Регина увидела, как он исчезает за ольшаником. Теперь и она могла бежать. Прочь отсюда! Как-нибудь уж найдет остановку автобуса. Поди, не бескрайняя тут пустыня.

Пустыня простиралась в ней самой, и попавшие в глаза песчинки готовы были расплавиться от жары.

В ТОТ РАЗ, СБЕГАЯ ИЗ ГОРОДА ДОМОЙ, Регина увильнула от встречи с Мари и ограничилась запиской, опущенной в почтовый ящик: все в порядке, спешу домой.

Последовали мучительные дни. Регина замкнулась, была ко всему нетерпима; чтобы объяснить свое поведение, жаловалась на чрезмерную усталость и переложила хозяйство и детей на Герту и Антса. При любой возможности уходила из дома, бродила вокруг поселка и до изнеможения вышагивала по лесным тропкам. Было противно копаться в себе, но тем не менее она снова и снова выстраивала в ряд в своем сознании детали той проведенной на даче ночи; память становилась все четче, раз от разу возникавшие перед мысленным взором картины делались все яснее, и Регина ощутила, что не может избавиться от запаха не отмытой от земли картошки.

Оставалась надежда, что на этот раз она не забеременела.

К сожалению, организм Регины все еще действовал как часовой механизм.

Настроение становилось все мрачнее. Самобичевание не приносило облегчения. Почему она не посчиталась со своим смутным чувством тревоги и не послушалась интуиции? Надо было немедленно бросить трубку, когда она, спросив Виктора, словно бы оказалась в кругу таинственно хихикающих особ.

Теперь уже не имело смысла вспоминать нюансы того психологического напряжения, главное, что Регина сумела взять себя в руки и подавить душевный взрыв. Она не кричала на детей и не делала Герте неуместных замечаний. Труднее всего было притворяться ласковой к Антсу: как ты станешь спокойно смотреть на мужа, который, казалось, был воплощением земного зла. Временами в глазах у Регины темнело, в висках ломило от напора невысказанных слов. Слабовольный пьяница! Это из-за его пороков она была вынуждена, унижая себя, обзаводиться детьми на стороне. Но как раз в тот период, когда Регина была вне себя, Антс не подавал ни малейшего повода к тому, чтобы жена, топая ногами, могла бы бросать ему в лицо обвинения. В это время Антс выпивал редко, а бутылка-другая пива, что он порой приносил домой, не стоили и разговоров.

Незначительные слабости, что еще сохранялись у Антса, не шли ни в какое сравнение с моральным падением самой Регины.

Чтобы не показывать посторонним свою неуравновешенность, Регина была вынуждена прибегать ко лжи и жаловаться Герте и Пампелю, что ее изводит тошнота, видимо, на этот раз родится какое-то капризное и упрямое существо. Они оба искренне утешали ее и говорили, что если бы мир населяли одни только добропорядочные люди, то жить было бы невыносимо скучно.

Антс наверняка сказал родителям, что Регина в ожидании третьего ребенка чувствует себя неважно, и теперь свекровь то и дело подкатывала к дому, покачиваясь от напряжения, втаскивала в дом тяжелые корзины, оккупировала кухню, раскаляла докрасна плиту, запекала в духовке свиные окорока, шинковала и терла овощи, совала Регине ложку и приказывала есть мед, раскармливала детей жирной пищей так, что их щеки начинали походить на сдобные булочки, — и исчезала, чтобы семья сына смогла перевести дух после откорма.

Тогда наступал черед Герты являться со своими ценными диетическими советами.

Такая необузданная забота чуть ли не сводила Регину с ума, людская доброта набивала оскомину, и Регина решила, воспользовавшись зимними каникулами, удрать ненадолго из дома.

Долгожданная свобода буквально опьянила ее. Она бы и не поверила, что тряска в автобусе может доставлять наслаждение. Домашним она заявила, что хочет посоветоваться в городе со знакомым доктором. Ведь важно, когда доверяют врачу, не так ли? Герта и Антс согласно кивнули. Герта окинула взглядом пополневшую фигуру Регины и сказала, что, быть может, Антсу следовало бы отпроситься денька на два с работы — пусть сопровождает жену. Регина решительно отвергла это предложение, пусть не волнуются, не такая уж она слабая, сама справится, да и врач, надо думать, поможет ей избавиться от беспричинной возбудимости. Или у человека не может быть какой-то безотчетной тревоги? — спросила она довольно вызывающим тоном, чтобы Герта и Антс отстали от нее.

Приехав в город, Регина назвала местонахождение дачи Виктора. Таксист заворчал, он не был уверен, что в такую погоду удастся пробиться к дачным участкам, уже целую неделю вовсю валил снег, даже на центральных улицах города не успевали убирать сугробы, что же еще говорить о загородных дорогах! Регину разозлили отговорки таксиста, она во что бы то ни стало должна была попасть туда. Со слезами гнева на глазах она все-таки убедила шофера поехать и пообещала, что сама полезет по сугробам, пусть только он немного подождет ее на шоссе.

Шофер пожал плечами и сказал, что ладно уж, если ей непременно хочется поглядеть на свою дачу, то он пойдет навстречу; тревога, конечно же, оправдана, потому как хулиганы то и дело потрошат эти погрузившиеся в зимнюю спячку домишки, иногда полезно и взглянуть, чтобы успокоиться.

Регина отважно брела по сугробам, полная воинственности, упорно пробивалась вперед, словно шла уничтожать сон, приснившийся в ту летнюю ночь. Хотя на самом деле она не могла объяснить себе, что ее гнало на дачу Виктора.

Глубокий снег нетронутым ковром покрывал огороженные участки, маленькие домики стояли в ряд, как спичечные коробки, и были до неузнаваемости похожи друг на друга, окна у большинства закрыты ставнями. Повсюду царил глубокий покой. Регина остановилась, решив, что добралась до места. Хотя вовсе и не была уверена, что это так, потому что глубокий снег завалил и хлам на участке Виктора, а других примет, кроме груды железа, Регина не запомнила. Вообще было глупо предполагать, будто на дворе до сих пор валяется насос и лежат штабеля досок. Возможно, Виктор, воспылав страстью к порядку, прибрал к осени свой участок, разбил вдоль канавки лужайки и насадил под окнами розы.

Регине стало неловко за свое нелепое поведение. И зачем только она предприняла эту дурацкую поездку?

На обратном пути таксист разговорился и стал досаждать Регине вопросами. Ему хотелось по возможности лучше ориентироваться в этом богатом контрастами мире, и он, не стыдясь любопытства, расспрашивал о подробностях дачной жизни. Какова полезная площадь дома, какая система отопления, чем покрыта крыша, не протекает ли она по весне, как распланирован участок, выращивают ли там овощи или ягоды? Регине хотелось ткнуть его пальцем в затылок, чтобы шофер испугался и умолк. Но любить надо даже бесцеремонных сограждан, и Регина отвечала наобум, не задумываясь о противоречиях, которые заключались в ее словах. Когда Регина выбиралась возле дома Мари из такси, она заметила, что шофер смотрит на нее как на ненормальную, для характеристики которой не надо тратить слов, а достаточно, ради наглядности, покрутить пальцем у виска.

Направляясь к Мари, Регина внушила себе: никаких серьезных тем! Она просто расслабится и послушает болтовню приятельницы. Пусть Мари расскажет ей о городских новостях, это действует убаюкивающе, как шумящий чайник. Довольно глупостей, надо держать себя в руках.

Как и всегда, Мари встретила Регину радостными восклицаниями. Прежде всего она развлекла ее письмами уехавшей в Америку Хели. И на далеком материке Хели не избавилась от своего нытья. В каждом письме одни и те же причитания, что ужасно хочется побывать на родине. Мари поделилась своими соображениями: со старыми мужьями на другой же день теряют свою молодость и перенимают стариковские привычки — Хели за короткое время обрела ностальгию, подумать только, давно ли уехала, а уже тоскует по родине!

Перед тем как ложиться спать, Мари вдруг помрачнела и принялась исповедоваться.

— Я не нахожу себе места и должна тебе рассказать до конца про ту летнюю историю, — начала она. — Может, ты уже и не помнишь, как я звонила знакомой медсестре, чтобы собрать сведения о Викторе. Тебе-то что, у тебя легкий характер, умеешь выбрасывать из головы лишнее — твоему душевному спокойствию можно только позавидовать. Узнала тогда что хотела, ответ тебя удовлетворил. Виктор сделал все что надо, и ты преспокойно живешь себе дальше. Но ты не знаешь, что еще сказала эта сестра из психоневрологии! Да, Виктор Карст на учете не состоит, зато есть карточка на Халдора Карста. На всякий случай она даже переспросила, который из них меня интересует — Виктор или Халдор. Я чуть не задохнулась, едва сумела выдавить, что и Халдор тоже интересует. Кажется, я пробормотала что-то про братьев, потому как почувствовала, что переступила грань приличий, и вынуждена была оправдываться. Собственно, у меня до сих пор нет ни малейшего представления, находятся ли они вообще в родстве, может, они даже не знают друг друга! Но поскольку она наткнулась в картотеке на имя Халдора, то я не могла не воспользоваться случаем — меня такое любопытство разобрало, что возбуждение окатило меня горячей волной.

Мари на мгновение умолкла и с какой-то покорностью посмотрела на Регину.

— Я что-то еще пробубнила в телефон, и знакомая сестра уже совсем сердито спросила, кто же меня, в конце концов, интересует, дескать, Халдор Карст, по специальности инженер, родился в тридцать четвертом году. Тут у меня снова появился голос, я, будто помешавшись, заорала в телефон, что именно Халдор, только он! Сестра замолкла, у нее и впрямь могло сложиться впечатление, что я потенциальная пациентка их больницы. Она раздумывала, стоит ли такой истеричке выдавать служебные тайны; какой-то миг она явно сомневалась, а затем коротко сказала, что Халдор Карст состоит на учете давно, тяжелой болезни нет, психопат, который находится в основном в компенсированном состоянии.

— Это наследственная болезнь? — обеспокоенно спросила Регина.

Мари ничего необычного в любопытстве Регины не усмотрела, ведь так спрашивают все далекие от медицины люди, полагая по наивности, будто болезни изучены до конца и разложены по полочкам! Потому Мари и буркнула устало, кто, мол, успевает следить за всеми теоретическими поисками, гипотезы постоянно меняются, одно исследование опровергает другое. Мари не терпелось рассказать о Халдоре. Она призналась, что когда услышала о его болезни, то вначале почувствовала злорадство, будто она задним числом отплатила ему за свои несбывшиеся надежды. Потом ей стало нестерпимо стыдно, и она пожалела, что в свое время отнеслась к Халдору не так, как надо. Его чрезмерная самоуверенность и ирония пугали ее. Вдруг Халдор сознательно скрывал свою истинную сущность? Возможно, он страдал из-за собственной стеснительности? Мари раздражала и частая смена настроений Халдора, ей казалось, что он нарочно мучает ее своими капризами.

По глупости своей она не понимала, что непостоянство и жажда перемен вызваны у Халдора его больной психикой, он просто не в состоянии держать в узде свои настроения и желания. Она же закатывала Халдору сцены ревности! И добилась-таки своего — отвадила человека. Зачем ей был нужен этот идиотский максимализм? Тоже мне радость — жить в гордом одиночестве!

Регина впервые увидела, как Мари, всегда такая уравновешенная и мягкая, буквально корчится в душевных муках.

— Неужели я должна мириться с тем, что какие-то полгода — это все, что мне было дано в жизни? — пронзительно воскликнула Мари и принялась тереть и без того красные глаза.

— Еще найдешь кого-нибудь, — вяло попыталась утешить ее совершенно потрясенная Регина.

— Это конец, — вздохнула Мари. — Больше не на что надеяться. Я не знаю, что бы сделала, если б можно было вернуть Халдора. После того звонка я только о нем и думаю. Даже во сне его стала видеть. Однажды ночью он шел под мокрым снегом и нес ведра с водой. Я не догадалась посмотреть на него, только глядела, как снежинки опускаются на темную воду и тают в ней. Я и сама стала психопаткой. Человек не иначе как тронулся, раз уже начал рассуждать о бессмысленности жизни! Я сама виновата, что наши отношения зашли в тупик. Хоть бы ребенка сообразила от него заиметь! Бабы ужасно глупы, в девичестве бог знает что фантазируют, а потом ходят в поводу своих выдумок и воображают, будто, задирая нос, взвинчивают себе цену. Наивные дуры! Они и понятия не имеют, что очень часто их собственная ценность равняется нулю!

Слова Мари вызывали отвращение, но не только поэтому Регину затошнило по-настоящему — в какую мерзкую историю она впуталась!

Кроме всех опасностей и страхов, что ждали ее впереди, она еще оказалась виноватой перед все увеличивающимся кругом людей. Она вроде бы и Мари обманула.

Ее одолела такая тоска, что перехватило дыхание.

А ведь она приехала в город, чтобы развеяться и найти облегчение.

Какой сумасшедший день — Регина даже рассмеялась.

Мари кинула на нее враждебный взгляд — бессердечие подруги было недостойно даже презрения.

Регина с ужасом подумала: начнет ли она выискивать в своем будущем ребенке черты психопата?

Она ведь не знала, кто из двоих — Виктор или Халдор — отец ее следующего ребенка.

РЕГИНА ПРИСЛУШАЛАСЬ — где же шум мотора, который давно уже должен был разорвать тишину? Они нарочно растягивают муки Регины. Скорей бы началось это неизбежное сражение! Бог весть в который раз видела Регина в своем воображении вереницу машин, приближающихся по безлюдной окраинной улице к ее дому. Сегодня большая часть деловых людей срослась со сверкающей жестяной коробкой, вот и эти — расположившись на сиденьях и не утруждая себя физически, подкатят к крыльцу и будто катком переедут Регину, обрушат на нее слова, подобные грохоту железа, — а потом? Какой будет развязка?

Терпение Регины было на исходе.

Самосуд должен хоть на мгновение наполнить их отупевшие души сладостно-горьким трепетом; осудив Регину, они смогут избавиться от клокочущего внутреннего напряжения.

Почему они не спешат воспользоваться удобным случаем?

Или им стало жаль беззащитной женщины? Все же мать троих детей!

А вдруг они явятся с охапками цветов, со слезами радости: слава тебе, ты приумножила тут, на земле, наш достойный род!

Не будь положение столь напряженным и нервы не так натянуты, можно было бы представить надвигающееся сведение счетов в еще более забавном виде. Было бы весьма комично наблюдать за Виктором и Халдором — один отпихивает другого: третий ребенок Регины мой! Не лезь, это мой ребенок! Широкоплечие и крепкие двоюродные братья стали бы толкать друг друга, может, даже свалились на траву и немного поборолись: оттаскали бы один другого за лацканы пиджака и за уши. Жены завизжали бы, и в какой-то миг крик о помощи перешел бы в хохот. Как весело бороться на лужайке!

Затем они снова вспомнили бы о возвышенной цели, что привела их сюда. Они, словно по команде, нахмурились бы; мы такие положительные и на хорошем счету, нас высоко ценят (почетные грамоты, медали, дипломы, премии), мы не можем мириться с моральным разложением, это не сочетается с современным образом жизни. Они подогревали бы свою злобу, шипели, кляли распущенность нравов и низость людей — верой и правдой выполняли бы свой гражданский долг. Стирая в порошок Регину, они обрели бы прекрасную возможность забыть про собственные не терпящие дневного света стороны жизни. По сравнению с черной овцой они показались бы себе ослепительно белыми. Во всяком случае, позволяя себе небольшие радости, они всегда заботились о том, чтобы не было неугодных последствий. Женщины смотрели бы на Регину как на ненормальную: неужто она и впрямь настолько отстала от жизни? Разве она не знает, что для современной эмансипированной женщины противозачаточные средства стали путем к истинной свободе? Раньше были одни слова о том, что женщины с мужчинами равны, и люди не замечали существенной разницы — безнаказанно удовлетворять свои прихоти и желания имели возможность только мужчины. Почему Регина столь глупо всех подвела? Сама захотела связать себя оравой детей?

В дверях раздался продолжительный звонок.

Регина вздрогнула.

Она хотела вскочить со стула, но ноги подкосились. Какое-то мгновение она собиралась с силами, казалось, прошла целая вечность, прежде чем она добралась до входа. Она зацепилась за порог и, открыв дрожащей рукой замок, чуть не упала на наружную дверь.

Они могли бы прежде посигналить, чтобы предупредить Регину.

Перед ней стоял мрачный молодой человек с всклокоченными волосами, в расстегнутой до пояса клетчатой рубашке — неужто за это время на улице потеплело?

Молодой человек протянул телеграмму, сунул Регине клочок бумаги и огрызок карандаша, показал пальцем, где расписаться и отметить время. Регина нерешительно вывела: Р. Пампель. Как долго ей еще носить фамилию Антса?

Регина закрыла дверь, дважды повернула ключ в замке, словно эта наивная попытка отгородиться от внешнего мира могла еще защитить ее и дать покой. Какое-то время она в бездействии постояла посреди комнаты с телеграммой в руках, пребывая в полнейшем смятении.

«СОЖАЛЕНИЮ НЕ МОГУ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ ВСТРЕЧЕ ЖЕЛАЮ ВСЕМ ХОРОШЕГО НАСТРОЕНИЯ И БЕЗОБЛАЧНОГО НЕБА ПРИВЕТОМ ТИЙТ».

Регина ничего не поняла.

Почему Тийт? При чем тут он?

Чего только не натворила сдуревшая Мари?

У Регины ведь не было детей от Тийта!

Неужели Мари познала его как зрителя на щекочущее нервы представление?

С Тийтом они расстались вечером накануне того дня, когда она вступила во владение своим наследством. Позже Регина редко вспоминала Тийта. Она сравнительно легко пережила ту давнюю историю. Ей помогло презрение к Тийту: тоже мне мужчина, который позволяет своим родителям подбросить ему под одеяло жену! Мамочка с папочкой надели великовозрастному сыночку колечко на палец — живи и размножайся! Каракатица!

Почему Тийт прислал телеграмму?

Поджидая возмущенную компанию, Регина не один раз представляла себе бледные от ярости лица, только она никогда не причисляла к ним Тийта. Какое отношение имел он к детям Регины?

Мари окончательно свихнулась. Имя Халдора, казалось, клином вошло ей в голову, и логические связи оказались нарушенными. И откуда только возникли у совершенно здравого до этого человека такие странные фантазии? Кого еще, кроме причастных к делу и Тийта, вовлекла в свою компанию Мари?

Если уж Тийта ввели в родственную связь с детьми Регины, то с таким же успехом можно считать и Антса Пампеля настоящим отцом Рэси, Рейна и Рины. Оснований для этого предостаточно — вписанные в паспорт имена детей тоже кое-что значат!

Стыдно подумать, совсем недавно у Регины мелькнуло странное желание: пусть Антс Пампель и на самом деле станет отцом ее четвертого ребенка. Почему бы и нет? Года через два об этом можно будет подумать без страха за здоровье будущего ребенка. По крайней мере, так утверждают в научно-популярных статьях. Пристрастие Пампеля к алкоголю стало уже давно спадать; если не будет рецидива, то можно надеяться, что происшедшие в организме под воздействием алкоголя отклонения со временем исчезнут. Хотя, кто его знает, в этих вопросах еще много неясного. Всевозможные статьи настраивали, скорее, на оптимизм, но зачастую истина читалась между строк — а вдруг родится идиот?

Регина оценила Антса с новой стороны, когда угодила в конце зимы в больницу.

До сих пор она имела дело с врачами только в связи с рождением детей и страшно испугалась, когда ее неожиданно скрутили сильные боли и ночью она оказалась в больнице.

Рано утром ей удалили аппендикс. Люди, перенесшие тяжелую болезнь, могли бы посмеяться над Региной — тоже мне трагедия! Правда, оперировать прорвавшуюся слепую кишку не так-то уж и просто, однако врач успокоил Регину и утешил, что все прошло хорошо, осложнений бояться не следует, пусть наберется терпения, полежит спокойно, скоро снова будет здоровой.

Неподвижность оказалась для Регины ужасно мучительной, от нетерпения чесалось все тело. Ее почему-то мучило, что она никогда еще не была так долго немытой, волосы просто прилипли к голове.

К ночи Антс Пампель явился в больницу дежурить. Женщины в палате знали Антса, они не возражали, что мужчина сидит у них в палате — жители поселка в подобных случаях обходятся без жеманства. Известное дело, санитарок не хватало, и Антс расторопно выполнял и небольшие просьбы других.

Однако женщины смутились и стали осуждающе перешептываться, когда Пампель намочил полотенце и начал обтирать Регину.

Чрезмерная забота, по их мнению, граничила в какой-то мере с непристойностью. Женщин, казалось, оскорбляло, что мужчину превратили в заурядного слугу.

Регину их предрассудки не трогали. Утром она пожаловалась Антсу, что волосы у нее до отвращения грязные, это просто невыносимо. Она заявила, что, несмотря на запреты врача, она встанет и пойдет в ванную мыть голову. Антс испугался, начал неловко поглаживать ее руку и попросил чуточку потерпеть — он сейчас все устроит.

Антс проявил небывалую предприимчивость. Довольно скоро он вернулся с тазом и ведрами, собрал табуретки, повернул Регину, пристроил ей под плечи одну из табуреток и начал преспокойно мыть жене голову. Он дал Регине попробовать рукой воду для споласкивания, довел до нормы, осторожно облил из кувшина ее волосы и обвязал ей голову махровым полотенцем.

Приятная истома, последовавшая за этой процедурой, внушила Регине веру, что теперь здоровье начнет к ней возвращаться.

Антс как раз поправлял Регине подушку, когда из дальнего угла палаты донеслись всхлипывания.

Регине ужасно хотелось спать, но горькие всхлипы врезались в самую душу. Антс попытался успокоить плачущую, предлагал ей свою помощь, пусть только скажет, что ее мучит. Женщина в углу пробормотала сквозь слезы: все у нее в порядке, кроме того, что жизнь пошла насмарку.

ЗАЧЕМ МАРИ ВТЯНУЛА В СВОЮ ШАЙКУ ТИЙТА?

Возможно, в качестве наблюдателя, который бы насладился несравненным мигом злорадства?

Маловероятно!

Человек, которому предназначена второстепенная роль, не станет извиняться телеграммой.

Мари почему-то полагала, что одного ребенка Регина прижила от Тийта.

За всем этим скрывалось что-то непонятное. Интуиция подсказывала Регине, что если бы она сумела придумать модель, отвечающую создавшемуся положению и сложившимся взаимоотношениям, то нашла бы тем самым и для себя какой-то путь к спасению.

Но именно теперь, когда Регина больше всего нуждалась в трезвом и ясном рассудке, измученный воспоминаниями разум подвел ее. В голове то и дело начинало гудеть, сердце бешено колотилось. Руки вдруг становились ледяными, и тут же начинали гореть щеки. Все это было так неприятно, что она не могла сосредоточиться на какой-то одной мысли. В сознании проплывали какие-то половинчатые, будто разорванные картины, в ушах звучали давно кем-то сказанные слова, и Регина никак не могла справиться с этим разладом.

В мозгу у нее словно пульсировал некий контрольный пункт, в последние часы ее основным занятием стало прислушиваться, хотя вовсе не обязательно шум автомобиля должен стать сигналом о том, что явилась разъяренная компания. Тем более что современные легковые машины подъезжают неслышно, тормозят плавно и без скрежета. К тому же прибывшие могли оставить свои лимузины на стоянке в центре поселка — поди знай эти ухабистые деревенские улицы! Дорогие сверкающие лаком жестяные коробки негоже пристраивать на обочине. Да и вообще они могли прийти к Регине пешком и оцепить ее дом. Вполне вероятно, что в каждом окне на первом этаже вдруг возникнет чье-то искаженное гримасой лицо. И Регина окажется как бы окруженной и загнанной в клетку.

Телеграмма Тийта лишила Регину робкой надежды, будто Мари только угрожала ей и запугивала и что на самом деле она сжалилась и не станет натравлять на Регину папаш ее детей. Но если уж Мари разыскала Тийта, то других-то и подавно.

С того самого момента, когда Мари, добывая в психиатричке сведения о Викторе, неожиданно наткнулась на имя Халдора, в нее словно бес вселился.

Мягкий и душевный человек, создавший о себе твердое представление, что ее призвание — заботиться о других, Мари становилась раз от разу все большим эгоцентристом. У нее пропала охота к самопожертвованию, очертя голову и ничего не соображая, она погрузилась в состояние продолжительного кризиса. Словно впервые в жизни и все чаще она стала задумываться о быстротечности времени и невозвратности прошлого. Мари превратилась в истеричку, отказывавшуюся воспринимать трезвые аргументы. Вполне естественно, что каждый человек считает себя исключительным, неповторимым и родившимся под счастливой звездой — из этих эфемерных представлений и черпается жизненная сила. Удивительным образом подобные наивные представления сохранялись у Мари в неизменном виде до того самого рокового дня. Она прожила до среднего возраста как будто во сне. Тем ужаснее оказалось пробуждение. Неожиданно взглянув самой себе в глаза, она осознала: несчастная старая дева — кого и что тебе еще ждать? Вот тогда-то она всем сердцем и прикипела к тени Халдора и задним числом решила, что прошлое увлечение было истинной любовью.

Жалость к себе и самобичевание стали основным занятием Мари. Истязая себя, она извлекала из закоулков памяти самые незначительные детали своей давней любовной истории; даже выражение глаз Халдора то и дело вставало перед ее взором, теперь малозначащие детали былых отношений обрели невероятно большое и, вне всяких сомнений, совершенно новое значение. Регина подумала, что Халдор вовсе забыл про Мари — какой-то мимолетный фактик из прошлого; нынешние непоседливые мужчины, избегая изнурительных процессов углубления во что-то, не в состоянии да и не хотят помнить всех встреченных в жизни женщин. Умение забывать для современного человека — одно из желаннейших свойств, многие стараются развивать в себе по возможности именно этот талант.

Халдор утратил бы дар речи, узнай он о том, что Мари приписывает его давним взглядам и жестам.

Мари и не желала образумиться. Не только Регине она без конца говорила про одного лишь Халдора, она надоела и другим подругам. Те начали сторониться ее, и Мари оказывалась во все большем одиночестве. Возникшая пустота усугубляла ее болезненное состояние.

Этой весной, наведавшись после долгого перерыва в город, Регина случайно встретила робкую Ану и по ее настойчивой просьбе зашла вечером в гости.

Человеку бывает трудно оценить перемены в себе, зато чужие морщины и новые странности сразу бросаются в глаза.

Придя к Ану, Регина чуть было не пошутила: и ты заразилась вещизмом! Но вовремя прикусила язык, стараясь преодолеть недвигавшееся дурное настроение. Любая насмешка вызвала бы только отчуждение, потому что прежней Ану больше не существовало. Это было уже не милое создание с глазами ласки, которому некогда придавали прелесть как наивный страх перед людьми-страшилищами, так и пренебрежение ко всему бытовому. Теперь и она стала считать блестящие полы неким чудом света, будто ступила прямо с загаженного курами земляного пола на полированную крышку рояля. В крохотной прихожей стояли под вешалкой в ряд вызывающие отвращение тапочки, связанные крючком или на спицах, надо было выбрать себе подходящие и натянуть на ноги.

Раздраженная этой вроде бы пустячной необходимостью, Регина подумала, что, к сожалению, и она сама что-то утратила, по крайней мере былую неприхотливость — надо уметь не замечать даже неприятные детали.

Упреки по собственному адресу не помогли. Опустившись в комнате на покрытый ковриком диван, Регина так и не избавилась от неприятного осадка. В ее воображении возник злорадствующий кретин, выбивший из-под нее каблуки и разом превративший в неуклюжую бабу.

К черту этих паркетоманок — Регина больше никогда не придет к Ану.

Хватит и того, что Ану в тот раз заронила ей в голову дурацкую мысль.

Ану принялась рассуждать о бедах Мари. Взвесив так и этак историю Халдора, она пришла к выводу, что Мари оказалась бы на пользу хорошая встряска, под воздействием которой она забыла бы свой бред. Другие подруги тоже жалуются, что в последнее время с Мари невозможно общаться. Даже на улице, встретив в толпе кого-то из знакомых, она принималась с горящими глазами рассказывать о своем Халдоре. Как маньяк она вцеплялась в пуговицу слушающей, чтобы та случаем не сбежала, и знай изливала историю своей допотопной любви.

Приятельницы стали сторониться Мари и, пользуясь ее близорукостью, при встрече просто отводят глаза и прибавляют шагу. Всем уже надоели ее вздохи.

— У каждого своих забот хоть отбавляй, кому охота заниматься чужими горестями, да еще и надуманными! — сказала напоследок Ану.

Регина хотела было вступиться за Мари и спросить, разве сами подруги мало плакались у нее на груди? Но ничего не сказала — что верно, то верно, Мари стала невыносима, — нет смысла спорить или винить кого-то, этим делу не поможешь.

К тому же она, Регина, отчасти виновата в теперешнем состоянии Мари. Раздобывая по ее просьбе сведения о Викторе, Мари наткнулась на имя Халдора, и на нее обрушилась душевная буря; упущенные возможности носились вокруг Мари, но она опоздала и уже не смогла ухватить ни одну из них.

Вечером, когда Регина возвращалась к Мари, ее преследовали слова Ану: хорошая встряска могла бы привести Мари в чувство.

Соображение Ану казалось в тот момент удивительно мудрым.

Ее слова сами собой стали для Регины руководством к действию.

И все же какое-то внутреннее чувство будто предупреждало: не спеши.

Набравшись терпения, Регина весь вечер слушала Мари. Она пыталась понять ее, ведь у Мари не было больше никого, кому бы излить душу. Псевдосемья все равно что распалась — по крайней мере на время. Товарищи по работе не могли заменить привычного и надежного окружения.

Регина попыталась осторожно разогнать навязчивые мысли Мари. Но это было бесполезно, потому что Мари пропускала мимо ушей слова Регины и открывала рот лишь затем, чтобы в любой, пусть даже самой невообразимой, связи снова произнести имя Халдора.

Халдор или кошмар — это почти одно и то же.

Утром, за кофе, Мари завела ту же пластинку.

Она принялась возбужденно рассказывать, как бегала ночью к телефону. Неужели Регина и правда не слышала звонка? Или Мари он померещился? Но ведь она за миг до того, как проснуться, ясно видела во сне, как Халдор набирал номер ее телефона. Схватив спросонья трубку, она поняла, что опоздала, ей отозвалась пустота.

Слушая причитания Мари, Регина решила: кто же, кроме нее, может помочь. Так дальше не могло продолжаться. Было бы подло остаться безучастной и, уйдя, забыть чужую боль.

Открывалась хорошая возможность как следует встряхнуть Мари!

Выбора не было, к тому же и яд обладает целебными свойствами.

В передней, уже взявшись за дверную ручку, Регина сказала:

— Выкинь ты из головы этого пошлого Халдора, он тебя недостоин.

— Ты тоже ничего не понимаешь, — вздохнула Мари, готовая расплакаться.

Глядя на разнесчастную Мари, Регина поняла, что время настало.

Она усадила Мари в кухне на табуретку, и в этом пропитавшемся запахами еды помещении, испытывая тошноту, возмущенная Регина поведала Мари историю, которая произошла с ней когда-то на даче. Все в эту минуту казалось одинаково мерзким: серый день, разрисованные ромашками занавески на немытом окне, курящий мальчишка, который разгуливал на другой стороне улицы, остатки приторно пахнувшего торта на столе. Но особенно ее собственные нещадящие слова.

Губы у Мари посинели, подбородок задрожал.

— Может, Халдор, этот психопат, даже является отцом моего последнего ребенка, — заявила напоследок Регина.

Она подождала, пока приятельница осознает услышанное, затем открыла кран, дала стечь застоявшейся в трубах воде и протянула Мари стакан.

Зубы Мари выбивали дробь о края стакана, она захлебнулась, Регина постучала ее по спине. Мари послушалась ее и постаралась глубоко вдохнуть.

Регина, взвинченная своим рассказом, почувствовала неловкость из-за этой пошлой сцены.

Мари успокоилась ровно настолько, чтобы прошептать:

— Этого я тебе не прощу!

Всхлипывая и хватая ртом воздух, она стала стучать кулаком по столу и с угрозой, будто из пулемета, выпалила:

— Ну погоди! Еще пожалеешь! Ты! Подлая! Змея!

Регина не восприняла всерьез эти вызванные крайним возбуждением слова.

Она взялась мыть посуду, не мешая приятельнице бушевать.

Как только она вытерла чашки и выстроила в ряд на столе, Мари схватила в каждую руку по чашке и стала бить их друг о друга, будто пасхальные яички, пока у нее в руках не остались одни черепки.

— Раньше бы разбила, — сказала Регина. — Чего ради я их мыла?

Регина думала, что ее абсурдные слова вызовут у Мари улыбку и она опомнится.

Пустая надежда! Мари до сих пор полностью не пришла в себя.

ЧТО КРЫЛОСЬ ЗА ТЕЛЕГРАММОЙ ТИЙТА?

Не мог же план мести, зародившийся у Мари, быть столь грандиозным, чтобы превратить неприглядное сведение счетов в щекочущее представление на глазах у многочисленной публики.

Наступил вечер.

Сегодня они уже не приедут.

Было бы глупо думать, что Регина предоставит им ночлег.

Они перенесли поездку на утро, это казалось вполне правдоподобным.

Регина не знала, как она переживет эту ночь.

Ожидание изматывало.

Чему быть, пусть произойдет скорее!

Может, снова принять снотворное?

А если они припрутся ни свет ни заря, когда она еще будет в постели?

Забарабанят в дверь, грохот на всю улицу. Люди в тревоге выскочат из постелей, станут в испуге выглядывать из-за занавесок; кое-кто натянет башмаки и впопыхах побежит смотреть: дом Регины осаждают бандиты! А у Регины нет дома никого, кто бы ее разбудил, — после снотворного трудно проснуться. Наконец она поплетется вниз, с бьющимся сердцем откроет дверь, лицо заспанное, волосы спутаны. Приезжих такая картина только обрадовала бы.

Они будут с издевкой смеяться, глядите, мол, как спокойна эта подлая женщина; будут выражать презрение — такая и знать не знает, что значат угрызения совести!

Просидеть всю ночь за столом, подпирая голову руками?

Тогда к утру она окажется бледной и измученной, мысли потекут медленно, поплывут, будто в сиропе; у нее не хватит сил постоять за себя, спорить, доказывать, а если надо, то и лгать.

Ничего умного Регина придумать не смогла.

Человек сам не виноват в своей бездарности и ограниченности. Отчаянные действия могут позволить себе лишь те, кто способен благодаря хитрости в любых условиях защитить себя.

Усталая Регина смогла бы пробормотать своим недоброжелателям лишь какие-то несвязные слова.

Однако телеграмма Тийта все же скрывала какую-то тайну.

То ли Мари сверхнаивна, то ли непомерно ловкая интриганка?

Регина и раньше ошибалась в оценке Мари. Хотя по трезвости своей Регина не умела понять вновь вспыхнувшей страсти Мари к Халдору, она тем не менее не могла объявить ее несуществующей. Бесполезно подгонять других под свою мерку. Люди с гибким характером никогда не попадают в беду, потому что способны приноравливаться к другим и поступают так, как того от них ожидают.

Возможно, Мари действительно поверила, что Регина в тот давний вечер ходила к Карлу за пустяковыми учебниками?

В сознании Мари, боготворящей своего уважаемого родственника, никак не умещалось, что Карл мог переспать с первой встречной женщиной. Быть может, Мари относилась к этому именно так, ничего не видя. Карл, по ее мнению, отличался от современных людей благородством и целомудрием, он был примерным, исключительным человеком — столь положительным, что даже слеза могла прошибить, такой старательный и целеустремленный. Бедняжке не везло на жен. Ведь на свете столько коварных и пустых женщин, которые особенно ретиво преследуют хороших мужчин.

Эта версия казалась вполне правдоподобной.

Если так, то Мари и не подозревает, что Карл является отцом второго ребенка Регины. Собственно, Регина подробно ничего и не рассказывала Мари об этой истории. И Мари решила, что тогда партнером подруги был Тийт, последний ее любовник до замужества. Что было проще, чем использовать эту возможность? Все известно, все знакомо, собирать сведения о нем у Регины не было нужды.

Неужели Регина угадала ход мыслей Мари?

Может, в этой догадке крылась возможность спасения?

Господи, есть ли у Регины основания хвататься за проблеск надежды?

Ох, как бы была Мари потрясена, узнай она о своем родстве с Региной, чей второй ребенок является кровным наследником Карла.

Выбора не оставалось, Регине следовало ухватиться за этот призрачный спасательный круг.

Естественно, Мари не захочет подставлять под удар своего дорогого Карла.

Ради обожаемого родича Мари будет готова даже на унижение; сегодня же поздним вечером она обойдет разгневанных членов компании и признается, что оговорила Регину. Вся эта история придумана. Пусть они не волнуются, на самом деле все дети Регины от законного мужа, вы же знаете, есть такой опустившийся пьянчужка Антс Пампель. Его потомки явно неполноценные, язвительно добавит Мари, чтобы хоть каким-то образом излить свое негодование.

Возможен ли такой ход событий?

Мари начнет заискивать перед ними, станет посыпать себе голову пеплом, она сошлется на то, что в последнее время ее психическое равновесие нарушено. Ее саму гнетет страх за свое душевное состояние, потому что придуманная ею интрига невольно напоминает навязчивую идею. Ради спасения Карла Мари ни перед чем не остановится, она даже может поклясться им, что пойдет лечиться, пусть ей простят ее безумие.

Согласуется ли гипотеза Регины с реальностью?

Выбора не было, приходилось верить в это и немедленно действовать, надо спешить, чтобы Мари не пришлось после полуночи стучаться к людям, отменяя завтрашнюю поездку.

В эту минуту Регина на крыльях бы полетела к Мари, но она должна была все сказать по телефону. Достанет ли у нее силы убеждения, чтобы Мари поверила?

Регина словно заведенная заметалась по комнатам. Она спешила, но почему-то не могла сразу броситься к дверям. Ей казалось, до того как помчаться на почту, надо сделать еще что-то важное. Она нервно засмеялась — не станет же она на всякий случай оставлять на двери записку: дорогие взбешенные папаши, подождите, я скоро вернусь!

В передней Регина сунула ноги в туфли и вдруг чуть не потеряла равновесие. Ее пронзил страх, что по дороге она может подвернуть ногу и не попадет вовремя на почту. Скинув туфли на каблуках, Регина выскочила на улицу в тапочках. Она вздрогнула от грохота наружной двери.

Запыхавшись, влетела на почту и, хватая ртом воздух, заказала срочный разговор.

Испуганная телефонистка немедленно взялась за дело. Она мельком поглядывала на Регину, которая, облокотившись на стойку, тяжело дышала.

Минуты через две Регина была уже в кабине, она взяла трубку и спросила:

— Мари, это ты?

— Да, — едва слышно ответила Мари.

Регина вдруг растерялась, не зная, с чего начать, каким тоном говорить. То ли умолять Мари, то ли продемонстрировать бьющее через край злорадство: козыри-то в моих руках!

Мари воспользовалась секундным молчанием Регины и заговорила сама.

— Успокойся, — насмешливо сказала она. — Все отменяется. Мы договорились, что выедем сегодня утром. Они пообещали вовремя быть на месте. Я простояла два часа на площади под деревом, пялилась на каждую машину, которая проезжала мимо или останавливалась. Но никто так и не подъехал. Ни ты, ни твои дети никого не интересуют. Невероятно, но факт! — пронзительно воскликнула Мари.

— Напрасно хлопотала, — пробормотала Регина.

Она была потрясена услышанным.

— Прости меня, — проговорила Мари. — Я перестала понимать людей. Мое время прошло. Я гожусь только на свалку.

— Мари! — закричала Регина. У нее перехватило дыхание.

— Живи счастливо со своей семьей и забудь, что было.

В какой-нибудь другой ситуации сентиментальные слова Мари позабавили бы Регину, но сейчас у нее катились по щекам слезы и падали с подбородка на пол.

— Я как-нибудь навещу тебя, — собравшись с духом и подавив всхлипывания, промолвила Регина.

— Ладно, приезжай, — устало произнесла Мари и положила трубку.

Регина съежилась и, не поднимая глаз, поспешила уйти с почты.

Она была не в состоянии радоваться.

Регину охватили невыразимая печаль и пустота, ее детям достались отцы, которые совершенно равнодушны к своим кровным отпрыскам.

Таллинн, 1976–1977

© «Советский писатель», 1989 г. Перевод А. Тамма

Возможность отречения

(Роман)

1

Сильвия Курман, не оборачиваясь, с размаху захлопнула за собой дверцу машины. Сил хоть отбавляй, но колени подгибались, и казалось, что земля плывет под ногами. Она забыла поблагодарить директорского шофера за то, что привез ее домой. Год назад, оформляя на работу этого сонного на вид увальня, Сильвия сомневалась: спит на ходу, как у него с реакцией на скорость? Оказалось — прыткий малый, сорвался с места так, что мокрый снег взвился из-под колес, и вот машина, помигивая сигнальными огнями, уже свернула за угол.

Сильвия сунула руку в обвисшую сумку и пошарила в поисках ключа. Не догадалась сделать это в машине, сберегла бы время. Безучастно покачивалась на заднем сиденье салона, даже не заметила, каким путем ее везли. Пальцы нащупали ключ, Сильвия пнула коленом калитку и двинулась по выложенной плитками дорожке к дому. Задела еловые ветки, на сапоги с шорохом посыпались капли воды. Она уже давно собиралась обкорнать разросшееся дерево. С садом столько забот и хлопот! Ну конечно, вот опять она споткнулась о край приподнятой корнями дерева бетонной плитки, это повторялось из вечера в вечер, а теперь и среди дня чуть землю носом не пропахала. Если эта ноябрьская хмарь вообще заслуживает именоваться днем. Возле гаража она заметила следы колес, мокрый снег еще не засыпал свинцово-серые колеи. У Сильвии перехватило дыхание. Карл приезжал часа два назад? Нет, две темные полосы среди снежной белесости ничего не означают! И все-таки рука задрожала, и ей никак не удавалось попасть ключом в замочную скважину. Будто вор у чужой двери. Кто определяет профессиональную пригодность взломщиков? Она бы не подошла, нервы слишком слабые. Наконец дверь поддалась. Навстречу пахнуло спертым воздухом. В сырую осеннюю погоду дом проветривался плохо, порывы ветра задували низко над крышей и даже ненароком не забредали в вентиляционные решетки. А может быть, запах шел от нейлоновой куртки Карла, которая опять висела в углу прихожей, хотя место ее в тамбуре черного хода. Эту новехонькую куртку Карл одним махом превратил в старье, заляпав машинным маслом. Зато жене полагалось беречь свою одежду, чтобы служила верно и долго. «Я стала мелочной и желчной», — подумала Сильвия, сдергивая с головы шапку из чернобурки. Кая смеялась: послушай, мать, уж не в родстве ли ты с нашим Юмбо, глаз совсем не видно. Кая так и норовила кого-нибудь поддеть, жизнь ее еще не обкатала. Разве Сильвия виновата, что шапки из длинного пушистого меха вошли в моду уже пять лет назад, она же наскребла нужную сумму только этой осенью и снова отстала от веяний времени. Увы, она не из тех, кто может по настроению сорить деньгами. Даже покраснела, как школьница, когда впервые надела этот роскошный головной убор и заметила удивленный взгляд Карла. Странно, что муж не стал ворчать из-за ее мотовства. Сильвия Курман протянула руку, чтобы убрать шапку на вешалку, но передумала — подбросила пушистый клубок в воздух и поддала ногой. Шапка упала на коврик, там и осталась валяться.

По привычке Сильвия направилась было на кухню — она всегда возвращалась домой с сумкой, набитой продуктами. Но сегодня убирать в холодильник нечего. Жаловаться было бы несправедливо: с годами сумки становились все легче. Ничто не вечно, со временем и семья усохла. Непреходящие ценности инфляции не подвержены, возразила Сильвия сама себе. Ее передернуло, но она сразу же постаралась взять себя в руки. И тут же поняла, что намеренно оттягивает время. Нарочно опустилась в кресло в гостиной и не спешила заглянуть в другие комнаты, вместо этого принялась разглядывать столь милые сердцу каждого члена семьи картины покойной Ванды Курман, которые висели в ряд на стене гостиной. Пора бы опять пройтись пылесосом по их резным рамам. На одной картине парень и девушка уже больше века любезничают у прясла выгона, а за их спинами висит заходящее летнее солнце. Столь же долго вековали во вневременье полотен и другие застывшие фигуры и безветренные пейзажи. Дважды эти картины забирали на выставки. Кая была уже девушкой, а все-таки бледнела и старалась скрыть слезы, когда чужие люди выносили их из дома в машину. Дочь, конечно, знала, куда и зачем, и все же вид опустевшей стены подавлял ее.

Домашнему очагу положено совершенствоваться, а не разрушаться.

Картины помогали оправдать оттяжку.

Сильвию Курман отправили домой как заболевшую. Значит, теперь дело за ней, нужно расслабиться, с сердечным приступом не шутят. Хорошо хоть в больницу не запихнули. Когда Сильвия, едва волоча ноги, вышла из своего кабинета в соседнюю комнату, Лаура Окс пронзительно выкрикнула: «Господи боже, она же сейчас свалится!» Остальные сочувственно засуетились, подвели ее к стулу, усадили, на миг Сильвию пронзил страх: не хватает умереть прямо на работе, у всех на глазах! Потом, потрясенные, они судачили бы: как она хрипела! Кое у кого из женщин в сумках нашлись успокоительные и сердечные пилюли. Дай им волю, они набили бы ей полный рот лекарств! Миг — и опять здорова! Чтобы Сильвия Курман энергично и споро — одна нога тут, другая там — продолжала марафонский бег своей жизни. Они не могли примириться с тем, что Сильвия, которая никогда не жаловалась на здоровье, сидит перед ними вялая, молчаливая, бледнее смерти, руки как плети. Поминутно надоедали ей расспросами, не помогло ли уже лекарство, или, может быть, следует поискать какое-нибудь более сильное средство? Безвольным движением руки Сильвия отклонила их суетливое участие и с тихой благодарностью подумала о том, что времена посуровели: уже давно никто из конторских женщин не падал в обморок, не случилось это и с нею. Но возбуждение сочувствующих не утихало; они обсудили опасность положения, и кто-то поднял телефонную трубку, чтобы вызвать «неотложку». Сильвия собрала последние остатки сил, напрягла голосовые связки, выдохнула — не надо! Пошлепала себя по одной и по другой щеке, попыталась улыбнуться, дала пощупать пульс, делала все, чтобы вырваться из гудящей пустоты, и сумела их убедить — не так уж это и серьезно. Окружающие утихомирились и отправились к секретарю директора клянчить машину.

К счастью, никто из них не разнюхал, что же произошло на самом деле. А может, ничего и не произошло. Поскольку с переездом в новое административное здание Сильвии выделили отдельный кабинет, визит той особы и ее монолог остались в его четырех стенах. Сильвия была огорошена, и прошел час, а то и полтора после ухода посетительницы, прежде чем она осознала, что с ней творится неладное. Сердце, постепенно набиравшее обороты, стучало теперь словно мотор, готовый разлететься вдребезги. В комнате было тепло, но ее бил озноб, лист бумаги дрожал в руке, и она не могла найти ему место на столе. А ведь Сильвия не робкого десятка, не так легко вывести ее из себя. Кого только не повидала она за долгие годы работы в отделе кадров! Театр абсурда то и дело распахивал перед ней занавес и выпускал на сцену жизни чудаков разной масти.

Изменение структуры общества, улучшение экономики одним махом, проекты выкорчевывания пороков — агрессивные преобразователи желали человечеству добра, только добра; они верили в возможность существования вселенского царствия спокойствия и во имя своих возвышенных идей готовы были отправиться хоть в атомный котел — лишь бы обеспечить изобилие и счастье всем народам. С неврастениками Сильвия старалась вести себя тактично, чтобы не обидеть больных людей, ей удавалось держаться на дистанции даже с самыми необузданными. Но ведь ни разу ни один из них не пытался сунуть нос в личную жизнь Сильвии!

Персональный психический космос Сильвии Курман, чиновника средней руки, сохранял в подобных досадных ситуациях свою неприкосновенность. Даже в тех случаях, когда люди, попавшие в беду, обращались к ней с личными сомнениями или заботами, для нее существовало непреложное правило: сохраняй равновесие и трезвость ума — иначе ты не сможешь дать разумный совет.

Теперь все полетело кувырком.

Руки-ноги не слушались, не хватало сил выглянуть в окно. А как важно было бы узнать, лежит ли на колее от колес свежая пороша или там тает одинаково с самого утра. Должно быть, это все же утренние, обычные и законные, колеи. И ничего страшного не произошло. Ясное дело, случается, что нервы у женщин рвутся, как до предела натянутые струны, тогда фантазия пользуется случаем выскользнуть из-под контроля и переходит на холостой ход… Как-то несколько лет назад жена одного начальника цеха ворвалась в кабинет Сильвии Курман, трахнула зонтом по железному краю сейфа и потребовала немедленно уволить своего мужа. С перепугу Сильвия обрела вдруг небывалое красноречие, чтобы вернуть готовую лопнуть от ярости женщину к состоянию нормального общения. Испустив душераздирающий вздох, женщина в слезах поведала, что в вечернюю смену на территории завода функционирует публичный дом. Пришлось Сильвии Курман положа руку на сердце пообещать, что лично примет участие в контрольном рейде и добьется, чтобы были приняты меры для искоренения разврата. Сильвия очень обрадовалась, когда, покидая кабинет, женщина спросила, не знает ли она, где находится ближайшая мастерская по ремонту зонтов. Сильвия набрала номер справочной и сообщила полученный адрес темпераментной супруге уважаемого начальника цеха.

Человек старомодный, Сильвия относилась к служебной этике с величайшим почтением, про подобные истории она не рассказывала никому. Другое дело, если виновницы скандала сами разворачивали свои знамена широким фронтом. Тогда уж никто не мог защитить их от сплетен. Прискорбная история произошла в заводском клубе в последние майские праздники. Там только-только с большим трудом укомплектовали эстрадный ансамбль, который в разукрашенном бумажными цветами зале должен был обеспечить трудящимся хорошее настроение. Но оказалось, что моложавый шофер, игравший на ударных, не согласовал свое хобби дома. Так и осталось тайной, что именно привело в такое неистовство его жену — она в самый разгар веселья ворвалась в зал и кинулась прямиком на сцену — в домашнем халатике, с растрепанными волосами. Схватила стоящий перед опешившим мужем барабан и швырнула его через рампу на танцующих. Счастье еще, что никого не покалечило. Потом шуму хватило на весь завод. Дело разбиралось на месткоме, и, хотя кое-кто и посмеивался в кулак, пришли все же к справедливому решению: супруги работников нашего завода тоже люди! Кто-то, правда, вскочил и высказал особое мнение: жена должна разделять заботы мужа, в радостях он и без нее обойдется. Зато другой умник договорился до цеховой коррупции, которая расцвела таким пышным цветом, что вредит семейным узам. Увы, клубный зал был тесноват, поэтому решили в будущем проводить праздничные вечера в два приема, чтобы каждый желающий мог прийти под ручку со своей супругой или супругом. Спорщики, утверждавшие, что интересы коллектива следует ставить выше семейных, остались в меньшинстве. Последним выскочил известный заводской донжуан — невзирая на то, что люди, громыхая стульями, уже стали расходиться. Но от него отмахнулись, все знали о его умении раздобывать путевки в дома отдыха в одну смену с очередной дамой сердца, — хватит ему и этого.

Вспоминая эти истории, Сильвия Курман внушала себе, что нервы у нее закаленные, в жизни навидалась всякого, удивляться ей особенно нечему. Поэтому лучше посидеть на месте и помассировать ноющий бок, не стоит ей никуда торопиться, не хватало еще, чтобы она стала собирать улики. Откуда вдруг всплыла эта судебная формулировка? Ничего, нервное напряжение, от которого у нее сжалось все внутри, постепенно отпустит. Сразу ничто не проходит. Господи, хоть бы уже перестало ее трясти! Сильвия и предположить никогда не могла, что дух и тело могут вот так тянуть в разные стороны. И вдруг поняла, что ждет, напрягая слух, телефонного звонка. Но кто может позвонить ей в такое время?! Все нормальные люди еще на работе. Жалкий самообман, подумала Сильвия бессильно, ясное дело, от кого она ждет звонка. Хватит! Необходимо вести себя адекватно своей нордической натуре, — на этот раз Сильвия внушала самой себе эту избитую истину, которой нередко пользовалась, чтобы призвать к порядку женщин, впадавших в отчаяние или пытавшихся оправдаться в двусмысленных похождениях. Мы, северяне, вытесаны из кряжистого дерева. Чистота стиля тоже чего-нибудь да стоит! Соблазн? Влечение? Страсть? Радужная пена! Лучше бы подумали о причинах и последствиях. Надо трезво взвешивать любую ситуацию! Не мешает иногда и собственную вину поискать! Подобные сентенции, считала Сильвия, всегда помогали ее знакомым. Она догадывалась, что порой над ней посмеиваются за глаза, ну и пусть, в трудном положении пустое нытье только затрудняет поиски выхода.

Хотя и Сильвия знала, что нынешнее время благоволит к концепциям наилегчайшего веса. Тяжеловесное копание в себе и чувство собственной вины принадлежали к жизни прежней — с замедленным темпом. Теперь можно было обойтись рябью на поверхности — так было и милосерднее — и при желании на все смотреть сквозь пальцы.

Сильвия Курман не могла объяснить себе, чего же ждет она в данную минуту от жизни и от людей. Может быть, она тоже предпочла бы ложь, попытку все замять, фальшивые клятвы, — только бы рассеять грызущее предчувствие катастрофы. Уж не хочется ли ей, чтобы позвонил Карл: не верь ты каждой взбалмошной дуре! Все у нас как прежде. Может, она и включилась бы в эту игру и прежняя чересчур прямолинейная, а потому наивная Сильвия вдруг стала бы человеком более сложным и вместе с тем более хитрым и интересным. Разве не должен человек непрестанно стремиться к тому, чтобы стать интересным, еще интереснее, сверхинтересным, наконец?

Что же она скисла, как дура, и, стараясь подавить свою боль, ничего не предпринимает! Языка лишилась? Что из того, что ее чистосердечная посетительница говорила ясно и логично и в пять минут разложила все по полочкам — четко просматриваемая конструкция интриги должна же была насторожить, вызвать подозрение! Мало ли несут вздора, выдавая его за чистую правду! Мало ли людей, над которыми коварно потешаются?

Сильвия Курман с усилием поднялась с кресла, на какой-то миг ее взгляд задержался на комнатных туфлях: жуткие опорки! Ужас, что за рутина, отвратительный автоматизм, — она совсем не помнила, чтобы переобувалась в прихожей, когда вернулась домой. Чернобурка, униженно свернувшись клубком, валялась в прихожей на полу, и Сильвия на какой-то миг позлорадствовала: пусть Карл споткнется о шапку и сам уберет ее на полку.

Если он придет!

Лаура Окс жаловалась недавно Сильвии: через день ее изводит по телефону незнакомый женский голос. Когда Лаура прижала мужа к стенке, тот разозлился: у жены мания ревности!

Не сомневаясь в этом, Сильвия остудила пыл Лауры Окс. Почему же теперь она не может справиться с собой?

Сильвия попыталась взбодрить себя — тоже мне расстояние от середины гостиной до двери в спальню! Подумать только, целых два с половиной метра нужно пройти! Когда-то очень давно, более сорока лет назад, отец Сильвии настелил в гостиной паркет, и едва начинавшая ковылять дочка то и дело шлепалась на этой гладкой как зеркало дубовой поверхности. С тех пор — беспомощный ребенок не умел возражать и оправдываться — запала в памяти Сильвии первая обида: отец предупреждал маму — смотри, как бы девчонка не напустила лужу на пол.

Вспыхнувшее в памяти воспоминание не заставило Сильвию расчувствоваться. Не в том еще она возрасте, когда начинают цепляться за пустяковые события детства. Этой давней далекой жизни, может, вообще суждено остаться погребенной под слоем пыли на чердаке памяти. Человек должен жить сегодняшним днем — Сильвия повторила еще одно из любимых расхожих правил.

Коли уж на повестке дня сегодняшний день, то этому дню и следует смотреть в глаза.

Сильвия Курман, женщина среднего роста и средних лет, которая свою внешность считала весьма обычной, но и не лишенной привлекательности и которой судьба и обстоятельства уготовили пришедшееся ей до душе положение чиновника средней руки, будучи по характеру работы в курсе среднестатистических показателей, в глубине души чувствовала себя все же незаурядной и, хотя умело скрывала самонадеянность, знала и то, что человеку нужно ценить себя, иначе ему не заслужить уважения других.

А потому у нее должно хватить хотя бы самой обычной смелости!

Сильвия Курман распахнула дверь в спальню.

Ей хотелось получить подтверждение уверенности — человек она незаурядный, банальные истории не могут происходить с ней. Где-то, с кем-то другим — это да, это может быть.

В самом деле, на первый взгляд спальня имела вполне обычный и — из-за серенького дня — сонный вид. Давно надо было сменить обои. Стеклянный абажур под потолком — в форме тарелки, разрисованной фиалками, — почему-то разонравился Сильвии сразу, как только она заплатила за него в кассу. Сильвия включила свет, заоконные промозглые сумерки мгновенно сгустились в непроглядную черноту. С навеса капало, капли осыпающимися ягодами барабанили по жестяному оконному карнизу. Покрывало на кровати было слегка помято, в утренней спешке она не успела разгладить его рукой. Случалось, что в череде ежедневных машинальных движений то или иное выпадало. В новом цеху своего завода Сильвия с интересом наблюдала за современными автоматами, которые с методичной последовательностью штамповали детали. В некоторых сферах жизнедеятельности человек до неприличия похож на робота. Убийственная отупляющая суета.

Сильвия заметила упавший на пол ключ от секционной стенки. Лет пять назад они с Карлом соорудили во всю стену спальни от пола до потолка стенные шкафы. Старый платяной шкаф сволокли в подвал, там он превратился в хранилище для инструментов и банок с красками. Эта небольшая перестановка вытащила на свет божий пропасть позабытых вещей. Занятая хлопотами Сильвия понадеялась, что Карлу не придет в голову наводящая ужас мысль: уйма времени прожито вместе, наносов этих лет наслоилось выше головы! А дальше? Все так же? Слой за слоем — один на другой?

Сильвия подняла ключ, сунула его в замочную скважину и открыла дверцу Карловой половины шкафа. Зияющая пустота. Голые вешалки. Один-единственный поношенный пиджак был отодвинут к перегородке. Сильвия не стала разглядывать это запустение — а за соседней дверцей что? Не исчезла ли и ее одежда? Разговоров о домушниках всегда хватало. Но подозревать, что в дом вторглись воры, не было оснований. Сильвия опустилась на колени и открыла нижние створки. Обуви Карла тоже не было. Зато ей бросились в глаза его стоптанные шлепанцы под кроватью. Сильвия встала на край кровати, протянула руку и рывком открыла дверцы под потолком. Свободное место появилось и там — исчезли два больших чемодана.

Не закрывая дверцы, Сильвия повалилась на кровать, сжалась в комок, не в силах задать себе даже самый простой вопрос: что же мне теперь делать?

От простыней исходил слабый пряный запах. Сильвия подавила стон. Всего несколько дней назад она лечила Карла от радикулита: по вечерам натирала ему поясницу тигровой мазью. Все было давно решено, а она, дуреха, старательно втирала в спину дорогого муженька источающую тропический аромат мазь, чтобы пощипывало, — ату беду! — не дай бог, если Карл в один прекрасный день вдруг не сможет встать! В прошлое воскресенье Карл, словно бы в благодарность, занялся домашними делами. Рассортировал свои рубашки, ветхие отнес в гараж, чтобы обтирать грязную машину. К таким делам Карла всегда приходилось понуждать, в тот раз он занялся ими по доброй воле. Оказывается, готовился к уходу из дому. Хвосты все же остались, но не беда — аккуратная жена сунет шлепанцы в печку. Туда же отправит вылинявшие пижамы и рваные носки.

Накатила тошнота. Значит, вот так они и скручивают, эти душевные потрясения, когда почва уходит из-под ног? Черта с два! Груда мусора из будничных мелочей навалилась на нее. Видно, Сильвия дошла до полного упадка, просто так, ни за что ни про что человека не выбрасывают из своей жизни.

Она почувствовала в груди странную пустоту. В этой пустоте висело и екало сердце. Жизнь прожита. Работа переделана. И горя навидаться довелось. Цветущее древо любви засохло. Обманывая себя, она отдаляла на несколько часов осознание конца.

Сильвия зарыдала в голос. Она билась в судорогах от пронизывающей тело боли. Казалось, от душераздирающих звуков затрясся и пустой холодный дом. Дом — ее юдоль и убежище — словно выталкивал Сильвию из себя. Время остановилось. Что бы она теперь ни делала — все было бы толчением воды в ступе. Сильвия смолкла, силой воли попыталась сдержать сотрясающие тело судороги, но дрожь не проходила. Она с трудом поднялась. На ощупь сняла с вешалки и надела халат, погасила верхний свет. Было бы невыносимо увидеть сейчас свое отражение в зеркале. Сумерки — предвестие темноты. Неуклонная последовательность. Сильвия всхлипнула тихо, умоляюще. Но ни одна душа не прислушивается, чтобы поспешить на помощь.

И все же! Пронзительно зазвонил телефон. На ловца и зверь бежит. Натыкаясь на мебель, Сильвия проковыляла к аппарату. Визгливый женский голос потребовал магазин и выругал Сильвию за неправильное соединение. Нет, этот циничный мир непригоден для жизни. Сильвия Курман простонала и сунула холодные как лед руки под мышки, чтобы согреть их. Уж не затопить ли сначала печи? Но зачем? Не лукавь, не оттягивай! Голова еще работала, разум приказывал: остался один-единственный выход. Может быть, есть еще какие-то неотложные дела? За той гранью нет уже никаких настоятельных дел, — прогремел суровый и непримиримый внутренний голос. Зачем клянчила она у себя же пощады? У современной женщины должно хватить мужества остаться женщиной, — но на этот раз вынесенная из жизненного опыта Сильвии Курман расхожая истина не принесла облегчения. У нее не достало бы решимости обратиться к кому-нибудь за помощью, бежать невесть куда или хотя бы выплакаться до полного изнеможения. У нее не хватило бы решимости и на то, чтобы кому-нибудь признаться — поражение, предательство. Позвонить Кае, чтобы самой же подпортить дочернюю память о матери? Нет! Пусть в силе останется логический ряд: сердечный приступ на работе — было множество сочувствующих и одновременно свидетелей. Потом напишут: внезапно ушла от нас. Правда, не совсем уж как гром среди ясного неба — звоночек ведь прозвенел! Но увы — не умеют люди вовремя обращать внимание на предостерегающий сигнал, глупая самоуверенность — пройдет, мол.

Какой же она слабый человек — старается примирить свою последнюю волю с людским мнением. Думает о том, чтобы все случившееся выглядело пристойно, хотя бы в глазах общественности, что бы там ни написали врачи в строчках последнего документа. Старый кадровый работник, она хорошо знала, что все жизненные ситуации рассматриваются с позиции среднестатистических показателей, отправившихся в мир иной тоже распределяют под крылышко процентов и коэффициентов. Инфаркт — вещь обычная. Наложила на себя руки — просто неприлично!

Судорожные всхлипывания ее наконец вымотали, но сердце работало вполне исправно. Сильвии нельзя было, да она и не хотела, заниматься какими-либо приготовлениями. Приготовленное черное платье вызвало бы подозрения. И уж совсем глупо было бы строчить прощальные письма. Отомстить за свои душевные муки — пусть теперь она болит у вас! Каракули, выведенные на бумаге в последний час, когда мысль перескакивает с одного на другое, будут уничтожены родственниками при первой возможности. Карл не вернется в опустевший дом, чтобы в одиночестве оплакать жену. Для него Сильвия давно умерла. Кто знает, с каких уже пор он воспринимает ее как астральное тело, — она все удалялась и рассеивалась, сохраняя лишь какие-то знакомые расплывчатые очертания, превращаясь в туманность, которую он вообще не замечал или же смотрел сквозь нее. Возможно, находясь еще дома, он не раз старался вспомнить: что связывает меня с этой женщиной, снующей то на кухне, то в комнатах? Иногда она что-то говорит, но ее слова не доходят до его сознания — его нисколько не интересуют новости, которые она ему рассказывает. Женщина, слова которой никак не воспринимаются мужем, перестает существовать как жена. Одновременно исчезают раскаяние и воспоминания.

Иначе и быть не могло, иначе Карл не смог бы вот так уйти. Сильвия Курман неподвижно стояла посреди полутемной гостиной, на занавесках раскачивался отсвет далекого уличного фонаря. Может быть, ее и нет больше — только контуры человеческой фигуры, которые не дают одежде упасть на пол. Никаких обязанностей, никаких дел, забот, теперь жизнь пойдет или не пойдет без нее. Каждому человеку предназначено в какой-то миг ощутить: будущего не будет. Если бы сейчас кто-нибудь попытался навязать ей завтрашний день, это вызвало бы у нее только протест, даже омерзение. Сильвию Курман ошеломила эта ледяная ясность: ничья воля не может поколебать ее решения. Пример неожиданного благополучного поворота в чьей-либо жизненной драме не тронул бы ее. Каждый человек неповторим, такова и она — Сильвия Курман, неповторима и ее боль, убившая в ней душу.

Тени выступили из углов, отовсюду наваливалась темнота.

Вытянув руки, Сильвия на ощупь прошла в ванную комнату. Здесь она тоже не стала зажигать свет, да этого и не нужно было — кран оказался в ладони, кусок мыла — между пальцев, вода потекла. Она старательно вымыла лицо, долго ополаскивала глаза, но слезы продолжали тихо струиться. Стараясь сдержать рыдания, она спотыкаясь прошла на кухню. Слепящий свет электрической лампочки был бы ей нестерпим и здесь. Ощупью она безошибочно нашла на полке карманный фонарик, старая батарейка едва-едва накалила лампочку. Но этого слабого света вполне хватило, чтобы найти в шкафчике для медикаментов хранившуюся там с давних времен упаковку с таблетками люминала. Незадолго до кончины Ванды Курман врач прописал Сильвии пятнадцать таблеток этого снотворного. После двух ночей бездонного сна Сильвия перешла на валериановый чай. Потом как-то еще две таблетки использовал Карл, значит, осталось одиннадцать. Сильвия высыпала таблетки на стол. Подсознательно она восхищалась собой: несмотря на потоки слез, всхлипывания, нервный озноб, она оказалась способна действовать вполне разумно. Свет от лежащего на столе фонарика заметно тускнел, батарейка была на последнем издыхании. Сильвия засуетилась, чтобы успеть покончить с приготовлениями прежде, чем слабый свет погаснет совсем. Она забыла закрыть шкафчик с медикаментами! Эта улика ни к чему! Сильвия хлопнула дверцей, крючок не входил в петлю. Неверными движениями рук она принялась расставлять плотно набившие шкафчик флакончики и склянки. Какой-то пузырек с лекарством упал на пол. Сильвия ощупью нашла его и бросила в мусорное ведро. Теперь дверца закрылась. Ох уж эта нелепая жизнь и тысяча идиотских мелочей! Хватит возиться! Сильвия судорожно всхлипнула, потом глубоко и тяжело вздохнула, озноб словно бы отпустил. Стакан на столе ни у кого не может вызвать неуместных предположений. Таблетки ведь без воды не проглотишь! Сильвия Курман тяжело опустилась на табурет, странное спокойствие охватило ее. Она сидела у себя на кухне, в привычном до мозга костей месте, словно бы занятая каким-то будничным делом — руки машинально работают, мысли витают далеко. Но сейчас и мыслей не было. Так оно и лучше. Идеальный миг свободы. Узы порваны, узлы разрублены. Тело бесчувственно, дрожь и рыдания прекратились. Сильвия Курман клала таблетки в рот по одной, запивая каждую глотком воды. После пятой она глубоко вздохнула, потом механически продолжала глотать. Считала таблетки и слушала тиканье часов. Проглотив одиннадцатую, Сильвия привычно провела рукой по столу, чтобы убедиться — стол чист. Странное дело — еще две таблетки? Сбилась со счета или память подвела? Какая разница — кашу маслом не испортишь. Она проглотила последние таблетки и выпила воду до дна. Стакан пусть остается на столе, вполне естественно: она почувствовала себя плохо и попила воды. Здесь она киснуть не останется, перебирать в уме происшедшее не имеет смысла. Она не представляла, как скоро люминал свалит ее с ног. Остается сделать несколько шагов, и она на кровати. Раздеваться она не будет, под одеяло тоже не полезет — ясно, ей внезапно стало дурно. Едва теплящийся карманный фонарик остался догорать на столе. Единственная забота — чтобы хватило ясности ума пройти последние шаги. Унизительно было бы умереть на полу. Почему унизительно — этого Сильвия себе объяснить не могла. Всегда не хватало времени подумать о месте, где она испустит свой последний вздох, о будущем без будущего.

Постель обдала холодом. Может быть, я уже остываю, равнодушно подумала Сильвия. И вдруг ее пронзила мысль — но когда же ее найдут?! Когда взломают дверь? Сначала соседей насторожит безмолвие, тишина на участке. Хорошо, подумают они, Карл в командировке, но если уезжала и Сильвия, она обязательно предупреждала их: присмотрите за домом, нас не будет. А теперь вдруг — темные окна, на снегу никаких следов. Соседи начнут гадать, что же им предпринять. Лежа пластом на кровати и ожидая смерти, Сильвия Курман встревожилась при мысли о том, что она подведет своих славных соседей. Входную дверь следовало бы оставить открытой, чтобы они без лишних хлопот попали вовнутрь и обнаружили ее как можно быстрее. Сильвии стало не по себе, когда она представила, как будут ломать дверь: сокрушительный удар, и щепы ощерятся во все стороны. Когда еще потом починят дверь и заменят замок! И вообще, разве не логично: возвращаясь домой, Сильвия почувствовала себя так плохо, что забыла запереть дверь.

«До последней минуты нет тебе покоя», — с досадой подумала неопытная самоубийца и принялась выбираться из кровати. Хватит ли времени, чтобы протащиться в прихожую и вернуться обратно? Ну, соберись с силами, поднапрягись — как всю жизнь, с утра и до вечера! Коли тебе не хочется подохнуть на полу.

С самого малолетства Сильвия Курман жила в этом родительском доме, и передвижение по темным комнатам не представляло для нее никакого труда. Ей неохота было совать ноги в тапочки, пошла в чулках и подошвами ног ощущала теплые и прохладные зоны дома. Около двери в прихожую она споткнулась обо что-то мягкое, но в этом доме никогда не держали кошек, и поэтому можно было не опасаться, что пострадает живое существо. Сильвия отперла входную дверь. Давно отслужившая свое пружина не держала язычок замка в гнезде, и дверь слегка приоткрылась, в образовавшуюся щель пахнуло снежным крошевом. Сильвия приставила к двери сапоги — было бы уже совсем странно, если бы в зимнее время входная дверь стояла открытой настежь. Кому охота, чтобы случайные хулиганы первыми стали разглядывать ее бездыханное тело. Пока Сильвия возилась в прихожей, стали мерзнуть пальцы ног. Жизнь упрямо берет свое, отметила Сильвия и вернулась в спальню. Не придется отдавать концы на полу, подумала она, укладываясь в постель. В ней затеплилось ощущение торжества: все-таки у нее хватило сил все обдумать и свести концы с концами.

Полежав несколько минут неподвижно, Сильвия начала дрожать от холода. «Ну и дрожи себе», — успокаивала она себя. Человек нелегко появляется на свет, с чего же надеяться на смерть с удобствами? Но она мерзла все сильнее, и это чертовски неприятное состояние не удавалось подавить волевым усилием. Странно было бы ворочаться на смертном одре и растирать руки и ноги, чтобы согреться. Жаль, что нет под рукой бутылки коньяка, отхлебнула бы глоток. Может, алкоголь ускорил бы и действие таблеток? И почему они вообще так медленно действуют? Пока ее даже ко сну еще не тянет. Уж не ждут ли таблетки нужного момента, чтобы одним махом перебросить ее на другой берег? Во всяком случае, было противно прислушиваться к звону в голове и дрожать от холода. Разве она, Сильвия Курман, не заслужила все-таки более комфортабельной смерти? Но бутылка коньяка у кровати — это не укладывалось в подготовленный сценарий. Достать из шкафа плед? Одно ясно — под одеяло она ни за что не полезет. Не годится ложиться на простыни в одежде. Если же она примется раздеваться, то тогда уж точно зубы начнут выбивать чечетку, а это ей даже представить тошно. Неужели в этой жизни ей еще раз придется вставать, чтобы в чулках обогнуть кровать, открыть последнюю левую дверцу секционного шкафа, вытащить из-под груды запасных подушек плед, — ох как не хочется! Подушки обязательно упадут на пол, придется засовывать их обратно на полку. Нет, пусть валяются! Сильвия Курман в который уж раз поднялась, сделала несколько шагов и остановилась. Подбородок мелко задрожал, к горлу подступили слезы. Чертов люминал не действовал, может, прошел срок годности? И тут совсем некстати Сильвия вспомнила, что упакованный в полиэтиленовый мешок плед еще со времен летнего выезда за город лежит в багажнике машины. Может, Карл и позже пользовался этим клетчатым одеялом? Отвратительные, расцвеченные красками сцены возникли перед глазами Сильвии. Яркий солнечный свет, кусты и трава словно покрыты лаком, посреди квадратного пледа стоит опустошенная коньячная бутылка, заткнутая вместо пробки мухомором.

Сильвия ударилась лбом о край приоткрытой дверцы, ойкнула, схватилась влажной и холодной рукой за лоб, другой рукой рванула висевший за дверью халат Карла, с треском оборвалась вешалка. Волоча халат за собой, Сильвия вернулась к кровати, залезла на нее, зябко свернулась калачиком и натянула на себя халат, ушла под него по самые уши. «Пусть потом выпрямляют окоченевшее тело покойницы, чтобы уложить его в гроб», — подумала она злорадно и по-птичьи подобрала пальцы ног. В голове шумел водопад.

Над лакированными кустами воспарило белое тело, застыло на месте в зыбком мареве знойного дня, чтобы через мгновение раскинуть руки и заскользить, словно большая общипанная птица. Сильвия видела вялые, растянутые в усмешке губы, прищуренные глаза и волосы, которые в полном безмолвии реяли вокруг головы, будто водоросли. Но тут же общипанная человекоптица стала прозрачной, а на золотисто-желтом прибрежном песке уже стояли благопристойно одетые чинно-торжественные люди, держа в руках объемистые бокалы с искрящимся вином. Следуя беззвучному приказу, они одновременно поднесли бокалы к губам, но пить никто не стал. Со сдержанным отвращением на лицах они поставили бокалы на песок. Все общество отступило к самой кромке воды. Сильвия приподняла голову с подушки, чтобы посмотреть, чем же им не понравилось вино. Ее передернуло от отвращения: в каждом бокале металась юркая пиявка.

Сильвия натянула полу халата на голову. Теперь оголились ноги, ей снова стало холодно. Она попыталась отогнать жуткое видение, но никак не могла от него избавиться. Огорченно удивилась: значит, вот так и покидают этот мир — с отвратительным видением перед глазами? А где же прекраснейшие мгновения жизни, сопровождаемые величественными хоралами? Сильвия Курман попыталась усилием воли вызвать перед глазами весенний сад, соцветия крокусов на зернистом снегу… На самом же деле ее интересовало, много ли снега намело в приоткрытую парадную дверь. Почему-то вспомнилась маленькая Кая, когда ее ужалила оса и щека вздулась, как мяч, и сияющей летней белой ночью Сильвия просидела до утра, баюкая на руках всхлипывающего ребенка.

Их семейная жизнь с Карлом? Кажется, люминал начинает действовать — подскакивая на ступеньках, сердце падало куда-то в глубину. Четверть века — так много, так мало — вот-вот начнется совершеннейший период их жизни! На деле же — тропа длиною в десятилетия к конечной точке — предательству. Честная игра не в духе нынешнего времени. Тех старомодных и порядочных, кто не вписывается во всеобщий развал, заставят вымереть. Их выставляют смешными в их же собственных глазах. Современный умный человек не взвалит на себя груз, который выше его сил. Признаться во всем жене — это оказалось не по силам Карлу.

Сильвия разозлилась. Ну что за напасть этот медленно действующий люминал! Сколько же можно томиться в ожидании?! Она надеялась, что постепенно будет освобождаться от тревог, наступит общее расслабление, мысли угаснут — и незаметно подступит вечное успокоение.

Уж не изменчивый ли ветер небытия шумит в ушах? Сильвия вздохнула.

И вдруг совершенно неуместный, прямо-таки дурацкий вопрос ударил в голову: за какое такое преступление приговорила она себя к смерти?

Этот логичный вроде бы вопрос был в данной ситуации совершеннейшим вздором. За секунду до последнего звонка: хочу ехать совсем в другую сторону! Хоть на помощь зови! Поздно, поезд на всех парах несется в темный тоннель.

У тебя всегда хватало сил оставаться последовательной, не поддавайся разноречивым настроениям! Но беспокойство росло. В зыбком свете, сочившемся в окно, Сильвия Курман пыталась разглядеть положение стрелок ручных часов. Но какой в этом толк, если она не сообразила взглянуть на часы, когда глотала таблетки. Казалось, что тело уже переохладилось. Неужели невозможно вернуться? Она подвела под своей жизнью жирную черту, в итоге — нуль. Этот нуль как петля на шее, он сжимает горло. И в самом деле — сдавило. Способна ли она еще на волевое усилие? Покончить с жизнью, оказывается, просто — усугубляется состояние депрессии: все более мрачными кажутся миг, час, будущее. И особенно гнусным видится прошлое — зачем же оглядываться?

Казалось, оледенение началось с ног. Что должен предпринять человек, решивший остаться жить? Решивший? Окончательные решения не принимаются по нескольку раз. Хочу — не хочу! Мысли путались. Начало паники? Сколько времени ей еще осталось? Вряд ли она сможет удержаться на холодных как лед ногах. Подвинувшись к краю кровати, Сильвия скатилась на пол. Халат, как жгут, обвился вокруг тела. Сильвия уперлась ладонями в пол и, оттолкнувшись, поднялась на колени. Передвигаться можно и не вставая на ноги! Сковывавший движения халат остался на полу, он ей больше не мешал. Сильвия даже не пыталась встать. Чем выше голова, тем, пожалуй, труднее сохранить равновесие, и она грохнется на пол. Но передвигаться на коленях было непривычно, к тому же двигалась она медленно. Почему бы не попробовать на четвереньках? Конечно, так проще и быстрее! Через порог, теперь по паркету — пальцы ног и рук заелозили по скользкому лаку, уже недалеко и до кухни. Странно, голова вроде бы довольно ясная. Что если опереться о косяк кухонной двери и попробовать встать? Ведь нужно зажечь свет и что-то делать, чтобы освободиться от яда. Кажется, в таких случаях пьют молоко. Но молока в доме нет. Пьют и кофе, но нужно время, чтобы его сварить. И она впустую потратит свои последние ясные минуты. Сильвия Курман напрягла память. Искать помощи в книгах не было времени. Полосканье желудка! Но не впитался ли уже люминал в кровь?

И все-таки нельзя не испробовать последнюю возможность! В шкафчике для медикаментов всегда был в запасе концентрат марганцовки. Цепляясь за косяк двери, Сильвия начала подниматься. Под потолком вспыхнул шар из молочного стекла. Свет резанул по заплаканным глазам. Вот если бы сейчас к гаражу подъехал Карл — несколько прыжков, и уже кувшин в руках, раствор готов! Сильвия пила бы лиловатую воду стакан за стаканом, потом засунула бы пальцы в глотку. Чушь! Карл уже никогда не вернется домой! Сотни раз пережитое не повторится больше никогда. На протяжении многих лет каждый вечер наступала минута, когда скользнувшие по двору снопы света освещали кухонную занавеску как экран: вот мы снова вместе, в доме мир и покой. Что человеку еще надо?! Теперь ей не на кого было надеяться. Если она хочет жить, должна со всем сама справиться. Когда это раньше была она слабой?! Сейчас нужно сосредоточиться на самом главном — вернуть себе возможность жить. Странно, откуда столько сил: открыла шкафчик, налила из кувшина воду в стакан, довольно твердой рукой нацедила туда же из темной бутылки концентрат. Ну вот, можно приступать к делу. Теперь необходимо набраться терпения, ведь и белье полощут в нескольких водах, человека тоже одним глотком не промоешь. После каждого стакана Сильвия переводила дух. Откашливалась. Закончив пить, с минуту набиралась сил. Подошла к раковине, вцепилась в край, чтобы кухня не раскачивалась, и сунула пальцы в рот. Потом захотелось лечь и отдохнуть. Нет, разве она мало провалялась в кровати! Сильвия включила электроплитку, поставила воду для кофе.

Откуда-то несло холодом по ногам. Дверь! Дурацкая сентиментальность: войдут без хлопот, легко найдут ее хладный труп! Чувство презрения к себе погнало Сильвию в прихожую, она с размаху захлопнула дверь, заперла ее на ключ, закрыла на задвижку и навесила цепочку — пусть ломают в щепы, если она все-таки отправится в мир блаженства. Сильвия обошла комнаты и зажгла все лампы. Задвинула на окнах гардины. Включила телевизор. Из Москвы передавали прогноз погоды. Неужели еще так мало времени?! А она-то думала — за полночь! На плите забулькала вода. Вполне можно обойтись растворимым кофе. Сильвия тут же на кухне села за стол, прижала холодные пальцы к чашке, принялась жадно пить горячий напиток. Каков будет следующий приказ себе? Нужно натопить дом. Живой человек не может спать в таком собачьем холоде. Хватит ли у нее сил притащить из подвала дрова и брикет? Ладно, сначала разведет огонь, в углу кухни в корзине лежат несколько поленьев. Потряхивая зажатым в кулак коробком, Сильвия направилась к печке. Она открыла печную дверцу — приятный сюрприз, в подвал можно не ходить, утром перед уходом Карл набил печку дровами и брикетом. С треском разгорелась береста. И в другой печке было приготовлено топливо! Чудеса! Подумать только — Карл пожалел ее, решил напоследок позаботиться о ней — предвидел, что восставшей из мертвых захочется согреться! Нежный, заботливый супруг! Сильвия швырнула спички в огонь. Коробок взорвался синим пламенем.

На экране телевизора певцы вытряхивали из себя вопли. Сильвия уменьшила звук и попыталась собраться с мыслями. Что теперь на очереди? Команды должны быть наготове!

Кто живет — тот молотит. Неизбежная вульгарная грань бытия. А еще необходимо держать в чистоте свою берлогу. Кавардак в доме может засосать человека, погрести под собой. Пляска жизни продолжается: завтра у директора совещание — нужно выстирать блузку, выгладить жакет. Будильник она поставит звенеть на час раньше обычного, чтобы успеть к парикмахеру. Небрежно одетым и плохо причесанным женщинам на совещаниях лучше рта не раскрывать. Посмотрят на такую и решат — чучело. Выглядеть всегда нужно бодрой и предприимчивой. И тут Сильвия пронзительно всхлипнула. Возьми себя в руки, чувство жалости к себе — с голодухи. Мясо как раз согрелось, она с трудом проглотила его. На столе раздражающе белели крошки. Сильвия смахнула их рукой. Неужели это она совсем недавно глотала тут таблетки? Как же она любила поучать других, не уставала талдычить зашедшим в тупик женщинам: сосчитайте до десяти, прежде чем приметесь кого-нибудь обвинять, и вообще — не порите горячку. Никому еще не удавалось вернуться с конца снова в начало. Не спешите, подождите, пока растает снег или прорастет трава. А сама она даже не вспомнила о возможном варианте — жить. Странно, почему же не подействовали таблетки?

Сильвия Курман выпила еще одну чашку кофе. Хватит ли ей теперь энергии на все необходимые дела? Раньше пузырек 6 йодом упал на пол, на полу пятно, нужно смыть.

Но сначала — поставить на место концентрат марганцовки, Руки дрожали — как бы и эту склянку не уронить! Сильвия стала особенно тщательно расставлять пузырьки, чтобы освободить место для марганцовки. В руки попался пожелтевший бумажный пакетик. Поискала место, куда бы его положить, при этом машинально прочла поблекшую надпись: люминал. Люминал! Что же она проглотила?! Сбитая с толку Сильвия наклонилась над мусорным ведром и, пересилив чувство брезгливости, стала рыться в нем. Сквозь неплотно закрытую пробку на бумагу просочился йод. Сильвия испачкала руки, потом уколола палец о выброшенную утром рыбью кость. Фу, какая гадость! Но должна же она выяснить, что она проглотила! Вот — глюконат кальция! Эти таблетки когда-то покупались для пуделя Юмбо, боже мой, собачье наследство! Сильвии было не до того, чтобы вымыть руки. Словно лунатик, прошла она в гостиную к бару, налила полный бокал коньяку, вернулась на кухню, присела к столу, она уже не думала о неотложных делах, ей вдруг стало совершенно безразлично, есть ли у нее для завтрашнего совещания чистая блузка. Она пила коньяк, и плечи ее сотрясались от рыданий. Она плакала и вспоминала своих давних собак — Паулуса и Юмбо, а заодно и мужа, который ее предал. Она плакала отчаянно, громко и безутешно. Хотя конец и не наступил, в начало ей было уже не вернуться. В печах погас огонь, в трубе гудел ветер. И с особенной болью она вспоминала о том, что как-то ударила Юмбо хлыстом. Тоже мне причина — пес удовольствия ради разрыл клумбу с цветами.

2

Со дня неудавшегося самоубийства прошло несколько долгих мучительных недель. Прежде Сильвия Курман никогда не замечала, что завершающие неделю выходные уходят в небытие с такой удручающей медлительностью, что минуты еле тянутся, а часы будто резиновые. В сером потоке времени мелькали незначительные события повседневной жизни, и стоило трудов, чтобы по прошествии времени вспомнить о них; но Сильвия заставляла себя заниматься именно ими, чтобы хоть этим сором забить себе голову.

Она всячески старалась скрыть от окружающих крах своей семейной жизни. Хотя и понимала, что игра в прятки не может длиться долго. Человеческое любопытство неутолимо, а вызывающие подозрение приметы всегда в цене. Сильвия не считала, что прожорливый интерес людей к событиям личной жизни ближних проистекает от жестокости или злорадства, — многие сами дошли до ручки, жизнь шла кувырком, часто терялись ориентиры, люди нуждались в информации, чтобы сравнивать с чем-то свои неурядицы, отыскивать какие-то закономерности. Но старания их были, пожалуй, тщетны, ведь шаблонный образ мышления не способен предвидеть абсурдные ситуации, чтобы заблаговременно занять оборону.

Сильвия Курман делала усилия, чтобы найти приемлемые способы достижения душевного равновесия. Прежде всего она выяснила для себя, что у душевного равновесия есть поверхностный и глубинный слой. Если вулканические процессы в глубинном слое усилиям воли не подчинялись, то формирование поверхностного слоя было полностью в руках самого человека, по крайней мере у тех, кто привык воспитывать в себе терпение и выдержку.

Что и говорить, только своими силами она бы не выкарабкалась. Помог врач, выписал горсть успокоительных таблеток. На приеме у врача Сильвия пожаловалась на бессонницу и беспочвенный страх. Усталость? Возрастные изменения? Сильвия ничего не уточняла. В наши дни неглубокие неврозы бывают у людей не реже, чем надоедливые дожди осенью, — врачу все стало ясно с первого взгляда, и соответствующие рецепты уже давно засели в голове. Необходимо привести себя в норму и не терять ее, определение цели — это уже половина победы.

Каждое утро перед выходом из дому, нахлобучивая в прихожей перед зеркалом дорогую меховую шапку, Сильвия складывала губы бантиком, несколько раз поднимала и опускала брови, заставляя ожить застывшее маской лицо, шлепала себя ладонями по щекам и приподнимала словно бы в улыбке уголки губ — на весь день. Эти нехитрые приемы вошли скоро в привычку, как если бы она повязывала шарф или поправляла прическу. Не дай бог, чтобы на лице пролегли морщинки разочарования и злобы. Неизменная улыбка Сильвии Курман обезоружила ее коллег, они перестали судачить о ее странном сердечном приступе и уже не надоедали с расспросами о самочувствии. Возможно, в ее внешности иногда и можно было заметить что-то необычное, но Сильвия Курман общалась чаще с посторонними, а им сравнивать было не с чем. Работы было по горло, подсобные службы нового цеха нуждались в людях, в связи с расширением производства завод получил дополнительный лимит на рабочую силу, и в ответ на объявления в газетах и на уличных стендах к ней в отдел кадров повалили люди. Как-никак модернизированная технология, хорошие бытовые условия, можно было проявлять требовательность. Странный кадровик — не всякого встречает с распростертыми объятиями, не спешит направить к начальнику цеха на переговоры; сама обо всем допытывается — главным образом, почему нанимающийся хочет сменить место работы. А с губ не сходит улыбка. Сильвия и сама удивлялась своему новому стилю работы, словно бы она стала видеть людей насквозь. Иногда и впрямь интуиция ее не подводила: приходит девушка, просится на работу в цех готовой продукции материально ответственное лицо! — при этом говорит, что раньше нигде не работала, трудовой книжки у нее нет. Довольно поверхностный перекрестный допрос, и девушка уже вся в слезах: с прежнего места работы ушла из-за недостачи, трудовую книжку порвала.

Немало лжецов, искателей приключений и летунов отослала она обратно.

Нужна твердая рука! К прежним девизам Сильвии Курман добавился еще и этот. Она была заодно с директором фабрики, который не спешил заполнить пустующие руководящие должности. Можно обжечься, если поспешить сказать «да», — так он обычно оправдывал свою осторожность.

Бодрость духа и жизнерадостный вид исчезали мгновенно, как только Сильвия Курман после окончания рабочего дня выходила на темную зимнюю улицу. Теперь ей было безразлично, какие складки появятся на ее лице и что по ним можно прочесть. Начало зимы было слякотным, едва выпавший снег исчезал с очередной оттепелью, недолгое снежное свечение снова сменялось осенней мглой. Пожалуй, Сильвии впервые в жизни нравилось, что погода так переменчива и небо затянуто облаками. В туманных вечерних сумерках она сливалась с толпой, могла ссутулиться и спрятать нос в воротник. Глаза, уставшие от ламп, горевших день напролет, равнодушно блуждали по сторонам. Она не хотела никого узнавать и смотрела мимо спешащих навстречу людей. Пронизывающий ветер и до мозга костей пробирающая сырость даже довольным собой людям не позволяли всецело радоваться жизни, что уж говорить о ней.

Убивать длинные и темные вечера было лучше всего в кинотеатре, во всяком случае, Сильвия ничего умнее придумать не могла. Правда, мучительно тяжко было стоять в очереди за билетами в ярко освещенных фойе — сколько же знакомых развелось у нее за жизнь! То и дело на глаза попадались одноклассницы и однокурсницы, везде-то их хватало! Раньше, случалось, Сильвии хотелось встретить кого-нибудь из них, увы, это не удавалось, теперь же они словно подстерегали ее: привет, привет, как делишки? И опять приходилось растягивать губы в улыбке и врать напропалую: да, у Карла тоже все в порядке, работы много, а сейчас он в командировке. Ах, чем он сейчас занят? Они добиваются права на жизнь своему новому прибору, хотят внедрить в производство, — сообщала доверительно Сильвия Курман, официальная жена начальника конструкторского бюро с почти что неподдельной бодростью. Почему-то иные переспрашивают: ах, значит, все еще на прежнем месте? Да у него работа в крови, как же он может уйти на какую-нибудь должность полегче?! Сильвия улыбалась, но боялась, что глаза не могут скрыть ее настороженности и страха. Знакомые кивали головой, будто и им приятно, что есть еще супружеские пары, которые живут во взаимном согласии и находят вдохновение в работе. Как это здорово, что у людей среднего возраста хватает сил ставить перед собой цели и чего-то добиваться: будь то комплектование ценных рабочих кадров для обновленного цеха или создание умного прибора для народного хозяйства.

Во время этих беглых разговоров скрывающая свой страх Сильвия не могла не заметить, что иная собеседница, задавая обычный вопрос, бросала на нее искоса пытливый взгляд, в котором без особого труда можно было прочесть: кого обманываешь, я же знаю, что он тебя бросил. Город жил слухами и сплетнями, и далеко не все они были необоснованными. Известное дело, чем старше становишься, тем с большим интересом следишь за житьем-бытьем своего поколения, чтобы проверить себя: не оказался ли и я в жалком лагере неудачников?

Каю долго обманывать не удалось. Почти двадцатипятилетняя разведенная женщина не ребенок, которому можно морочить голову. Всего два дня прошло после неудачного самоубийства, Сильвия все еще боролась с подступавшими приступами рыданий и редко подходила к телефону, но Кая будто чувствовала, что мать дома, и ее звонки, повторявшиеся через каждые пять минут, выматывали нервы. Кая предполагала, что Сильвия могла выйти в гараж, или спуститься в подвал, или она сгребает с улицы талый снег, но в перерывах между этими ежевечерними делами Кая надеялась ее обязательно застать.

Кая без обиняков выложила свою озабоченность.

— Ну, так когда он вернется из командировки?

— Кто?

— Предок, конечно. Или ты думаешь, что меня интересуют гастроли твоего директора?

— Точно не знаю, — пробормотала Сильвия, придерживая рукой дрожащий подбородок; зубы невольно начинали выбивать дробь. Она на мгновение прикрыла трубку, не дай бог Кая услышит, как она перевела дух, чтобы немного успокоиться.

— Как же ты не знаешь? Везде одно и то же! Никто ничего не знает! Это постоянное отсутствие информации с ума может свести!

— Ну не брюзжи, — произнесла Сильвия с надеждой, что слова ее прозвучат как материнское ворчанье, но по проводам к дочери побежал удручающе жалкий писк.

— Несколько дней назад он позвонил, чтобы я не ждала его по утрам, уезжает, мол, в столицу по делам. Я подумала, не вечность же он будет калякать там со своими начальниками. Сегодня утром уже горячку не порола, упаковала Аннелийзу и навострила уши — жду, не подъедет ли машина. Когда дошло, что ждать уже некогда, схватила дочку под мышку и бегом на остановку автобуса. Нас чуть не расплющили. Аннелийза хныкала всю дорогу. А потом целую вечность ждали другой автобус.

— Запряги Иво, пусть он отвозит ребенка по утрам в ясли. Распределите обязанности — один отвозит, другой привозит.

— Брось, меня от одного его вида мутит! Я его на порог не пущу, велела переводить алименты по почте! — Кая уже кричала в трубку, она лопалась от злости.

— Научись держать себя в руках, впереди долгая жизнь, до чего ты себя так доведешь, — Сильвии стоило больших трудов произнести эти слова спокойно.

— Я по горло сыта проповедями! И вообще мне кажется, вы от меня что-то скрываете!

— Что нам скрывать? — содрогнулась Сильвия. — Всему свой черед.

— А может быть, что-нибудь уже и случилось?

— С чего ты взяла?

— Не могу поклясться, но сдается мне, что это его я видела вчера в машине, а рядом с ним сидела цаца в красной шапочке. Шапка на ее голове прямо-таки пылала, потому я и обратила внимание. Сама понимаешь, мне не до того, чтобы просто так заглядывать в проезжающие мимо драндулеты.

— Может быть, подвез по пути какую-нибудь сотрудницу, — пробормотала Сильвия деревенеющими губами.

— Ну, вот и проговорилась! Значит, он и не уезжал в командировку! Почему он мне соврал? Ночует-то он хоть дома? А раньше он финтил? Ох уж мне эти люди старого времени, теряют голову и делают вид, что так и должно быть! А обо мне он подумал?! А ты, как всегда, наводишь тень на ясный день. Почему позволяешь вытирать о себя ноги, как о половую тряпку?! Кому нужна твоя деликатность! Закати скандал и наведи в доме порядок! Не в его годы такое выкидывать!

Сильвия Курман хватала ртом воздух и уже не думала о том, что дочь может услышать это в трубке.

— Послушай, — удалось ей вклиниться в крик разъяренной Каи. — Мы еще не старички и помирать не собираемся! Отчитываться перед тобой мы не обязаны. И вообще — как ты смеешь говорить такие пошлости? У меня уши вянут! Не звони, пока не обдумаешь свои слова!

Сильвия бросила трубку на рычаг, как лунатик прошла к бару.

Она металась по комнате, растирала мерзнущие руки, а потом виски, налила и выпила рюмку коньяку, включила на полную мощность телевизор, а когда немного успокоилась, выдернула телефонный шнур из розетки и тяжело повалилась на диван. И подумала: моя семья не стоит ни гроша. Жутко, когда у разуверившихся в жизни матерей растут разуверившиеся в жизни дочери, которые начали, пусть даже неосознанно, понимать, что у них нет никаких перспектив; они хотят отомстить за свои поражения и не выбирают, на кого выплеснуть накопившуюся в душе горечь. Успокаиваются до следующего раза. Но каждый следующий раз наступает все быстрее и быстрее. Сторонние наблюдатели судят: какая циничная дочь, какая безжалостная мать.

Уж не реветь ли им ревмя, притулившись друг к другу? Одна будет оплакивать разлетевшуюся вдребезги молодую семью, другая проклинать мужа, предавшего ее после двадцатипятилетней супружеской жизни!

Телефонный звонок дочери снова выбил Сильвию из колеи. Ночь напролет тело рвала на части не испытанная никогда ранее боль, временами казалось, что диафрагму вот-вот сведет судорога и она задохнется, но стоило ей повернуться, и сердце начинало бешено колотиться, оно словно хотело разорвать грудную клетку и выскочить наружу. Уснуть Сильвия и не надеялась. Внушая себе, что должна хотя бы подремать, она старательно пересчитывала несуществующих овец, собак, кошек и свиней. Добродушная хрюкающая и мычащая скотинка проходила у нее перед глазами нескончаемой чередой — уши болтались, глаза излучали бездумное расслабляющее тепло. Стоило Сильвии очнуться, и все ее беды бурным потоком врывались в сознание. Сильвию мучила и унижала трусость Карла. Почему он не решился поговорить с ней откровенно? Почему не оставил хотя бы записки? Как жить, если тебя даже человеком не считают?

У Сильвии не было выбора, она снова и снова упорно принималась считать бессловесных тварей, часы медленно отстукивали ночь, приближая утро. Короткие сны приносили короткое отдохновение, а один из них даже подкинул ей полезную идею. Ей приснилось, что она бежит по лесу через сугробы, на ногах у нее запомнившиеся с детства валенки — их кожаная обшивка понизу казалась теперь странной и непривычной, — сама она в одной рубашке, да и та короткая.

Следующий вечер Сильвия потратила на хождение по магазинам и вернулась домой с тренировочным костюмом, кроссовками, вязаной шапочкой и варежками. Хорошо, что еще не намело сугробы, и теперь на пустынных и плохо освещенных улицах пригорода часто можно было увидеть нескладную женщину, неспортивный вид которой не очень соответствовал ее спортивной экипировке. Тесноватый тренировочный костюм плотно обтягивал полнеющее тело, бегунья же от непривычной физической нагрузки задыхалась и пыхтела. От неудач не застрахованы даже самые старательные и усердные, и однажды Сильвия на бегу поскользнулась и упала в затянутую льдом лужу, инстинктивно выброшенные вперед руки уберегли лицо от синяков и ссадин. Было не очень больно, и она подумала, что ушиблась, пожалуй, несильно, и все же не спешила подняться. Она продолжала лежать, распластавшись на льду, лед под ней потрескивал, вдалеке прогудел паровоз, впереди над деревьями выгибалось куполом зарево городских огней. На какое-то мгновение мир показался ей неизъяснимо совершенным. Может быть, сердце защемило оттого, что уже давно она не переживала ничего возвышенного и запоминающегося. Она лежала и чувствовала, как сквозь бугристый и жесткий лед в нее вливается бодрящая сила. Может быть, следует чаще прислушиваться к своим прихотливым ощущениям?

Из-за угла вывернула машина, вряд ли шофер заметил лежащую на обочине женщину, но Сильвии стало неловко, проскользнувшие мимо снопы света от фар словно бы призывали к порядку, и она стала неуклюже подниматься. Старуха, понуро тащившаяся с хозяйственными сумками в руках, замерла на месте в двух шагах от поднявшейся Сильвии и вскрикнула с испугу. Сумки плюхнулись на дорогу. Сильвия постеснялась заговорить с чужим человеком, к тому же — зачем уж так сразу пугаться, и затрусила дальше. Пусть успокоится наедине с собой, не такая уж редкость сейчас встретить убегающих от инфаркта.

Во всяком случае, с этого дня в атаку на свое поражение и уныние Сильвия пошла сразу с двух сторон: своему телу она навязала спорт, а духу — многочисленнее статьи о безграничности человеческих ресурсов, которые, если обходиться с ними умело, помогают якобы восстановить бодрость и жизненную активность. Статьи и заметки на эту тему она из газет и журналов вырезала и проводила с собой воспитательные беседы в духе проповедуемых в них истин, а когда силы покидали, внушала себе: выбора нет, человек не должен становиться живым трупом! Было бы величайшей глупостью изо дня в день тупо прозябать, не замечая таинственных превращений природы, не восхищаясь переменчивой окраской облаков, не слыша дробного постукивания града по крыше, не испытывая удовольствия от крепкого кофе.

Боязнь людей стала постепенно отступать.

Она настолько овладела собой, что решила пойти в женский клуб на очередные посиделки.

Они собирались впятером уже несколько лет более или менее регулярно. Их объединяли не сентиментальные школьные воспоминания и не общая профессия. Не связывали их и отношения зависимости и подчиненности или взаимные обязанности. Покоряясь каким-то флюидам, они издавна подсаживались друг к другу на совещаниях, на собраниях актива. Кто был инициатором? Теперь они уже не помнили, кто первым высказал вслух их общее желание. В какой-то момент они решили, что могли бы встречаться и в свободное от работы время: поболтать, поговорить о жизни. Почему бы и нет? У каждой из этой пятерки примерно одинаковое служебное положение, дети взрослые и все, как положено, замужем. Пожалуй, именно это последнее обстоятельство поначалу мешало, чтобы их клуб с ходу взял разгон. Не преувеличиваем ли мы, спрашивали они друг друга, — пять женщин и так высокопарно — клуб? Поначалу телега тащилась через пень колоду. Женская эмансипация еще не вышла из пеленок, поэтому нередко можно было услышать: прошу прощения — неотложные дела по хозяйству, семейное торжество, или — муж ждет друзей в гости, нужно накрыть на стол.

И все же иногда семейные путы удавалось ослабить, и тогда они сходились на очередные посиделки.

Тем более что ни одна из них не страдала модной манией — хобби. Никто не пел в хоре, никто не танцевал в кружке народных танцев, не обуревала их и страсть к консервированию всевозможных компотов и варке варений, ткать ковры или рисовать они тоже не рвались. Им казалось блажью самим шить себе платья или вязать кофты. Они были детьми одного времени и учились в школе в те годы, когда всех, независимо от пола, призывали к большим свершениям. Но втайне они считали себя вполне женственными и чуточку гордились этим. Бесполый стиль одежды и размашистый шаг современных девушек они осуждали.

И только горе одной из них побудило их собираться регулярно. Года два назад внезапно умер муж Эвы, это глубоко взволновало всех остальных. Хотя ни у кого из них не было осязаемых воспоминаний о войне, теперь они не раз повторяли: как при бомбардировке, никогда не знаешь, на кого бомба упадет. Роковое попадание в «яблочко» — и прямо в их клуб! Так несправедливо, так неожиданно, вопреки всякой логике. Совсем как на войне. Однако наши дни с их стрессами и скоропостижными смертями хуже войны! Нет безопасного тыла! Потрясенные женщины сплотили свои ряды и почти готовы были считать себя подругами, но в последнюю минуту одумались: это простодушное слово, вкусом напоминающее карамельку, было не из их лексикона. Иное дело ироничное — приятельницы. Приятельницы, правда, бывают и у мужчин. Но в истории с мужем Эвы ни одна знакомая или незнакомая приятельница замешана не была.

О случившемся все пятеро думали, наверно, более или менее одинаково: вот такая она и есть — жизнь. Отправляешься утром вместе с мужем на работу, выходишь из машины или вылезаешь на своей остановке из автобуса, не целоваться же на прощание на глазах у снующих и толкающихся людей, это было бы смешно. Может быть, от этого угла ты многие тысячи раз шла дальше одна и даже не оглядывалась — уже поглощенная мыслями о работе. Знаешь, что в течение дня тебе придется развязать не один тугой узел и наступят минуты, когда будет казаться, что ты зашла в тупик. Внутренне вздрагиваешь — а вдруг я с этим не справлюсь! Нервозная обстановка, колкости — почему-то без них нигде не обходится. Обязательно на кого-нибудь рассердишься — из-за небрежности или халатности. День бывает хорош уже тем, если никто не повысит на тебя голос. Начальник определенно вызовет: непозволительная задержка, немедленно отчет на стол! А на бланке отчетности — сто шестьдесят маленьких ячеек, и каждую из них надо заполнить условными обозначениями. И сквозь весь этот сумбур до тебя докатится рассказ о каком-нибудь забавном приключении, кто-то успеет растиражировать чувствительную историю из своей жизни. Напыжишься, если запутанные служебные отношения вопреки всем ожиданиям удастся уладить по телефону. И, словно в пику этой круговерти решений, разговоров, переговоров, улаживаний, в голове трепещет живительная мысль: сегодня у мужа, кажется, нет никаких нагрузок, надо постараться вернуться пораньше домой, поскорее управиться с делами на кухне, чтобы оставшееся время уютно провести вместе. Может быть, примерно так думала и Эва в тот роковой день.

Муж позвонил Эве после обеда и усталым голосом сообщил, чтобы вечером она его не ждала; приехал очередной гость, важная шишка, от него многое зависит, негоже спихивать его на какую-нибудь мелкую сошку, потом не расхлебаешь. Вот только что он сидел здесь, в кабинете, и болтал о всякой всячине, а теперь отправился в бар — вздох, — пора бы и самому перекусить, но некогда, надо выцарапать для гостя на неделю, пока он будет здесь в командировке, абонемент в бассейн. В прошлый раз тот пожелал ходить на теннисный корт, теперь у него новое хобби. Усталый голос с нескрываемой завистью произнес, что почтенный гость, доктор наук, очень даже печется о своем здоровье и, несмотря на пенсионный возраст, он гладенький и розовый, как поросенок. Эва вздрогнула, неожиданная злобность мужа обескуражила ее, но, услышав, что гость просит сводить его вечером в баню — с прошлого раза у него осталось о таком походе прекрасное воспоминание, — она поняла возмущение супруга.

Эва пожалела мужа и, как это свойственно женщинам, щедро надавала ему ценных советов. Посоветовала, несмотря на нехватку времени, забежать куда-нибудь поесть, перекусить хотя бы жареным пирожком с кофе, все-таки какое-никакое подкрепление, и напомнила, чтобы он не забыл в ящике письменного стола свои таблетки.

Эва давно уже была в постели, когда услышала, что муж вернулся домой; она подумала, что подремлет, пока он будет возиться в ванной — современные ведомственные бани редко использовались по их прямому назначению, — потом она откроет глаза и порасспросит его о том, как прошел вечер. Вскоре Эва проснулась от глухого стука. Интересно, что он мог опрокинуть, подумала она и села в постели. Вставать ей было неохота, но она все же вылезла из кровати и пошлепала босиком посмотреть, что же все-таки произошло. В квартире стояла странная тишина. Она нашла мужа в прихожей на полу — развязывая шнурки на ботинках, он упал со скамейки. Неподалеку на ковре лежал выскользнувший из нагрудного кармана калькулятор с рядом зеленых нулей на табло. Примчалась «неотложка», но предпринимать что-либо было уже поздно.

На похоронах члены клуба плотной стеной стояли за спиной Эвы. Каждая из них с ужасом думала: вот он и наступил — период жизни, чреватый возможными катастрофами. Нужно держаться вместе, чтобы в нужную минуту поддержать друг друга. В радужной жизни наметились темные провалы. Они стояли позади Эвы в неподвижном строю, и эта облаченная в черное невысокая женщина вдруг стала всем им близкой, почти родной. Сын Эвы, будто и вовсе непричастный ко всему происходящему, понуро стоял в стороне, он приехал на два дня из Ленинграда, где заканчивал институт. Совсем недавно Эва плакалась, что сын собирается жениться, будущая невестка не хочет уезжать из большого города, увы, современные женщины часто пользуются во зло своим правом голоса.

Вот так они, члены женского клуба, и стали постоянно собираться в опустевшей просторной квартире Эвы, тем более что очень удобно было после работы забежать ненадолго в этот дом в центре города.

Сильвии кое-как удалось подавить в себе внутреннее сопротивление, и когда ей в очередной раз позвонили, поплелась и она.

Уже в прихожей, вешая пальто, она почувствовала тонкие запахи деликатесов. Эва, по-видимому, опасалась, что их встречи постепенно сойдут на нет, и приманивала жужжащих, как пчелы, женщин нектаром. Сильвия намеревалась не снимать меховую шапку — выпьет чашку кофе и испарится, — но, как видно, быстро смыться не удастся. Она подошла к зеркалу, причесалась, высморкалась — медлила, словно собиралась в последнюю минуту передумать и сбежать. Эва прислонилась к косяку двери, ведущей в комнату, в ее позе была давно заученная томность, но живой взгляд был начеку, и у Сильвии сердце заныло от предчувствия, что она попала в ловушку. И даже когда она ступала по мягкому ковру просторной гостиной, у нее еще мелькнула мысль о побеге, хотя обычно Сильвия наслаждалась уютом этой обставленной дорогой мебелью комнаты и ее атмосферой размагниченности. Приятно же, что вопреки всеобщей тесноте и загроможденности квартиры, где места вволю, где кресла стоят так далеко друг от друга, что запах духов гостьи, утонувшей в одном из них, не доходит до сидящей в другом. Сегодня она чувствовала себя неуютно под испытующими взглядами собравшихся — словно бы на сцене, но не обойти всех и не пожать руки она не могла. Люстру Эва не зажигала, тут и там на маленьких столиках горели лампы, мягкий полусвет, казалось, должен был подействовать на Сильвию успокаивающе, она же, напротив, прежде всего заметила на их лицах тревожно глубокие тени, из которых выглядывал страх надвигающейся старости. В телефонном звонке Эвы не было намеков на какие-либо сюрпризы, и все-таки в душе у Сильвии, как мышь, заскреблась тревога.

Опять ее охватило желание повернуться у уйти — будто одним махом смело весь предшествующий жизненный опыт, ведь она всегда придерживалась точки зрения, что любое испытание следует встречать о поднятым забралом. И только в тот памятный трагический вечер она изменила своему правилу. Хотя — и тогда она действовала смело, чтобы потом испугаться вывернутого наизнанку бесстрашия. На всякий случай держи язык за зубами, внушала себе Сильвия. Пусть скрытничают, она уже давно не школьница, которая могла бы от этого растеряться.

Легкий треп, светская болтовня — рабочий день с его нудно логической деятельностью и требующими усилия воли решениями остался позади. Почему бы и не уделить часок расслабляющей женственности. Сначала посетовали на плохую погоду, потом разговоры сосредоточились на некоей портнихе с исключительным художественным вкусом. Сильвия в эти разговоры не встревала; другие — кто повыше ее ростом, кто постройнее, прямо-таки эталон женщины средних лет, — те могли скакать за модой. Ей же шли предельно простые костюмы, прямые юбки и строгого фасона блузки. Никаких воздушных шелков, драпировок и воланов! Сильвия Курман хорошо знала, что она может себе позволить, и стоило ей переступить грань, вот как, например, с покупкой этой дорогой меховой шапки, как ее жестоко наказывало собственное чувство самокритичности.

Конечно же, именно Вильма обратилась к молчащему члену женского клуба и пообещала, что пристроит и Сильвию к этой феноменальной швее. Вильма очень подробно описала ткань, которую Сильвии следует приобрести: очень плотную и тонкую шерсть, правда, достать такой изысканный товар почти что невозможно.

Сильвия послушно кивала головой, но тут же позабыла все советы, она предчувствовала, что сегодня судьба потребует от нее готовности к отпору.

Эва бесшумно двигалась по коврам, зажгла на столе свечи, пригласила за стол отведать приготовленное. На столе стояло даже вино, все подняли бокалы, наперебой жаловались на засилье мелких обязанностей. А теперь еще подарки — Новый год не за горами. Сильвия только пригубила, хоть ей и хотелось, чтобы легкий шум в голове отвлек от сверлящих мыслей, но, видимо, они что-то затевали, поэтому надо быть начеку! Она отстраненно подумала, что в этом году ей никому не хочется покупать новогодний подарок, разве только внучке Аннелийзе.

Атака началась с ходу. Они вдруг, будто по уговору, оживились, у немолодых уже женщин, уставших от трудового дня, словно открылось второе дыхание, наперебой они вдохновенно старались доказать — что бы там ни говорили! — что и в наши дни человек способен на сочувствие, на отзывчивость, на сострадание; чушь, будто все стороной обходят всех, в этой сотрясаемой шквалами тревог и бед жизни необходимо создавать небольшие островки, чтобы обеспечить при любой катастрофе надежный оплот. Поначалу Сильвия Курман даже не поняла, что весь этот разговор затеян из-за нее.

Какое-то время их удивляли ее уклончивые ответы по телефону и тревожили попытки увернуться от встреч в клубе. Женское чутье изощреннее самых умных электронных вычислительных машин, и они догадались, что Сильвия от них что-то скрывает. Теперь к своей интуиции они добавили сведения, до которых докопались без особого труда, — Карл Курман ушел к какой-то совсем молоденькой Дагмар Метс. Всем ясно, что современный человек с его измочаленными нервами не должен один тащить чрезмерный воз, даром такое не проходит. Слава богу, жизнь еще не кончена, они не позволят, чтобы грубый удар свалил с ног кого-нибудь из членов их клуба, превратил раньше времени в никому не нужную старуху. Нужно занять круговую оборону, подставить друг другу плечо, только так можно смягчить какой угодно удар.

Сердце у Сильвии Курман противно заколотилось, лицо вспыхнуло, будто его ошпарили. Выразив громко и наперебой свое возмущение, женщины, как по заказу, умолкли и выжидательно уставились на Сильвию. Затаив дыхание, они ждали излияний. Сильвии стало неловко, будто она обманула членов клуба.

Ей нужно было как-то оправдаться.

— Мы уже давно решили разойтись, — пробормотала она обескураженно. — И когда-то надо же было сделать этот решительный шаг.

Сильвия Курман освободилась от испытующих взглядов, после утомительного оцепенения женщины охотно расслабились: кто поводил плечами, кто качал головой. Но их участливость еще не была исчерпана. Небольшая передышка, и они снова ринулись в словесный бой с нелепостями жизни. Сильвия узнала, что если страх перед климаксом лишает пятидесятилетнего мужчину рассудка, то это всего-навсего возрастная драма, и они, мужчины, нуждаются в такое время просто в ином к себе отношении; в какой-то миг привычный образ жизни становится непригодным, умная женщина умеет заметить перемены и изменяется сама. Конечно же просто это не дается, следует поднапрячься, но игра стоит свеч, у мужчины нелепый порыв проходит, и жизнь снова входит в свою колею. Ведь так естественно, что за долгую супружескую жизнь бывают периоды, когда необходимо помочь партнеру преодолеть кризис.

— А если семейная жизнь исчерпала себя? — спросила Сильвия, собравшись с силами. — Даже дочь успела уже развестись, а внучку обобществили, государство взяло ее за руку, и теперь все пойдет по накатанной дорожке: ясли, детсад, школа — поезд жизни отправлен в путь, сколько же можно оглядываться на задние сигнальные огни!

Слова Сильвии подлили масла в огонь, наперебой и с жаром принялись женщины делиться жизненным опытом. Возрастной криз — словно пустой звук, который у большинства в одно ухо влетает, в другое вылетает, а следовало бы заблаговременно начать готовиться к этому прискорбному периоду жизни, загодя прозондировать будущую пустошь, чтобы вовремя ее засеять. Это же величайшее искусство — найти новые цели или хотя бы придумать их. Как же несчастны женщины без воображения, не умеющие заглянуть вдаль. Изо дня в день они тянут свой воз, считая, что их козыри — усердие и терпение, и снова и снова проявляют ненужную жертвенность, скромно отступая на задний план, многого лишая себя ради благополучия членов своей семьи. Но наступает день, когда дорога упирается в стену, и тогда об их жертвах никто и не вспомнит. Только постоянно формируя и шлифуя себя, опираясь на умеренный эгоцентризм, маленькие уловки, как бубенцы на шее, — только так можно бежать в семейной упряжке до конца.

— А если любовь прошла?

Женщины смотрели на Сильвию с сожалением, будто перед ними сидел безнадежно больной человек.

— А мужчины и не умеют любить так, как женщины. Только женщины способны на неувядающее чувство, да и то не все. Влечение у мужчин чаще всего поверхностное и скоротечное. Они уже самой природой запрограммированы на распутство. Сладострастие, похотливость, а главное — подавай им все время что-нибудь новенькое и загадочное. Натура открывателя земель и искателя приключений находится в относительном равновесии, если жена умеет делать неожиданные повороты и преподносить мужу сюрпризы; в запасе у женщины всегда должна быть масса идей, чтобы разнообразить рутину будничной жизни. Подлинная стихия мужчины — водоворот жизни. Женщина имеет право устать только тогда, когда устанет муж — когда он начнет брюзжать, требовать уюта и отращивать брюшко. — Тереза изложила свою точку зрения с трезвостью и превосходством юриста.

— Причина современной мании разводов — в ленивом нежелании строить жизнь. Люди бездумно растрачивают статут семейной жизни, пока не становится очевидным, что это величина не бесконечная и кончается так же, как кончается буханка хлеба. Они же семейную жизнь беспечно жуют и не думают о том, как ее продлить. Вдруг обнаруживается, что совместная жизнь стала приторной, а отсюда недалеко уже и до взаимного отвращения, — втолковывала Моника, и ее гибкие руки выводили в воздухе какие-то фигуры, которые было так же невозможно разгадать, как самое жизнь.

Сильвия Курман старалась унять охватившее ее волнение. Она спрятала руки под скатертью, чтобы никто не заметил, как они дрожат. Сейчас у нее уже не хватило бы физических сил, чтобы решительно подняться, схватить пальто и бежать без оглядки от этих женщин, которые знали правила жизни как таблицу умножения. Неким особым сплавом физической и душевной боли ощутила она в этот миг отсутствие Карла… Давно ли, будто только вчера, на деле же без малого год назад, они с Карлом были приглашены на юбилейное торжество его далекого родственника. За тем длинным столом вино лилось рекой, и бахвальство нашло на людей как чума. Раскрасневшиеся лица, жестикулирующие руки, взвинченные голоса — каждому казалось, что именно он лучше всех устроил свою жизнь. Они похвалялись удачно захваченными просторными квартирами, машинами самых последних моделей, сверхталантливыми сыновьями и дочерьми, которых они удачно женили и выдали замуж; они не уставали повторять, как их ценят, любят и берегут коллеги, — и в какой-то миг Сильвии показалось, что перед нею клубок змей, который извивался и испускал ядовитые испарения! Их переплел и связал круговой порукой дух компанейства, притворство стало неотъемлемой частью их существования, а совесть была для них неизвестной величиной. Все так ясно и просто, главное — знать, кого, чем, какой услугой можно купить, чтобы убрать препятствия на пути к завоеванию еще большего благополучия.

В какой-то момент Карл очень точно почувствовал отвращение Сильвии к собравшимся, он заговорщически кивнул жене головой, и они скрылись. Именно в ту белую ночь рассеялась давняя догадка Сильвии, что между ними пробежала кошка, она всем сердцем поверила, что плохое пройдет, что еще не все потеряно.

Тот мимолетный просвет в их унылой совместной жизни на какое-то время окрылил Сильвию. Не могла же она не заметить, что что-то гложет Карла; благодарная ему за ту минутную душевную близость, она потом старалась все больше щадить мужа, не лезла ему в душу, дала ему время справиться с собой.

Разве она не проявила гибкость, разве не старалась изменить себя?! Как же плохо они знают жизнь, если думают, что любой поток можно загнать в русло! Увы, никому не дано познать жизнь до конца! Может, так оно и должно быть, иначе как идиллически воспринималась бы смерть — в этой земной юдоли для меня не осталось ни одного светлого пятна, ради которого стоило бы продолжать жить!

Легко рассуждать сторонним наблюдателям, небось и сами потеряли бы голову, окажись они у разбитого корыта.

Сильвия много пережила, но не ожесточилась настолько, чтобы призывать на головы других членов клуба такое же потрясение. Пожалуй, они вполне искренни и, предлагая свои модели жизни, надеются заглушить то, что заглушить невозможно.

— Я знаю один случай, когда непреодолимые обстоятельства не позволили остановить раскол в семье…

Сильвия слушала Терезу вполуха, мысли неодолимо возвращали ее в то жуткое утро, о котором она не могла забыть вопреки всем стараниям, как не могла забыть и того вечера, когда пыталась свести счеты с жизнью.

Как всегда, женщины увлеченно слушали рассказ Терезы.

Терезе нравились внимательные слушатели. После обычного вступления — «Я знаю один случай» (слова эти она произносила как бы против своей воли, официальным тоном, словно бы ее принуждали к этому) — она быстро входила в раж. Брови на продолговатом лице ползли все выше, пока совсем не скрывались под локонами, как под навесом; откуда-то из глубины глаз на поверхность выплывали сверкающие осколки, теперь Тереза чеканила слова, вдалбливая их в голову каждого члена клуба.

В этот раз Сильвия не только не смотрела Терезе в рот, она, наоборот, опустила веки и постаралась стушеваться в неосвещенной части гостиной. Пусть они без нее обмозговывают обнародованную Терезой историю, поймут, может быть, что не во всех случаях разум берет верх над чувствами. Одна женщина родила мертвого ребенка и, зная, что муж мечтает о наследнике, взяла там же, в родильном доме, младенца, от которого отказалась мать. Мальчику было уже больше десяти лет, когда отец какими-то немыслимыми путями узнал, что он не связан кровными узами с тем, кого считал своим сыном. Коварные люди способны годами выжидать случая, чтобы навредить другому! — в семье начался ад. Муж обезумел, он возненавидел доселе любимого сына, его обвинения жене переходили в садизм, он перечеркнул все хорошее, что было в их жизни. Теперь, задним числом, он за любым поступком жены усматривал желание обмануть его и не уставал твердить, что подмена ребенка была первым камнем в огромной пирамиде лжи. Во вполне уравновешенном человеке проснулось вдруг мстительное желание унижать, он стал преследовать жену, собирал даже у малознакомых людей сведения о ее знакомствах, рылся в ее вещах, даже ворвался к ней на работу и на глазах у всех выпотрошил все ее ящики и полки. Он неустанно искал доказательств несуществующей вины, пока наконец у жены не лопнуло терпенье и она, обливаясь слезами, не подала на развод.

Тереза выворачивала наизнанку и поздние наслоения этой истории, ее профессиональная память сохранила все детали. До ушей Сильвии долетали обрывки о белой горячке, о колонии малолетних преступников, о потере трудоспособности и мужем, и женой, об их обнищании, о повторных судебных передрягах — иногда страданиям человека нет предела.

История Сильвии Курман и она сама отошли на второй план — сереньким показался всем их семейный крах: ни тебе страстей, ни столкновений, ни взрывов. Выпадение из фокуса их любопытства — это уже победа, пусть и маленькая, и жалкая. Им не удалось довести ее до отчаяния.

Отчаяние осело тяжелым сгустком в ней самой, отчаяние Сильвии Курман не выносило света и любопытствующих глаз.

Агрессивность делает человека в глазах окружающих посмешищем. У Сильвии не было иного выхода, кроме как оставаться деликатной, и она постоянно уступала и ждала — время расставит все по местам. Она отчужденно, как бы со стороны, наблюдала за беспрепятственным отдалением Карла и все больше замыкалась в себе. Но даже во сне ей не могло присниться, что развязка так близка.

В то утро, когда в кабинете возникла вдруг эта незнакомая молодая женщина, Сильвия, окинув ее опытным взглядом, прикинула, какое место в новом цеху могло бы ей подойти. Немного поколебалась — согласится ли та на низкооплачиваемую работу, хотя по лицу было видно, что никакой специальности у нее нет, — может, сойдет на упаковочном автомате? На современную поточную линию нового цеха нужны были инженеры-электронщики, молодые смекалистые мужчины, механиков по уходу и рабочих сквозных профессий должны были поставлять профшкола и учебный комбинат. А этим, давно уже окончившим среднюю школу девчонкам, которые перебегали с одной непыльной работы на другую, и впрямь нелегко найти дело. В школах им, конечно, внушали, что необходимо приобретать квалификацию, — во все более технизирующемся мире узкая профессионализация стала ключом к жизни, но многие вертихвостки пропускали этот добрый совет мимо ушей. Так, мгновенно поместив вошедшую в кабинет молодую женщину в определенную графу, Сильвия тут же подумала о своей дочери: и она вот из таких же — к чему напрягаться, пусть идет как идет!

Однако Сильвия Курман не стала принимать неприступный вид и выпроваживать из кабинета существо в красной шапке. Позже, если бы у нее еще хватило сил, она могла бы лопнуть со смеху: оказывается, молодая женщина пришла выгонять ее, Сильвию Курман, и не больше, не меньше как из собственной супружеской жизни.

Составив себе это беглое, не очень благоприятное для незнакомки впечатление, Сильвия все же пожалела ее. Она догадалась, что за мягкими чертами лица, пылающими щеками и блуждающим взглядом кроется какая-то неурядица, чуть ли не душевная борьба, а подобные эмоции встречались у современных инфантильных субъектов весьма редко.

На какой-то миг Сильвия растерялась: кажется, и в самом деле эта незнакомка не соответствовала ее привычному представлению о молодых людях подобного толка. Вряд ли посетительница испытывала материальные затруднения, которые вынуждали бы ее немедленно поступить на работу. Ее модная одежда говорила совсем о другом. Элегантное, обтекаемых линий, пальто, красные сапоги с декоративными пряжками, — странно, они не были забрызганы грязью, по-видимому, посетительница приехала на машине.

— Я пришла к вам по личному вопросу, — заявила гостья, уставясь в пол и теребя длинные кисти белоснежного шарфа.

Конечно же по личному, усмехнулась про себя Сильвия и выудила из ящика стола нужный формуляр. Она не спешила усадить посетительницу — вполне возможно, что разговор будет коротким и не понадобится марать бумагу и посылать молодую женщину на переговоры к начальнику цеха. По личному вопросу, повторила Сильвия про себя, никто из приходивших в этот кабинет не декларировал во всеуслышанье, что намеревается приносить максимальную пользу обществу.

Посетительница покончила с колебанием и топтаньем на месте — смелость — не полпобеды, а победа! — и тут Сильвия услыхала, с чем пришла к ней молодая женщина. Та произнесла свой текст быстрой скороговоркой, видно, не раз повторяла его про себя, — тот, кто идет в решительный бой или хотя бы считает, что бросается в бой, готовится заранее. Сильвия узнала о достоинствах посетительницы — каждый человек считает, что именно он истинный кладезь прекрасных качеств, — да и что может быть похвальнее откровенности и прямодушия?! Конечно же домашнее воспитание всячески содействовало шлифовке прекрасных граней характера — косвенно посетительница окрасила в розовый цвет и своих родителей. Нельзя обманывать людей — какое открытие, не человек, а прямо-таки образец для подражания! Скрытность, двуличие, обман — несносны! Много ли найдется сейчас среди молодежи таких, кто почитает дедовские заветы? И еще: надо, чтобы во всем царили ясность и благородство — чем-то поэтичным повеяло в унылом конторском помещении. Сильвия с чувством неловкости и вины посмотрела на отклеившиеся обои в углу и на запыленный шар из матового стекла под потолком.

Бравурное вступление закончилось залпом по Сильвии.

— Карл Курман и я — мы решили с сегодняшнего дня жить вместе открыто и честно. Мы нормализуем наши давние отношения.

Сильвия вдавила пальцы в столешницу, ногти царапнули деревянную поверхность, словно это кошка приготовилась к прыжку. Сильвия оцепенела и лишилась дара речи. Почему она не вскочила, не обозвала девицу сумасшедшей, не выгнала эту нахалку из кабинета?!

Посетительница стояла, расправив плечи, откинув назад голову, и таращила глаза на Сильвию, удивленная ее молчанием. На лице молодой женщины отразилось чувство благодарности — надо же, с ней охотно делились жизненным опытом. Ну и выдержка у этой представительницы старшего поколения! Невольно позавидуешь тем трудным временам, о которых им прожужжали все уши, — какая закалка, нервы как канат и привычка со всем мириться! Не ойкнула, не вскрикнула, не запричитала!

Тронутая самообладанием Сильвии, посетительница решила проявить еще большую откровенность. Великодушная искренность — зачем Сильвии ломать голову или окольными путями узнавать, с кем она имеет дело: ее зовут Дагмар Метс, ей двадцать девять лет, позади неудачный брак, детей с первым мужем не было, однако неудачное замужество помешало ей закончить институт, так что в комнатах, подобных этой, где заполняют карточки и анкеты, и соответствующей графе пришлось бы записать — незаконченное высшее. Тут она перевела дух, негромко вздохнула. Только в последнее время она поверила в существование глубоких чувств, теперь она надеется, что взаимопонимание — не пустой звук и ей тоже доведется увидеть лучшие времена. Карл, — Дагмар Метс так и сказала — Карл, не добавив фамилии, — несомненно, человек с богатым духовным миром. Она не сомневается, что у него с Сильвией позади прекрасные годы совместной жизни, но ничего не поделаешь, вечной любви не бывает, все имеет начало и конец. Дагмар Метс пошла в своих диалектических рассуждениях еще дальше: вряд ли Карл сможет совсем позабыть бывшую жену, во всяком случае, ему нелегко было порвать с прежней жизнью, он все тянул и тянул, поэтому именно ей, Дагмар, пришлось взять на себя этот трудный разговор. Пауза. Дагмар бросила взгляд в заоконную осеннюю мглу. И продолжала жалобным голосом: она уже не так молода, чтобы не понимать, какой горькой может быть правда. И, однако, она скажет все до конца. Карл поехал сейчас на прежнюю квартиру, чтобы упаковать чемоданы и переехать к ней насовсем. Но, увы, и откровенность имеет пределы, поэтому сейчас она не будет называть адреса, каждый хочет быть уверенным в своей безопасности. Никогда не знаешь, что может на человека найти и на что он тогда способен. Дагмар Метс умела быть деликатной: говорила о ком-то в третьем лице и при этом вопросительно глядела на Сильвию — понимает ли та, что Дагмар ни в коей мере не намекает на нее? Во всяком случае, добавила Дагмар Метс, неловкие ситуации тягостны для любого человека, и вообще ни к чему трепать нервы себе и другим!

И все же казалось, Дагмар Метс немного встревожило, что Сильвия Курман тут же с ходу не стала трепать нервы ни себе, ни ей. Криков и оскорблений, к которым она, видимо, приготовилась, не последовало, и Дагмар Метс стала торопливо благодарить Сильвию Курман за то, что ей была дана возможность высказаться и облегчить душу. Пылко поблагодарив, молодая женщина выразила убеждение, что теперь, когда Сильвия Курман избавилась от ослабевших супружеских уз, у нее тоже появится возможность внести в свою жизнь радужные перемены.

К горлу подступила тошнота — такое же чувство Сильвия испытала, когда однажды отравилась грибами; собравшись с силами, она расправила плечи и выпрямилась, холодный пот выступил на лбу, она открыла было рот, чтобы попросить принести стакан холодной воды. Пока та сходит за водой, ее стошнит в корзину для бумаг. Она не унизится на глазах у этой женщины — и, о чудо, — самовнушение поистине великая сила! Тошнота прошла, Сильвия задышала размеренно и глубоко и заставила себя равнодушно взглянуть на Дагмар Метс. Та поспешными движениями рук прятала свои пышные светлые локоны под красную шапку. Казалось, ей стоило трудов переносить взгляд Сильвии Курман, теперь она заговорила скорее для самозащиты — голос ее стал вдруг тонким и тягучим, будто паутинка, тянулся он изо рта, — лично она ни в чем не виновата! Разве большое чувство — грех? Ее глаза вспыхнули синим огнем, щеки стали багрово-красными. Сильвия оторопела — каким уродливым может стать красивое лицо!

Дагмар Метс подключила и свою отсутствующую мать — толковые дети наматывают на ус опыт предков — это она говорила о глубинных кризисах и о нулевой точке в супружеской жизни, которые можно преодолеть, только начав жизнь заново. Пусть Сильвия Курман учтет, что Дагмар Метс — человек порядочный, она за честную игру, какая-нибудь другая на ее месте вполне могла бы поиздеваться над потерпевшей поражение. Трудно предугадать, как повернется жизнь, и другому человеку в душу не заглянешь, но она надеется, что Сильвия способна спокойно отнестись к создавшейся ситуации, давно прошли те времена, когда люди были повязаны на всю жизнь. Любовь — вещь хрупкая, в наше время каждый должен с этим считаться.

Правая рука Сильвии заскользила по поверхности стола — она словно искала, чем бы запустить в неумолкающую посетительницу. Но на столе давно уже не было ни тяжелых чернильниц, ни пресс-папье. Под руку попалась пластмассовая шариковая ручка и с сухим треском переломилась пополам.

Словоохотливая Дагмар Метс испугалась; не успев, возможно, сказать все слова утешения и примирения, она отступила за дверь.

Сильвия Курман огляделась, удивилась, что комната пуста, усомнилась — уж не галлюцинация ли все это? Но откуда она у нее, вполне нормального человека? Да и вряд ли привидения ходят в модных красных сапогах. Чаще говорят о зеленых скачущих человечках, которые воют и лают на манер собак.

Придя в себя, Сильвия решила, что в комнате побывала сумасшедшая. Разве мало она повидала их за долгие годы работы? Шум в ушах прошел, у нее хватило сил встать, пройтись по кабинету, заварить в электрокофейнике кофе. Пила большими глотками, обжигаясь, черный как деготь напиток. Все вернулось на круги своя, разве что она не подходила к телефону. А он то и дело снова и снова принимался требовательно звонить. Сильвия боялась поднять трубку — не знала, сможет ли выдавить из себя хоть слово.

А потом был сердечный приступ, и на машине директора ее отвезли домой.

3

Звездным январским вечером, открыв калитку, Сильвия заметила в снегу перед гаражом вмятины, оставленные колесами машины. Она оторопела и долго рассеянно рылась в сумочке в поисках ключей, задумавшись о Карле. Зачем приходил он в свой старый дом? Странное сочетание: старый дом. Предательство Карла одним махом сделало все старым. Старый дом, старая жена, быть может, и старый ребенок? Конечно же старый ребенок, не назовешь же Каю робкой девушкой, делающей в жизни первые самостоятельные шаги. Возможно ли, что у Карла помимо новой жены и нового дома появится и новый ребенок? Если бы это зависело от Сильвии… Но ее желания или нежелания мало что значат. Сколько отвратительных ситуаций в будущем можно себе вообразить — только на нелепые предсказания она теперь и способна.

У двадцатипятилетней Каи, чего доброго, появится сводный брат или сестра, маленькая Аннелийза разбогатеет на тетю или дядю намного моложе ее. Круг родственников расширится, новые родичи заберут у дочери и внучки свою долю. Возникнут новые кровные связи, дочь и внучка будут принадлежать уже не только ей, роль и место Сильвии в их жизни неминуемо уменьшатся. С возможным появлением нового младенца Сильвия будет отброшена на дальние окраины их жизни.

Разыгравшаяся фантазия заставила Сильвию зябко поежиться. Слишком долго задержалась она около заснеженной ели — словно бы хотела отсюда, из-за дерева, понаблюдать за течением жизни. Все ее предположения — пустая трата времени. Карл Курман посетил прежнее место жительства и хотел подчеркнуть, что побывал именно дома — иначе он не стал бы загонять машину во двор. Чувствуй он себя здесь чужим, оставил бы машину у ворот. Долго ему в пустом доме делать нечего, приехал, наверно, за какими-нибудь забытыми бумагами, документами, книгами. Или за другой какой мелочью. Этой зимой никто ни разу не сгребал перед гаражом снег, но Карл решил рискнуть и заехал в глубокий сугроб — для чего? Неужели не побоялся, что машина забуксует в снегу и ему придется махать лопатой до тех пор, пока старая жена, вернувшись с работы, не войдет в ворота? Возможно, Сильвия злорадно рассмеялась бы, хотя вряд ли у нее хватило бы на это пошлого задора. А ведь встретиться было необходимо: неясность их отношений действовала на нервы. Может, за прошедшие месяцы Карл набрался смелости, чтобы взглянуть в глаза своей прежней жене?

Ей было стыдно за мужа — больно кольнуло в затылке, — подбородок по-бабьи задрожал. Сильвия схватила с елки горсть снега и прижала ко рту. Тонкая холодная струйка побежала по шее под шарф. Сейчас она не смогла бы даже сменить место работы: как заполнять анкету — не замужем, не разведена! Карлу до нее словно и дела нет, будто у нее должно хватить терпения на все времена и на все перипетии, будто она засевший глубоко в земле валун, который и с места не сдвинется. Уж не она ли должна поднять трубку и умолять его — любезный муженек, похлопочи, пожалуйста, оформим наш развод, я буду тебе бесконечно благодарна, ни о чем ином, как о свободе, я и не мечтаю. Свобода! Послушай только, как звучит это волшебное слово! А Карл стал бы жалко вилять — не спеши, ни к чему сгоряча сжигать мосты. Чепуха!

Сильвия презрительно хохотнула и сунула ключ в замочную скважину. Нужно бы заменить замок, кому охота, чтобы тайком ходили в его дом: пусть уж Карл Курман ищет с ней встречи и просит доступа к своему обшарпанному письменному столу. Может, Сильвия и смилостивится, мешков из-под картошки в подвале хватает, возьмет там какой-нибудь погрязнее и вывалит в него содержимое Карловых ящиков. Пусть взваливает имущество на спину и топает на все четыре стороны!

Сильвия удивилась своей озлобленности! Она становилась другой, новой — в ее-то возрасте! Всемогущему Карлу удалось искорежить давно устоявшийся характер жены!

Сидя на низкой скамейке, Сильвия стянула с ног сапоги, опять на каблуке с одной стороны отошла подковка. Не забыть бы потом спуститься в подвал и прибить ее. Она чертыхнулась, подумав о непрестанно меняющейся моде. Сколько хлопот с одними только каблуками, через каждые несколько лет в моду опять входили высокие и тонкие. Следи за каждым шагом, семени по оледенелым тротуарам, как черепаха, чтобы не сломать шею. Тут Сильвия прервала привычное брюзжание. Деликатная дура! После ухода Карла она ни разу не заглядывала в ящики его письменного стола, как не делала этого и никогда раньше. На протяжении всей их супружеской жизни такая тактичность была в порядке вещей: у каждого члена семьи должна быть элементарная автономия! Много лет назад Карл помахал у нее перед глазами конвертом из плотной коричневой бумаги и объявил, что он начинает копить облигации государственного займа. Чтобы Сильвия знала, где в крайнем случае она найдет помощь. Похвальный рационализм: можно смягчить неожиданный удар. Но о страхе перед последней дорогой вслух конечно же не говорилось. На словах подразумевалась светлая сторона жизни. Карл пообещал, что когда жизнь полегчает, содержимое коричневого конверта они с Сильвией пустят на ветер — совершат путешествие к Байкалу. Теперь Сильвии не терпелось узнать, остается ли еще на повестке дня давно обещанная поездка в Сибирь. Но вообще-то стоило бы подумать об обновлении ритуалов и об их осовременивании. С каким вожделением говорили и говорят о свадебном путешествии, в наше изменчивое время скорее стоило бы устраивать разводные путешествия. Выйдя из зала суда, разведенные супруги садятся в поезд или в самолет, чтобы провести неделю или две в каком-нибудь экзотическом месте. Освобожденным от взаимной зависимости, им, пожалуй, снова будет интересно побыть вместе. Кроме того, такое путешествие избавило бы их от назойливого любопытства и навязчивого сочувствия окружающих. Из разводного путешествия они вернулись бы обогащенные новыми впечатлениями, к тому же их раны стали бы уже зарубцовываться; потом каждый в отдельности еще долго пережевывал бы незабываемые впечатления, было бы что и другим рассказать, и не пришлось бы, втянув беззащитную голову в плечи, отмахиваться от тех, кому не терпится покопаться в разрушенном очаге. Если люди смогли прожить вместе долгие годы, их должно хватить и на маленькое заключительное турне. Прожитые годы не забываются, их невозможно вычеркнуть из жизни, так почему бы не подвести итоги, не выстроить в ряд прекрасные мгновения минувшего, чтобы прийти к утешительному выводу: мы жили совсем неплохо, жизнь наша не была несчастливой, как казалось порой в минуту усталости или раздражения.

Идея разводного путешествия принесла Сильвии какое-никакое облегчение. Презирая всех и вся, трудно справиться с собой. Горизонт сужается, в голове свинцовая пустота, и только иногда мелькает одна-единственная мучительная мысль: нет сил жить. Будто изматывает тяжелая неизлечимая болезнь — жить дальше нет сил. И нет никого, кто взял бы за руку и спросил: голубушка, но почему?

В последнее время Сильвия Курман с усердием пчелы внушала себе положительные эмоции. Значение приобретала любая мелочь. Каждый вечер во всех комнатах горели лампы. Светящиеся окна должны были создавать у прохожих впечатление, что жизнь в наполненном людьми доме бьет ключом.

И в этот раз Сильвия начала свой обход по заведенному кругу из комнаты в комнату — пропустила только кабинет Карла: зажигала верхний свет, место расположения каждого выключателя было привычно с детства, когда для того, чтобы дотянуться до него, приходилось вставать на цыпочки. Сколько радости доставляет в детстве самостоятельность, столь обременительная для взрослых! Закончив обход, Сильвия уже повернулась, чтобы идти на кухню, но невольно замедлила шаг: взгляд зацепился за что-то необычное, встревожившее ее. Она остановилась, оглядываясь, искала то, что скорее почувствовала, чем увидела. Ах, вот оно что! — вырвалось у нее, когда она осознала, что произошло.

Со стен гостиной исчезли картины. Все пять полотен. На обоях темнели четыре невыгоревших прямоугольника и один овал и свисали хлопья пыли. На столике для телевизора белел вырванный из записной книжки листок: «Я увез свои картины. Карл».

Сильвия бессильно опустилась в кресло перед темным экраном. Сидела не поднимая глаз, словно боялась увидеть еще что-нибудь ошеломляющее. Она смотрела на руки, обручальное кольцо на пальце показалось вдруг нелепым и неуместным. Великодушный Карл Курман оставил записку. Избавил все еще окольцованную жену от неловкой ситуации. Ведь если бы Сильвия кинулась к телефону и вызвала милицию на место кражи — потом со стыда сгорела бы! Собственный законный муж увез свое законное имущество, а дура жена беспокоит органы охраны порядка. В то же время созерцание рук ее немного развеселило: окольцованная жена. Значит, та, другая — неокольцованная пташка. Почему-то Сильвия не спешила срывать с пальца золотое кольцо, как собиралась это сделать в первом порыве.

Добропорядочный член их женского клуба Тереза, считавшая, что она как юрист лучше их всех ориентируется в сложных жизненных ситуациях, стараясь во время последней встречи приободрить Сильвию, предложила ей помощь. Она присоветовала для ведения бракоразводного процесса феноменального адвоката, ушлого парня, который при разделе имущества умеет в интересах клиента другую сторону хоть по миру пустить. «Я знаю один случай», — как всегда, Тереза подтвердила свое утверждение длинной, насыщенной подробностями историей.

Сильвия от предложенной Терезой помощи отказалась — они с Карлом как-нибудь сами договорятся, да и делить им особенно нечего, а из-за кастрюль и сковородок не стоит шум поднимать.

Напрасно скромничала. Унесенные картины были ценными произведениями искусства, но юридически они действительно принадлежали Карлу Курману. Кое-что в законах и Сильвия понимала. Может быть, Карл поспешил раньше Сильвии разыскать того оборотистого адвоката и вовремя учел советы хитрого законника? Почему Карл так спешил? Не собирается же он продавать картины? Что могло стрястись, зачем ему понадобилась такая крупная сумма? На миг показалось, что наступил конец света и почва уплывает из-под ног. Сильвия не считала себя знатоком искусства — обыкновенный зритель, любитель, как большинство людей, но к этим картинам у нее было свое, сокровенное отношение. Когда-то очень давно покойная свекровь клятвенно объявила эти полотна семейной реликвией. Усталым голосом человека, утомленного беспросветным недомыслием людей, Ванда Курман говорила Сильвии: пока картины висят в доме на стенах, их семье не грозит никакая опасность. Не одно поколение спасало и хранило их в глубоком убеждении: как бы ни менялись обстоятельства, нам не страшны никакие крушения, от беды нас уберегут картины. Небольшая коллекция передавалась от поколения к поколению неприкосновенной: люди упрямо противостояли трудным временам, оставались непоколебимыми — картины воплощали историю твердости духа их семьи.

Теперь Карл пренебрег заветом достопочтенных предков.

В свое время, слушая рассказы Ванды Курман о судьбе картин (как умилительно — судьба картин!), Сильвия не запомнила подробностей, помешало ироничное отношение молодухи к ведущей род от баронов свекрови, воспоминания и рассуждения которой, казалось, попахивали нафталином. Позже Сильвия охотно порасспросила бы о деталях прошлого, но парализованная Ванда Курман была плохим рассказчиком. В школе жизни задания не повторяют, вспомогательных уроков не дают. Вот и знала Сильвия только в общих чертах, что картины эти некогда украшали дворец в Петербурге и залы двух эстляндских мыз, прежде чем им пришлось примириться с оклеенными обоями стенами обычных тесноватых квартир. Окружение картин катилось по наклонной вниз, зато сами картины становились все уникальнее, а значит, и ценнее и на свой лад уравновешивали соотношение жизни и искусства.

Да жизнь и состояла из бесконечной корректировки оценок. Что было свято — обращалось во прах, казавшееся смехотворным — начинало приниматься всерьез. Сильвии оставалось только сожалеть о своем юношеском самоуверенном превосходстве — слова свекрови приобрели значение спустя многие годы. Вместе с исчезновением картин, казалось Сильвии, исчезла часть ее самой.

Кощунственно разорять домашний очаг, нельзя умерщвлять дух дома! Родной кров — это не простая совокупность бытовых предметов, не они привязывают человека к дому. Приходить под крышу своего дома для того, чтобы переставлять вещи, стирать пыль, натыкаться на мебель, замечать ее невзрачность и ветхость… Карл нанес Сильвии еще один жестокий удар. Это почти то же самое, как если бы он пришел в их общий дом с новой женой и лег с ней спать в их супружескую постель.

Нет, она не должна давать волю воображению!

Лучше уж сделать шаг назад — в прошлое. Хотя бы под крыло Ванды Курман, с которой у Сильвии в первые годы замужества были очень поверхностные и натянутые отношения. Единый круг в дни рождения членов семьи, да и в том не для всех равные права. С самого начала был установлен распорядок, неизменный на все времена. Над головой старшей, а именно свекрови, сиял нимб значительности и первенства. На ее дне рождения никто не смел отсутствовать, пусть хоть свет перевернется! В преддверии этого дня Карл начинал бояться неожиданных командировок и жаловался, что вздрагивает при каждом междугородном звонке. Сильвии под любым предлогом надлежало увильнуть от совещаний или семинаров и заблаговременно, больной или здоровой, появиться у свекрови с определенным тортом в руке. В ее обязанности входили подсобные работы: она чистила серебряные ложки и перемывала посуду. Кая могла прийти к назначенному часу вместе с отцом, обязательно с бантом в волосах — взрослея, она стала стыдиться этого девчоночьего украшения, но протестовать не решалась, — и с букетиком душистых фиалок в руках. Если весна запаздывала, то хоть отправляйся за ними в венский лес! Поэтому Сильвия выращивала фиалки в саду, лелеяла их, разве что не обогревала своим дыханием. Набравшись опыта, начала укрывать их пленкой и поливать подогретой водой. Самые ответственные обязанности ложились на плечи матери Сильвии — Кая звала ее баба Майга, к такому обращению привыкли, даже старая барыня госпожа Ванда говорила — баба Майга. Она шла к сватье с утра пораньше, чтобы к приходу гостей успеть все приготовить. Несмотря на постоянство жизненных взглядов, Ванда Курман не терпела однообразия в кулинарии. К каждому дню рождения она выискивала новые и более замысловатые рецепты, и бедная баба Майга держала наготове в кармане передника успокоительные пилюли — не дай бог, если какой-нибудь деликатес пойдет насмарку. И, конечно, она даже заикнуться не смела о том, как ей это обрыдло. Ванда Курман и без того попрекала бабу Майгу, что та на двенадцать лет моложе ее, так что ни о какой усталости и речи быть не могло. Ей оставалось только краснеть, если Ванда Курман заставала ее присевшей на минутку на табуретку, когда ей уже не хватало сил метаться из кухни в столовую и обратно.

На второе место неписаные законы ставили Карла. Поздний и единственный ребенок заслуживал почти такого же, как его мамаша, уважения и заботы. В день рождения Карла старая дама в их доме появлялась заранее — в черном платье из тяжелого шелка, с кружевным носовым платком за поясом, на пальце кольцо с сапфиром. Под ее требовательным взглядом Сильвия чувствовала себя простушкой, которая мало что понимает в красивой столовой посуде, все в этом доме было случайным, будничным — товар третьего сорта. На кухне раскрасневшаяся баба Майга старалась унять колотившееся сердце. Сильвия бегала между кухней и гостиной и больно прикусывала губу, когда замечала то переставленную вазу с цветами, то передвинутые тарелки и чашки.

Дни рождения Сильвии проходили в куда более спокойной атмосфере. Случалось, свекровь вообще забывала о ее дате, а если и не забывала, то приходила с большим опозданием, заставляя себя долго ждать, и быстро уходила, ссылаясь на мигрень.

Третье место в этом ряду занимала Кая. О ее дне рождения любящая бабушка никогда не забывала и всегда приносила с собой какой-нибудь странный подарок. За детские годы их у Каи скопилось довольно много: открытки царских времен, клочки кружев, вязанные крючком салфеточки, бархатные цветы. Именно дни рождения научили девочку притворству. Принимая подарок, она взвизгивала и прыгала от радости, а потом навсегда засовывала бабушкино приношение в картонную коробку, стоявшую под книжной полкой в ее комнате.

На день рождения бабы Майги Ванда Курман не приходила никогда. В лучшем случае звонила, желала счастья, плоско шутила: мой пример не дает тебе покоя, торопишься меня догнать.

Все семейные тропки были давно глубоко протоптаны, пьедесталы вытесаны и расставлены по местам — потому-то и ценятся традиции, что благодаря им жизнь кажется вечной, они позволяют посмеяться над маленькой видимой распрей и поглубже запрятать большой страх.

Пока вдруг не выясняется: время безжалостно берет свое.

Как-то вечером Ванда Курман позвонила, официальным тоном приказала Сильвии позвать сына и заявила ему: больше она не в силах заботиться о себе сама и дело молодых подумать, как жить дальше. Карл растерялся, сел тут же на скамейку, перекинул ногу на ногу и, почесывая пятку, долго молчал. Сильвия от всего сердца посочувствовала ему, а заодно и себе — известное дело, горе одного члена семьи — горе всей семьи.

Силы человека могут иссякнуть, кошелек — опустеть, но груз забот обычно становится только тяжелее.

Теперь Сильвии приходилось через день наведываться к свекрови, чтобы ухаживать за ней. Количество бытовых хлопот возросло неимоверно. Одно только снабжение продуктами стало целой проблемой — иногда по субботам их привозил на машине Карл, но чаще Сильвия сама тащила набитые доверху сумки. Ее коллеги не уставали удивляться — какое же здоровье у свекрови, если она способна столько слопать. На деле же старая дама только поклевывала, как птица, все пожирала огромная овчарка Ванды Курман.

Сильвии казалось, что Паулус не обыкновенная собака, а помесь собаки с оборотнем. Слишком умные животные наводят на человека ужас. Паулус встречал Сильвию у двери, обнюхивал нарушительницу границы и ее сумки. Проследовав за Сильвией на кухню, Паулус садился около сумок, и начинался таможенный досмотр. Он тыкался носом в каждый пакет, который она вынимала из сумки, — не принесла ли она чего-нибудь тухлого? Не сводя глаз, он следил за хлопотавшей Сильвией: она казалась ему подозрительной. Через два дня на третий Сильвия варила для Паулуса суп на мясном бульоне, мясо она всегда покупала с костью, чтобы Паулусу было чем позабавиться. Больше всего хлопот Сильвии доставляла странная страсть Паулуса к соленым огурцам. От магазинных огурцов Паулус с презрением отворачивался, морщил нос и глухо рычал, призывая ее к порядку. Поэтому по субботам Сильвии приходилось ходить на рынок и платить большие деньги за отборные огурцы, не дай бог, если при засолке был использован уксус! Страсть Паулуса наносила бюджету Сильвии чувствительный урон. Приходилось экономить на колготках, порванные носить в мастерскую поднимать петли. Комбинации Сильвия носила слишком подолгу, от частой стирки они становились неопределенного серого цвета и вытягивались.

Если в кухне Паулус еще терпел чужака, то в комнатах Сильвии все время нужно было быть начеку. Ей приходилось открывать дверцы шкафов, выдвигать ящики — то сменить свекрови платье, то достать чистое постельное белье, да мало ли что еще! Всякий раз, подходя к шкафу, Сильвия вынуждена была громким голосом сообщать свекрови о своем намерении. Собака, глядевшая преданно на Ванду Курман, кивком головы получала от нее согласие: ладно уж, пусть пороется в моих вещах. Случалось, что старая дама по старческому слабоумию забывала подать собаке знак, тогда Паулус одним прыжком оказывался рядом с Сильвией и раскрывал огромную, как ящик, пасть, — показывал острые клыки и зловещее черное нёбо, у нее кровь стыла в жилах. Сильвия заметила, что прыжки Паулуса доставляли свекрови удовольствие: с этим псом она не пропадет!

Паулус и был взят и дом для того, чтобы охранять драгоценные картины. В маленьком домашнем музее ни одному жулику не удалось бы протянуть руки, чтобы жадно засунуть пальцы в пазы тяжелых золоченых рам.

У умной собаки были и другие неоценимые качества. Сильвия не раз думала: размеренное течение жизни нашей семьи зашло бы совсем в тупик, если бы пришлось еще раза два в день бегать к Ванде Курман выгуливать Паулуса. К счастью, хозяйка и собака вполне справлялись без посторонней помощи. Ванда Курман надевала собаке намордник и выпускала ее. Через четверть часа Паулус возвращался и царапался в дверь. Ни разу огромная овчарка не забыла о хозяйке и о своих обязанностях, ее не привлекали и не могли заманить снующие по улицам бродячие собаки — безмозглые псины низшей расы Паулуса не интересовали.

Увы, ржавеют со временем и самые железные правила — все в мире тленно. Однажды вечером глазам Сильвии предстала картина, не оставившая у нее ни малейшего сомнения: все, что было, — цветочки, ягодки впереди.

На этот раз Паулус не встречал ее в дверях. Сильвия испугалась и на цыпочках вошла в прихожую. Охваченная предчувствием беды, оставила сумки с продуктами в прихожей и прошла в глубь квартиры. Ванда Курман стояла совсем голая перед старинным трюмо в деревянной раме и, как робот, двигала рукой с растопыренными пальцами, стараясь собрать и взъерошить на темени седые, легкие как пух волосы. Прихода Сильвии она не заметила, ее пустой взгляд был неподвижно устремлен в старое зеркало с осыпавшейся местами амальгамой. Паулус сидел около хозяйки и возбужденно кряхтел, высунув язык. Через плечо пес бросил взгляд на Сильвию, капли слюны разлетелись по сторонам, налитые кровью глаза овчарки наводили ужас.

Сильвия пробормотала несколько слов в надежде, что свекровь заговорит с ней и объяснит свое странное поведение. Увы, никакой реакции не последовало. Теперь уже не оставалось сомнения, что старая женщина перенесла приступ, сознание у нее помутилось и она живет в каком-то другом измерении. Но все-таки живет! Она дышала, была в силах стоять и шевелить рукой. Нужно было срочно что-то предпринять. Отливавшие красным глаза собаки словно сковывали Сильвию. Она уже собралась было позвонить в «неотложку», но так и не подняла трубку с рычага: собака не подчинится ее приказу, ее невозможно будет запереть в другой комнате, возбужденную овчарку не удастся разлучить с хозяйкой. Не пущенные на порог квартиры врач и санитар поднимут в коридоре скандал.

«Вот так влипла!» — подумала Сильвия. Все ее надежды сосредоточились на Карле, уж он-то найдет выход из положения. Сильвия набрала номер домашнего телефона, Карла не было дома. Сильвия наказала бабе Майге, чтобы Карл не ставил машину в гараж, а примчался бы сразу на квартиру матери. Баба Майга не решалась расспрашивать, но голос у нее задрожал. Сильвия сообразила, что ее дежурная фраза, которой она обычно обрывала на полуслове разговорчивую бабу Майгу, — хватит болтать, нужно действовать, — заставила мать оробеть. Сильвия почувствовала себя виноватой. Нет, нет, ответила она на невысказанный вопрос. Она жива. И чуть не добавила: дела куда хуже, но вовремя спохватилась и промолчала.

Сильвия присела около телефона и попыталась собраться с мыслями. Одновременно она невольно прислушивалась к звукам на лестничной клетке. Из однообразного гула, доносившегося с улицы, она старалась выделить подвывающий звук мотора машины Карла — глупость, конечно. Она то и дело возвращалась в мыслях к Карлу как к спасителю, но его все не было и не было. Так уж повелось, что у мужчин время может быть, у женщин оно быть должно. Сильвия начинала злиться и на себя, и на мужа. Какая же она жалкая в своей беспомощности и нерешительности, не может справиться с паршивой собакой! Как ни странно, но постепенно овчарка успокоилась, перестала возбужденно кряхтеть. Уж не струсила ли умная псина прежде всего из-за себя? Опыты на крысах якобы дают возможность сравнивать их с людьми, что уж говорить о собаке! Наверное, Паулус приценивается к Сильвии — сойдет ли она заместо хозяйки? Сильвия осмелела, встала и подошла к потерявшей рассудок Ванде Курман, взяла ее за худые, дрожащие от холода плечи, заговорила с ней тихо и успокаивающе, как с ребенком: ляжем-ка в постель, ляжем в постель. Ей удалось уложить Ванду Курман под одеяло. Паулус растянулся перед кроватью и глубоко вздохнул.

С Сильвии будто путы спали, она расслабилась, вернулась в прихожую убрать продукты. Сквозь матерчатую сумку с мяса на пол натекла лужица крови. Сильвия поспешно вытерла ее: Паулус учует кровь и войдет во вкус — испугалась она совсем по-детски. Сильвия вымыла мясо под струей холодной воды, положила в кастрюлю, но газ не зажгла. Пожалуй, напрасно она распаковала продукты, ведь придется перевезти свекровь вместе с собакой к себе домой. Впереди ожидали непосильные заботы и трудные дни, от одной мысли о них у нее подкашивались ноги.

Карла все не было.

Иногда после работы Карл наслаждался жизнью и свободой. Снять напряжение — так это называлось.

Сильвия решительно вернулась в комнату, в эту минуту она, пожалуй, больше жалела себя, чем свекровь. Ванда Курман спокойно спала. Молодец старушка, авось оправится, подумала Сильвия без особой радости.

— Паулус, хочешь погулять? — прошептала Сильвия едва слышно.

Паулус послушно встал и поплелся в прихожую, Сильвия собралась было надеть на него намордник, но Паулусу не понравилось, что какое-то ничтожество с ходу пытается взять над ним власть. Он себялюбиво отвернул голову, оскалился и взглянул на дверь, словно приказал: открой!

«Иди и не возвращайся», — подумала Сильвия.

Иди и не возвращайся?

Мысль споткнулась и оборвалась. Что-то тревожное ворвалось в сознание.

Перед домом остановилась машина.

В тот вечер, когда Сильвия не находила себе места у постели больной свекрови, Карл так и не приехал.

Что ему нужно здесь теперь?

Сердце учащенно забилось, Сильвия почувствовала, что задыхается. Может быть, Карл так завяз в делах, что решил разрядиться здесь, в своем старом доме? Может быть, появился, чтобы избить свою окольцованную жену, которая застряла у него как кость в горле и мешает жить? Чушь! Карл ни разу не ударил ее. Но, может быть, он не знает, как иначе покончить с их супружеской жизнью, безобразная сцена поставит на ней жирную точку! Сильвия не имела ни малейшего понятия о душевных переживаниях мужа в последние месяцы — может быть, он стал грубым и циничным? Черт с ним, ну, а она-то хороша, что только не придумает, до чего же поистрепались нервы! Действительность то и дело трансформировалась в ее сознании в какие-то дикие картины.

Не говорит ли это о ее духовной деградации?!

Разве не ясно, как повела бы себя настоящая женщина? Каким бы ничтожным ни был шанс на победу, она попыталась бы схватить счастье за хвост! Когда бы ни вернулся блудный муж — умная жена простит его, проявит великодушие, примет его с распростертыми объятиями, сияя от радости и забыв о его изменах — мало ли что в жизни случается!

Сильвия неподвижно стояла посреди комнаты и захлебывалась — то ли смехом, то ли слезами.

Почему он медлит? Мотор продолжал работать — может быть, Карл не смог открыть ворота? Справился же он с ними днем, когда приезжал за картинами!

Мог бы подойти к двери и вежливо позвонить. Уж не вмерзли ли створки ворот в снег? Погода то и дело меняется, может, пока она сидела в комнате, пролился тяжелый свинцовый дождь? Долго ли — стеклянная оболочка покрыла оголенные ветви, снег прихватило ледяной коростой.

А мотор все рокотал и рокотал.

Привыкшая к долготерпению Сильвия сейчас была не в состоянии подавить охватившее ее смятение.

Она сорвалась и выбежала в прихожую, схватила с вешалки пальто, нахлобучила шапку, перчатки забыла — у нее уже не было сил оставаться в неведении.

Мгновение глаза привыкали к темноте, потом взгляд различил стоящую за воротами машину. Передняя дверца была открыта, но никого не было видно.

Машина была светлее, чем у Карла.

Огромная усталость навалилась на плечи Сильвии. Она уже повернулась, чтобы вернуться в дом. Нет, не смеет человек оставаться равнодушным к окружающим! Она должна выяснить, что там стряслось.

Пересилив себя, Сильвия поплелась к воротам. Возможно, угонщики машины сбежали в лес, когда она открывала дверь? Ох, уж эти слухи и их липкая власть над людьми!

На переднем сиденье сидела какая-то женщина, навалившись на руль.

Сильвия Курман подошла поближе и в нерешительности тронула ее за плечо.

Женщина медленно повернула к ней бледное лицо, Осоловелые глаза словно бы качались на нем.

— Сильвия, я не знаю, как сюда попала, извини.

Это была Вильма, пьяная в дым.

Глупо спрашивать сейчас, что произошло. Если она в таком состоянии приехала сюда, значит, стряслось нечто из ряда вон выходящее.

— Вылезай, — приказала Сильвия, стараясь говорить решительно. — Иди в дом, я сама поставлю машину.

Вильма стала выбираться из машины, схватилась за дверцу, стараясь сохранить равновесие: вязаная шапочка по-дурацки съехала на левую бровь, белый помпон на длинном шнурке качался перед ртом, словно облачко. Пошатываясь, Вильма заковыляла в обратную от дома сторону.

— До города ты отсюда пешком никогда не дойдешь, — рассердилась Сильвия, схватила Вильму за руку, довела до калитки и приказала: — Заходи сразу в дом, дверь открыта.

Сильвия села в машину, сосредоточилась — да что уж тут особенно вспоминать! Выжала сцепление, включила скорость. Хорошо, что Карл проложил колею. Сильвия мягко затормозила перед гаражом — права получила уже давно, еще тогда, когда они с Карлом купили первую машину. Потом Карл, разумеется, сел за руль, и Сильвии ничего не оставалось, как продолжать ходить пешком. Слабонервные мужчины плохо переносят перегруженный городской транспорт.

Сильвия тщательно заперла машину, до утра Вильма отсюда никуда не уедет.

Потом она побрела, проваливаясь в снегу, обратно к воротам, ноги в тапочках, казалось, совсем заледенели, но она аккуратно заперла ворота. Мелькнула мысль: если приедет Карл, может поворачивать обратно, место занято. Откуда ему знать, что всего-навсего женщиной, да еще вдрызг пьяной.

Сильвия перепрыгнула через сугроб на тропинку — Вильма так и не вошла в дом. Она сидела на лестнице, свесив безвольные руки между колен, и, мерно раскачиваясь, пела заплетающимся языком:

Где он, где он, дом печали-и…

Сильвия растормошила ее, с трудом подняла на ноги, подталкивая перед собой, провела в прихожую и стала как маленькую раздевать. Повесив пальто и бросив шапку на вешалку, Сильвия усадила неожиданную гостью на скамейку и стянула с нее сапоги. Только теперь она вспомнила о своих мокрых ногах и сменила тапочки. Вильме дала комнатные туфли Карла. Все еще не сожгла их, подумала Сильвия. Забыла… или не спешила, на что-то надеясь? Давно пора уничтожить в доме все следы окольцованного мужа!

Очутившись в ярко освещенной комнате, Вильма закрыла лицо руками и, невнятно бормоча, попросила погасить верхний свет. Ясное дело, яркий свет резанул по зареванным глазам. Сильвия понимала, что Вильме нужно бы взбодриться, однако посылать ее под душ опасно, вряд ли ей удастся сохранить равновесие в скользкой ванне. Но Вильма и не хотела приходить в норму. Она протянула руку и, указывая пальцем на бар, потребовала чего-нибудь выпить. Сильвия была в нерешительности — Вильма и так едва держится на ногах, но поняла, что ей не справиться с пьяным упрямством приятельницы, если отказать, неизвестно, что она может выкинуть. Чего доброго, побежит, натыкаясь на мебель и теряя на бегу тапки Карла, обратно на улицу, попробуй вытащи ее тогда из сугроба. Пьяный человек — он словно без костей, его почти невозможно поднять на ноги, это Сильвия испытала сама. Карл не был пьяницей, но случалось, что и его приходилось чуть ли не волоком тащить в комнату. А потом наготове извинение, набившие оскомину слова: когда жизнь гнетет, другого лекарства нет.

Когда Ванду Курман парализовало, она тоже отяжелела, будто свинцом налилась, и откуда только взялась эта неподъемная тяжесть в таком тощем теле!

Вильма впилась губами в край стакана, высасывая коньяк. Теперь-то она совсем осоловеет, только бы не стала реветь! Хуже нет, когда пьяный человек начинает жалеть себя, — может довести до белого каления. Но Вильме, кажется, надоело рвать на себе волосы. Если у человека сохранилась хоть капля здравого смысла, он постарается за что-нибудь уцепиться, выкарабкаться на сушу из засасывающего болота и оглядеться. Наверное поэтому она и схватила записку, оставленную Карлом, где тот писал про картины, и, протянув руку с запиской к свету, стала читать.

Сильвия, кажется, даже покраснела, разозлилась во всяком случае. Будто не Вильма у нее, а она у Вильмы в последнем отчаянии ищет помощи! Будь они прокляты, эти незваные гости! Что ей в голову взбрело? Уж не вообразила ли, что это ей прислали сюда какое-то важное сообщение. Рассерженная Сильвия понадеялась: авось пьяная Вильма не запомнила, что прочла. Сильвия намеревалась как бы ненароком обмолвиться: картины на время увезли на выставку — в Ленинград, например. Члены женского клуба когда-то давно навестили Сильвию именно ради картин — такие редкие полотна так просто не увидишь. Слушая их ахи и охи, Сильвия тогда с уважением подумала о покойной свекрови: мало у кого хватило бы твердости характера пронести такую коллекцию в сохранности через смутные и нищие времена.

Кажется, Вильма и впрямь ничего не поняла из записки. Она сосредоточилась только на своей беде, жаловалась на озноб, буркнула что-то про плохой коньяк, попросила одеяло — ей бы подремать с четверть часика.

Хорошо, что успокоилась, подумала Сильвия. Она принесла одеяло, Вильма легла на диван, потрясла ногами и сбросила комнатные туфли Карла на пол. Сильвия заметила, что чулок на пятке у нее порван, оттуда петли бежали дорожкой вверх. Сильвия оправила одеяло на обмякшем теле гостьи. Вильма что-то промычала и ощупью натянула край одеяла на ухо и нос, словно спасаясь от шума и резких запахов. Пусть себе спит спокойно, Сильвия закроет смежную дверь, у нее дел по горло, когда понадобится, она Вильму разбудит. Ясно, ясно — в городе у нее остались незаконченными срочные дела (вот именно, ночь — самое подходящее время для них!), и скоро ей нужно будет снова садиться за руль.

Отрывочные переговоры не успели еще закончиться, как Вильма уже спала, тихо посапывая.

Сильвия принялась хлопотать на кухне. Как-никак в доме чужой человек, конечно же, измочаленная и с похмелья Вильма еще до полуночи проснется и захочет поесть. Ради себя Сильвия не стала бы доставать сковородку и миску для салата. Странно, сейчас ей даже нравилось возиться с готовкой, иногда эти дела по дому, которым нет ни конца, ни края, успокаивают и помогают прийти в себя. И ей было легче подавить разочарование: увы, это не Карл вернулся домой, освободившись от опутавших его злых сил.

Ее болезненное воображение не выдерживало проверки действительностью.

Однако хлопочи не хлопочи, а короткая записка Карла и вся эта история с картинами не выходила из головы. Пожалуй, даже хорошо, что Вильма свалилась ей как снег на голову; оставшись одна, она все еще сидела бы сложа руки и терзаясь своими горькими мыслями. Перед самым приходом Вильмы она не довела до конца какое-то дело. Сильвия напряглась, чтобы вспомнить, что же это было за дело. Гром и молнии! Сейчас она проверит! Сильвия помыла руки, старательно вытерла их полотенцем: шутка ли, ей предстоит рыться в чужих ящиках! Она тихонько проскользнула через спальню в кабинет Карла и, прежде чем зажечь свет, задвинула тяжелые портьеры — не дай бог, чтобы кто-нибудь увидел ее за таким делом! Рывком выдернула ящик письменного стола, где лежали облигации внутреннего займа. Еще бы — коричневый конверт, лучшие времена, путешествие на Байкал! В ящике вперемежку валялись смятые эскизы, вырванные из старых технических журналов пожелтевшие схемы, потертая логарифмическая линейка — Карлу неохота было разбираться в своем хламе, чтобы выбросить ненужное! Всякая всячина выпирала из битком набитого ящика, и только коричневого конверта здесь не было.

Сильвия уже понимала, что старания ее напрасны, и все же торопливо обшарила и другие ящики. Возмутительный беспорядок! Тоже мне технарь, начальник конструкторского бюро, нет даже намека на какую-нибудь систему! Мешает на столе — ну что ж, смахнем в ящик. Новые идеи — новые эскизы — эх, непрестанный творческий поиск, некогда даже выбросить смятые листы в корзину для бумаг!

Сильвии стало ясно, что, уходя из дома, Карл Курман забрал не только свою одежду. Какое благородство — оставил все, ушел с двумя чемоданами в руках, пусть нажитое за долгие годы совместной жизни остается жене! На работе она не раз слышала, как хвастались сбежавшие из семьи мужчины: все оставил жене и детям. Мужчины любили рядиться в тогу великодушия, они верили, что рекламируемое ими бескорыстие спишет прочие безобразные обстоятельства. Только мелочный человек посмеет осудить: он поступил подло!

Отправляясь в дальние поездки, Карл всегда ворчал: терпеть не могу собирать чемодан! Набитым должен быть не чемодан, а кошелек, все необходимое можно купить на месте. Он и теперь поступил согласно своему принципу. Мебель, домашний скарб пусть остаются в доме. Только деньги и ценности заслуживают того, чтобы взять их с собой.

К тому же в старом доме не оголен ни один угол. Вся мебель на месте, как обычно. Кто ни заглянет в дом, сразу увидит, что гнездо осталось неразоренным, Карла абсолютно не в чем обвинить. Картины? Но ведь они его душевная привязанность — дань духовности, поклон превосходству над пошлым бытом.

Пошатываясь, Сильвия прошла из кабинета Карла на кухню. Вот приют, где она чувствует себя защищенной. Каждая вещь, как всегда, на своем постоянном месте. Подходящее место для покинутой женщины. Солонка и кофемолка, песочные часы для варки яиц со шкалой на пять и на десять минут. Чистое полотенце — теперь оно часто используется для того, чтобы вытирать набегающие на глаза слезы. Сита, доски для разделки, давно не точенные ножи.

Может быть, Сильвия Курман сама проложила себе эту дорогу унижений? Мечтать о единении и одновременно взвешивать будничные обязанности каждого на чашах весов! Немыслимо!

В тот роковой вечер в квартире недвижимой Ванды Курман, тщетно ожидая помощи от Карла, Сильвия следила за стрелками часов и прислушивалась к шагам на лестнице. Нет, это поднялся Паулус, поскребся в дверь, и, подавив неприязнь, Сильвия неохотно впустила громадную овчарку в квартиру. Насколько вдруг вырастет гора обязанностей! Ходить на работу и ухаживать за неподвижной больной? Показалось, будто жизнь подвесили на обезумевший качающийся маятник, закружилась голова. Теперь и Паулус, этот бугай с огромными клыками, становился таким же беспомощным, как его хозяйка, из-за него придется два раза в день приходить в этот дом. Если человек не способен даже повернуть ключ в собственной квартире, не говоря уже обо всем остальном, жизнь его, по существу, кончилась и все заботы о его существовании ложатся на плечи других. Постепенно Сильвия начинала понимать неизбежное: больную свекровь придется перевезти к себе. А Паулус? Взять его с собой? Но как справиться со всеми новыми хлопотами? Еще одно ярмо на шею бабы Майги? У Сильвии и так-то вряд ли хватило бы времени без конца бегать к свекрови, не взвали баба Майга на свои плечи большую часть домашних работ. Нельзя ли поместить Ванду Курман в больницу?

В тот вечер Сильвия так и не дождалась Карла. Заперев больную и собаку в квартире, дрожа от лезущих в голову недобрых предчувствий, она побежала на последний автобус.

Карл приехал ночью на такси, распространяя вокруг себя запахи тонких вин. Сильвия поднялась с постели, накинула халат, она хотела посидеть рядом с мужем, поделиться с ним навалившимися заботами, но уставший от возлияний муженек не пожелал вдаваться в прозу жизни; утро вечера мудренее, заявил он решительно, и пусть Сильвия не портит ему радости от утвержденного проекта.

Последствий веселого празднества хватило и на долю Сильвии. Карл то принимался храпеть, то ворочался с боку на бок, несколько раз ходил в туалет, по дороге на кухню, куда он отправился попить, свалил табуретку — в ночи это прозвучало так, будто кто-то ударил по дому огромным молотом, — и даже не подумал извиниться, хотя слышал, что жена опять из-за него не спит.

На следующее утро Сильвия и Карл вместе поехали к больной. Когда открыли дверь, Паулус чуть не сбил их с ног. Пожалуй, если бы ему не было так невтерпеж, он наказал бы бессердечных попечителей, вцепившись им острыми клыками в ногу или в руку. Ванда Курман лежала на кровати в испражнениях. Напрасной оказалась теплившаяся у Сильвии надежда, что к утру она поднимется. Бессмысленный взгляд, неподвижная рука и перекошенный рот свидетельствовали о том, что болезнь усугубляется. Молча, помрачневшие, они вдвоем отмыли ее, покормили с ложки, поставили в углу кухни миску для Паулуса, который уже нетерпеливо скребся в дверь, безмолвно смотрели на жадно евшую собаку, подбиравшую с пола языком упавшие через край миски кусочки; силой, при помощи половой щетки, вытолкали возбужденного пса из кухни, закрыли дверь, совсем сникнув, опустились на стулья у маленького кухонного стола и, словно заранее договорившись, отодвинули от себя приготовленные Сильвией кофейные чашечки. Ни глотка не могли бы они сейчас проглотить. Разумного выхода из создавшегося положения пока не было ни у нее, ни у него.

После визита врача они снова уселись на кухне за столом.

Сильвия не в силах была вынести гнетущее молчание и, хотя ее слова не могли донестись до ушей свекрови, стала шепотом говорить о госпитализации.

Карл смотрел мимо нее, наверно, ему трудно было смотреть в глаза такому безжалостному и расчетливому человеку. Когда она наконец поймала его взгляд, то увидела, что он оскорблен до глубины души.

Слова Карла обсуждению не подлежали. Конечно же он был со всех сторон непоколебимо прав: мать! Благодарность, человечность, ласковая забота — вот, пожалуй, единственное лекарство, способное облегчить ее страдания. Паулус? Паулуса надо взять с собой. Ванда Курман очень привязана к собаке — нужно сделать все возможное, чтобы она не почувствовала себя в чем-то обделенной.

Собственное великодушие подействовало на Карла возбуждающе, теперь кофе был ему очень даже по вкусу, в этот горестный миг на кухне Ванды Курман он изливал свои сыновьи чувства словно бы перед большой аудиторией: голос его становился все громче, наверно, надеялся, что мать его услышит. Прикованная к кровати Ванда Курман не могла говорить, но значило ли это, что она потеряла способность воспринимать происходящее вокруг? Карл пообещал пригласить лучших врачей, всегда остается надежда на выздоровление.

Сильвия совсем сникла, ее мысли невольно сосредоточились на бытовой стороне вопроса. Надо будет дождаться врачей, заказать машину для перевозки больной, потом грузовик, а предварительно упаковать необходимые вещи — куда только девать все эти пожитки? При одной только мысли о том, сколько нужно будет упаковать и перетаскать, у нее заныли плечи и руки.

Когда Карл умолк, Сильвия осмелилась намекнуть о хлопотах с переездом. Теперь настала очередь Карла испугаться. Он удивился простодушию жены: нужно совсем свихнуться, чтобы вот так, за здорово живешь, отдать квартиру! Сильвия тоже не являлась венцом благородства и кристально чистым выставочным образцом, но она невольно подумала об очереди на жилплощадь на своем заводе, о мучениях семейных людей в общежитиях. Только совсем недавно они побывали у самых нуждающихся, чуть не оглохли от жалоб, а их удручающую тесноту она еще долго ощущала всем телом.

Для Карла квартира Ванды Курман была не просто жильем. Сильвии стало неловко от того, что, дрожа своим родительским кровом, она словно не хочет понять нежную привязанность Карла к дому, где прошли его детство и юность. Трехэтажный каменный дом на сравнительно тихой улице в центре города — с ржавеющей крышей, провисшими водосточными трубами и серыми от пыли окнами на лестничной клетке — знал лучшие времена, еще можно было догадаться, что разбухшая парадная дверь сделана из дуба, а выгнутые дверные ручки — медные. К квартире Ванды Курман примыкал даже небольшой балкончик, обнесенный кованой решеткой, оттуда можно было рукой дотянуться до ветвей растущей во дворе старой ивы — в сердце Карла Курмана все это стало прообразом домашнего очага и родного города. «В общем, я так и не привык к пригородным домишкам с их обособленностью», — признался Карл с ноткой вины в голосе и примирительно похлопал Сильвию по руке.

Сильвия почувствовала, как похолодело под сердцем, — ей почудилась возможность каких-то опасных перемен, женщины уж так устроены, что страх охватывает их раньше, чем разум начинает анализировать ситуацию.

Но страх ее оказался пустячным и конечно же беспричинным. В голове Карла созрел дельный план. Сильвию захлестнуло чувство благодарности — Карл заботится о будущем Каи. Может быть, дочь и с замужеством-то тянула потому, что негде было свить гнездо. Кая не принадлежала к современной модной молодежи — уже давно все только с одним неразлучна. Иво Рооде готовился поступать в аспирантуру — почти что самостоятельный человек. Рассуждая об этом, Карл подкинул пошловатую шутку: в наши дни девчонки скорее прокисают, чем в старые времена. Более молодые и агрессивные наседают, парни же предпочитают одиночество: приспичит — идут и задирают свою жертву, а потом снова — в лес.

В тот вечер на кухне Ванды Курман Карл прорубил в темных зарослях будущего светлую просеку. Его логика была железной. Они протянут с перевозом Ванды Курман в свой дом до тех пор, пока не удастся прописать к больной бабушке ее любимую внучку на роль незаменимой помощницы. Если квартира останется семье, отпадет хлопотный переезд. Вместе с больной они перевезут только необходимые тряпки и обязательно картины — картины неотделимы от Ванды Курман, как аминь от церкви. Больше всего хлопот с Паулусом, его нужно будет приучить к новому жилью. До тех пор, пока все не будет оформлено, заботы о больной они распределят между всеми членами семьи. Баба Майга пусть ходит по утрам (Сильвия подумала: загаженная постель, кормление, уход за собакой); он, Карл, использует для посещения матери обеденный перерыв — на машине он вполне успеет обернуться, выпустит Паулуса во двор, если оставлять собаку в комнате до вечера, она, чего доброго, начнет беситься; а Сильвия может не торопясь зайти после работы, чтобы приготовить больной что-нибудь вкусненькое и сварить еду для собаки, да она сама увидит, куда еще нужно будет приложить руки. По воскресным дням Сильвия будет освобождена от ухода за больной, заходить к бабушке будет Кая, в помощь пусть захватит бабу Майгу, одной ей не справиться. А вечером придет Карл, тогда он и собакой займется.

Вот так распрекрасно разложил он все по полочкам. Быт на уровне точных наук. Ничего не скажешь — мужчина, он и есть мужчина.

4

Привычка — проклятие, привычка — сила, единственный выход — приспособиться к обстоятельствам, внушала себе Сильвия Курман, водружая перевязанные мохнатой веревкой рулоны обоев на столб из силикатного кирпича в воротах дома. Туда же она пристроила хозяйственную сумку и перевела дух. Распахнула пальто, развязала шарф, шляпу-котелок сдвинула на затылок — вот теперь можно насладиться мягким вечерним солнцем, которое позволяло оглядеться не щуря глаз. На удивление ранняя весна: уже цвели подснежники, крокусы набирали цвет, нежно зеленела трава — если и дальше так пойдет, то вот-вот наступит пора самых приятных работ в саду. Глыба черного одиночества, в которую, как ей казалось, она вмерзала ледяными зимними месяцами, должна начать таять.

Сильвия оглядела дом. Теперь, весной и летом, она намерена стать образцом усердия. Работы она не боится! Тоже мне трудность — перекрасить дом! Отец поступил разумно, построив дом в один этаж, даже женщине ничего не стоит покрасить его, передвигая шаг за шагом невысокую лестницу. Оклеить гостиную новыми обоями, чтобы стереть со стен воспоминание о картинах Ванды Курман, — всего-навсего с пользой проведенный беспросветный выходной. Зато сколько радости потом от обновленных стен — одно загляденье! Может быть, исчезнет и отвратительный осадок в душе, появившийся в тот день, когда Карл осквернил их совместное жилище. Представив, как хорош будет дом после ремонта, Сильвия оживилась. Трудись в поте лица своего, может, тогда воскреснет любовь! К чему еще могла бы она привязаться с новой силой? Один выход — вцепиться в отцовский дом. Ведь он — ее исконное пристанище, гнездо, где создавалась ее семья, да и детство ее дочери прошло в этом доме. Отчий дом можно любить, не опасаясь, что он станет обузой. Наоборот, он щедро отплачивал за заботу теплом и надежностью крова, а стены ревниво хранили тайну слез и стонов его жителей. Если дом не запускать, в нем можно жить припеваючи. На работе Сильвия только и слышала что о протекающих трубах, о клопах и тараканах, не признающих никаких преград, не говоря уже о бытовом терроре шумных соседей.

Сильвия порылась в сумке — все тот же видавший виды ключ, английский замок она так и не сменила. Нечего попусту утруждать себя — Карл своих набегов больше не повторял. Да и что еще могло его тут интересовать? Иногда до Сильвии доходили о нем слухи — его встречали то тут, то там. Из этого можно было заключить, что он жив и здоров. Не спился и не наскочил на столб. Ему и нельзя было оступиться, ведь в новой жизни могут возникнуть неожиданные препятствия, преодоление которых потребует сосредоточенности и точной реакции.

Это брошенная жена могла себе позволить, чтобы ее жизнь тащилась через пень колоду. Масштабы времени и впрямь изменились: на службе часы прямо-таки летели, зато дома вечерами и в выходные дни ползли как улитка. Даже утро до работы словно подменили. Прежде Сильвия вскакивала по звонку будильника, спешила с делами как угорелая и все равно опаздывала. Теперь же после звонка она с удовольствием еще потягивалась в постели, потом не спеша делала утреннюю зарядку, а попивая кофе, успевала еще и книгу почитать. Хорошо, что ремонт поможет ей убить свободное время — ведь общение вне службы практически прекратилось. После истории с Вильмой деятельность их женского клуба заглохла. Полноценные замужние женщины отвернулись от них как от прокаженных. Да и Эва в своем вдовьем положении тоже вроде бы человек не вполне стоящий. Почем знать, может, несчастье и впрямь похоже на какую-нибудь модную вирусную болезнь: заражает, распространяется и требует жертв. Сильвия никого не обвиняла — те, у кого семьи еще сохранялись, и не хотели вникать в подробности разводов. Зачем позволять сеять в своих душах семена тревоги? Волей-неволей начинаешь обращать внимание на пустячные признаки разлада, подозрения все глубже въедаются в душу, а там, глядишь, человека уже и захлестнет предчувствие катастрофы.

Катастрофа? Хорошо, когда однажды в весенний вечер начинаешь понимать: какое преувеличение! Сильвия распахнула створки окна на солнечной стороне дома, облокотилась на подоконник и принялась разглядывать крону старой яблони. Отец посадил это дерево после войны, в день десятилетия дочери. Можно было бы сентиментально поразмышлять — долго ли еще ему цвести и плодоносить?

Что за душещипательная безвкусица, самой неловко!

Сильвия Курман хотела понимать эпоху, чтобы идти в ногу со временем. Не стоило удивляться или обижаться, что прежние знакомые их семьи словно бы зараз уехали из города. Едва слухи об уходе Карла достигли их ушей, как прекратились телефонные звонки и приглашения в гости. Даже Кая почему-то постоянно маялась в крайнем цейтноте и редко заходила к ней. Зигзаги новой жизни отца нанесли удар и по благополучию дочери — прежде по утрам Карл отвозил Аннелийзу в детский садик, теперь Кая вместе с ребенком на себе испытывала давку в переполненных автобусах. Но вполне возможно, что у Каи появился новый временный поклонник и она стесняется сказать об этом. Один раз обожглась, может, теперь будет осмотрительнее? Вскоре после того, как Кая разошлась с Иво Рооде, у нее появился друг и началось модное визитное супружество. Невероятно, но дочь не сумела отличить сусальное золото от настоящего и отнеслась к этой курьезной форме совместной жизни вполне серьезно. Большая, подлинная любовь, яркие чувства — ведь они с Мати встречаются редко и не смогут надоесть друг другу. Все предостережения Сильвии у Каи в одно ухо влетали, в другое вылетали. Перестань пугать — человек хочет переродиться, стать другим. Кажется, дочка пошла в отца. Или отец взял пример с дочки?

Кая, во всяком случае, действительно переменилась, она прямо-таки светилась. Всегда скорее вялая, чем активная, — к другим, правда, предъявляла повышенные требования: будьте энергичнее, преуспевайте в жизни! — теперь она хотела стать предприимчивее, чтобы совершить в жизни что-нибудь исключительное.

После смены или в выходной Кая то и дело забегала к Сильвии на службу и с жаром рассказывала, какие у них с этим самым Мати далеко идущие намерения. Новые чувства переливали через край: она десятки раз требовала подтверждения, что отец и мать не будут возражать, если они переоборудуют бабкину квартиру, выкинут старый хлам и устроят себе с Мати уютное гнездышко. Появившийся у дочки интерес к жизни Сильвия поддерживала всем сердцем — делайте что хотите, главное, чтобы у вас было ощущение своего крова. Материнское сердце обязано было трепыхаться от радости — планы дочери на будущее были просто блестящие! В рассказах Каи все выглядело складно и логично. Вот Аннелийза подрастет еще немного (а Мати уж так любит девочку, словно она его родная дочь, ни разу не поинтересовался Каиным разведенным мужем — вот какой тактичный!), и тогда настанет великий момент — Кая поступит учиться заочно. И не только она, Кая, — она-то, конечно, пойдет на товароведческий, что может быть естественнее для кассира-контролера, — Мати тоже будет учиться дальше, он считает, что не его это дело — всю жизнь крутить баранку такси. Организация современного транспорта и его перспективы — вот самая подходящая для Мати специальность, она совпадает с его интересами. Кая знала, что у Мати уже сейчас, и без высшего образования, масса великолепных идей, как усовершенствовать в будущем систему автотранса.

Пылкость вперемешку с хвастовством и наивностью, однако Сильвия не дерзнула бы хоть малейшим сомнением пошатнуть веру Каи в ее воздушные замки. Но какое-то время спустя разговоры о дальнейшем учении прекратились. Увы, Аннелийза росла не так быстро, как того хотелось бы Кае и Мати. Новые взгляды и интересы захватили дочь. Кая с восторгом рассказывала о своей подруге, на венчании которой они с Мати побывали в церкви. Потрясно, мать, представляешь: люстры горят, орган играет, парчовое платье со шлейфом, как риза у попа!

Слушая восторженные излияния дочери, Сильвия Курман хмурилась, совсем некстати перед глазами встал тот торжественный день, когда Каю принимали в пионеры, — но матерям не привыкать держать рот на замке, когда на карту ставится счастье их дочерей. Средства, массовой информации давно уже разъяснили всем, что вмешательство тещи в жизнь молодых нередко приводит к разрыву еще не оформившихся и посему хрупких супружеских связей. Теща, держи язык за зубами! Как всегда, вовремя пришел Сильвии на ум нужный лозунг!

Но тут будущий зять испарился. Сильвия обомлела: как быстротечна жизнь — этому самому Мати она отвела местечко в споем сердце, но так и не успела увидеть его в глаза, прежде чем круг сомкнулся. Испуг Сильвии ни в какое сравнение не шел со страданиями Каи. В последнюю минуту она успела сделать аборт. Сильвия на такси привезла дочь из больницы домой, в очереди на стоянке нервничала — как бы им не попасть в машину Мати, не хватало, чтобы виновник несчастья сидел за рулем и посвистывал. Судьба уберегла их от глупой случайности, Вечером Сильвия пичкала побледневшую и сразу увядшую дочь сладостями и черносмородиновым чаем, словно дело всего лишь в простуде. В тот вечер в бывшей квартире Ванды Курман они с Каей условились даже не заикнуться отцу о случившемся. Аннелийзе случалось и раньше по нескольку дней жить у бабушки с дедушкой, могла же Кая устать от ребенка, и ей нужен покой, чтобы привести нервы в порядок. К сожалению, этим дело не обошлось. Состояние Каи ухудшилось, и «скорая» увезла ее обратно в больницу. Настал Сильвин черед страдать, и ей пришлось рассказать все Карлу. Карл пришел в ярость. Как и для Сильвии, Мати был для него чужаком, даже не успевшим обрести лицо, зато над головой лежавшей в больнице дочери собрались тучи. Сильвии пришлось приложить немало усилий, чтобы унять Карла, она вымолила у него обещание, что он забудет об оплошке дочери и не обидит ее злым словом.

Карл тяжело переживал неудачи Каи. Кому из родителей хочется, чтобы их дети во всем уступали предкам! В свое время Иво Рооде вселил в Карла надежды: как-никак аспирант, может, и жена его начнет серьезнее относиться к будущему. В присутствии Каи Карл не уставал порицать молоденьких тупиц, этих безмозглых курочек, которые надеются одним кудахтаньем пробиться в жизни. Интересно, корпит ли уже Дагмар Метс над учебниками?

Крушение молодой семьи дочери выбило Карла из седла. Вправить Кае мозги он надеялся с помощью зятя, его считал своим тайным союзником, теперь опираться было не на кого.

…Перед домом остановилась машина. Неужели мысли о Карле привели сюда его самого?

Сильвия давно поняла, что живет в непрестанном напряженном ожидании — будь то на работе, дома или даже во сне. Наверно, поэтому она так часто рассеянна и чувствует себя бесконечно усталой. Когда читает, видит строчки, но не различает слов. Идет по улице и не замечает знакомых в текущем навстречу людском потоке.

Сильвия старалась взять себя в руки. Жизнь требовала от нее трезвости ума и рассудительности. Уж ее-то не назовешь курочкой с одной извилиной в мозгу! Карл нужен ей только для переговоров. Не может же это двусмысленное положение продолжаться бесконечно! Она согласна подписать совместное заявление о разводе и ждет от него соответствующего предложения. Пора ему набраться храбрости и довести дело до логического конца! Почему-то Сильвия надеялась, что после официального развода наступит время полного душевного спокойствия. Особенно важным представлялось ей выписать Карла из дома — как будто сам воздух в доме станет чище. Пожалуй, это профессия наложила на нее свой отпечаток — подписи и печати производили на нее магическое действие.

Сильвия крадучись подошла к окну. У ворот стояла чужая машина, шофер поднял крышку капота и возился с мотором. Сильвия так и не поняла, почувствовала ли она облегчение или разочарование от того, что окончательное выяснение отношений откладывается. В неясных ситуациях есть свои преимущества: можно делать всевозможные предположения, они будоражат и не дают впасть в апатию.

И все-таки хорошо, что перед домом остановился кто-то чужой. Сегодня ей бы никак не хотелось видеть у себя Вильму. После того зимнего вечера, когда Вильма приехала в стельку пьяная, она еще не раз являлась как снег на голову, и всегда с бутылкой коньяка: клюкнем по маленькой, побалакаем о жизни. Хорошо сказать — клюкнем, при очень скромном участии Сильвии Вильма выпивала бутылку до дна и оставалась ночевать. В такие вечера она без умолку болтала об одном и том же — она все еще топталась в том роковом дне и никак не могла вырваться за его пределы, словно была привязана к нему цепью.

А ведь в тот зимний вечер Сильвия так ничего толком и не узнала. Подкрепившись ужином и кофе, Вильма села к телефону, разложила записную книжку на коленях и начала крутить диск. Чуть ли не час просидела она, скрючившись на краю дивана, и обзвонила множество людей. Все ее разговоры были одинаково короткими, без введения и без ожидания ответа — словно она хотела каждого, с кем говорила, привести в шоковое состояние. Делая усилие, чтобы не заплетался язык, она выпаливала свой текст и тут же бросала трубку на рычаг. Здравствуй, мол, это Вильма, мы с Феликсом разошлись. Набор простейших слов, и все же произнести имя мужа Вильме стоило труда. В середине имени Феликса она словно бы всхлипывала. Сильвии, которая стала невольной слушательницей этих мини-разговоров, казалось, что при упоминании имени Феликса она тоже начинает всхлипывать.

В следующий раз Вильма приехала трезвая, смогла сама въехать во двор и не сразу принялась топить свое горе в коньяке. Поначалу коньяк в привезенной ею бутылке убывал помаленьку, но неожиданно она понесла такое, что никак не вязалось со здравым рассудком. Ей вдруг взбрело на ум распекать Сильвию. Подчеркнуто поучительный тон, элегантная поза — почему-то Вильма была в нарядном черном платье с бархатным воротником, на шее красовалась золотая цепочка. Пышные, отливающие рыжиной волосы были тщательно расчесаны, веснушки на носу старательно припудрены. Убитая горем женщина? Ничуть не бывало — эффектная дама, решившая повеселиться вечерком в каком-нибудь изысканном месте. Но изысканные места куда-то поисчезали, остались лишь пошлые кабаки, даже салонные львы вымерли, и негде было взять представительного мужчину, под руку с которым можно было бы блистать на глазах у изумленной публики. Оставалась всего-навсего Сильвия, брошенная жена, — вот она сидит дома в выцветшем кресле, пьет по-провинциальному наперстками благородный напиток и не может понять, в чем она виновата. Сильвия втянула голову в плечи — именно из-за таких, как она, мужики и становятся гуленами. После сорока лет многие женщины унижают себя признанием: единственная возможность угодить муженьку — не связывать ему руки. Вильма верила, что гармония в семье была бы более или менее обеспечена, если бы женщина больше ценила себя, была бы поувереннее и не ленилась подчеркивать свою независимость. Вильма подняла указательный палец и заявила: мужчин необходимо держать в состоянии постоянного стресса, тогда им в башку дурацкие мысли не полезут. Ну, прямо тошно, выпалила Вильма с яростью, в какую компанию ни пойдешь, везде у мужиков один разговор: то тот, то другой завел молодую жену. А их жены сидят с горестно обвисшими щеками и старательно подхихикивают. Самопожертвование? Кто за это спасибо скажет? Вот и Сильвия… — Вильма запнулась, хотела, видно, обозвать дурой, да чего уж там, и так ясно, — опустила руки, словно ей кто обухом по голове дал, уже сама толком не уверена, а существует ли она вообще, не говоря уж о том, чтобы на своих правах настоять!

Такой оборот мыслей, похоже, поднял Вильме настроение, она все чаще стала прикладываться к рюмке, попросила заварить свежий кофе, паузы в своем монологе делала, только когда пялилась на свою новенькую зажигалку с электронными часами. Цифры она, пожалуй, и не видела, просто маленькая передышка перед тем, как зажечь новую сигарету.

Сильвия слушала ее, старалась не разозлиться, выступала в роли кухарки — ведь и ее домашняя одежда вполне этому соответствовала, — снова и снова варила кофе, нарезала сыра, Вильме захотелось чего-нибудь солененького. Одна-единственная гостья, а хлопот полон рот: то выбросить окурки из пепельницы, то кофейные чашки ополоснуть, а то еще Вильма потребовала стакан минеральной воды — пришлось довольствоваться водой из крана. Потом пожелала помыть руки — доставай чистое полотенце. Постепенно Сильвия стала жалеть, что не умеет грубить. Вильму следовало бы просто выставить за дверь. Но тут же Сильвия устыдилась своей мысли: не дай бог пьяная сядет за руль, столкнется с кем-нибудь — машина в лепешку, покалеченные люди и тому подобная жуть. Всю жизнь Сильвия чувствовала бы себя виноватой. Пусть уж лучше Вильма поучает, у Карла тоже была привычка иногда за бутылкой побрюзжать на Сильвию. Выкладывал упрек за упреком, и главный: жена не воспитала дочку достойным человеком.

Вильма тоже не собиралась оставаться голословной. Наглядность обучения только повышает его результативность. Не зря же она в прошлый раз прочитала записку Карла насчет картин, теперь она пожелала потолковать и об этом. Почему Сильвия позволила провести себя? Или забыла, что целых три года ишачила на парализованную свекровь? Сколько лучших годков потеряла! Все заботы и хлопоты свалили на ее шею, пусть бы Карл сам налаживал жизнь своей матери! Уж с моральной-то точки зрения наследство свекрови принадлежит Сильвии, а она позволила ему выкрасть картины и даже бровью не повела! А надо было сразу бежать в суд, с Терезой посоветоваться — подобные процессы и раньше выигрывали! И сколько вообще можно терпеть, почему она не подаст на развод?!

Сильвия надеялась, что Вильма скоро опьянеет и уснет.

Но Вильма могла гордиться своим здоровьем — не так-то быстро она хмелела. Она только слегка притомилась, и первоначальная элегантная поза стала ее тяготить. Сбросив с ног замшевые туфли, она завалилась с ногами на диван. Расстегнула пуговку воротника и принялась накручивать на указательный палец золотую цепочку, да так, что она врезалась в шею, Сильвия со страхом уставилась в багровеющий рубец на нежной коже Вильмы.

Но в какой-то миг коньяк пробил-таки брешь в защитном слое Вильминого самообладания, светский парад окончился. И сразу вид у гостьи стал жалкий и несчастный, плечи сотрясал озноб, из носа потекло. Вильма торопливо выпила глоток коньяка, он вернул ей некоторое равновесие, и она надолго задумалась.

— Ты думаешь, что раньше я эту Хилле не знала?! — выпалила Вильма, даже не глянув на Сильвию. Сильвия догадалась, что коньяк настолько оглушил Вильму, что она готова говорить хоть с голыми стенами, с невыцветшими пятнами от картин на обоях, с серым экраном телевизора — она хочет слушать себя.

Запруженное озеро молчания наполнилось до краев, шлюзы открыли. Сильвия привалилась к спинке кресла, уставилась на поблекший абажур торшера и почувствовала, как наливаются усталостью руки и ноги. Она старалась думать об утре, перебирала в уме завтрашние заботы, сомневалась, успеет ли выспаться, но вскоре все ее мелкие мыслишки отступили перед потоком Вильминых слов.

— Хилле я знаю лет пятнадцать, не меньше. Когда-то она была замужем, и иногда они к нам наведывались. После их развода семейные контакты прекратились. Иногда встретишь Хилле на улице, перекинешься фразой-другой — как, мол, поживаете, ах, хорошо, — и тому подобное, и каждая шла своей дорогой. Года через два после развода Хилле родила. Подумать только, малыш в коляске, как же его зовут, и тут же забудешь — не то Тыну, не то Тармо. Еще время прошло, Хилле уже ребенка за руку водит. Чем старше мальчишка становился, тем больше можно было сочувствовать Хилле. Тому, что ребенок растет без папочки, в наше время никто не удивляется, как норма почти, да рос он хилым и плюгавым. Волей-неволей подумаешь — где она только такого подцепила? Вечно у мальчишки то ухо забинтовано, то нос лупится, то глаза золотушные. В первом классе захотелось ему быть таким же ловким и расторопным, как другие, взобрался на развалившуюся стену, упал и сломал руку. Только и знай, что выражай Хилле сочувствие — хлебнула она горя с этим недоноском! За весь год всего-то раз или два перекинешься несколькими фразами, но у нее всегда одна песня — плаксивые причитания из-за Тармо. Мальчишке всего десять лет, а вытворяет бог весть что: марает чужие двери, поджигает почтовые ящики, в школе подворовывает у ребят копейки, мать-страдалица уж и не знает, где помощь искать. Советовалась с педагогами, не раз наведывалась к детскому психиатру, дебилом мальчишку не признают, пичкали какими-то пилюлями, на время он вроде бы утихомирился, но закончился курс лечения, и все опять сначала.

Подобных историй Сильвия Курман наслушалась и на службе. Несчастным матерям оставалось единственное утешение — вот пройдет сложный возраст. В росте-то ребенок, конечно, прибавит, но поумнеет он или, наоборот, поглупеет, этого никто не мог предсказать.

— Эта самая Хилле мне и подложила свинью. В тот вечер я вернулась домой раньше обычного, собиралась в театр пойти, хотелось спокойно привести себя в порядок, выбрать платье — надоело вечно спешить как на пожар. Поставила машину перед домом: я себе там местечко отхватила, еще летом намалевала на пятачке асфальта номер машины, теперь у меня вроде бы бокс под открытым небом — пусть только кто попробует сунуться на мой клочок земли! — ну Хилле и сообразила, что я вполне в пределах досягаемости. Только я успела закинуть пальто на вешалку — звонок. Хилле старательно трет ноги о коврик, будто бежит на месте. Несчастная баба, кажется, что-то серьезное стряслось, неловко давать от ворот поворот. Негоже всякий раз увертываться от объятий сограждан, отговариваясь нехваткой времени. Пригласила Хилле в комнату, смотрю — она нервничает, мне тоже как-то не по себе стало. Она, видать, заготовленную речь впопыхах позабыла, понесла какую-то ахинею, по крайней мере, поначалу мне показалось, что она совсем свихнулась. Теперь и я хочу получить свое, заявила она с ходу, деньги или что другое. Лучше всего, если Феликс перепишет дачу на ее имя. Столько лет она ребенка одна растила, одна весь этот груз забот на себе тащила, случайные подачки, которые он ей время от времени подкидывал, не в счет. И знай несет какую-то чушь насчет того, что надо обеспечить ее ребенка, вам, мол, что, сын уже встал на ноги, теперь пора и о младшем братишке подумать. Тем более что Тармо мальчик болезненный, его летом надо бы у моря погреть, чтобы из него толк вышел, чтобы в переломном возрасте сил набрался. Иначе как ему в будущем противостоять ударам судьбы?

Я обомлела, наконец как рявкну: мне-то какое дело до вашего ребенка, не всякий мальчишка другому брат потому только, что все мы эстонцы!

Хилле развела руками, вытаращила зенки — вот тебе и театр, прямо на дому! — подумала я, — удивлению Хилле конца-краю не было. Разве Феликс так и не признался? Разве и не пытался получить развод? Значит, сплошная ложь — разговоры о том, что нужно набраться терпения, что законная жена тяжело больна — психический сдвиг, силой у нее согласия на развод не вытянешь; что, мол, будем людьми, не станем же мы ее своими руками в сумасшедший дом загонять! Хилле не могла взять в толк, как же я раскатываю на машине, если у меня винтиков не хватает, кто же мне медицинскую справку выдал? Вот, значит, как на деле-то все обстоит! В довершение она еще заявила, что мой брак с Феликсом уже давно пустая формальность, потому только не расторгнут, что постоянно приходилось выжидать подходящий момент для развода.

Вильма умолкла, ее пустой взгляд бесцельно блуждал по комнате. Потом, стиснув зубы, принялась мять колено — травма от давней автомобильной аварии, видимо, давала себя знать при нервном возбуждении.

— Знаешь, — продолжала Вильма, — мне и впрямь стоило больших трудов, чтобы самой не спятить. В голове мутилось, никак не удавалось свести услышанные частности в логический ряд. Я чувствовала глубокое отвращение при одной только мысли, что у нашего с Феликсом сына ублюдочный брат. Подлость и предательство Феликса, вся наша насквозь пропитанная ложью жизнь поначалу оставались на заднем плане. Феликса я уважала. Никогда он не обходился со мной плохо: трогательно внимательный, понимающий — чего еще требовать от человека? Я даже в мыслях никогда не честила его. Ведь случалось, что и я вела себя легкомысленно, но Феликс никогда не ставил мне это в строку. Уже потом до меня дошло, что именно так ему было всего удобнее жить. Создашь дома иллюзию гармонии, и зеленая улица для двойной жизни открыта. Но во время чудовищного визита Хилле я еще не способна была рассуждать, больше была занята обороной и контратакой. Кажется, я криво ухмыльнулась, когда спросила, зачем ей понадобилось именно сейчас выяснять отношения, какая оса ее укусила? Хилле расхохоталась, можно было подумать, что мы веселимся, рассказывая друг другу соленые анекдоты; она заявила, что теперь мы находимся в равном положении: обе обмануты и унижены. Дело не терпит отлагательства, и мы, две несчастные женщины, матери Феликсовых детей, должны немедленно создать единый фронт и ринуться в бой. У Феликса новая баба — третья. Эта любовная история продолжается уже несколько месяцев, ей, Хилле, все доподлинно известно. Мы, обе, должны не враждовать, а сообща выработать план действия, чтобы вздернуть на дыбу этого неслыханного наглого развратника.

Сильвия подумала: жуть, когда долгую совместную жизнь можно свести вот к такой коротко сформулированной пошлости.

Сжавшаяся в комок Вильма вдруг вытянула ноги и руки и принялась с диким ожесточением крутить головой. Сильвия испугалась: от такой ярости не только волосы разлетаются, чего доброго, и глаза выскочат из орбит! Она принялась уговаривать Вильму успокоиться, поспешно налила ей коньяку, пообещала сварить свежий кофе — только бы образумилась!

Вильма притихла, ее мутный взгляд посветлел, ее снова охватило желание говорить.

— У загнанного в угол человека один выход — выиграть время. Я настоятельно попросила Хилле уйти. Одну тайную жену Феликса я увидела, и ни о какой третьей мне и слышать не хотелось. Хилле на миг задержалась в дверях, взглянула на меня с сожалением, посоветовала опомниться и трезво все обдумать — она, во всяком случае, от своих прав не отступится. По комнатам прошел сквозняк, дверь с треском захлопнулась, я дрожала с ног до головы; не в силах сделать и шагу, повалилась в прихожей на табуретку… и вдруг опять звонок. Опираясь на стену, я с трудом поднялась, заглянула в дверной «глазок» — за дверью стоял наш взрослый, недавно женившийся сын, мы с Феликсом всегда гордились им: целеустремленные молодые люди с интеллектуальными интересами попадаются все реже, — теперь меня охватил безграничный стыд. Конечно же, дверь я не открыла. До того дня у нас была вполне приличная семья — по крайней мере, каждый из нас троих делал вид, что именно так обстоит дело; мы ни в чем не упрекали друг друга, скорее даже шутили по адресу мелочных придир, которые не умеют жить в мире и согласии. Теперь мне хотелось провалиться сквозь землю. Слезы текли ручьями, под рукой не было никаких успокоительных таблеток, но как-то мне надо было успокоиться, я налила в бокал до краев коньяка, жадно выпила его, странно, совсем не опьянела. Но слезы прекратились, озноб прошел, остался панический страх: войдет Феликс и увидит жену в таком расхристанном виде. Я машинально оделась, оставила на столе записку — уехала в командировку, помчалась вниз по лестницам, лифт мне показался слишком медленным, бежала я удивительно легко, словно заряженная энергией, быстрое движение придавало мне сил, только на пороге парадного я обмякла, от свежего воздуха голова пошла кругом, стоило трудов сойти с двух последних ступенек, я поняла, что пьяна в стельку. Но обратного пути не было — в квартиру, пожалуй, пока еще это был мой дом, но не в супружескую жизнь, все связующие нити были разорваны одним махом. Я не помню, как вела машину и почему я поехала именно к тебе, Сильвия. Улицы мне казались прямыми как линейка, а фонари будто в тумане, в мозгу сверлила одна-единственная жуткая мысль: мне сорок пять, и жизнь уже кончена. Наверно, подсознательно я ощущала, что живу последние минуты, что спьяну разобьюсь насмерть. Не тут-то было: вдруг я оказалась у твоих ворот, жива и невредима. Прошли уже недели, и, как ни странно, я все еще жива и здорова.

Теперь Вильма уже разведена. Отважная Вильма! Если бы среди разведенных существовали передовики, она, несомненно, могла бы занять место среди самых достойных. Коньяк, к которому она в последнее время пристрастилась, не смог разрушить ее личность — непоколебимое самообладание, готова хоть стену прошибить. К трудному дню она готовилась долго и основательно и с гордостью рассказала Сильвии о своей гениальной догадке. Как же возвышается душа, когда рядовой человек открывает в себе философа! Воображение рисует пьедестал, на который стоит подсадить свою будничную персону. Пусть Сильвия сама подумает: разве не правда, что великодушие и презрение — близнецы?! Напрасно великодушие принимают за благородную черту характера, человек, который безгранично презирает другого, лучше всего защищается именно с помощью этого свойства. Великодушие спасает от самоунижения. Как легко погрязнуть в низости, а потом не будешь знать, куда глаза прятать. Вильма предложила Феликсу написать совместное заявление на развод и оформить документы без суда в загсе. Имущественных претензий у Вильмы не было. Она великодушно оставила мужу дачу. Естественно, что Феликс покинул их общую квартиру. Поскольку машины были у обоих, обошлось без конфликта и на этой почве. Чтобы Феликс не смог противиться ее планам, она ложью лишила его возможности продолжать под видом гармоничной семейной жизни двое- или даже троеженство. Вильма объявила ему о своем увлечении — глубокое чувство, и она, до мозга костей порядочная женщина, не собирается ждать, пока сплетни дойдут до ушей Феликса. Не в ее характере поливать других грязью.

О божественное великодушие! Наверное, немало людей из тех, кто заставлял себя быть великодушным, расплачивались своим здоровьем: бессонные ночи, изнурительные кошмары, может быть, даже сердечные и душевные болезни.

Или подлинно самоотверженных людей больше, чем можно предположить? Цену самоотверженности Вильмы Сильвия не знала, вряд ли и сама Вильма могла определить ее.

Одно было Сильвии ясно: по сравнению с Вильмой она создание довольно жалкое. Нет, она не способна презирать так испепеляюще, чтобы возвыситься до великодушия. Не хватало ей последовательности и в низости, потому-то Вильма и была вправе обвинять ее: сидит сложа руки, ничего не предпринимает; дала ограбить себя и даже не думает подавать в суд.

Как будто самостоятельная женщина, на поверку же жалкая рохля!

Сильвия заслуживала жалости, а может быть, только усмешки: вокруг властвовали хапуги, и скромность приравнивалась к беспомощности.

Извечные женские качества — мягкость и нерешительность — ненужные рудименты, которые вредят личному благополучию. Во имя чего женщине и теперь еще оттеснять на задний план свои интересы? Кто достоин жертвы? Поистине стоит взять пример с Вильмы: поставить крест на супружестве, выгнать мужа из дома, в опустевшем сердце завоет печальный ветер свободы. Сколько можно колебаться? Все еще как будто бы на полпути, а ведь человек для того идет своей дорогой, чтобы прийти к цели. В данном случае конечным пунктом было бы официальное оформление одиночества. Может быть, ей все же следует разыскать исчезнувшего, но пока официального мужа Карла Курмана, чтобы попросить у него развода? Милый, прошу тебя!

Может быть, Карл ответит — прости, я совсем забыл, что по документам мы все еще связаны. Странно, что ты вспомнила о формальностях, в современной жизни печати и подписи значения не имеют. Может быть, и на смех поднимет — не в твоем же возрасте назло заводить ребенка, чтобы требовать алименты от законного мужа!

Нет, она ничего не будет просить у Карла, а то еще снова попадет в смехотворное положение эгоистки.

Когда они в свое время прописали Каю в квартире Ванды Курман и переезд свекрови в их дом стал реальностью, Сильвия сочла, что имеет право решать, кого куда поместить. Отец Сильвии, строя дом, имел в виду их небольшую семью, и поэтому в доме было всего четыре комнаты. В двух меньших жили баба Майга и Кая, у бабы Майги комната была, конечно, поудобнее, с отдельным входом и тамбуром. Сильвия намеревалась перевести туда Каю, а комнату дочери отвести больной свекрови. Конечно же, нехорошо было стеснять мать, но баба Майга была из породы старомодных женщин, для которых житье вдвоем в одной комнате не бог весть какая жертва. С матерью Сильвия договорилась обо всем заблаговременно — само собой разумеется, что совершеннолетняя Кая не может жить в спальне родителей, а гостиная осталась бы общей.

Но все обернулось совсем иначе. Ванда Курман, у которой с помощью врачей и лекарств восстановилась утерянная было речь, настояла на своем. Она жаловалась, что долгие недели была вынуждена жить вдали от людей, большую часть дня проводила в звенящем одиночестве и поэтому имеет теперь полное право на центральное место в доме сына. Она своими глазами хочет видеть, кто приходит, кто уходит, хочет слышать, о чем разговаривают члены семьи, — она отказывается жить в каком-то закутке на отшибе. К тому же она желает находиться в одной комнате с дорогими ее сердцу картинами, чтобы в любую минуту взор мог отдохнуть на них. А в комнате Каи нет даже такой стены, где можно было бы развесить картины! Кроме того, в маленькой каморке им с Паулусом просто не хватит воздуха, так что гостиная в этом низком приземистом доме единственное помещение, на которое она может согласиться. Если же Сильвия заупрямится, то сыну придется вернуться в квартиру Курманов, чтобы в любую минуту быть у матери под рукой. А жена пусть остается с носом!

Болезнь прибавила Ванде Курман решительности.

Карл не раздумывая согласился отдать гостиную матери. Свой письменный стол он пообещал перенести в спальню, где при желании сможет спокойно работать. Карл выступил в роли миротворца, он даже заискивал перед Сильвией и бабой Майгой. Разве дорогой теще не лучше оставаться в комнате одной, да и Кая не желает, чтобы ее притесняли. О том, что скоро свадьба и Кая переедет, — об этом ни слова.

Вечером в постели Сильвии еще и попало за эгоистические планы. Ведь Карл боролся за права и ее матери!

Каждый день к вечеру баба Майга становилась чернее тучи, и, едва Сильвия возвращалась домой, она тут же исчезала в своей комнате — поухаживай теперь сама за свекровью! А свекровь нуждалась в постоянном внимании и была неутомима в своих требованиях: такую-то еду и такое-то питье, лампу зажечь, лампу погасить, телевизор включить, телевизор выключить, помоги сесть, помоги лечь, почитай газету вслух, скажи, чем торговали сегодня в продмаге. Расскажи, кого видела и какие новости узнала. Бабу Майгу она пилила изо дня в день — почему та ленилась учить языки, читала бы теперь больной немецкие газеты! Когда еще Карл вернется домой, ведь у него важная работа и к вечеру он совсем выбивается из сил, неработающие женщины должны облегчать груз мужчин!

По вечерам все члены семьи должны были сидеть в гостиной и пересказывать Ванде Курман дневные события. Круг интересов больной постоянно расширялся, после долгих лет одиночества она прямо-таки наслаждалась, обретя большую семью, и не уставала общаться со всеми ее членами. Она слушала и мотала себе на ус и по каждому поводу выносила веские и, конечно же, единственно правильные решения. С Сильвией она делилась ценными указаниями о работе отдела кадров. Ванда Курман знала, какого сорта людей стоит принимать на работу, а кому давать от ворот поворот; больше всего ее возмущало, что нельзя было увольнять пьяниц и прогульщиков. Ее приводили в ярость молодые женщины, которые, едва выйдя из одного декретного отпуска, тут же уходили в другой. Ванда Курман была убеждена, что трудовое законодательство — резиновое и любой работник отдела кадров должен применять его по своему усмотрению. Она не уставала подчеркивать: чем больше государство, тем в более суровой руке оно нуждается. Таким же образом она совала нос в работу конструкторского бюро Карла. Пожалуй, только Карл и решался морочить ей голову: толковал о перпетуум-мобиле и хвастался, что еще немного — и они создадут в своем бюро вечный двигатель, а тогда и международная премия не за горами. Кая чуть не прыскала со смеху, Сильвию же удручало глумление над старым человеком. Позднее она сообразила, что Карл очень ловко придумал этот для всех вожделенный аппарат и международную премию — Ванда Курман разрешила ему возвращаться домой позже. Так у Карла были развязаны руки, он мог в тиши кабинета спокойно мудрить над важным проектом. Карл жадно ухватился за предоставленную возможность и с тех пор больше не проводил вечера в гостиной, не дышал спертым воздухом комнаты, ставшей пристанищем лежачей больной.

Теперь женщины часто оставались дома одни. Ванда Курман еще тверже взяла бразды правления в свои руки. Известное дело, у женщин женские разговоры, которые не должны достигать ушей мужчин. Карл всегда почитал родителей, память об отце для него священна. Да, признавала Ванда Курман, муж был стоящим работником, но, увы, совсем не барин. Однако она не стала из-за этого вешать нос. Чего нет дома, то можно найти на стороне. Ванда Курман с усладой вспоминала о шкодливых, не слишком пристойных похождениях молодости, слушателям она представляла их как грандиозные и блестящие этапы своей жизни. Пожалуй, только Кая и внимала с интересом рассказам больной. Для нее все в них было внове: извозчичьи дрожки, сани с меховой полостью, мягкий свет газовых фонарей, букеты роз от тайных поклонников, кружевные шляпы с вуалью, — какое блестящее прошлое! Умопомрачительные отдельные кабинеты в ресторанах! Скрипачи! Шампанское! Все словно в фильмах! Да и названия ресторанов звучали намного красивее, чем теперешние, — канули в Лету «Золотой лев», «Зимний сад».

Сильвии не нравилось, что Ванда Курман забивает Кае голову подобной чепухой. Старуха набивала себе цену: флиртуя, она порхала по жизни как по цветущему лугу, — высокородная дама, а ее простецкий муж — машинист паровоза — зарабатывал на содержание семьи. Не запретишь же ей рассказывать эти душещипательные истории, несправедливо отнимать у прикованной к кровати больной ее сказки. И то уже хорошо, что Кая слушала за троих: Сильвия с матерью ускользали, чтобы перевести дух в тишине.

А ведь был еще Паулус!

Постепенно баба Майга просто возненавидела пса. Из вечера в вечер она жаловалась на собаку, но противоядия не было: бабе Майге невозможно было объяснить, что бессловесные животные беззащитны и нуждаются в нашей бескорыстной любви.

Правда, тихая и покладистая баба Майга все ж таки старалась подавить свои недостойные чувства, чтобы не быть несправедливой к бедняге Паулусу. Но нравственность самого Паулуса была далеко не на высоте: самосуд над соседскими собаками он творил едва ли не каждый день. Аристократическая породистая скотина, прожившая большую часть жизни в самом центре города, на дух не терпела окраинных неряшливых дворняг и заносчивых псов. Прочь с ее глаз! Кажется, Паулусу действовали на нервы и почти безлюдные улицы пригорода. В центре города среди многочисленных прохожих огромный псище держался с достоинством, в последнее время он ходил даже без намордника и никогда не справлял нужду на тротуаре. Теперь же он словно взбесился. Стоило Паулусу оказаться за дверью, как улица оглашалась рычанием и визгом. Паулус не учитывал, что и его враги были чьими-то любимыми песиками, и плотное облако возмущения угрожающе сгущалось. Доброжелательные соседи советовали Сильвии посадить пса на цепь: он не умеет вести себя! Но — Паулус и цепь! Заточения собаки не вынесло бы сердце Ванды Курман. Хватит и того, что она сама прикована к постели, пусть хоть Паулус пользуется свободой. Обстоятельства впрямь складывались из рук вон. Покойный отец Сильвии не мог предвидеть подобной ситуации и в свое время обнес участок низким забором. Мускулистый Паулус перескакивал его шутя и буйствовал повсюду, где только в голову взбредет.

У бабы Майги и без того хлопот полон рот: кастрюли и сковороды, швабра и тряпки, ко всему этому добавилась обязанность выгуливать Паулуса. Карл приобрел для Паулуса ошейник с металлическими шипами и с четырехметровым парусиновым поводком. Баба Майга повздыхала, но деваться было некуда, и стала регулярно выводить Паулуса на прогулку. Поначалу изуверский ошейник наводил на Паулуса ужас: при малейшей попытке метнуться в сторону он стягивался вокруг горла, и острая боль умеряла самоуправство пса. Баба Майга вздохнула с облегчением, ее душевные страдания пошли на убыль, зато пес впал в тяжкое уныние. Он часто лежал перед кроватью больной, положив голову на лапы, и шумно дышал, видимо, жалея о канувших в прошлое временах. За несколько недель у него облысела голова.

Однако Паулус не безродная псина, которую можно было бы вот так просто укротить и заставить смиренно дожидаться старости. Правда, порой казалось, что он становится покладистым и ему самому хочется быть хорошей собакой. Весной он стал степенно разгуливать по саду, словно старый джентльмен, и не рвался за забор к другим собакам, а однажды даже тронул Сильвию до глубины души. С благородным блеском в глазах, держа что-то в зубах, он подошел к сидящей в садовом кресле Сильвии, явно желая передать ей свою ношу. И Паулус в самом деле положил на колени Сильвии обслюнявленного птенца. В его пасти с устрашающими клыками птенец лежал как в мягком гнездышке: как только перья обсохли, птенец улетел. Эту изумительную историю о Паулусе Сильвия рассказала лежачей больной. «Вот видите! — с гордостью воскликнула Ванда Курман, и ее дряблая шея напряглась. — Паулус настоящий джентльмен!» У Ванды Курман появилась причина рассказать о родословной Паулуса, домочадцы услышали о его отце и деде, о прабабке, в основном же больная рассказывала о выдающихся людях, которым принадлежали эти собаки.

Но и спасение птенца не означало перемены в умонастроении Паулуса, ему совсем не хотелось становиться скучным и скромным псом-интеллигентом. Хотя он и продолжал степенно разгуливать по саду и не рвался на улицу сводить счеты с соседскими собаками, у него появилась другая привычка, вызывавшая досаду у домочадцев: в дождливые дни, вернувшись в дом весь в грязи, он заваливался спать в супружескую постель Сильвии и Карла. Баба Майга бранила собаку, махала у нее перед носом газетой, словно отгоняя мух, Паулус оскорблялся, обнажал клыки, но с кровати не слезал. По ночам Сильвия просыпалась от впитавшегося в постельное белье псиного запаха. Выхода не было, пришлось Карлу привинтить к двери спальни крючок. Это приводило Паулуса в ярость: сколько угодно дави лапой на дверную ручку, но в постель не попадешь.

Состояние больной оставалось более или менее неизменным. Карл часто приводил врачей. Сильвия бегала по аптекам в поисках все новых и более модных лекарств, но улучшения не наступало. Баба Майга высохла, нервы у Сильвии совсем сдали, Карл приходил домой только ночевать. Ванда Курман упрекала всех, что их семейная жизнь зачахла. Тупые, лишенные фантазии люди, считала она, то же, что пища без острой приправы. Кае надоели красочные истории бабушкиной молодости, к тому же казалось, что Иво Рооде занимает ее пуще прежнего. Кая становилась заметно самостоятельнее, перестала отчитываться в своих делах и только фыркала в ответ на любопытствующие расспросы больной. Всего-то та и узнала, что регистрация брака отложена: ни к чему связывать себя слишком рано.

Жизнь шла через пень колоду, члены семейства все больше отдалялись друг от друга, тягостная атмосфера гнетуще действовала даже на Паулуса, на него снова стали накатывать приступы хмурого упрямства. Сильвия иногда жалела собаку и выпускала ее погулять на улицу одну.

Примерно через неделю после снятия с Паулуса территориальных ограничений у калитки появился один из дальних соседей с зажатым в кулаке букетом рудбекий. Сильвия заметила старика из окна, на сердце у нее потеплело. В их округе не принято было ни с того ни с сего дарить цветы. Сильвия поспешила к двери — конечно же, гость остановился в сомнении за калиткой, наверно, испугался бегающего без привязи огромного пса. Сильвия заторопилась по выложенной плитами дорожке навстречу посетителю и остановилась, ошеломленная. Старик протянул букет через забор, и укрощенный Паулус жадно пожирал протянутые цветы.

Сильвия растерянно развела руками.

— Вот видите, — произнес старик дрожащим от раздражения голосом. — Это адское отродье сожрало все рудбекии в окрестных садах, мои были последними.

Он повернулся и удалился с достоинством человека, выполнившего свой долг.

Собаку пришлось снова подвергнуть прусскому режиму, пусть хоть совсем облысеет.

И опять баба Майга с Паулусом на поводке ходила дышать воздухом окрестных улиц, но псу послушание надоело по горло — к дьяволу ошейник с шипами, он не позволит, чтобы боль одолела его и подавила в нем радость жизни! Паулус неожиданными резкими скачками кидался на несправедливо наслаждающихся свободой врагов и не раз сбивал с ног тщедушную бабу Майгу в грязь.

Баба Майга храбрилась, не жаловалась, но однажды вечером, вернувшись домой, Сильвия не застала ее на кухне. Мать она нашла в ее комнате — та лежала в постели с компрессом на лбу и безутешно плакала. Паулус протащил ее на поводке по булыжникам и пням, баба Майга показала кровоточащие ссадины. Сильвия заказала такси — на скорое возвращение Карла домой надеяться не приходилось — и отвезла мать в травмопункт, где ей сделали укол против столбняка и дали успокоительного.

На обратном пути баба Майга заявила, что с нее хватит и что она переедет в квартиру Ванды Курман, которая все равно пустует. Старый человек имеет право на отдых и покой.

В семействе поднялась паника. Карл просыпался по ночам, чтобы выругаться себе под нос — чертова бабка! Сильвия чувствовала свою вину и покрывалась холодным потом. Даже Ванду Курман заразило всеобщее возбуждение. Она то и дело принималась ласковым голосом журить Паулуса, а бабе Майге советовали помириться с собакой — собака подаст ей лапу, и дело с концом.

Но баба Майга не сдавалась и не дала уговорить себя.

5

Сильвия Курман могла бы прыгать и хлопать в ладоши — ей еще вполне под силу таким вот образом изливать свою радость, и почему бы не вспомнить, как умела она ликовать лет тридцать назад. Она избавилась от лишнего веса: оздоровительный спорт и бег трусцой, требовавшие поначалу огромного усилия воли, давно стали неотъемлемой частью распорядка дня. Физической, а может быть, и душевной бодрости способствовали ремонтные работы по дому, копание в саду в летние вечера и во время отпуска. Среднего роста, довольно полная женщина могла лелеять надежду, что теперь она становится вполне энергичной дамой. Оказывается, обновление — привилегия не одних только молодых. Ощущение торжества вкупе со злорадством взбадривали и словно бы приперчивали то пресное самочувствие, в котором она чаще всего пребывала. Должно быть, в каждом человеке притаилось злорадство, которое ждет своего часа: это Карл Курман катится под гору, а не она, Сильвия Курман. Она на подъеме! Пусть не болтают, будто все покинутые жены в одночасье превращаются в жалких старух. Она и впредь будет держать себя в узде, чтобы жить на полную катушку. Жить хотя бы для того, чтобы дождаться минуты упоительного триумфа. Какая нелепость эта ее попытка перечеркнуть свою жизнь в день той катастрофы. Каждому не мешало бы поумнеть настолько, чтобы понять: даже в самой мрачной туче прячется крохотная золотая искорка, таящая возможность возрождения. Ничто в этом мире не окончательно, всегда остается какая-то лазейка, только дурак может утверждать, будто впереди — пустота.

Неожиданно нагрянула с новостью Вильма.

Уже с полчаса полыхало в душе Сильвии пламя злорадного торжества. Вот и дождалась! Вильма заявилась ненадолго, столько длинных летних месяцев о ней не было ни слуху ни духу и вдруг машина у ворот, а Сильвия словно по заказу прогуливается перед домом. Покусывая яблоко, она кружила по саду, любуясь домом, свежевыкрашенный, в покое и тишине сентябрьского вечера, он казался заново родившимся. К некоторому разочарованию Сильвии, Вильма не обратила на дом никакого внимания. Вильма спешила, ей хотелось первой преподнести Сильвии новость. Избавившись от груза, Вильма села за руль и тотчас умчалась. Вильма подстегивала себя и свои денечки, нетерпение уже начало менять ее характер, но душа все же не очерствела настолько, чтобы забыть о Сильвии, которая была ей опорой в трудные времена.

В воротах они поздоровались за руку, но на участок Вильма не прошла. В этом доме она хлестала коньяк и горевала о своей жизни, уже стоя одной ногой на лестнице, ведущей вниз. Эти непристойные вечера пора уже и забыть — прочла Сильвия на ее лице. Видно, Вильма решила любой ценой выбраться из лабиринта отчаяния. Она сунула руку в карман белого жакета, вытянула шею, обрамленную ярко-синей блузкой, и в извинение за неожиданный визит объявила: ее новость не из тех, что можно передать по телефону. Есть новые сведения, произнесла она заговорщицки и удивительно непринужденно, словно каждую неделю делилась с Сильвией информацией о делах Карла Курмана. Вильма предупредила Сильвию: теперь она должна быть начеку! Тереза сожалеет о ее глупости: развод все еще не оформлен! А то ведь и Сильвию могут втянуть в эту грязную историю, в материальном смысле, конечно. Тереза интересовалась, действительно ли дом собственность Сильвии, не совместное ли он имущество, и успокоилась, услышав, что на дом у Карла нет никаких прав.

Оказывается, Карл ужасно влип. Жутко банальная история с погоней за деньгами. Его конструкторское бюро взялось изготовить какой-то прибор при условии, что с ними будет заключен дополнительный договор на создание другого, фиктивного, аппарата. Заказчик — откуда-то из Зауралья — так завяз в делах, что согласился на поставленные условия. К сроку он получил то, что хотел, а в придачу какие-то светокопии ноевских времен, якобы документацию по тому другому, несуществующему аппарату. На руководимое Карлом конструкторское бюро, не пошевельнувшее ради того и пальцем, свалились, как манна небесная, несколько тысяч рублей. Эту кругленькую сумму они поделили между собой как премию за сверхплановую работу. Но, видать, кто-то получил меньше, чем ожидал, и настучал куда следует. Народный контроль нагрянул как гром среди ясного неба, для выяснения дела съездили и за Урал. Теперь хлопот не оберешься. Карл вместе с компаньонами должен возместить причиненный государству ущерб. Сумму компенсации Карлу назначили огромную, конечно же, еще и хороший нагоняй получит и вылетит с должности заведующего конструкторским бюро.

Вильма выпалила свою новость с жаром — известное дело, человек, несущий радостную весть, возвышается в собственных глазах. Сильвия оцепенела под этой лавиной слов. Ошеломляющий провал Карла Курмана она поначалу восприняла лишь в общих чертах, и только после ухода Вильмы у нее возникла куча вопросов. Кое-какие обстоятельства следовало бы уточнить.

Но так ли уж важно знать подробности постыдного происшествия?

Она — человек сторонний, которому рассказали поучительную историю о том, что сколько веревочке ни виться… и что жадность кого угодно с пути собьет.

Вильмин рассказ отдавался в ушах Сильвии обрывками звуковой записи, контакт между передачей и приемом местами прерывался. Обрывочной была и запечатленная зрительной памятью картина. Например, выпал кусок о возвращении Вильмы к машине. Только в тот момент, когда завелся мотор, Сильвия вдруг заметила на соседнем сиденье мужчину и вздрогнула от неожиданности: яркая клетчатая кепка на голове этого типа должна бы сразу броситься в глаза. Над желтой нейлоновой курткой одутловатое лицо. Любопытством он не страдал, даже не глянул в сторону Сильвии. Вильма ни словом о своем спутнике не обмолвилась — будто рядом на сиденье валяется прихваченная с собой дорожная сумка. В конце концов, какое Сильвии дело до Вильминых новых приятелей и новых перспектив. Ведь именно новые жизненные возможности следует держать на недосягаемом для чужих глаз и слов расстоянии. Видно, и Вильму жизнь кое-чему научила. О том, что кануло в прошлое, — об этом можно и порассуждать — похвалить или похулить, а надежды в своей беззащитности сквозняков не выдерживают.

Карл обесчещен и выставлен на позор. Поделом! Так и надо предателю и трусу! Злорадство свое Сильвия хотела бы выкричать в мягкий осенний воздух, но как человек воспитанный даже не пикнула. Или ей помешало еще что-то помимо пресловутой северной выдержки? Увы, холодная сдержанность не лишает человека сильных чувств, и слезы можно себе вполне позволить, только не в саду, где кто-нибудь может увидеть, а в темной комнате и за запертой на ключ входной дверью — не дай бог, чтобы кто-либо из милых соседей оказался свидетелем!

Сильвия разжигала в себе злорадство, пальцы нервно дрожали, словно ей захотелось немедленно забросать Карла комьями грязи. Вот тебе! Уж не позвонить ли завтра утром ему на службу и подчеркнуто вежливо спросить заведующего конструкторским бюро. Можно, например, сообщить, что Карл Курман выписан с прежнего места жительства, поскольку он уже почти год не проживает на улице такой-то в доме номер таком-то, чем и нарушил паспортный режим. Пусть-ка получит еще одну оплеуху: вся жизнь разваливается — лишается места работы, а теперь и места жительства, хотя оно давно уже было лишь формальным. А все-таки числиться в подушных списках надежнее, чем жить невесть где тайно из чьей-то милости.

Для себя Сильвия уже давно решила, что после столь долгого молчания не ей первой поднимать трубку и звонить Карлу. Что бы ни случилось, она не станет искать с ним контактов. Собственная жесткая позиция огорчала ее, но и не такая она была волевая, чтобы переломить себя. Возможно, Сильвия опасалась услышать в ответ нарочито официальный или даже рассеянный голос Карла, это граничило бы с глубоким равнодушием к ней — а что еще можно предположить? Лучше уж избегать возможного холодного прикосновения, отчужденно звучащего голоса, который дал бы понять, что Сильвия забыта так же основательно, как те мелочи, что остались в старом доме. Возможно, что поначалу сбежавший муж и испытывал недовольство, когда той или иной привычной вещи не оказывалось под рукой, но постепенно новый образ жизни брал свое, возможно, Карл даже сердится на себя, раздражаясь из-за въевшихся рутинных привычек; оставалась единственно правильная манера поведения: к черту чувство вины и неприятные воспоминания! И вот уже при мысли о бывшей жене и прежнем распорядке жизни он вполне может удивиться: и как только я четверть века терпел такую нелепицу!

Эти горькие мысли притушили злорадство Сильвии.

Чему ей, собственно, радоваться? Ее душа еще не свободна от Карла. Перед собой-то она могла бы и не кривить душой. Может быть, на самом деле ей даже хотелось бы помочь Карлу, поддержать его и утешить. Они посидели бы вместе до полуночи и заставили бы головы поработать. Небольшая домашняя мозговая атака. Люди смекалистые сумеют и из неприглядной истории выйти достойно. Любую ситуацию можно рассматривать с двух разных точек, хотя, на первый взгляд, казалось бы, и нельзя никак оправдать пошлую сделку ради получения нетрудовых доходов. Подобные истории нередко больше раздувают, чем они того стоят. Хотя в данном случае вряд ли. Сведения, исходящие от Терезы, и раньше подтверждались. О всех сенсациях она обычно узнавала намного раньше и подробнее, чем другие.

А тот странный тип в машине рядом с Вильмой? Неуместное любопытство! Уж не завидует ли Сильвия, что ей не с кем проводить время, даже если бы вместо настоящего поклонника около нее находилось какое-нибудь ничтожество, пустоголовый болван или тюфяк? Но его можно было бы в любую минуту позвать, посадить рядом с собой, перекинуться словом — всегда ведь рядом со всамделишным, подлинным существовали заменители.

Не был ли и Карл всего-навсего заменителем родного человека?

Жизнь то и дело озадачивает, приводит в недоумение, недоумение же рождает грусть. Разве возможно испытывать эйфорию или даже тихую радость, если понимаешь, что хоть жизненного опыта и набран целый воз, но соотнести себя с другими людьми или с неожиданными ситуациями все равно не умеешь. Возможностей много — выбрать трудно. Чувства и жестокий диктат разума вступают в противоречие. Злорадство? Так, мол, ему и надо? Сочувствие? Стыд? Самоотверженная готовность прийти на помощь? Но разум реагирует однозначно: раз он тебя предал, то и тебе уже нет до него никакого дела, точно так же, как ему нет дела до тебя. К краху Карла следует относиться с полным равнодушием, как если бы эта позорная история произошла с кем-то посторонним. Налет стыда, однако, останется: досадно, что долгие годы ты была связана с недостойным человеком. Непозволительно и смехотворно все еще относиться к своему прошлому как к реальности, важен и реален только сегодняшний день. Человек давно уже стал настолько прагматичен, что живет лишь сиюминутными интересами. Все стремятся глыбу своих душевных мук раскрошить, разметать по ветру и втоптать в грязь сегодняшнего дня. Необходимо приспособиться, разве мало людей разводится, незачем опускать руки и погружаться в прошлое, чтобы, как дура, топтаться на одном месте. Прекрасный призыв, достойный занять место в ряду лозунгов Сильвии Курман: долой память!

Когда оказываешься в роли стороннего наблюдателя, можешь взвешивать меру ненависти и сочувствия. Это довольно-таки просто, поскольку ты не обязана сама выносить приговор. Какой выход предложить Карлу? Ни к чему ломать голову, не станет же он обращаться к Сильвии. Брошенная жена может анализировать ситуацию для своего удовольствия, ее точка зрения никого не интересует. Вздумай Сильвия сунуть нос в дела Карла, тот, пожалуй, пришел бы в ярость и разорался; безмозглая курица, твои выводы дерьма не стоят, пошла ты со своими советами знаешь куда… Если не по какой иной причине, то из чувства вины Карл должен ненавидеть бывшую жену.

Как легко жизнь запутывается в тугой узел, попробуй найди, кто прав, кто виноват?

Всего дня два назад Сильвия слушала исповедь Эхи Андеркоп. Сильвия не могла понять, почему Эха Андеркоп из планового отдела именно ее выбрала в слушатели. Они бесконечно долго сидели в кабинете Сильвии, обычно замкнутая Эха захотела вдруг облегчить свою душу. Подумайте и вы об этом, Сильвия Курман, тихонько повторяла она время от времени, произнося эти слова, словно бы извиняясь, — мол, она не просто так откровенничает, а просит совета, советоваться ведь не зазорно. Сильвия сосредоточенно слушала ее, а потом расстроенно подумала: от чистого сердца хотелось бы ей помочь, а не смеет предложить даже самую малость. Удручала отчужденность людей.

С Эхой Андеркоп они проработали под одной крышей долгие годы. Здрасте-здрасте и улыбка; у них никогда не было стычек, в их взаимоотношениях неизменно преобладала обоюдная симпатия, но сохранялась приятная дистанция на «вы». Знакомые — не больше. И вдруг — неожиданная доверительность. А может быть, знай они друг друга ближе, как раз это и исключило бы полную откровенность? Случается, что дружеские отношения носят бурный характер, люди чуть ли не в душу друг к другу лезут, но стоит приглядеться поближе, и обнаруживаются отпугивающие детали; тогда не исключено резкое отдаление друг от друга, даже вражда. Надежнее, когда у обеих сторон нет и представления о том, что у другой за душой. Все знай требуют сердечности. А может, трезвый подход собеседника иной раз куда нужнее?

Сильвия услышала обычную для наших дней историю. В один синий мартовский день Эха Андеркоп поняла, что стала мужу невыносимой, да он и не пытался скрыть отвращения. Кончилась любовь, как поется в песне. Внутренне муж вполне созрел для разлуки, но жизнь в очередной раз подтвердила, что объявление безжалостных решений требует особенного настроя на жестокость, вплоть до искусственного взвинчивания своей вражды и ненависти. Дома муж появлялся все реже, иногда его не было несколько ночей кряду, а когда приходил, принимался изводить жену обвинениями и издевками. Эха Андеркоп наслушалась о себе, что и тупая она, и дура, что бог весть с каких пор разучилась быть привлекательной. Их брак был большим заблуждением, а ошибки нужно исправлять. Развод. Лучше поздно, чем никогда.

О своем унижении Эха Андеркоп рассказывала в общих чертах, перескакивая через подробности, словно устно заполняла в анкете графу, где стоял необычный вопрос: почему распалась ваша семья?

Теперь катастрофа уже в прошлом. Эха Андеркоп могла рассказывать о случившемся с монотонным спокойствием, за которым чувствовалась усталость. Ее внутреннее напряжение выражалось в подергивании уголка рта, но, может быть, это было вызвано неважным здоровьем и физической измотанностью. Эха заметила пристальный взгляд Сильвии, подняла выцветшие брови, поняла, что выглядит старухой, покорно улыбнулась и вздохнула.

— Развод не был для меня выходом, хотя я очень надеялась, что если буду свободна, то время залечит раны. По требованию мужа мы разменяли квартиру, теперь у меня однокомнатная конура, дети наши давно живут самостоятельно. Я согласилась на худшую жилплощадь: крыша протекает, оконные рамы прогнили, водопровод в коридоре. Раньше я даже не предполагала, что в наши дни люди еще живут в таких жалких условиях. Вся эта деревянная развалюха набита старыми одинокими женщинами. Жизнь словно отбросила их на обочину. Да и куда им было деваться? Устала я безмерно и махнула рукой — лишь бы покой! Я стала мечтать о тихих вечерах в полном одиночестве. Чтобы не нужно было никого ждать, чтобы не нужно было бояться скрежета ключа в замочной скважине и трястись в ожидании оскорбительных слов. Мне не хотелось больше слышать, как в прихожей хлопается об пол и в следующую секунду опрокидывается дипломат. Не хотелось улавливать грохота двери в ванную и видеть из вечера в вечер одно и то же: вернувшись домой, муж стаскивал носки и бросал их в раковину, чтобы я выстирала, ему нравилось ходить босиком по синтетическому ковру, так он удовлетворял свою тягу быть ближе к природе. Я больше не хотела видеть его в кресле перед телевизором: он смотрел все подряд информационные передачи, чихвостил пышно расцветшую псевдоинформацию, однообразие сюжетов и утомительное скудоумие концепций. Всей душой я жаждала новых времен: буду читать, валяться на диване когда захочу и сколько захочу, щелкать орехи, смотреть в потолок и никогда вообще не включать телевизор. Желания мои были нелепы и мелки, но я считала, что после изнурительной домашней войны, когда меня постоянно заставляли отступать, у меня есть право поддаться этим своим желаниям. Странно, но я чувствовала себя почти счастливой, когда после сложных процедур мы разменяли нашу квартиру и я переехала в мансарду. Я купила себе новую мебель и дорогой ковер ручной работы, чтобы не видно было щелей на полу, я осталась без копейки, но это доставляло мне удовольствие — все как бы начиналось сначала. Стыдно признаться, но иногда я задерживала взгляд на пышном ковре и торжествовала: никогда ни один мужчина не ступит на него своими неопрятными ногами. Такие уж мы, женщины: мужчины топят горе в вине, находят удовлетворение в том, что доводят себя до гибели, мы же ищем опору в создании порядка и успокаиваемся в домашних хлопотах.

Сильвия слушала Эху Андеркоп и испытывала чувство неловкости — она находила много общего в моделях их поведения, ей захотелось сейчас же, немедленно взглянуть на себя в зеркало — неужели и она так поблекла? Но было бы нелепо поддаться этому желанию.

— И вдруг это мое с таким трудом достигнутое душевное равновесие разлетелось в прах. Позвонила новая жена моего бывшего мужа, в меня будто нож всадили, когда она назвала свое имя, не бросайте трубку, выкрикнула она раньше, чем я успела открыть рот, у нее, мол, ко мне очень важный разговор. Я беру себя в руки, стараюсь успокоиться, внушаю себе: что бы она ни сказала, все давно расставлено по местам. Развод оформлен, квартира разменяна, я примирилась с худшей, делить нам больше нечего. Но вот что выясняется: моего бывшего мужа свалил инсульт, долгое время он находится на излечении в больнице и теперь выписан домой инвалидом. Его новая жена без обиняков требует, чтобы я взяла его обратно к себе! У меня слезы ручьем, так жалко моего бывшего мужа, но я захожусь в смехе: не такая уж это редкость, что судьба испытывает любовь! Однако меня это не касается, я ей своего мужа не навязывала! Чепуха! — прерывает она меня истерично. Всегда виновата та женщина, от которой уходят, а не та, к которой идут! Нет, возражаю я ей, чувства мои давно угасли, я его забыла. Это ничего не значит, визжит она на другом конце провода, вы много лет прожили с ним в любви и согласии, теперь настало время отплатить за это заботой! Вот что мне пришлось выслушать! Мне и во сне бы не приснилось, что наша супружеская жизнь задним числом будет так высоко оценена: жили в любви и согласии! Я жадно хватаю воздух, но твердо заявляю: я свободна и останусь свободной! Такой эгоистки мир еще не видывал, сыплет она обвинения. Зато такую хлипкую любовь, как ваша, днем с огнем не сыщешь — первые трудности, а ее уж и след простыл, кричу в ответ я, и меня охватывает совершенно чуждый мне азарт перебранки. Любовь! — выпаливает она. У меня не было выбора. Мне уже тридцать семь лет, а впереди черная дыра. Я на десять лет старше вас, почему-то с гордостью бросаю я ей в ответ, и у меня времени осталось еще меньше. Вам теперь долго, долго придется ухаживать за ним, сможете пустить в ход все неиспользованные запасы своей нежности. Идиотка! — теряет самообладание новая жена. Но я не сдаюсь. Почему идиотка! — удивляюсь я и советую ей обратиться к первой жене своего супруга и спросить у нее — требовала ли я от нее когда-нибудь и что-нибудь? А с какой стати вы должны были от нее чего-то требовать? — оторопела эта тридцатисемилетняя, вступающая в черную дыру. Ну, хотя бы того, чтобы она не утруждала и не обременяла моего мужа. Шестнадцать лет мой муж безропотно платил ей алименты, а было это совсем нелегко, у нас у самих росло двое детей. Я никогда не возражала, когда мой муж по первому же зову шел к ней, к своей первой жене, чтобы помочь ей. Почему-то судьба не щадила ее, с ней постоянно случались всякие неприятности и даже несчастья. То и дело у нее выходил из строя замок — хоть дверь ломай, а то вдруг молния ударила в дом, вся проводка перегорела. Как-то она даже ногу сломала, и ее ребенок три месяца жил в нашей семье. Повторяю — я ни разу не звонила ей и не требовала, чтобы она расплатилась за прожитые с моим мужем в любви и согласии годы. Слышу, на том конце провода третья жена моего бывшего мужа начинает задыхаться и язык у нее уже заплетается, как будто она, пока я говорила, опрокинула в рот целый стакан водки. В таком случае, в таком случае, забормотала она. Что в таком случае? — спрашиваю предельно вежливо, призывая ее к порядку. В таком случае заботы о нем мы должны разделить на троих! Человек не деньги, которые можно разделить, ответила я ледяным голосом и положила трубку на рычаг.

Сильвия слушала Эху Андеркоп и со страхом думала о возможных параллелях со своей жизнью.

Мнения Сильвии Эха Андеркоп так и не спросила. Она поднялась со стула, провела ладонями по груди, словно смахивая с себя брызги слюны той визгливо требовавшей от нее справедливости тридцатисемилетней особы, окинула рассеянным взглядом стены скудно обставленного кабинета и призналась:

— Развод меня не подкосил. В свое время я сама увела мужа от его жены и подсознательно все годы боялась, что это может повториться со мной. А теперь я скоро превращусь в развалину. Каждую ночь в два часа я просыпаюсь от сна, который повторяется без изменений: со дна глубокого колодца на меня смотрит лицо моего бывшего мужа, он вот-вот уйдет под воду. Я чувствую, что мой разведенный Андеркоп думает обо мне, и нет выхода, мне приходится в свою очередь думать о нем. Кровать словно выбрасывает меня, я сажусь за стол. Думаю, плачу, думаю и плачу. Я чувствую, что та, новая, жена обращается с больным как садистка, она день за днем перепиливает подгнившие сваи его жизни, а я бессильна что-либо предпринять. Может, я и не хочу ничего предпринимать и все-таки сижу по ночам без сна, словно сторожу умирающего или жду призыва на помощь, и плачу, и плачу.

Перебирая в памяти историю Эхи Андеркоп, Сильвия жалела, что она не верующая. Сложила бы молитвенно руки и попросила бы у бога здоровья для Карла. Время все лечит: служебное преступление можно искупить, и какое угодно постыдное происшествие в нашей бурной жизни будет похоронено под наслоением новых событий. Минутное злорадство Сильвии объяснялось не желанием мести, а извечным женским пристрастием к урокам жизни. Пусть-ка побарахтается в грязи, так ему и надо, сам себя высек; мужчины привыкли к своей цели кидаться без оглядки — естественная для них беззаботность, неожиданные задержка и испуг пойдут только на пользу. За поступки надо отвечать! Человек старомодный, Сильвия чтила как государственные, так и духовные законы. Абсолютно не по-современному она верила, что законы духа должны быть превыше темных влечений. Она испытывала отвращение к порокам, наслаждение которыми мотивируют в наше время правом на личную свободу.

Во всяком случае, чтобы порвать с женой, совсем не обязательно быть трусом и предателем.

В свое время Карл обвинил бабу Майгу: она предала интересы нашей семьи. И хотя жизнь Сильвии сразу вдруг резко усложнилась, она все же оправдывала мать. Старый человек устал. Марафон домашней колготни, особенно же если в доме лежачий больной, свалил бы к вечеру с ног и молодого человека. Террор нескончаемых мелких дел хоть кого доведет до отчаяния. Никогда не удается сделать все. Еда на столе — надо мыть посуду, чтобы в отмытых горшках варить по новому заходу. Только успеешь выгладить одну кучу белья, пора уже новую замачивать. Конвейер не останавливался ни на минуту, сопровождаемый брюзжанием больной, казалось, что даже ее подушка ворчит и брюзжит.

После стремительной атаки буйного Паулуса на соседнего пса, когда он проволок на поводке беспомощную бабу Майгу по пням и камням, она категорически осталась при своем первоначальном решении: конец рабству! Больше всех нервничал Карл. Он сыпал красивыми словами о единстве семьи, о том, что в трудные времена надо забывать о личных интересах, приводил примеры куда более здорового образа мыслей у людей других национальностей: у евреев и кавказцев при необходимости в состояние тревоги приводится вся близкая и дальняя родня, они не останавливаются ни перед какими трудностями и затратами, если кто-нибудь из них попадает в беду} эстонцы же косятся на всех с подозрением, думают в первую очередь о себе и даже в семье обрекают себя на одиночество. Целая нация, оказывается, стоит за смертельной усталостью бабы Майги.

Нелегко ей было уходить из дома. Сердце ее смягчилось, и она пообещала, что уйдет ненадолго, но надо и себе передышку устроить. У служивого люда бывает ведь отпуск, почему же нет его у домашних рабов? И Карл приумолк. Ладно уж, пусть поживет неделю-другую в квартире Ванды Курман, действительно нехорошо, что там месяцами никто не показывается. Карл согласился сам доставить бабу Майгу в город. Это же не просто так проехаться, сел в автобус и через полчаса ты уже на новой квартире. У бабы Майги набралось три полных хозяйственных сумки самых нужных вещей, которые нельзя было не взять с собой. Сильвия заметила, что она уложила свои лучшие платья, как будто и впрямь едет на курорт, где по вечерам на люди выходишь, принарядившись и наведя красоту.

Сильвия и баба Майга уселись в машину, но уехать сразу не удалось. Карл вернулся в дом — то ли он что-то позабыл, то ли понадобилось срочно кому-то позвонить.

Баба Майга, маленькая и сникшая, сказала Сильвии словами песни:

— И жизнь прошла, как будто то был сон.

Сильвия сообразила, что верность своему жесткому решению стоила бабе Майге немалых душевных сил.

— Немножко разнообразия пойдет тебе на пользу, — утешила ее Сильвия и чуть было не добавила: недолго же ей еще скрипеть.

— Мне никогда не было так грустно уезжать из дому, — шепнула баба Майга, словно открывала некую тайну. — Давно ли это было, когда твой отец говорил, что пока стропила не наведут, он мне дом не покажет. Наконец приезжаем. Высоко на шесте пышный венок, шелковые ленты на ветру развеваются. Ходили мы из комнаты в комнату, перегородок еще не было, одни балки и перекладины, усеянные бусинками смолы. На кухне мы заспорили: я хотела, чтобы раковину у торцевой стены установили, он же считал, что лучше у боковой, внутренней. Долго пререкались, пока я не согласилась с ним: никогда не придется опасаться, что во время трескучих морозов вода в трубе замерзнет. Вот как легко в свое время ссоры разрешались — верх брал голос разума. Потом мы сидели на штабеле досок перед домом, пили пиво из высоких граненых бутылок, ели принесенные с собой бутерброды и растроганно глядели на еще пустые оконные проемы, и я решила, что начну-ка я вязать занавески.

Баба Майга указала рукой за спину и добавила:

— В той стороне стоял лес, мы были в ряду последние, улица кончалась на нас. За забором росли рыжики, а теперь там домов как грибов.

Баба Майга всхлипнула.

— Разве могла я когда-нибудь подумать, что чужая старуха выживет меня из собственного дома? Бедный отец переворачивается в гробу: в этом доме у паршивого пса больше прав, чем у его вдовы.

После отъезда баба Майга почти неделю не звонила Сильвии.

Сильвии же совершенно некогда было заглянуть к ней, все время в запарке, сто вещей запомнить, тысячу дел переделать. Часы отстукивали минуты, каждый час был под завязку заполнен делами. На туфлях отлетали каблуки, подошвы тапочек стирались до дыр, на икрах вздулись вены, руки саднило от стиральных порошков. В магазинах не было бумажных носовых платков и полотенец, о постельном белье одноразового пользования и говорить нечего! Поэтому в прачечной все лохани были при деле, а угли под котлом не успевали погаснуть. Окна на чердаке, несмотря на дождь и ветер, стояли настежь, чтобы просыхал нескончаемый поток простыней. Паулус ходил по пятам за спешащей Сильвией и время от времени недовольно рычал. Конечно, у собаки была причина сердиться — баба Майга варила ей похлебку, Сильвия ограничивалась колбасой и хлебом с маслом, сухомятка псу обрыдла, шерсть его потускнела. Поначалу Карл пытался помогать Сильвии, потом на службе работы навалилось сверх меры, он опять стал возвращаться домой поздно. Работа у меня творческая, оправдывался он, и только вечерами, в тиши кабинета, удается сосредоточиться. Идеи просто так не проклевываются, необходимо отключиться от текучки, и так уж чересчур редко удается что-либо набросать. Сконструированные Карлом и его коллегами приборы должны были непременно в каком-то важном месте жужжать, тикать, выдавать цифры или давать о себе знать тихим зуммером. Духовная сфера священна, и Сильвии оставалось только краснеть, что своими пошлыми бытовыми хлопотами она отрывает Карла от высшей умственной деятельности. Собаке кости, больной куриный бульон, мужу-труженику тушеное мясо, дочке «снежки», себе чашечка черного кофе на бегу. Когда вечером перед сном Сильвия в ванной бросала торопливый взгляд в зеркало, она видела выцветшие от тоски глаза и страдальческие морщинки в уголках рта. Она была еще не стара, всего-то чуть-чуть за сорок, но кожа на лице все больше увядала, а волосы начали сечься.

Порой она с глубоким возмущением вспоминала бабу Майгу.

Стоило Сильвии заикнуться о своих затруднениях Карлу, он тут же подкинул ей добрый совет: пусть Кая не лодырничает, не мешает и ей приложить руки к домашним делам. Но заневестившаяся Кая шаталась где-то с будущим мужем, и у Сильвии не хватало духу мешать им. Конечно же, напрасная жалостливость, вековечная родительская ошибка — пусть детям живется легче! Это только Карл не желает понять, как редко бывают в жизни минуты, когда человек чувствует себя словно на седьмом небе. Сильвия молчала и щадила дочь. И по-прежнему оставалась санитаркой, прачкой, кухаркой, уборщицей, садовником, трубочистом, дворником, истопником, — на все ее должности даже названий не хватало.

В гостиной стоял неприятный душок. Сильвия убирала и подтирала, намывала и скребла, но запах не исчезал. С наступлением холодов она стала топить печь и утром и вечером, чтобы можно было постоянно держать окно открытым. Больная не возражала против проветривания, требовала только, чтобы ее уберегали от ледяных сквозняков. Сильвия нашла на чердаке старую ширму с деревянной рамой, заменила истлевшие полотнища новыми и поставила это сооружение посреди гостиной, отгородив кровать больной от окна. Самый настоящий лазарет. Больная примирилась с нововведением, ее недовольное бурчанье по поводу безвкусной ткани в счет не шло.

Однажды днем Паулус сиганул через открытое окно в сад, перескочил через низкий заборчик и умчался куда глаза глядят заземлять вызванные комнатным затворничеством стрессы. Вечером у двери появились рассерженные соседи. Собаке одного соседа Паулус разодрал ухо, ребенка другого чуть ли не до заикания довел своим рыком, третий жаловался, что ему пришлось с палкой в руках сопровождать почтальона — охранял от бешеного пса.

Сильвия извинилась перед соседями — это ведь не мелочные людишки, которые ищут любой пустячный повод для ссоры — и пообещала что-нибудь предпринять.

Но сперва она вообще ничего не стала делать. Не поменяла больной белье, не варила и не жарила — пусть сегодня постятся, сил у нее на то лишь и осталось, чтобы подать, если нужно, стакан воды, в остальном пусть каждый заботится о себе сам. Объявившегося за дверью Паулуса Сильвия в дом впустила, но лапы ему не вымыла и не спешила подтереть тянувшиеся за ним по паркету грязные следы. Верный пес тотчас же отправился охранять хозяйку и ее драгоценные картины.

Сильвия порылась в кухонном шкафу, нашла початую бутылку коньяка, но, взглянув на этикетку, разозлилась: пожилые уже люди, а богатства так и не нажили, пьют керосин — самый дешевый коньяк, три звездочки. Крепкий чай придал дрянному напитку благородства. Сильвия опорожнила бутылку на четверть, когда зазвонил телефон.

В трубке раздался радостный голос бабы Майги: знает ли Сильвия новость? Конечно же Сильвия ни черта не знала. Бабу Майгу распирало от возбуждения, она трещала о всяких пустяках, сообщила, что разыскала своих старых подруг, теперь они вместе ходят на выставки и концерты, какой-то певец их всех очаровал. Сильвия подумала: что за безвкусица — очаровал! Она слушала трескотню матери вполуха, от досады у нее разболелась голова. Бегает задрав хвост по городу и даже не спросит, как идут дела дома и как чувствует себя больная. Но баба Майга не поддавалась телепатическому внушению, она продолжала весело тараторить про свою светскую жизнь и наконец выложила главную новость: подруги подарили ей пуделя. Щенка с розовым языком и с черной, в завитках, шерстью она назвала Юмбо. Сильвия застонала едва слышно. Паулус подошел к телефону и навострил уши. Сильвия шепнула собаке: голос! Мощный лай Паулуса чуть не разнес телефонную трубку. У бабы Майги, наверное, заложило уши. Дочь не хотела выслушивать возможные сетования и положила трубку на рычаг.

Теперь появился повод осушить бутылку до дна. Сильвия потягивала коньяк и то и дело сотрясалась от нападавшего на нее смеха. Опорожнив бутылку, она пошатываясь прошла в спальню, перед туалетным зеркалом намазала губы огненно-красной помадой, разыскала давно забытую коробочку с тушью и густо накрасила ресницы.

Потом она снова сидела на кухне и жалела, что в доме нет больше коньяка, хотя и была уже достаточно пьяна.

Карл, едва появился в дверях, услышал от жены категорическое заявление:

— Завтра подаю на развод!

Карл тщательно закрыл кухонную дверь, приложил палец к губам, призывая говорить тише; все больше бледнея, он опустился на стул и, не глядя на Сильвию, спросил: что произошло?

Сильвия заговорила про Паулуса и бабу Майгу, про новую собаку Юмбо и про больную и что у нее нет уже сил нести этот груз. Карл терпеливо слушал ее бессвязный и путаный рассказ, обычно ему некогда было выслушивать Сильвию, теперь времени оказалось достаточно. Постепенно его лицо обрело нормальный цвет, он глядел на Сильвию покорным собачьим взглядом — еще одна собака, мелькнуло в голове у Сильвии, — и время от времени согласно кивал. Сильвия завелась еще больше, наконец-то ей дозволено высказать все, что она думает, и с наигранной важностью она заявила: будем переселять мамаш! Карл со своей — только пусть обязательно заберет с собой этого ужасного Паулуса! — переберется обратно на квартиру Ванды Курман и пусть сам со всем и справляется, а она привезет домой свою мать, и в этом доме снова будут жить по-человечески. Подавленный Карл совсем съежился, и тут Сильвию охватило чувство неловкости, ей захотелось оправдаться. Она принялась рассуждать, что с работы она уйти не может, она срослась с коллективом — эта казенная формулировка прозвучала здесь, на неубранной кухне, смехотворно, и Сильвия, поняв это, чуть не завизжала: без ее солидной зарплаты им не прожить, они и сейчас-то едва сводят концы с концами, даже хорошего коньяку купить не могут, приходится пить керосин, и вообще, уже тысячу лет она не может сшить себе новое платье, а возраст ее таков, что необходимо особенно заботиться о своей внешности. Однако возможности для этого никакой нет, и она превратилась в настоящую развалину. Один бог знает, чего она только не нагородила! Отчаянно жаловалась на жизнь и пыталась справиться с чувством стыда: несмотря на перегруженность делами и обязанностями, она ничуть не убавила в весе, на спине по-прежнему глубокая колея от бюстгальтера, что весьма недвусмысленно говорит о лишних килограммах. Сильвия вдруг почувствовала, что напрасно свела разговор к собственной персоне, в конце концов Карлу незачем знать, что Сильвия чувствует себя старой и поизносившейся, и поэтому она ухватилась за другую тему. Трубочиста днем с огнем не найдешь, опять ей придется самой прочищать дымоход, лезть с проволочной метелкой на крышу, чтобы в печах была нормальная тяга, — в общем, договорилась до того, что чуть ли не забитые сажей дымоходы причина для развода, но Карл не смеялся. Он задымил сигаретой, нахмурил брови, делая вид, что ломает голову, как выпутаться из создавшегося положения. Может, и правда ломал. Когда фонтан Сильвии иссяк и слезы сами собой полились по щекам, Карл перегнулся через стол, взял ее руки в свои ладони, удивился, что они такие холодные, — жаркая волна залила Сильвии сердце — и принялся ее успокаивать. Обещал пошевелить мозгами, обстановка, несомненно, требует разрядки, высказал предположение, что кризисы предвещают новый всплеск сил. Вот-вот появится второе дыхание, чепуха все это, будто трудности непременно доводят до катастрофы. Он, Карл, считает, что чересчур спокойная супружеская жизнь ничего хорошего не сулит, она свидетельствует о взаимном охлаждении; когда люди по-настоящему пекутся друг о друге, они неизбежно время от времени переживают душевные потрясения. Карл говорил гладко, о проблеме вообще. Для человеческой психики чувство безысходности такое же нормальное состояние, как печаль или радость. Как бы там ни было, мужнины слова усыпили бурю в душе Сильвии и ей не пришлось прятать глаза из-за устроенного спьяну скандала.

Утром Карл шепнул ей о своем мужественном решении. Он уничтожит Паулуса, отвезет его туда, где собак усыпляют. Пусть Сильвия помалкивает, он все возьмет на себя. Ей нужно только, как всегда, оставить окно открытым. Карл уехал на работу раньше обычного. Сильвия еще осталась дома похозяйничать и даже взглянуть не решалась на слоняющегося по комнатам Паулуса. На душе у нее скребли кошки, и она старалась быть особенно заботливой. Беспрестанно улыбалась больной, была само терпение, когда кормила ее. Решила немного опоздать на работу и сварила Паулусу кашу; остудила, нарезала в нее больших кусков колбасы, погладила пса по облысевшей голове и с вежливой почтительностью пригласила его к завтраку. Пес ел неохотно, рассыпал кашу на пол, бросал на Сильвию косые подозрительные взгляды. Сильвия делала вид, будто не замечает собачьей настороженности, и старательно мыла посуду, оставшуюся в раковине со вчерашнего вечера.

Выйдя за ворота, Сильвия принялась тихонько всхлипывать, но взяла себя в руки и вытерла слезы, прежде чем дошла до толпившихся на остановке автобуса людей.

На работе с каждой отчетной ведомости на нее смотрел Паулус и не раз заставлял ее путаться в цифрах и процентах.

Вернувшись домой вечером, Сильвия открыла дверь с опаской, словно в доме ее ждал покойник. Свекровь не спала, чувствовала себя бодро и попросила Сильвию посмотреть, нет ли Паулуса в саду.

Сильвия несколько раз выходила на крыльцо и звала собаку, а потом с сожалением разводила руками. Свекровь помнила с точностью чуть ли не до минуты, когда Паулус перед обедом выскочил в окно. Придется дождаться Карла, решила Ванда Курман, как всегда давая понять, что от женщин никакого толку.

В этот вечер Карл на работе не задержался, но был устрашающе мрачен и нервничал, словно боялся, что Сильвия закатит ему очередной скандал. Но Сильвия притаилась как мышь, только в глазах стоял немой вопрос: как ты справился с этим нелегким делом?

Ванда Курман велела сыну поискать Паулуса. Хорошая жена всегда старается помочь мужу — Сильвия вышла вместе с Карлом. На улице они наконец смогли поговорить свободно. Прежде всего Карл показал свою забинтованную руку и со вздохом сообщил, что укол тоже пришлось сделать. Проклятая история! Перед обедом он вернулся домой, поставил машину поодаль. Намордник и поводок Карл взял в прихожей еще утром и спрятал их в багажнике. Теперь он остановился на углу и стал ждать — по времени Паулус вот-вот должен был выскочить из окна в сад, а оттуда прыгнуть через забор на улицу. Всего-то две сигареты он и успел выкурить, пока ждал. Заметив Карла, Паулус очень удивился, несколько раз кряду он поднимал ногу, но, окликнутый Карлом, послушно пошел за ним к машине. Карл надел на него намордник, и Паулус покорно забрался на заднее сиденье. Ведь Карлу и раньше случалось возить Паулуса в ветеринарную клинику на уколы, машины собака не боялась. Но на окраине, неподалеку от того места, где усыпляют собак, Паулуса вдруг словно подменили. Карл не мог простить себе, что еще в машине не пристегнул поводок к ошейнику. Едва выйдя из машины, Паулус передними лапами обхватил голову, намордник и ошейник с одного рывка отлетели в сторону, словно Паулус цирковая собака и не впервой демонстрирует этот номер. Растерявшийся Карл не успел и глазом моргнуть, как Паулус вцепился ему в руку — куртка с треском порвалась, на руке остался глубокий след собачьих клыков. Карл подробно рассказал о своей ране и о враче травмопункта, который предупредил, что собачьи укусы заживают медленно, и настоятельно советовал пройти курс лечения против бешенства. Карл должен разыскать справку, что Паулусу делали защитную прививку, и показать завтра врачу. Сильвия терпеливо слушала, догадываясь, что собачий укус — не самое прискорбное в этой истории. Она оказалась права: Паулус стрелой исчез в кустах.

Сильвия и Карл прохаживались по улице туда и обратно, словно пришедшие на свидание юнцы, которым некуда податься. На самом деле они просто не знали, как жить дальше, что сказать лежащей в постели больной. Странно, сколько новых трудностей замаячило вдруг впереди. Что же придумать? Соврать, что Паулус попал под машину? А вдруг пес найдет дорогу домой и после изнурительных плутаний появится за дверью дома? В окно он не полезет — из света в темноту осторожная и умная собака никогда не ныряла, ей нужно видеть, где она приземлится. Оторопь брала при одной мысли, что Паулус примется с леденящим душу воем блуждать по ночам вокруг дома. Призрак раздавленной машиной собаки! Сильвия и Карл и сами не знали, то ли желать возвращения Паулуса домой, то ли надеяться на его исчезновение. Так или иначе, они оба пали духом и, тяжело вздыхая, пытались придумать для больной какой-нибудь подходящий вариант. Но придумать им так ничего и не удалось. Вот в будущем, утешали они друг друга, никогда больше они не заведут в доме собаку.

С тяжелым сердцем вошли они в дом. На кухню до Сильвии доносился взвинченный голос Карла — он долго и многословно объяснял матери, что, по-видимому, у Паулуса гон и он просто-напросто сбежал. Они опросили всех соседей, никто собаки не видел. А я? Как же я?! — в отчаянии восклицала Ванда Курман слабым голосом. Сильвия не могла понять, что кроется за ее жалобами. Потом Карл объяснил, что мать боится оставаться дома одна, она беспокоится о драгоценных картинах. Здесь, у черта на куличках, весь день стоит глухая тишина, а теперь нет и рычащего пса, готового встретить грабителя, если бы таковой с подобранным ключом забрался в дом; ему ничего не стоит укокошить беззащитную старуху и унести картины.

Сильвия поняла, что из-за болезни свекровь начинает впадать в детство. Ухмыляясь под маской, грабитель входит в дом, в руках у него сверкает нож, еще минута, и с лезвия ножа закапает на пол кровь — фантазия Ванды Курман питалась давней полицейской хроникой.

Ах, Паулус мог бы по-прежнему жить здесь. Без собаки жизнь стала еще мрачнее. Ну почему у нее сдали нервы, как будто она не знает парадоксального закона жизни: стоит уменьшить груз, и на тебя наваливается еще более тяжелый. Она сама во всем виновата.

Ночью они с Карлом то и дело просыпались, и без слов было ясно, что оба, навострив уши, прислушиваются, не скребется ли Паулус за дверью или не раздастся хотя бы его обиженное обвиняющее завывание. Но собака как в воду канула.

За стеной громко, с вызовом, всхлипывала Ванда Курман.

6

Тьма все сгущалась, без настольной лампы нельзя было работать ни часу, градины барабанили по оконным стеклам, и тотчас же начинал хлестать дождь. Люди тупели, приближался конец года, росло нервное напряжение. Сегодняшний рабочий день показался Сильвии особенно изнурительным. На всех угнетающе подействовала авария, случившаяся в ночную смену: дежурный электрик то ли по халатности, то ли от неумения неправильно соединил какие-то провода, и на автоматической линии перегорело несколько моторов. Работа в новом цехе остановилась. Продукция — на нуле. Настроение у всех тоже на нуле: как если бы в непогоду застряли в машине на безлюдной дороге. С утра самые светлые головы завода колдовали над автоматической линией, но не смогли вдохнуть в нее жизнь. Дали пробный пуск — новое замыкание. В административном корпусе ходили мрачнее тучи, на телефонные звонки никто не удосуживался отвечать с профессиональной приветливостью и деловитостью, женщины огрызались, мужчины впали в прострацию. Именно сегодня Сильвия Курман должна была составить для министерства длинный и подробный отчет; применив силовые приемы и нахальство, она вытянула из отделов необходимые дополнительные сведения. ПП — потолок, палец — посоветовала ей одна из сотрудниц отдела труда и зарплаты, что толку в точности, если новый цех подведет и все останутся без годовой премии! Усилия вырваться из поля напряжения плохого расположения духа вконец измотали Сильвию. До пятидесятого верстового столба еще шагать и шагать, озабоченно думала она, а запасы энергии тают с ужасающей скоростью. Может, поискать работу полегче? Все чаще охватывало ее отвращение к бумагам. Иногда Сильвией овладевало безумное желание: выпотрошить ящики стола, повыбрасывать папки с делами из шкафов на пол и поджечь всю эту кучу. Сводные отчеты и приказы, пачки статистических показателей, копии объяснительных записок и справок — на каждого работника завода накопилось немыслимое количество бумаг. Вот и теперь — дежурный электрик-недотепа получит от директора строгий выговор в приказе, и Сильвии придется зафиксировать это в нескольких документах. Книга жизни еще одного человека снова пополнится, но возможно, что сам козел отпущения вскоре забудет эту неприятность, Сильвия же, составляя сводные отчеты, не раз будет натыкаться на этот факт.

Ныла кисть правой руки, Сильвия взглянула на часы — до конца рабочего дня оставалось полчаса. Скорее бы домой, сегодня она с удовольствием помокнет в ванне и пораньше ляжет в постель, может, и наберется к утру свежих сил.

Не тут-то было, заявилась Кая. Конечно же разлетелась, чтобы попросить Сильвию взять Аннелийзу на вечер к себе, а утром отвести в детский сад. Прощай, бодрящий сосновый экстракт и горячая ванна!

Но Аннелийза не заглядывала в дверь, не звала Сильвию поиграть в прятки. Похоже, у Каи не было намерения вечером куда-нибудь намылиться. Она стряхнула с шапки капли дождя, отряхнула мокрую нейлоновую куртку, подвинула стул поближе к Сильвии, словно собралась помочь ей заполнять графы числами. Почему-то поведение Каи заставило Сильвию насторожиться, не так-то часто дочь гладила ее по плечу — наверно, с деньгами на мели? Хочет купить какую-нибудь модную тряпку, пришла выклянчить несколько десяток. Она все еще не умеет вести счет деньгам. Тысячу раз Сильвия Курман наставляла дочь: нельзя тратить больше, чем получаешь. Каждый должен жить по своим возможностям, господи боже, эти элементарные истины никак не укладывались у Каи в голове.

Сильвия нахмурилась и даже не пыталась скрыть свое недовольство. Хозяйственная беспомощность современной молодежи у многих вызывала досаду — тяни до самой смерти телегу с потомками!

Сильвия Курман бросила незаконченный отчет в ящик стола, заперла его, привычным движением спрятала ключ в тайник под столешницей — до конца рабочего дня оставалось несколько минут, она уже вполне могла засунуть туфли под шкаф и натянуть сапоги. Кая молча смотрела на сборы матери. Сильвии подумалось — чем дольше Кая молчит, тем больше будет сумма, которую она попросит. Десятку Кая могла вытащить из материнского кошелька почти на ходу, коротко бросив: я взяла немного, в получку верну. Но эти обещанные получки вечно куда-то исчезали, будто Кая жила в какой-то другой, странной системе, где людям зарплату не платят. Я, кажется, становлюсь жадной, рассердилась на себя Сильвия. На деле же ее мрачное настроение усугублялось совсем другой причиной. Ей надо было на глазах у дочки надеть новую шляпу — в этом году Сильвия решила носить громоздкую меховую шайку только с наступлением морозов. Кая никогда не умела держать язык за зубами. В последнее время ей не нравилась ни одна Сильвина обновка, она считала, что ее мать чуть ли не единственная в этом городе отстает от моды и носит вещи, которые совсем не идут ей. Так что упрек Каи не был неожиданным, и все-таки Сильвию передернуло. Кая вздохнула: темно-красная! Могла бы купить темно-синюю. Настроение Сильвии испортилось вконец. Никому-то она не сумела понравиться: ни мужу, ни свекрови, ни дочери. А ведь Сильвия надеялась, что именно темно-красная шляпа освежит лицо и сделает его моложе, теперь же и самой Сильвии она показалась безобразной. Надо же было Кае ввалиться сюда!

Они вышли на улицу. В мертвящем свете фонарей лица прохожих казались скуластыми, на месте глаз чернели впадины. Ветер хлестал в лицо мелким дождем. Кая подняла воротник куртки до самых ушей. Она собралась проводить мать до автобусной остановки. Сильвия решила, что не пристало ей молчать и сопеть себе под нос в обществе родной дочери, и спросила, как идут дела у Аннелийзы. Кая принялась с жаром рассказывать, какую замечательную картинку нарисовала Аннелийза в детском саду, воспитательница пообещала вывесить ее на новогодней выставке среди других лучших. Кая тараторила еще о костюме Снежинки для Аннелийзы и назвала книгу, которую дочка уже умеет читать бегло, не по слогам. Девочка просто запомнила текст наизусть, подумала Сильвия, но не стала разрушать иллюзий дочери. Ведь может же и бабушка поверить в исключительные способности внучки. Тут Сильвия спохватилась: а не опоздает Кая в детский сад за Аннелийзой? Нет, не опоздает, сегодня Кая от этой обязанности свободна, Рейн обещал сам привести девочку домой. Рейн?! — опешила Сильвия. Это еще кто?! Новоявленный папаша, папа-новинка? — выпалила она. Кая резко остановилась. Ей не понравилось, что Сильвия пренебрежительно отозвалась о незнакомом ей Рейне. Товар может быть новинкой! — вызывающе воскликнула Кая и громко высморкалась, словно сдерживала слезы. Сильвии стало неловко. Съехидничала она не ради красного словца, а беспокоясь за дочь. Мужчины приходили и уходили, надолго подле Каи они не задерживались.

То, что Сильвия обозвала Рейна папой-новинкой, так разозлило Каю, что она наконец-то решилась перейти к тому, ради чего и пришла к матери. Начала она издалека. Сильвия слушала Каю вполуха и прикидывала, сколько же она сможет дать дочери, чтобы дотянуть до получки. Ей самой вполне хватит нескольких рублей, холодильник забит продуктами, и ближайшие дни можно ограничиться покупкой бутылки молока. Сердце ее смягчилось, не умела она долго сердиться на дочь.

— Ты, наверно, помнишь прошлое воскресенье — было прохладно и ветрено, но солнечно. Сидение в четырех стенах расслабляет, и Рейн заладил — пойдем погуляем у пруда. Ему вообще нравится ходить пешком, болтался бы на улице каждую свободную минуту. Я не стала спорить, хоть и неохота было напяливать на Аннелийзу ее многочисленные одежки, за неделю так набегаешься, что в воскресенье вполне можно бы посидеть дома у телека. Но в последнее время я занялась самовоспитанием — лень надо подавлять, а внутреннее сопротивление преодолевать. Правда ведь, до чего просто? К тому же мне по душе, что Рейну нравится колготиться. Иво только и знал, что валялся на диване, погружался в свои тело и душу, странствовал в глубинах собственного «я» и иногда поднимался оттуда на поверхность только для того, чтобы заварить чай и попивать его по глотку — так, чтобы одной чашки хватило на полчаса.

Мне же все это известно, подумала Сильвия, зачем талдычить о погоде минувшего воскресенья и о привычках Иво! Скудные требования к себе и к жизни сейчас в моде. Кто гуляет и занимается дыхательными упражнениями, а кто попивает чай и часами размышляет о циркуляции жидкости в своем драгоценном организме.

— Так мы там и вышагивали вокруг пруда. Когда обошли его два раза, я стала терять терпение, все надеялась, что Аннелийза начнет канючить, тогда можно будет прекратить это шатанье и двинуться к автобусу. Но Аннелийза бегала как заводная, взад-вперед, а когда споткнулась и упала, даже не пискнула, сама поднялась и, ни слова не говоря, взяла Рейна за руку. Я испугалась, что она снова начнет задавать ему глупые вопросы. Как-то вечером она пристала к Рейну — ведь ты мой старший брат? А однажды насела на него: скажи, что ты мой дядя. Аннелийза еще слишком хорошо помнит своего отца, хотя я не раз и не два говорила Иво по телефону, что ребенок болен, к нему нельзя. Они не виделись уже несколько месяцев. Хорошенькое дело — вечером я должна выгонять Рейна из дома, чтобы папочка мог поиграть с доченькой и рассказать ей сказку — без конца и без начала. А потом руки в брюки и потопает восвояси, а Аннелийза давай канючить: а что случилось дальше с этим Лонту или Понту? Так похоже на Иво — все бросать на половине, ничего не доводить до конца. Слов нет, как я хочу, чтобы Аннелийза его совсем забыла. Не могу дождаться, когда ребенок признает Рейна и будет называть его не братом и не дядей, а папой. Рейн в самом деле этого желает, и я ему верю.

До чего же она стала болтлива, подумала Сильвия, наверное, с Рейном они все больше молчат, не о чем говорить. Не пристало же из вечера в вечер чернить разведенного мужа и отца своего ребенка. Но почему она, Сильвия, уже в который раз должна выслушивать, как дочь чихвостит Иво? Никто не заставлял Каю выходить за него замуж! Полная свобода выбора, редкий случай в наши дни — дочка не была на сносях, что могло бы заставить их, как порядочных людей, оформить отношения. Кая, чего доброго, теперь всю жизнь будет переживать свое разочарование. Существование Иво породило странную липкую манию, от которой Кая никак не может освободиться. Поразительно, но при этом она начисто вычеркнула из памяти шофера Мати, из-за которого ей пришлось столько пережить — и душевно, и физически. Ну что ж, подумала Сильвия, придется запастись терпением. Что-то у нее все-таки на уме, куда-то она вырулит. Уж не боится ли она, что я не соглашусь с ее новым возможным замужеством?

— И вдруг я вижу — издали к нам приближается странная пара. Эта пара привлекала к себе внимание вызывающей одеждой, которая невольно притягивала взгляд. Несмотря на холодную погоду, мужчина был в белых брюках и в красной с белыми звездами штормовке. Ростом он казался ниже женщины, может быть, потому, что шел наклонясь, толкал перед собой коляску. А женщина — настоящий павлин: бархатные штаны по колено, черная накидка и шляпа с развевающимся пером. Когда они подошли поближе, я заметила, что мужчина довольно стар, но пижонит — идет с непокрытой головой, ветер треплет пряди седых волос. Вдруг сердце у меня ухнуло вниз! О небо! Ты даже не можешь себе представить, какой меня охватил ужас. Мне захотелось провалиться сквозь землю! Я схватила Рейна за руку, теперь мы обе с Аннелийзой повисли на нем.

Рейн испугался, он не мог ничего понять. И тут Аннелийза как завопит: дед идет, хочу к деду! Господи, надо же было, чтобы и она еще заорала! К счастью, Рейн отреагировал молниеносно. Он и в самом деле славный парень, к тому же еще и сообразительный. Аннелийза вырвала у него руку и ринулась к деду. Рейн схватил ее за ворот. Как я ему благодарна! У меня ноги подкосились, как если бы Аннелийза свалилась в пруд и вот-вот утонет! В глазах потемнело, физиономия отца расплылась в тумане, странный какой-то туман с красными пятнами. И откуда-то из этого марева послышалось писклявое «здрасьте!» — будто у отца ломается голос и он просто чудом издал какой-то звук. Его разряженную паву я разглядеть и не успела. Неудобно было оглядываться. Да чего там смотреть, скорей бы подальше от этого места. Аннелийза вопила как резаная — хочу к деду! Топала ногами, кажется, даже укусила Рейна за руку, я потом видела маленькие красные следы. Про эту встречу Рейн ничего не сказал.

Сильвия не хотела слушать, что подумал о ее разведенном муже, отце Каи и дедушке Аннелийзы, незнакомый Рейн. Сильвия не хотела знать, как долго капризничала Аннелийза, может быть, еще и в троллейбусе пыталась оцарапать Рейна. Сильвию не интересовало, что почувствовала Кая в парке в тот стылый и солнечный воскресный день. Сильвию подхватила спешащая толпа, она протиснулась в дверь подъехавшего автобуса, судорожно вцепилась в никелированные поручни и только через какое-то время спохватилась, что нужно пробить билет. Рука дрожала, тоненький листик бумаги никак не проходил в щель компостера, и где-то с тошнотворной методичностью дудела какая-то дудка. Сильвия почувствовала, что ей холодно. Меня это не касается, меня это не касается, повторяла она про себя в такт гудящей в голове дудке. Все это меня не касается! Пусть Карл обихаживает ребенка и прогуливает новую жену. Пусть ходят по кругу, по кругу, черная накидка, словно парус на мачте, флаг с белыми звездами вокруг корпуса, седые вихры дыбом от счастья. Дыбом от счастья? Сильвия почувствовала, как сжалась диафрагма, — нет, смеяться сейчас нельзя, весь автобус воззрился бы на нее: сумасшедших везде как собак нерезаных.

Выйдя из автобуса, Сильвия бросилась бежать. Пусть вышедшие вместе с ней здешние жители — все знают друг друга в лицо — думают, что у нее что-то дома стряслось: забыла кипятильник выключить или утюг. Чушь какая, ведь утром она ехала вместе с ними, за это время дом уже давно сгорел бы. Дом не горел, от стыда готова была сгореть Сильвия, от бега трусцой она совсем разгорячилась, из ворота пальто пахнуло потом. Противно! Но кому какое дело!

Почему-то Сильвия не решилась сразу войти в темный дом. Она потрогала дверь, но не спешила вынуть ключ из сумки. Обошла дом, в свете дальнего фонаря долго рассматривала стекла окон — целы ли? В голову лезли нелепые мысли — в темпом доме Сильвию поджидает преступник. Вот будь тут давным-давно исчезнувший пес Паулус, ей бы нечего было бояться. Все в этом безумном мире так быстро и странно меняется, удивилась Сильвия. Могла ли она подумать, что когда-нибудь будет тосковать по Паулусу. Сильвия стояла на ступеньке лестницы, колотила кулаком в дверь своего собственного пустого дома, никто не шел отворять. Как странно, наверное, уже никогда и никто не откроет ей родную дверь. Она навечно приговорена входить в темный дом. Надо бы вывести проводку на наружную стену, поставить новый потайной выключатель где-нибудь у самой двери, чтобы можно было зажечь в доме все лампы еще до того, как она сунет ключ в замочную скважину.

В прихожей скрипнула под ногой половица. Сильвия вздрогнула и, не сняв сапоги, забегала из комнаты в комнату, зажигая свет, включая радио и телевизор. Пусть вопят наперебой.

Сильвия прошла обратно в прихожую, заперла дверь, навесила цепочку и снова обошла все помещения, проверяя защелки на окнах и напряженно думая — что же ей еще следует сделать? Лучше решить, чего она делать не будет. Это, пожалуй, легче. Сильвия загнула мизинец — яд она не примет! Второй палец — коньяк пить не станет. А больше ей и нечего было себе запрещать. Как мало запретов! В ванну она сегодня не пойдет. Куда она сегодня еще не пойдет? Да и куда ей идти? Потом пришлось бы опять возвращаться домой и еще раз входить в темный дом. Это выше ее сил. Человеческие силы не беспредельны. Изображение на экране телевизора начало ее раздражать. Какой-то человек стоял перед каким-то пультом управления, стоял и стоял, будто гипнотизировал дрожащие стрелки приборов. Пусть занимается этим без нее — Сильвия выключила телевизор. А теперь что себе приказать? Сильвия сосредоточилась и мысленно скомандовала: сядь на диван, закинь ногу на ногу, ты человек независимый и поэтому спокойна и в меру равнодушна. По радио рассказывали о кулинарных новинках. И вдруг Сильвия поняла, чего ей в данный момент хочется больше всего. Решительным шагом она прошла на кухню, отрезала ломоть хлеба и очистила луковицу. Даже слюнки потекли. Она намазала хлеб толстым слоем масла, положила сверху кружки лука, посыпала солью — да может ли быть что-нибудь вкуснее? Пусть эти кулинары-маньяки стряпают свою бурду, пусть. Потом сами не могут разобраться, чего намешали в это варево. Хрусталики соли обжигали губы, лук хрустел на зубах. Сильвия с жадностью поедала бутерброд. Зазвенел телефон, но у Сильвии рот был набит хлебом. Она жевала и жевала — подождут, ей никто не нужен. Наконец сняла трубку. Странно, звонил Рейн, с которым Сильвия даже не была знакома. Ну что ж, хоть по телефону познакомится с мужем-новинкой, узнает, что у него за голос. Рейн ходил вокруг да около, извинялся, что они с Каей все еще не нанесли визита мадам Курман, — занятно, Кая сделала из нее мадам! — но вот сегодня Аннелийза с утра пристает — поедем в деревню к бабуле. Так Сильвия узнала, что пригород Аннелийза принимает за деревню. Уж не завести ли ей кур и кроликов, чтобы превратить свой дом и сад в подобие хутора? Сегодня многие мечтают о таких фальшивых хуторках. Ну разве не смешно: окольцованный муж и папа-новинка, фальшивый хутор и квартиры-клетки. А в это время неокольцованный муж Каи долго и подробно расписывал, что Аннелийза рассказывала о доме и саде мадам Курман, о зайце, который живет под серебристой елкой, спит в гнезде, выдолбленном в тыкве, и каждый день съедает по морковке. Ясно, это из репертуара Иво Рооде. Тоже мне сказочник! Рейн сказал, что если мадам Курман не против, то в ближайшее воскресенье они втроем приедут к ней в гости. И он надеется, что мать Каи не будет церемониться и покажет, к чему ему следует приложить руки. Его родители живут в поселке в собственном доме, и он с раннего детства не чурается никакой работы. Даже варенье умеет варить. Сильвия слушала и с тоской поглядывала на недоеденный бутерброд, второпях оставленный на столе. Жажда соленого томила ее, как курильщика тоска по табаку. Под конец разговорчивый Рейн спросил, а не приехать ли им уже сегодня? Сильвия поспешила отклонить предложение: она захватила с работы незаконченный отчет, к утру он должен быть готов, лучше уж встретиться в воскресенье. По всему чувствовалось, что Рейн повесил трубку неохотно.

Сильвия схватила недоеденный бутерброд, давно не была она так голодна.

Сильвия даже задохнулась от жадности, с которой проглотила последние куски, на глазах выступили слезы радости. Нет, Кая не черствый и не бессердечный человек, она сумела почувствовать себя в шкуре Сильвии. Дочери стало страшно за мать. Рейну был дан приказ позвонить и проверить настроение мадам Курман. Они, дурачки, подумали, наверное, что такое обращение поднимет ей настроение. Давно она не плакала от радости, как живительны эти слезы. И с чего она взяла, что у нее пропащая дочь?! И Рейн тоже душевный парень. Ну и пусть Карл распускает перья, пусть кукарекает, хотя сам больше похож на мокрую курицу.

Совсем недавно Вильма просветила Сильвию насчет того, какой оборот приняла жизнь Карла. Но о ребенке — ни слова. Махинация с несуществующим прибором дорого обошлась Карлу. Он полетел с должности начальника конструкторского бюро и получил партийное взыскание.

Вообще-то его пожалели: учли его безупречную работу в прошлом, да и авторские свидетельства, полученные им в свое время, противоречили его теперешней славе прощелыги. Во всяком случае, ему предоставили работу в той же системе. В должности, конечно, понизили — он стал начальником патентного бюро, где в его подчинении были две-три девицы со знанием иностранных языков. Ищут в патентном хозяйстве приборостроения белые пятна, чтобы местные лбы могли их стереть своими изобретениями.

Почему ее должна волновать судьба Карла? Уже больше года они живут врозь, за такой долгий период мало ли что может случиться. Вполне вероятно, там у пруда рядом с Карлом вышагивала уже не Дагмар Метс, а новоиспеченная пава в разноцветном оперении, предмет новой великой любви. В наши дни все обделывается быстро, никто не тратит время на разгон. Какое Сильвии дело, что к миллиардам людей прибавился еще один человек! Родильные дома работают на полную катушку, наследники появляются у многих. Сильвия была бы дурой из дур и постыдно отсталым человеком, если бы позволила себе расстраиваться из-за такой обычной истории. У каждого в жизни бывают куда более трудные минуты, то, что сегодня рассказала Кая, — мелочь, тьфу! — в одно ухо вошло, в другое вышло.

Ни к чему ей новые надрывы вдобавок к канувшим в прошлое, сколько пережито, хватит уже. Что такого уж страшного в новости Каи, что плохого может принести с собой рождение ребенка? Смешно сопоставлять, но пес Паулус, который в свое время бросился в кусты, чутьем угадав уготованную ему Карлом смерть, словно бы наложил на семейство проклятие.

Никогда ей не забыть невыносимые ночи той поры. Карл и ее заразил беспрестанным прислушиванием. Несколько минут чуткого сна — и снова оба бодрствуют. Карл то и дело приподнимал с подушки голову и вслушивался в ночные голоса. Сильвия ворочалась в постели, сон проходил, и, заметив это, Карл спрашивал, не слышит ли она, не воет ли Паулус? Ему то и дело мерещилось, что собака бродит вокруг дома. Раньше они не замечали завывания ветра в трубе или свистка далекого поезда. К тому же в округе многие держали собак, и неудивительно, что то на одну, то на другую посаженную на цепь собаку находила охота повыть — от тоски или от неволи. Своему страху они даже не искали логического объяснения — каким же образом Паулус мог бы навредить им? В округе ходили слухи — ночью кто-то видел зверя, похожего на волка, он перескакивал через заборы, потом на опушке леса нашли собаку с перегрызенным горлом — нужно ли связывать все это с Паулусом? Может, Паулус издох в тех же кустах, куда удрал? Старый пес, к тому же облысевший от переживаний, — такие, как и люди, не гарантированы от разрыва сердца.

Карл недосыпал и совсем измотался. Он то и дело повышал на Сильвию голос, у него не хватало терпения дослушать до конца и без того скупые слова жены. Поведение Карла заставило Сильвию замкнуться в себе, вскоре она заметила, что разучилась улыбаться. Карл начисто забыл свое обещание облегчить жизнь Сильвии. Неудачная попытка разделаться с Паулусом — на этом все и кончилось. Сильвия про себя надеялась, что Карл найдет для Ванды Курман сиделку, которая в течение дня переделает и часть домашних работ, но нет, все по-прежнему висело на ней. Из вечера в вечер смотрело на нее во время кормления одутловатое лицо больной. Руки Сильвии набрякли от бесконечной стирки. Утюг она уже видеть не могла, походила по хозяйственным магазинам в поисках электрической гладильной доски, но безуспешно. Чего не было, того не было. Иногда она заставляла гладить белье Каю, но дочь вскоре начинала канючить, что от бесконечного трения у нее на руках появляются мозоли. Теперь, по крайней мере, Сильвия перестала возиться с готовкой. Она даже слегка злорадствовала: ешьте, ешьте супы из пачек и банок и попробуйте только воротить нос в сторону! Иногда по воскресеньям Карл обедал в ресторане, Сильвия от этого удовольствия отказалась. Ей не хотелось тратить время, которого и так не хватало, на переодевания, и уже одна мысль, что придется ждать целый час, пока официант подаст жесткий кусок мяса с остывшей картошкой, выводила ее из себя. За этот срок дома можно переделать кучу дел.

Сама того не желая, Сильвия поверила: Паулус мстит за то, что от него хотели отделаться. Семейная жизнь пошла наперекосяк. Все свидетельствовало о том, что еще немного — и они с Карлом, не скрывая ненависти, глянут друг на друга и осознают: мы враги. Ведь никакие они не особенные, чтобы могли избежать кризиса в подобной изматывающей ситуации. За долгие годы работы Сильвия не раз наблюдала такое состояние у других. Нередко случалось, что какая-нибудь сотрудница приходила заплаканная и жаловалась: не могу больше, сил моих нет терпеть, бежать куда угодно, бежать, иначе — повешусь! Чрезмерно низкое давление в семейной жизни — это как затишье перед бурей, еще мгновение — и разразится сокрушительный ураган. Мертвенно-бледное лицо, окаменевшее от горя, — последний предел, и все же никто из них не бросался безотчетно на все четыре стороны. В общем-то им нужно было совсем немного: кратковременный отпуск за свой счет, путевка в санаторий или возможность съездить куда-нибудь на экскурсию. Необходимо было хоть ненадолго вырваться из железных объятий дорогой семейки, чтобы любовь могла снова набрать силу, — именно так сказала одна из них Сильвии. По сравнению с прежними временами люди чаще стали задумываться над механизмом саморегуляции. Многие мечтали хоть ненадолго куда-нибудь спрятаться. Сильвия была безропотнее многих, но и она нуждалась в отдушине. Однако чувство долга связывало ее по рукам и ногам. Текучка поглотила ее всю без остатка, ни гости к ней, ни она в гости. Возможно, что знакомые даже жалели ее — ну и дура!

В тот мрачный период, когда казалось, что хуже и быть не может, как-то вечером зазвонил телефон. Кая пришла за Сильвией на кухню — незнакомая старуха дрожащим голосом несет какую-то околесицу, может, Сильвия разберет, что ей нужно. И правда, неизвестная женщина была расстроена и перепугана. Она представилась приятельницей госпожи Майги. Дважды побывала она сегодня у ее дверей, телевизор работает, Юмбо повизгивает, а дверь никто не открывает. Она очень встревожена — эти слова были произнесены с нескрываемым упреком. У Сильвии сердце ушло в пятки. Карл тоже растерялся. Он вел машину небрежно, второпях проскакивал на желтый свет. Запыхавшись, они взбежали по лестнице и застыли у дверей… Карл нажал на кнопку звонка, Юмбо перестал повизгивать. Карл повозился с замком, ключ с другой стороны двери упал на пол. Карл вошел в квартиру первым.

Юмбо нагадил в прихожей и при виде людей, поджав хвост, спрятался под вешалкой среди обуви. В комнате работал телевизор, выступал какой-то поп-ансамбль, девчонка в белых атласных штанах вихляла задом и широко разевала рот, будто хотела проглотить все, что есть на этом свете красивого. Мертвая баба Майга сидела в кресле, кисть левой руки свисала с подлокотника, взгляд остекленевших глаз был устремлен к экрану телевизора.

Проклятие Паулуса? Упрятанное в глубинах души суеверие снова дало о себе знать.

Теперь у них с Карлом хлопот хватало с раннего утра до позднего вечера. Кофе пили на ходу — в одной руке чашка с кофе, другая тянется уже к вешалке за пальто и шапкой, за неотложными делами не оставалось времени думать. Зато ночами, свободными от обязанностей, душу захлестывали боль и муки совести, приступы слез накатывали с неизменной последовательностью, точно прилив в океане. Сильвия была в отчаянии, в последнее время она совсем не заботилась о бабе Майге. Казалось бы, чего заботиться: живет в свое удовольствие, посиживает с приятельницами в кафе, посещает культурные мероприятия, по телефону обменивается впечатлениями. И это в то время, когда в моей жизни нет ни малейшего просвета! Сильвия не могла простить себе, что не расспрашивала о здоровье бабы Майги и не настаивала, чтобы та сходила к врачу проверить сердце. Мучительнее всего было сознавать, что баба Майга даже умереть не смогла в своем доме, в доме, который построил ее муж и где родные стены, может быть, облегчили бы ей последние минуты. И опять самоотверженность Сильвии сработала против нее. Почему она не потребовала от Карла, чтобы он поместил Ванду Курман в больницу для престарелых, почему позволила, чтобы страдала ее мать, пока та не сбежала в чужую квартиру в центре города; вполне возможно, что непривычный шум городских улиц не давал ей даже спать спокойно. Сильвия никак не могла вспомнить свой последний разговор с матерью по телефону и последний разговор лицом к лицу. Что сказали они друг другу перед последней разлукой? Сильвия не могла простить себе легкомыслия: карусель дней крутится безостановочно, сногсшибательные события случаются редко, а о пустяках — что о них говорить. Вот когда-нибудь, когда будет больше времени, поговорим о главном в жизни.

Она не находила себе оправдания, хотелось стонать от боли.

Мало кто пришел проводить бабу Майгу в последний путь. Под порывами пронизывающего ветра поредели и их немногочисленные ряды. Краем глаза Сильвия заметила, как приятельницы бабы Майги по одной пробирались к автобусной остановке. Повседневное спешное мероприятие. В темпе выполняются пункты повестки дня. Часовня, кладбище, могила, венки, свечи; после каждого пункта — несколько слов о покойной и пьеска в исполнении скрипачей. На поминки людей пришло вдвое меньше, чем ожидалось. За длинным столом в маленьком зале ресторана многие стулья остались незанятыми, словно они были резервированы для давно исчезнувших друзей юности бабы Майги.

По дороге домой Кая пожаловалась, что на кладбище сильно озябла. Сбросив сапоги и подобрав под себя ноги, она удобно расположилась на заднем сиденье. Сильвия и Карл молчали, Кая же сочла нужным поделиться своей житейской мудростью: легкая смерть — так оценила она кончину бабы Майги. В какой-то момент перед глазами все меркнет, никаких мучений. Родители не стали опровергать слова дочери. Сильвия подумала: ты знаешь, что такое легкая смерть, дай бог, чтобы ты никогда не узнала, что такое трудная жизнь.

В доме в этот вечер было странно тихо. Свет зажженных люстр казался серым. Больная ничего не требовала, ей хватило пуделя Юмбо, который спал в ногах у нее на кровати. Кая исчезла в своей комнате. Карл и Сильвия присели у стола на кухне, пили водку, закусывали селедкой и хлебом. Водка казалась серой, как мыльная вода. Карл посерел и постарел лицом. Не только ему, подумала Сильвия, и ей захотелось скорее напиться.

Канувший в прошлое вечер отчетливо стоял перед глазами, скорбный мост перекинулся из того далекого дня в сегодняшний. В голову лезли безутешные мысли: будто не своей жизнью жила, а терпела кому-то другому предназначенную судьбу. Все время ее мучил вопрос: почему мне так не везет? А ведь она изо всех сил стремилась постичь гармонию жизни. Теперь ей только и осталось, что выстраивать в ряд свои поражения. Или она стала жертвой массового психоза и оттого с таким страхом вглядывается в прошлое? Люди, занятые повседневной суетой, не уставали взывать: долой презренный быт, да здравствует духовность! Это особенно легко провозглашать тем, кто утратил человечность и чувство долга. Мол, что нужно, другие сделают! Обихаживая больную Ванду Курман, Сильвия не успевала даже книгу в руки взять, торопливый взгляд в газету — вот и все. Все ее дни — один только быт, потому что для духовного образа жизни у нее не хватало ни жестокости, ни безжалостности. Свободными себя могли чувствовать только те, кто ничего не брал на себя. Ей доброжелатели тоже советовали: не взваливай на себя столько, придет время — и ты за это горько поплатишься. Поплатилась. Но к нашему времени сгинула былая армия бессловесных рабочих муравьев, взваливавших на свои плечи повседневные труды тех людей, что получше сортом, и справлявших всю черную работу. Теперь всем хотелось самим жить и чем-то быть. Каждый усвоил истину: в этой жизни я самая большая ценность, потому что это — я! Если бы Сильвия поставила во главу угла свою исключительность, ей следовало бы уйти из дома, бросить Карла, Каю и больную свекровь. Возможность для этого у нее была. Стыдно вспомнить. А раскаиваться не имело смысла. Смехотворными казались разговоры иных стареющих покинутых жен: несравненные тайные поклонники были готовы принять их с распростертыми объятиями, но они, дурехи, сохраняли верность семье, и как точка — горькие слезы раскаяния. Им неохота было оглянуться по сторонам, чтобы понять: чаще всего в новую жизнь приносятся ошибки прежнего супружества. Все предопределяется несовершенством самого участника, а не фактом совместной жизни с тем или иным. Сильвия не в состоянии была определить свои недостатки и тем не менее была уверена, что в другом супружестве жизнь у нее сложилась бы не лучше. Не скрывается ли за супружеской несовместимостью пока еще неоткрытое своеобразие психики, передаваемое, например, по женской линии, иначе почему терпели крушение попытки Каи наладить семейную жизнь? Дай-то бог, чтобы и этот приветливый и услужливый Рейн не сбежал бы вскорости без оглядки! Остается надеяться, что в его характере терпимости в избытке и это уравновесит недостатки Каи. А может, она, Сильвия, видит все в ложном свете и копает слишком глубоко, многие считают, что причины лежат на поверхности. Кое-кто объясняет непрочность человеческих отношений сексуальной революцией. Всякий может порхать с цветка на цветок, препятствий никаких, тем скорее наступает пресыщение. Когда Карл ушел из семьи, нашлись опытные женщины, которые, морща нос, коротко бросали: гон! Мужская потенция уменьшается, и страх лишиться радостей жизни побуждает мужчин к отчаянным поступкам. Сильвии такое выпячивание биологического аспекта казалось непристойным преувеличением. Да и Карла она не считала настолько примитивным, чтобы думать: к Дагмар Метс он ушел из чувства отчаяния и ребенок родился по той же причине. Другое дело, что когда-нибудь сам ребенок может прийти в отчаяние оттого, что отцом ему приходится человек, годящийся в деды. Стоит ему пойти в первый класс и увидеть молодых папаш одноклассников, и он может разочароваться в своем отце, а дальше уж от огорчения превратиться в капризного невротика. Чего доброго, начнет топать ногами и реветь, когда отец захочет проводить его в школу или встретить после уроков. Родители теряют голову, ничего не понимают, не могут отгадать причину такой перемены в ребенке. И на семейном совете приходят к ошибочному заключению: ребенок почувствовал себя самостоятельным, хочет ходить один. В наши дни малыши так быстро развиваются!

На самом же деле ребенок с дрожащим сердцем стоит на обочине магистрали и выжидает минуту, чтобы прошмыгнуть между пугающими снопами фар через дорогу; и тут же из темноты выскакивают бродячие собаки и лезут обнюхивать вконец перепуганного малыша, а то еще цапнут рукавичку из рук или шапку с головы — ощущение своей беззащитности преследует ребенка повсюду и заставляет его всего бояться.

Этот краткий взгляд в будущее удивил Сильвию. Ну что она за человек, если у нее хватает сочувствия для ребенка, само рождение которого так больно ранило ее! Сильвии стало жутковато, она не могла понять себя. Странное раздвоение! Может быть, так дает о себе знать начинающаяся душевная болезнь! Не дай бог! Она всегда считала себя человеком реалистического склада, разве таким угрожает опасность потерять разум? Ответа не было.

Сильвия заварила валериановый чай — чем не старушка! — и понадеялась, что сможет выспаться.

Они пришли ночью. Сильвия выглянула в окно. Недавно выпал снег, и ярко горел уличный фонарь. Все было как на ладони. Молодые великанши с развевающимися светлыми волосами играючи заносили над головой кирки и ломы, чтобы всадить их в деревянную обшивку гаража. Дерево затрещало, взвизгнули выдергиваемые гвозди. Стоявшим на широко расставленных ногах великаншам хватало рвения и сил. Сильвия оцепенела. Она не могла выдавить из себя ни звука. Великанши сбросили кофты и остались в одних рубашках. Груди у них тряслись, задницы оттопыривали штаны, ноги в сапогах трамбовали снег — они наперегонки крушили стену. Обнажился бревенчатый остов гаража. Женщины хватали из простенка шматы минеральной ваты и перекидывали их из рук в руки, как подушки. Ударами ног они вышибли внутреннюю обшивку, Путь в гараж был открыт. Теперь они со своими кирками и ломами набросятся на машину, испугалась Сильвия. Но нет, их интересовала канистра с бензином! С победными криками они выволокли ее из гаража, с гиканьем помчались к серебристой ели и облили ее бензином. Одна из великанш вытащила из кармана пачку сигарет и зажигалку — глубокая затяжка, и тлеющая сигарета полетела в сторону ели. Дерево вспыхнуло еще раньше, чем сигарета упала на ветку. Великанши хохотали, скаля зубы, — они наслаждались полыханием огня и похотливо вихляли бедрами.

Сильвия что было мочи старалась выдавить звук из горла, и наконец голос прорезался.

— Карл! — позвала она на помощь.

И проснулась. Сердце бешено колотилось.

Сильвия пошарила на кровати рядом с собой, там было пусто.

Горько расплакавшись, она с трудом поднялась с кровати. Не зажигая света, ходила от окна к окну и выглядывала в сад. Вокруг дома было тихо и безлюдно. Даже ветра не было. Тяжелый груз пригнул ветви серебристой ели к земле. Выпал обильный пушистый снег.

7

Зима постепенно отступала, остатки снега можно было найти только в лесу. Улицы и тропинки подсохли, и светлые вечера были словно нарочно созданы для пробежек. Да и вообще в последнее время Сильвии не сиделось дома. Если кому-то из знакомых приходила блажь отметить свой день рождения и приглашали и ее, Сильвия охотно шла туда. Она внимательно следила за кинорекламой, не пропускала ни одного стоящего фильма. Сильвия вдруг осознала, что ее словно подменили. Она заметила, что стала равнодушнее относиться к собственным невзгодам и более чутко к тому, что творится вокруг. Теперь в обеденный перерыв в столовой она норовила сесть за стол с инженерами, ей было интересно послушать, что говорят мужчины о политике или о глобальных проблемах. Завидная способность переключаться: они могли на полчаса забыть об утомительных неполадках и затруднениях в работе, чтобы под суп и жаркое разбирать на составные элементы крупные системы. Вообще-то мудрствования вокруг противоречивых мировых проблем были занятием весьма необременительным: не в их власти было изменить зловещее течение событий. Сильвия Курман слушала других, сама же вмешиваться не решалась: не хватало багажа. Но чувство неполноценности ее не терзало, наоборот, радовало появление интереса к тому, что происходит вокруг. Она сопереживала трудностям сегодняшнего дня, и собственные беды казались все менее значительными. Странно, в то же время жизнь только для себя доставляла ей все больше наслаждения. Может быть, она осознала неповторимость жизни? Дыши полной грудью, пользуйся каждым днем до того, как грянет возможный большой взрыв!

Муж-новинка Каи был, конечно, золотой парень, благодаря ему семейное общение приобрело регулярный характер. В конце зимы — начале весны Рейн вместе с Каей и Аннелийзой навещали ее почти каждое воскресенье; выходные дни, до этого серые и безутешные, пролетали незаметно. Сильвия всем сердцем желала, чтобы молодые поженились. Страсть Рейна приводить в порядок дом и чинить сломанные вещи значительно облегчала быт Сильвии. Случалось, что Рейн звонил вечером рабочего дня и предлагал приехать, чтобы расчистить дорожки от снега. Сильвия благодарила: ей самой эта небольшая разминка на воздухе пойдет только на пользу. В последние месяцы она все чаще ловила себя на мысли, что жизнь не так уж плоха. Хорошенькое открытие для сорокавосьмилетней женщины!

Месяц назад, в день рождения, Сильвия нашла на своем рабочем столе корзину цветов с открыткой: «Поздравляю. Карл». От неожиданности у нее подкосились ноги. И что ему в голову взбрело? Может, подумывает об оформлении развода? Это чепуховое дело можно было бы уладить и без подлизывания! Пусть не думает, будто в жизни все так просто: от цветов Сильвия расчувствуется и позабудет о циничном поведении Карла Курмана.

И все же такая обычная корзинка с двумя горшочками цикламенов взбудоражила ее. Подарок этот Сильвию одновременно рассердил и рассмешил. В обеденный перерыв Сильвию пришли поздравить сотрудники, ели торт и пили кофе. В разгар веселой болтовни зазвонил телефон. Карл! Сильвия не поверила своим ушам. Она повернулась к компании спиной и безразличным голосом спросила: в чем дело? Карл как заведенный затараторил о чувстве вины, посыпал голову пеплом — ох уж эти прохвосты мужчины! — он просто не знает, как ему быть. Как, как — оформим официальный развод, сухо ответила Сильвия. Не думай в день своего рождения о бумагах, воскликнул Карл. И не собираюсь, я думаю о том, как мне придется толкаться в автобусе с твоей дурацкой корзиной в охапке! — Сильвия бросила трубку на рычаг.

Остальные и внимания не обратили на этот короткий разговор. У них шла своя беседа, они, пожалуй, даже не заметили перемены в настроении Сильвии, той неожиданной резкости, с которой она схватила сумку, выудила из нее успокоительную таблетку и сунула ее за щеку.

Больше Карл не звонил. Первый шаг сделал все-таки он. Должно быть, скоро он снова свяжется с ней, уже давно пора сходить в загс. Весна — самое прекрасное время для свадьбы. Дагмар Метс, наверное, уже составляет список гостей и листает журналы мод, выбирая фасон свадебного платья.

Мысль о фате новой жены Карла не задела Сильвию. Свой сегодняшний вечер она опять провела по плану. Бег трусцой, душ, легкий ужин — стакан простокваши и хрустящий хлебец. Теперь она сидела на диване, закинув ногу на ногу, с газетами под рукой; по вечерам уже совсем светло, можно читать не зажигая лампы.

Зазвонил телефон, Сильвия неохотно поднялась. Сегодня ей совсем не хочется выяснять отношения с Карлом. Пусть позвонит утром на работу, в деловой обстановке можно говорить короче, легче принимать решения и договариваться о времени. Но звонил не Карл, звонила Эва, и ни слова об очередном клубном вечере. Они уже давно не собирались, чтобы поболтать о жизни. Наверное, все были просто больше заняты самим житьем-бытьем, чем болтовней о жизни. А может быть, сама форма их встреч исчерпала себя. Для затравки Эва произнесла несколько слов о погоде — весна никак не разойдется, — а потом сообщила, что ее знакомая дама хочет непременно встретиться с Сильвией. Пусть приходит ко мне на работу, предложила Сильвия. Нет, разговор довольно долгий и щепетильный и требует более спокойной обстановки. Сильвия подумала: жена кого-то из сотрудников хочет выудить что-нибудь о своем муже. О профессиональной этике в наши дни многие даже не вспоминают. Чешут языками, несут что в голову взбредет. Сильвия вежливо отнекивалась: Эве должно быть известно, что она не из тех, кто берет на душу фиктивные трудовые книжки и справки. Эва настаивала: пусть Сильвия не думает так плохо о людях; как сама Эва, так и ее знакомая — люди порядочные до мозга костей и ненавидят незнакомые сделки. Сильвии разговор надоел, и она спросила — кто же эта женщина? Эва назвала сложную грузинскую фамилию, которая тут же вылетела у Сильвии из головы. То ли Кавалькадзе, то ли Кукубадзе или еще как-то иначе. На каком же языке мы будем с ней разговаривать? — поинтересовалась Сильвия. Конечно же на эстонском, ее зовут Хельги.

Украдкой вздохнув, Сильвия согласилась. Ничего не поделаешь, вечер следующего дня пойдет насмарку. Оставаться непреклонной не очень-то уместно — порядочные люди участливы и всегда готовы выслушать других. Вокруг и так полно равнодушных: только бы отмахнуться.

Сильвии стало даже неловко перед Эвой — тоже мне важная шишка, которую нужно упрашивать! Тем более что она чувствовала себя виноватой. С неделю назад Сильвия видела Эву в холле кинотеатра. Сильвия долго приглядывалась к ней издали и колебалась — она ли это? Согнувшись в три погибели, уткнув подбородок в грудь, Эва сидела на стуле и, не поднимая глаз от своей большой поношенной сумки, рылась в ней, не замечая ничего вокруг. Со стороны казалось, что в темном кожаном бауле несчетное количество карманов и карманчиков, и Эва решила, что самое время навести в них порядок, до чего раньше, из-за постоянного отсутствия времени, у нее не доходили руки. Вещей в сумке было неисчислимое множество, и, чтобы отыскать какие-то мелочи, ей пришлось сначала вынуть вещи покрупнее и сложить их в кучу на соседнем сиденье. Брошюры, соединенные скрепкой листы бумаги, стянутый резинкой полиэтиленовый пакет — наверное, хранилище документов. Казалось, что Эва полностью отключилась от окружающего и забыла, где находится, — не стесняясь, она выложила еще косметичку и коробку с колготками. Неужто она совсем не бывает дома, что носит с собой запасные? Во всяком случае, Эва производила впечатление человека, который только и знает, что спешит с одного поезда на другой, с автобуса на самолет и теперь, в ожидании киносеанса, нашел свободную минутку, чтобы рассортировать свое имущество и разложить все по местам. После того как Эва засунула вещи обратно в сумку, у нее осталось что-то ненужное. Она собрала разорванные конверты и смятые обрывки бумаги и в том же отключенном состоянии подошла к мусорной урне и выбросила все туда. Эва прошла совсем близко от Сильвии, но не заметила ее приветственного кивка, а у Сильвии не хватило желания подойти к ней.

Дружественный порыв был погашен в зародыше — столь явная отрешенность Эвы от окружающего мира вызвала у Сильвии чувство растерянности. Сильвия поняла: от нее потребуется немало усилий, чтобы вернуть Эву к действительности, и Сильвию удерживала боязнь оказаться в центре внимания толпящейся в холле публики. Может быть, Эва испытывает страх перед пустым домом, столь знакомый одиноким людям? Лучше быть везде и нигде, входить в дверь общественного здания и выходить из двери учреждения культуры, по кругу, по кругу, лишь бы не открывать дверь своего молчаливого жилища.

На следующий день Сильвия купила себе маленькую сумочку.

Из сочувствия к Эве Сильвия пересилила себя и в условленное время пошла на свидание с незнакомой Хельги, носившей трудную грузинскую фамилию.

Эва уже ждала в прихожей. Стеганая нейлоновая куртка, вельветовые брючки, туфли на низком каблуке — вид у нее был такой, будто она опять торопится в дорогу. Путешественница без чемодана — достаточно туго набитой сумки. Сумка эта лежала на подзеркальнике, ее добела стертый ремень словно подстерегал возможность наброситься на худенькое плечо Эвы. Сильвия растерялась — не ошиблась ли она часом? Вовсе нет, деликатная Эва не захотела оказаться свидетельницей их разговора. Когда уйдете, сказала Эва, захлопните дверь, замок сам защелкнется. Пожимать руки — пустая трата времени, Эвы уже и след простыл.

— Входите, пожалуйста, — раздался из гостиной ободряющий голос.

Из середины темноватой комнаты навстречу Сильвии шагнула яркая блондинка в бирюзово-синем платье с напряженно прямой спиной и слегка откинутой головой.

— Вас очень точно описали, я узнала бы и на улице. Очень приятно!

Они сели в кресла за журнальный столик, кофейные чашки и термос-кувшин были уже на столе, как и коробка печенья.

— Я должна вам объяснить, — произнесла женщина размеренно. В ее голосе надменность смешивалась с уважением. Какое Сильвии до этого дело, она всего-навсего слушатель. Теперь ей придется выслушать все, что та ни скажет, раз уж она согласилась на этот разговор, свидетелем которого даже Эва не захотела или не посмела быть.

— Я мать Дагмар Метс, теперешняя теща вашего бывшего мужа или как это называется. — Кислая улыбка, взгляд в окно — Сильвии была дана небольшая пауза, чтобы обуздать возможные эмоции.

Может быть, тут Сильвии следовало бы воскликнуть: ах, как мило, что мы встретились!

Рука Сильвии совсем не дрожала, когда она, ища, чем заняться, отвернула пробку термоса и налила кофе в чашки.

— Прошу меня извинить! — произнесла Хельги, прикидываясь благодарной. — Несмотря на все, я очень волновалась перед сегодняшней встречей, видите, даже сахар забыла.

— Я предпочитаю кофе без сахара, — ответила Сильвия, хорошо, что была причина хоть что-то сказать.

Хельги наклонилась через стол к Сильвии, посмотрела ей в глаза, видно было, что этот доверительный жест потребовал от нее преодоления внутреннего сопротивления. Вздохнув, она сообщила:

— Вернувшись домой, я была потрясена!

Хрустально-прозрачная слеза блеснула в уголке ее глаза.

— Будем откровенны, — поспешила она заключить с Сильвией союз, — нам нет смысла изворачиваться. Дело очень серьезное, я в страшном горе.

Сильвия подумала, что по сравнению с другими ее жизнь была, наверно, действительно легкой. Во всяком случае, никогда ее горе не перекипало через край настолько, чтобы она стала делиться им с совершенно чужим человеком. Или, может быть, по современным понятиям они с Хельги и не были чужими друг другу?

— Вы усмехаетесь! — Хельги печально покачала головой. — Может быть, те несколько лет, на которые вы моложе меня, позволяют вам проще относиться к жизненным трудностям. Конечно же, я обвиняю не только вас, хотя умная женщина должна была предвидеть, к чему все это приведет. Что и говорить, все мы в жизни ошибались, потом распутываем узлы, так что кровь из-под ногтей!

Сильвия отпила глоток кофе, она никогда не подумала бы, что сможет остаться совершенно спокойной в подобной ситуации. Смешно, в чем она-то виновата? Пусть говорит! Не она добивалась встречи, равнодушие гарантирует ей независимость. Пусть говорит что хочет! Она, Сильвия, и глазом не моргнет. Она не зря мучилась, пестуя в себе бесчувственность, словно бог весть какое невиданное доселе растение, которое своей макушкой уходит в землю, во мрак. Глупо из-за чьей-то болтовни терять завоеванное. Она должна устоять! Пусть эта дама с высветленными перекисью волосами разыгрывает свой моноспектакль, ее, Сильвию, театр не волнует, она не даст себя увлечь. Нет, она не будет ни ахать, ни плакать, ни смеяться — пусть та хоть из кожи вон лезет. И все-таки усмешка ей должна быть дозволена, окаменевшее лицо Хельги может истолковать неправильно. Пусть не надеется — свою тропу хождения по мукам Сильвия шаг за шагом прошла до конца.

— Мы несколько лет прожили вдали от дома. Мой супруг Гурам работал в торговом представительстве в разных городах Индии. Теперь наш контракт истек, и мы вернулись. Как я этого ждала! Вы же понимаете, не было никакого смысла приезжать из такой дали в отпуск. Дагмар давно взрослая, зачем мне было тревожиться о ней? Но, оказывается, надо было. Кошмар! Заходим в квартиру — навстречу нам незнакомый пожилой мужчина. Я страшно испугалась. Кто такой?! Зять? Дагмар писала нам, что ее муж — видный конструктор и что родился ребенок. Вот он и есть — мой муж, заявляет Дагмар да еще задирает нос! Безрассудство — вот ее недостаток с самого детства. Ни капли страха, всегда головой в воду в незнакомом месте! И чувство стыда ей почти незнакомо. Мужчина этот, ну, этот Карл, он-то почувствовал себя неловко. Как-никак человек, повидавший жизнь, он, конечно, понял, что у меня от огорчения сердце готово выскочить из груди. Гурам — чернее тучи. Ребенка родили, куда тут деваться! Очень славный ребенок, но что за жизнь его ожидает! Я пришла в такое отчаяние, что ни пить, ни есть не могла. Вечером садимся за стол, я не узнаю Гурама — настроен враждебно и как чужой. Я дрожу: не началась бы перепалка, не дай бог, схватят друг друга за грудки. Южане ведь народ горячий! И что мог испытывать Гурам, узнав, что Карл на два года старше его! Дагмар была Гураму как своя дочь, теперь его сердце разрывается от боли, ясно ведь, что жизнь у девочки загублена. В первую ночь мы с Гурамом глаз не сомкнули. Вы только представьте себе — он и на меня рассердился! Раньше такого никогда не случалось — всегда жизнерадостный, всегда полон энергии, а теперь сидит понуро в углу, свесив руки меж колен, — будто из него воздух выпустили. Я сжалась на кровати в комок, боюсь даже заплакать, знаю, Гурам не станет меня утешать. До нежностей ли, если человек вдруг почувствовал, что он стар и обманут в своих надеждах. Но это все были только цветочки! Утром с трудом поднимаюсь с постели, голова трещит, глаза опухли, боюсь даже в зеркало взглянуть, скорее под душ! Но ванная занята. Как в коммуналке! Стою злая и растерянная в прихожей, наконец этот чужой мужчина выходит из ванной — кошмар, в пижаме! Не постеснялся шататься по нашей квартире в мятой обвислой пижаме! Я чуть не задохнулась от возмущения. Готова была даже закричать, но бедный Гурам только-только задремал, и это заставило меня взять себя в руки. Потом иду на кухню — а он уже там! Теперь, правда, одет, но все равно противно смотреть, когда старикан в фартуке готовит завтрак. Человек должен сохранять чувство собственного достоинства, если не хочет пасть в глазах окружающих! А он на побегушках у молодой жены, жарит яичницу, варит кофе и греет ребенку молоко. Я немедленно прогнала его с кухни. Через какое-то время позвала его завтракать, мол, товарищ Карл — тоже мне товарищ — пожалуйте завтракать! Но он успел дать деру.

Сильвия почувствовала, что голова у нее стала пустой и одновременно тяжелой, ей показалось, что никогда она не сможет вытащить из кресла свое отяжелевшее тело, но уйти надо было немедленно, хватит с нее этой грязи! Опираясь на подлокотники кресла, она заставила себя приподняться и спросила:

— Я не понимаю, почему вы рассказываете все это мне?

— Пожалуйста, потерпите еще немного, — пробормотала Хельги как-то жалобно и задумалась. Она откусила кусочек печенья, отпила глоток остывшего кофе, потеребила длинное ожерелье из белых самоцветов и грустно произнесла: — До чего же странная штука жизнь. Однажды в Индии, на берегу океана, уже стемнело, мы сидели с Гурамом на прибрежной полосе, и меня охватило неизъяснимое ощущение счастья. Вдруг я почувствовала себя такой счастливой, что мне стало страшно. Такое не может долго продолжаться, вот-вот наступит катастрофа! Волны в тот вечер были необыкновенные — с шумом набегали на берег, гребни зеленые, будто из расплавленного фосфора. Воздух медовый на вкус, а мое сари светилось, словно я окутана лепестками гигантского тропического цветка. Неужели это я, эстонская девчонка — да-да, девчонка, хотя мне уже пятьдесят, — сижу в этой далекой сказочной стране на берегу шумящего океана, и рядом со мною Гурам, и мы молчим — только потому, что боимся словами рассеять чувство удивительного слияния. — Хельги отыскала в сумочке носовой платок и прижала его к носу. — Между прочим, — добавила она сурово, — я на три года старше Гурама.

— Но все-таки, — пробормотала Сильвия, почему-то ей не хватило духу произнести это резко и грубо, — при чем тут я… — Однако так и не смогла закончить фразы.

— Во всей этой истории вы, пожалуй, главная виновница! — выпалила Хельги, уже успевшая взять себя в руки. Лицо ее вдруг ожесточилось, как это бывает у людей, которых природа наградила абсолютным чувством справедливости.

Сильвия удивилась.

— И не делайте большие глаза! Нечему тут удивляться! Сперва вы даете девчонке увести у вас мужа, даже виду не подаете, когда те чуть ли не на ваших глазах крутят шуры-муры, пустяки, будто это всего-навсего какую-то мелочь вытащили у вас из кармана. А потом неизвестно на что надеетесь и не даете развода! Как вы жили, что до сих пор не знаете — чем больше преград, тем более рьяно их ломают. Конечно, Дагмар встала в позу: ну и не нужен ей штамп в паспорте — официальный брак только подтачивает любовь! Я-то знаю, она просто скрывала, как расстроена.

Хельги вздохнула и тупо уставилась перед собой.

Моноспектакль еще не окончен, поняла Сильвия. Она сыта всем этим по горло, не было даже сил поднести чашку ко рту.

Зато Хельги распирало от энергии, накопленной под ярким солнцем далекой южной страны; она открыла рот и начала с новым азартом:

— Беда с этими эстонскими женщинами! Бесчувственные и покорные, ни тебе страсти, ни тебе порыва! Настоящая женщина мгновенно почувствует, если мысли ее мужа заняты другой. В таких случаях нельзя медлить ни минуты, дорог каждый миг. И она кидается в бой! Классики правильно говорят: жизнь — это борьба, вы согласны с этим? Умная женщина немедленно выяснит личность своей соперницы. Все сложилось бы иначе, если бы вы разыскали Дагмар и попугали ее.

— Попугала? Вы же сами восхваляли ее бесстрашие!

— Я так и думала, что совет попугать вы воспримете как вульгарную угрозу отомстить ей. На жизнь надо смотреть философски. Напугать ее надо было, раскрыв перспективу, которая ее ожидает! Молодой человек не видит дальше своего носа и не догадывается, что большая разница в возрасте даст себя почувствовать довольно скоро. Долго ли сможет старый конь бежать наперегонки с резвым жеребенком! Вашим долгом было объяснить Дагмар, что жизнь дана не для того, чтобы ее транжирить! А если бы упрямая Дагмар воспротивилась, вы должны были изменить тактику. Знаете ли, — Хельги снова заговорила доверительно, будто Сильвия ее добрая старая знакомая, — самое страшное в том, что Дагмар в точности повторила ошибку моей молодости. Отец Дагмар был тоже старше меня лет на двадцать. Не хочу даже вспоминать, как я разочаровалась в нем после двух-трех лет семейной жизни. Гляну на него — самой себя жаль становится, — рядом со мной семенит какой-то дедуля. Старик стариком. Что бы ни делал, всего боялся и во всем сомневался — так ли он поступает. И никуда ему неохота было ходить — ничто его не интересовало. Одного желал — чтобы его оставили в покое и он мог бы часами просиживать в кресле и читать. Его любимое кресло было накрыто овечьей шкурой, которая лысела все больше — как и его макушка. Я рвалась на люди, он торчал как куль в углу. Довольно скоро здоровье у него совсем сдало, я не стала возиться с ним, подала на развод. Господи, до чего же он был жалок! На суде я наврала, что у меня были любовники и что я одна во всем виновата. У него подбородок дрожал, когда — людям на смех — говорил, что готов мне все простить, пусть нас только не разводят. Судья, вредная старуха, назначила нам два месяца на размышления — авось помиримся. Чего мириться — мы ведь и не ссорились, просто невозможно было жить вместе. Дагмар было три года, когда я окончательно разошлась с ее отцом. Вы думаете, мне было легко? Несколько лет жизни кошке под хвост, ребенок на руках — как начинать все сначала? Сколько лет мне пришлось ждать счастливого случая, который свел меня с Гурамом! Мне было уже тридцать пять. Переживала я страшно — рядом со старым мужем и я научилась сомневаться и все взвешивать. Как-то у нас с Гурамом все сложится? Ему было только тридцать два, у мужчин в такие годы все еще впереди. Да и сейчас еще мук и сомнений хватает. Но за Гурама я готова хоть в бой! Может, вы думаете, что у меня других забот мало? Иногда проснусь ночью и начинаю вспоминать отца Дагмар. Там, в Индии, было легко — все так далеко. А здесь душа болит, и не могу решить, как лучше поступить. Ну не смешно ли — пожилой человек, а все еще не знает, как себя вести. Может быть, мне следует навестить отца Дагмар, он уже который год в доме для престарелых. Он и раньше был излишне чувствительным, боюсь, что вцепится в меня — голова затрясется, и ну вспоминать далекое прошлое. А я, чего доброго, и прослезиться могу. Когда мы поженились, он занимал высокий пост, все вокруг его хвалили — энергичный и элегантный, джентльмен! Все двери были перед ним открыты. Теперь он совсем одинок, хотя сыновья его широко известные люди и его первая жена тоже еще жива. Но в свое время сыновья отреклись от него — он нам больше не отец, раз предал нашу мать, — и остались верны слову. Разве не ужасно?

Конечно, ужасно, подумала Сильвия. В жизни каждого человека найдется что-нибудь ужасное, и все-таки совершенно непонятно, почему Хельги исповедуется перед ней. Ладно, обвинив во всем Сильвию, она нашла отдушину для своего возмущения, но теперь пора уж и кончать. Но Хельги словно прочла ее мысли, и Сильвии пришлось убедиться, что про ее вину еще далеко не все сказано.

— Сначала мне в голову не пришло, что их брак не зарегистрирован, хотя уже ребенок растет! Они оба даже не заикнулись, это Гурам случайно узнал. Он был зол как черт, когда передавал мне свой разговор с Дагмар. Он спросил у Дагмар, какая у нее теперь фамилия. По-прежнему старая. А у ребенка? Ребенка зовут Пилле Метс. А фамилия мужа? Карл Курман. Курман? Курман? Гурам совершенно вышел из себя, размахивал руками — почему-то его оскорбило это имя: Курман. Он щелкал пальцами, метался по комнате, а когда немного отошел, обескураженно продолжал повторять: Гурам и Курман, Гурам и Курман. Почему сходное звучание его имени и фамилии мужа Дагмар так вывело Гурама из себя, я спросить не решилась. Вдруг он как уставится на меня, как выпалит: внебрачный ребенок! Почему Пилле Метс, а не Пилле Курман? Уж не он ли, Гурам, должен и эту сопливку растить?! Мне стало дурно, никогда раньше Гурам не делал номера из того, что был Дагмар заместо отца. Потом, с глазу на глаз, Дагмар призналась мне, что Карлу все еще не удалось получить развод. Тут мне стала ясна ваша вторая большая ошибка. Предположим, что вы не смогли бы запугать Дагмар мрачным будущим. Тогда вы должны были пойти ва-банк и предложить девчонке: пусть она заставит Карла ускорить развод, вы хотите скорее отделаться от него, потому что перед вами открылись новые интересные перспективы. Вы могли бы наболтать ей, что собираетесь замуж за эстонца, у которого спортивный самолет и ранчо в Калифорнии или еще что-нибудь в этом духе. Разве мало среди эмигрантов богатых стариков, которые ищут в отечестве угомонившихся женщин средних лет! Я уверена, что это повлияло бы на нее! Ошарашенная Дагмар обязательно задумалась бы. Если старая жена рвется избавиться от мужа и навострилась искать приключения по всему свету, значит, мужик этот не стоит того, чтобы гоняться за ним! Вы же надеялись неизвестно на что, тянули и тянули и не давали мужу развод, вот Дагмар и заупрямилась: мы ее заставим! Правда, я не знаю, по этой ли причине появился на свет ребенок, возможно, и случайно, но ведь и со случайностью можно бороться, если иметь голову на плечах.

— Дети рождаются от любви, — молвила Сильвия, чтобы подразнить Хельги, думая совсем о другом. Почему Карл лжет, будто жена не дает развода? Почему плетет, что Сильвия тянет и сопротивляется, избегает встреч и бог знает что еще, может быть, даже утверждает, например, что она не явилась в суд?

— Да, я виновата, — механически пробормотала Сильвия. Скорее бы кончился этот разговор, всей душой она рвалась прочь отсюда. Голова гудела, будто она отравилась. Сильвия не раз имела возможность убедиться, что стоило в споре кому-нибудь признать себя виновным — хотя бы для виду, будучи совершенно невиноватым, — и страсти утихали, запал спорщиков как по мановению волшебной палочки иссякал, все словно приходили в себя, заметно веселели, на споре ставили точку и забывали о нем.

На этот раз жизненный опыт подвел Сильвию.

Хельги вспыхнула, будто в костер подбросили дров. Ее прямо-таки распирало от торжества, и это заставило Сильвию насторожиться.

— Как хорошо, что на свете не перевелись еще благоразумные люди, — похвалила ее Хельги словно школьницу. Того и гляди погладит по головке и Сильвии придется встать и сделать книксен. — Гурам уехал к брату в Батуми. Перед отъездом сказал: пришли телеграмму, когда освободишь квартиру от чужого выводка. Больше он не добавил ни слова, но я его угрозу поняла. У меня мурашки пошли по спине — скоро ты окажешься у разбитого корыта. Неужели из-за глупости Дагмар я потеряю мужа? Знаете ли вы, как запросто в наше время бросают жен? — Голос Хельги стал снова доверительным, она искала сочувствия, словно забыла, что из-за ее дочери Сильвия осталась в одиночестве.

Губы Хельги задрожали, заморгали глаза. Сильвия заметила вокруг ее глаз тонкую сетку морщин, которая при подрагивании век помаленьку сбрасывала с себя пудру. Упрямая истина — старость — выставляла себя напоказ.

— Теперь ему ничего не стоит развестись! — Хельги не скрывала озабоченности. — Когда работаешь за границей, приходится держать себя в руках и ходить по струнке. Развратникам и кутилам быстро укажут на дверь. Порядок там отменный, и женщины живут как у Христа за пазухой. — Хельги вздохнула. — Я выполню волю Гурама любой ценой, потому что семейной катастрофы мне не пережить. Скорее уж отравлюсь. Нет, я никому не позволю разбить мою жизнь! На новые эксперименты у меня уже времени нет. Вы можете меня понять? Гурам есть Гурам. Карл Курман — ну, знаете ли, вы уж извините, — пусть уходит, даже не заметила бы. Инцидент, конечно, неприятный, если муж удирает, это всегда оскорбительно для женщины. Сгоряча, может быть, даже закричишь — предатель! Но вообще-то от потери такого мужа сердце не разорвется.

Сильвия подумала, что в основе напористости Хельги — жестокость, потому-то Сильвия уже только от слушания чувствует себя побитой. Или это отчаяние подстегивает Хельги? В любом случае высокомерная усмешка не принесет никому облегчения. Что вообще могло бы помочь Сильвии? Что может спасти Хельги в, казалось бы, безвыходной ситуации?

Хельги оказалась сметливее Сильвии. Она знала, что может спасти ее. Остроумный план был у нее уже наготове. Сильвия слушала — и чуть не разинула рот от удивления. Проще простого! Карл — законный отец Пилле, при регистрации это было зафиксировано с обоюдного согласия родителей. Так что у Сильвии нет причин тянуть с разводом, закон в любом случае встанет на сторону ребенка, Сильвии крыть нечем. Как только развод и новый брак будут оформлены, Карл вместе с молодой семьей может переселиться туда, где он прописан.

Хельги выдержала паузу — давала Сильвии возможность оценить ее юридические познания. Она налила в чашки остывшего кофе и пожалела, что нет хоть рюмочки коньяку. Теперь, когда удар по Сильвии был нанесен, можно было выказать великодушие и смягчить его.

— Ясно, что жить под одной крышей с новой семьей бывшего мужа не очень-то приятно. Времена коммунальных квартир прошли. Гурам имел полное право возмутиться. В Индии, например, у нас были апартаменты с балконами, не говоря уже о террасе и саде. А когда мы возвращаемся в нашими трудами оплаченную кооперативную квартиру, семья дочери загоняет нас в угол! Разве это дело, когда одни наступают другим на пятки?! Жизнь перенасыщена событиями и людьми, и большая отдельная квартира помогает освободиться от стрессов. Но всех можно понять, каждому хочется жить попросторнее. Поэтому есть компромиссное решение вопроса. Вы, Сильвия, могли бы взять к себе дочь, ведь жить одной в отдельном доме неуютно. А Дагмар со своей семьей въедет в исконную квартиру Курманов. Пожалуй, такое решение упростило бы имущественный раздел на суде.

Сильвия подумала — может быть, она должна благодарить за то, что ей милостиво разрешают сохранить за собой собственный дом, а в придачу предлагают еще и средство от одиночества? Мудрость Хельги — вот луч, который осветит путь многим участникам этой истории. Но в общем-то у Хельги было полное право барахтаться, подобно лягушке в горшке со сметаной, замужество дочери уже само по себе глубоко огорчило ее, с какой стати ей еще и терпеть в своей квартире другую семью! Сильвии оставалось только пожалеть, что она не прислушалась к совету Терезы: нужно было сразу же самой подать на развод! Уже давно все было бы расставлено по местам, и новые сложности были бы исключены. Вот и расхлебывай теперь эту кашу! Но пусть они не думают, что Сильвия полная дура! Всякое смирение и уступчивость имеют свои границы! Сильвия ощутила, как и в ней растет боевой дух, и не такая уж она и рохля: на атаку ответит встречным ударом.

— Можете передать, что на развод я согласна. Он должен состояться как можно скорее. Теперь и я спешу, у меня самой уже некоторое время новая семья. Две недели назад я вписала в домовую книгу своего фактического супруга и двух его несовершеннолетних сыновей. Чтобы не сглазить, не буду хвалить теперешнюю семью. Вы правы, о Карле Курмане я и не вспоминаю. После его ухода много воды утекло. У дочери тоже новая семья — как видите, мы вполне современные женщины и время зря не теряем, по углам не плачем. Да и глупо было бы всю жизнь цепляться за одного мужчину! Супружеская жизнь становится смертельно скучной, как только начинаешь предугадывать каждый чих другого. Не жизнь, а жалкое существование, лишь новизна и неугасимый интерес подстегивают, придают жизни настоящий вкус. Я благодарна вашей дочери, что она соблазнила моего старого Карла. Может быть, у меня самой и не хватило бы предприимчивости выгнать его, в определенном возрасте уже трудновато ломать сложившийся уклад жизни. Это видно и на вашем примере. Мешает никому не нужное сочувствие — как он, бедняжечка, без меня справится! Но мне давно уже безразлично, как Карл устроит свою жизнь, меня это не касается! Но подлость не в его характере, настолько-то я Карла Курмана знаю, свою дочь с ребенком и мужем он на улицу не выгонит. Карл Курман может купить новой семье дом или квартиру — в наши дни достаточно вариантов. Многие даже уезжают из города в деревню, условия там намного благоприятнее. Но это я уж просто так говорю, не настолько умна, чтобы давать советы другим.

Скулы Хельги покрылись красными пятнами. Она вдруг напомнила Сильвии Ванду Курман, которая еще и в старости любила румяниться.

— Имущественных неурядиц вы не опасаетесь? — Хельги еще раз попыталась сбить Сильвию с ног.

— Не опасаюсь, — мягко улыбнулась Сильвия. — К счастью, мы люди самые обыкновенные, жили от зарплаты до зарплаты. Дом достался мне от моих родителей и разделу не подлежит. То, что принадлежало Карлу, он унес с собой. Мы жили с ним довольно дружно, и мне не хотелось бы говорить о нем ничего плохого, но о маленьких слабостях можно упомянуть. От своей покойной матери он унаследовал кое-какие замашки великосветской жизни. Иногда он дарил мне букеты роз, не считаясь с деньгами, хотя мог бы подарить просто два-три цветка. К приходу гостей всегда запасался самым дорогим коньяком и несколькими бутылками шампанского, ему не было и дела до того, что потом мы сидели на мели. Я никогда не упрекала его за стремление пошиковать. Иногда человеку достаточно иллюзии: будничная жизнь — не мой удел. Теперь я стараюсь приноровиться к новому мужу, который по своей натуре хозяин и домосед.

— И в чем это выражается? — В глазах Хельги мелькнуло любопытство.

Сильвия доверительно взглянула на Хельги и изобразила на лице счастливую улыбку.

— Он настоящий трудяга, вместе с мальчиками уже строит в подвале баню. Работа у них кипит, одно удовольствие смотреть. В наш век, когда так ценится благоустроенный быт, подобные люди особенно в цене. Когда-то предпочтение отдавалось мужчинам, которые умели блеснуть перед женщинами умными речами и читали сонеты, теперь с ними каши не сваришь. Кто мог бы объяснить, почему мы живем в такое бездарное время? Только и слышишь о том, как бы прожить полегче и поуютнее. Может, в Индии иначе?

Хельги не дала себе труда ответить, ее поза свидетельствовала об усталости: заботы, заботы.

— Он разведенный? — не удалось ей преодолеть женского любопытства.

— Вдовец и, мне кажется, — преданнейшая душа. В воскресенье мы все вчетвером побывали на кладбище, чтобы отнести на могилу его покойной жены подснежники. Был бы он разведенный, я бы еще посомневалась: не годилась одна жена, не подойдет и другая. Значит, сам с изъяном, — Сильвии почему-то было трудно остановиться. — У нас на заводе один мастер недавно женился в пятый раз, — видите ли, все ему, бедняжке, попадались заурядные женщины, которые не могли понять его большую и глубокую душу.

Сильвия охотно поболтала бы еще в духе Терезы: а вот я знаю еще один случай, но Хельги решительно поднялась.

На кухне они вымыли чашки, в прихожей надели пальто, почти одновременно сказали друг другу: вот уж скоро и лето — и, захлопнув английский замок, вместе спустились по лестнице. Странно было идти рядом молча, и Хельги сказала, что, кажется, Эва еще не оправилась после удара судьбы. Сильвия не стала спрашивать, давно ли Хельги знакома с Эвой, и поэтому со своей стороны подтвердила: да, похоже, ей в самом деле нелегко. Выйдя на улицу и не глядя друг другу в глаза, они обменялись рукопожатием. Мера их взаимного терпения была исчерпана, они разошлись в разные стороны. Домой можно было пойти и окольным путем.

Сильвия обогнула квартал, дошла до автобусной остановки и на другой стороне улицы увидела Хельги. Та стояла неподвижно, с поникшей головой, сжимая под мышкой сумку. По-видимому, Сильвию она даже и не заметила. Сильвия была уверена, что видит Хельги последний раз в жизни. Никогда больше! — подумала она с, удовлетворением.

8

Вильма была достойна восхищения, внешностью она не уступала актрисам из кинофильмов о нелегкой женской судьбе. Прекрасно сохранившиеся обворожительные дамы средних лет, одеты, конечно же, по последней моде, разумеется, стройные и гибкие и, несмотря на то, что в данный момент они переживают кризисную ситуацию, поклонники ходят за ними табунами; они же трагичны до мозга костей, а иной раз даже совершают попытку уйти из жизни.

Рядом с Вильмой Сильвия чувствовала себя невзрачной и безликой. Она всегда носила один и тот же старый костюм, который никогда не был модным и никогда не мог бы стать модным, но зато он был удобный и подходил для всех случаев. Последним новшеством была суженная юбка, несмотря на это Сильвию никак нельзя было причислить к стройным женщинам. Коренастое тело не вытянешь, такого средства нет; сегодняшние девчонки вытягиваются под два метра, ходят подгибая колени, ей же в свое время нужных сантиметров не хватило. Безжалостное яркое солнце подчеркивало ее изъяны, кого интересует, что идешь с работы, что устала и тебе не до макияжа. Ну и пусть, утешала себя Сильвия, зато среди множества ее минусов затерялся один плюс — самокритичность.

На Вильме были элегантные карминно-красные лодочки — где только она их раздобыла? — и голубой комбинезон, украшенный многочисленными белыми молниями. Сильвии не хотелось и смотреть на свои грубые туфли, которые, несмотря на долгую носку, еще такие крепкие, что хоть гвозди ими забивай.

Не стоило портить себе настроение. Мягкий вечер, каштаны в цвету, на лицах уже легкий загар и у нее, у Сильвии, тоже — хоть в этом она была не хуже других. А все-таки здорово, что они с Вильмой столкнулись в дверях кафе и Вильма позвала ее с собой — пошли на стоянку, посидим в машине, поболтаем немножко. Почему бы и нет. Сильвия поняла, что Вильме нужно скоротать время до встречи.

Сильвия взяла у Вильмы ключи, открыла дверцы машины и помогла Вильме уложить на заднее сиденье большой упакованный в бумагу крендель.

Вильма села за руль, Сильвия уселась рядом. Чтобы не тратить время только на болтовню, Вильма выудила из-под сиденья несессер с косметикой, положила его на колени, раскрыла крышку, оглядела себя в зеркальце на ее внутренней стороне и с методической последовательностью принялась обрабатывать по частям свое лицо. Сильвия Курман, скосив глаза, разглядывала эту роскошную косметическую аптечку.

— Рассказывай, какие новости, — бросила Вильма и принялась усердно причесывать брови. Сильвия смешалась: откуда ей, коренной жительнице пригорода, знать интригующие истории, которые могли бы заинтересовать собеседницу. Уж не потрепаться ли о неофициальной свекрови Карла Курмана? Подумать только, как везет некоторым — прожить несколько лет в Индии! К тому же муж моложе ее и, должно быть, горяч — а что еще может эстонка предположить о грузине?

Сильвия молчала. Ее жизнь была серой и однообразной.

Вильма обвела губы особым карандашом, потом покрасила их губной помадой, взяла миниатюрную кисточку, покрыла сияюще-красный рот соответствующим блеском, оценила с помощью зеркала результаты своих трудов и осталась довольна. Метнула взгляд на Сильвию и решила начать разговор сама. Рот обработан, слова уже готовы соскочить с языка.

— Сегодня я отвезу Эрвина на день рождения его внука. Потом, в условленное время, заеду за ним. Последние месяцы я много езжу, то и дело приходится заправляться. Хорошо, что есть знакомый механик, который частным образом присматривает за машиной. Эрвину нравится разъезжать, мне это тоже подходит, терпеть не могу сидеть на месте. Иногда мы просто выезжаем за город, свернем на какую-нибудь проселочную дорогу, побродим по опушке, наберем шишек, потом бросаем в цель — прекрасная гимнастика на воздухе и в тишине. А еще Эрвин любит поселки и особенно их кладбища. Время словно останавливается, когда бродишь под вековыми деревьями какого-нибудь старого погоста, читаешь на железных крестах имена давно исчезнувших людей и разгадываешь их судьбы. Иногда я покупаю охапку цветов, и мы кладем цветы на заброшенные могилы. Пусть местные старушки удивляются — глянь-ка, у того или иного еще до войны умершего человека отыскались потомки! А вдруг под впечатлением цветов у них в памяти оживет чей-нибудь образ и они заново переберут уже полузабытую жизнь; и когда мы с Эрвином представляем себе это, у нас теплеет на сердце.

Вильма замолчала, филигранная работа требовала сосредоточенности, пинцетом она выщипала с переносицы несколько лишних волосков, неприятную процедуру сопровождало появление морщинки боли в уголке рта, зато обрамление глаз стало еще более совершенным.

— Тебе тоже пора найти какого-нибудь мужчину-золотко.

Нашла уже, нашла, захотелось было воскликнуть Сильвии и повторить ложь о вдовце с двумя несовершеннолетними сыновьями, рассказать о его хозяйственности, о строительстве бани в подвале. Но тут мысль Сильвии споткнулась о непонятную формулировку Вильмы: мужчина-золотко, интересно, что это означает?

Вильма охотно согласилась растолковать ей. Не поскупилась на объяснения, даже обошлась без укоряющего вступления — мол, как же ты отстала от жизни и что это за женщины работают у вас на фабрике, если вы не в курсе таких вещей?

— Знаешь, в наши дни в ход идут все более увлекательные модели жизни, варианты жизни постоянно видоизменяются, но статут мужчины-золотко не так уж и нов. Прежде всего — золотой средний возраст, теперь этот период растянулся за шестьдесят лет, довольно утешительно, не правда ли? Эти мужчины среднего золотого возраста, которых природа наградила трезвым умом, в отличие от многих однолеток не охотятся за молодыми женщинами и не считают, что можно свысока плевать на груз своих лет. Они осторожны и не кидаются сломя голову в водоворот жизни. В большинстве своем они разведены — скажи, кому за десятилетия не наскучит его жена? — и ищут новую, подходящую по возрасту спутницу жизни. Обычно никто из них не собирается жениться еще раз. Мужчина-золотко предпочитает дружеские отношения, чтобы вместе предпринимать то, на что у него еще хватает сил и желания, но даже при полной близости каждый из двоих сохраняет свой суверенитет. При таком союзе ни одна из сторон не становится другой в тягость, им не приходится опасаться каждодневных мелких обязанностей и мелочных сцен. Исходная позиция глубоко демократична — полная личная свобода для обоих. Предпосылкой, конечно, — совпадение интересов, чтобы не скучно было и чтобы не надоедало совместно проводить время. Обычно у этих мужчин спокойный нрав, именно уравновешенность делает их бесценными, женщине не приходится опасаться случайных глупостей. Можно сказать, что они довольно ручные, точнее — их можно легко приручить. Но какая женщина средних лет не сумеет удержать в руках средних же лет разумного мужчину? Это совсем просто, если ты повидала жизнь и извлекла из нее урок. У опытных женщин уже позади тот идиотский возраст, когда приятного тебе мужчину хочется перевоспитать, чтобы он стал еще лучше. Свою линию нужно гнуть помаленьку и полегоньку. Умна та женщина, которая пороки и странности мужчины-золотко считает продолжением его достоинств. Сильвия, ты даже представить себе не можешь, как он радуется, когда его привычки, которые прежняя жена упорно пыталась выкорчевать, — ее попрекам не было конца! — заслуживают теперь одобрения. Он словно на крыльях взлетает, когда растет в собственных глазах: как долго его видели совсем не таким, какой он есть! А для стареющего мужчины нет ничего важнее веры в собственное значение. О чудо, может быть, впервые за всю долгую жизнь его охватывает гордость: я личность! А чувствовать себя личностью — лучшее противоядие против разрушительного воздействия старости.

Знаешь, иногда есть и чему посмеяться.

Но случаются и неприятные сюрпризы. В какой-то момент я заблагодушествовала и уверовала, что мой теперешний мужчина-золотко Эрвин — послушай, разве я вас еще не познакомила? — у меня полностью в руках, не тут-то было! Вдруг замечаю, что он то дуется, то становится до неприличия молчаливым, я давай ломать голову — чего же ему не хватает? Засуетилась, принялась устраивать небольшие пирушки, избранный круг гостей, думала, что это его развлечет. Увы, никаких результатов. Я всполошилась — где я просчиталась, какое его тайное желание не угадала? Одна мудрая женщина открыла мне глаза — ценная информация распространяется только из уст в уста — я ей так благодарна за совет делать Эрвину подарки. Когда я теперь иду к нему в гости, у меня всегда с собой сверточек. Не дай бог подарить ему какое-нибудь барахло. Если галстук, то обязательно элегантный, если носки — то модной расцветки. Та женщина мне правильно сказала: современные мужчины обходятся недорого. Моих премиальных на Эрвина вполне хватает. Подарки помаленьку и растопили его сердце. Наверное, каждый человек больше всего нуждается в заботе и внимании. А когда Эрвин заходит ко мне, то или бутылку шампанского принесет, или цветок у него в руках. Подарки дают нам повод поахать — как точно разгадано желание! — словно бы вернулось детство, когда ты ждала, чтобы тебе что-нибудь подарили. Теперь появилось новое занятие, приходится помозговать, не будешь же все время дарить галстуки и носки. Недавно мне повезло, в одном магазине я нашла необычной формы бокал и отдала выгравировать на нем текст — опять кумекай, чтобы в тексте была изюминка. Ты, Сильвия, наматывай мои слова на ус. От жизни отставать нельзя, иначе сама же себе подножку поставишь. Я не жалуюсь, все-таки с Эрвином интереснее, чем сидеть в бабской компании, распивать кофе да оплакивать ушедшие времена. Эва, например, совсем, говорят, от одиночества свихнулась. Будто бы соседи жалуются к ней на работу, что по ночам она крутит пластинки с органной музыкой. Один сосед вроде бы квартиру менять собрался — не может там больше жить, все время такое чувство, будто в церкви на похоронах. Я не хочу, как Эва, спятить от бесконечных мыслей и забот.

Сильвия сосредоточенно слушала Вильму, усмехаясь про себя, думала, что и ей пора бы найти себе смирного мужчину-золотко, который был бы ей по карману. Но где его искать? К тому же у нее нет машины, чтобы катать его по проселкам, а при необходимости заезжать за ним и отвозить домой. Чтобы мужчина-золотко не заскучал, Сильвии пришлось бы организовать у себя дома что-нибудь необычное и завлекательное. Может, фазанов развести? Роскошное зрелище: красавцы птицы разгуливают по зеленому газону сада! Или раздобыть комплект медных колоколов, повесить их на чердаке под крышей, протянуть веревку в дом — подергаешь за веревочки, и колокола зазвенят-заиграют, как в православной церкви. Сильвия застыдилась скудости своей фантазии, но она и впрямь не знала, чем могла бы привлечь мужчину-золотко. К тому же у Сильвии было мало денег, за всю жизнь она так и не научилась откладывать от зарплаты хоть самую малость, чтобы отнести в сберкассу. Текущие расходы поглощали весь заработок. Вот и теперь она с тревогой думала: если Кая и Рейн решат пожениться, ей придется брать ссуду в кассе взаимопомощи. Иногда по ночам ее обуревали совсем уж страшные мысли. Порядочные люди начинают откладывать деньги на свои похороны заблаговременно, в наше время многие уже в средних летах копыта откидывают, поди угадай… Да и ей много ли оставалось до конца, когда она в отчаянии глотала таблетки. Если бы чудом и нашелся мужчина, который заинтересовался бы полноватой и старомодно одетой Сильвией, она не смогла бы одаривать его маленькими знаками внимания, чтобы ублажать владыку своего сердца. Сильвия никогда не попадала в магазины в тот момент, когда там продавали красивые вещи. Ей приходилось мириться с неказистым и будничным товаром, от которого ломились полки.

Сильвия вздрогнула — на нее упала густая тень. Эрвин стоял у дверцы машины и ждал, когда незнакомая женщина освободит его место. Вильма с поразительной легкостью выпрыгнула из машины и, широко жестикулируя, улыбаясь во весь рот, с сияющими глазами принялась объяснять мужчине-золотко, что вот сейчас она познакомит Эрвина с замечательной женщиной, которая в трудные времена была Вильме опорой. Сильвия еще только выбиралась из машины, а по-спортивному одетый жизнерадостный Эрвин уже протягивал ей руку, отвешивая галантный поклон. Он считает, что они с Вильмой — небольшая пауза, Эрвин взглянул на часы, время еще есть — они подвезут Сильвию Курман прямо к подъезду ее дома.

Сильвия пристроилась на заднем сиденье рядом с кренделем. Вильму, кажется, обрадовало великодушное предложение Эрвина, и она, широко развернувшись, выехала со стоянки.

В дороге каждый был занят своим. Вильма следила за светофорами, и всякий раз, когда загорался зеленый, ее машина первой вырывалась из ряда, словно желая продемонстрировать другим водителям удаль хозяйки-амазонки; Эрвин рассказывал абсурдные анекдоты про китайцев, в них пикантность перемешивалась с политикой, Сильвия боялась — не рассмеяться бы некстати. Она предпочитала анекдоты про шотландцев, но те были не в моде.

Вильма мягко остановила машину, Сильвии оставалось только поблагодарить. Вильма потянулась к ней, пообещала: скоро заглянем к тебе в гости, Сильвия кивнула головой, помахала на прощание рукой и оторопела: она не запомнила лица Эрвина. В машине у нее перед глазами маячил его затылок: розовая складка, которая выпирала между светлым воротником и желтой летней кепкой и дрожала, когда Эрвин смеялся.

Сильвию нельзя было назвать необщительной, обычно она бывала рада неожиданно нагрянувшим в гости знакомым, но сейчас подумала: будет лучше, если они забудут о своем обещании. Себе она никогда не найдет мужчину-золотко. Не очень-то утешительно сравнивать свою беспомощность с предприимчивостью других. Ей следует научиться любить одиночество, иного пути у нее нет.

Но они все-таки приехали. Удивительным образом ветер все еще дул южный, и Сильвия достала летнее платье. Улыбающийся Эрвин протянул ей букет ромашек, а Вильма присовокупила, что цветы они собирали сами. Ценность букета сразу подскочила. Люди все больше ценили то, к чему приложили собственные руки, над чем потрудились сами. Гости пожелали осмотреть сад и проявили дотошный интерес к каждому цветку, кусту и дереву. Сильвия оставила их любоваться полетом бабочек и дышать ароматом хвои, сама же принялась таскать на лужайку садовые кресла. Вильма и Эрвин с удовольствием расселись в них, красиво одетые люди в старинных свежевыкрашенных креслах с решетчатыми спинками радовали глаз. И душу.

Следовало бы больше ценить золотой период жизни — вдруг оказывается, что спешить больше некуда. Родители отдыхают на брегах небытия, дети крутятся в беличьем колесе своей жизни, а ты можешь наблюдать за всем со стороны и заниматься собой. Вильма и Эрвин подтвердили ход мыслей Сильвии: этим минутам придавала ценность тихая беседа, время от времени все сосредоточенно поглядывали то на ворону, раскачивающуюся на вершине березы, то на белку, которая шурша карабкалась по стволу сосны. Приятное состояние отрешенности, в голове ни одной бытовой заботы: не напроказит ли ребенок или хватит ли продуктов в холодильнике — домашние вот-вот вернутся домой и потребуют, чтобы их накормили.

Сильвия поспешила в дом, чтобы подать гостям мороженое и прохладительные напитки. Обычно она торопливо хватала первый попавшийся под руку поднос, а семейное серебро оставалось лежать в шкафу в ожидании бог весть каких лучших времен. Теперь Сильвия решила все хорошенько взвесить и обдумать. Серебряный поднос с ручками, подарок бабы Майги им с Карлом к свадьбе, редко бывал в употреблении. Во времена хлипкой мебели на тонких ножках старинные предметы вызывали у людей только смех. Теперь поднос с изящным рельефным краем выглядел благородно. Хрустальных блюдечек в шкафу тоже целая гора; одно из них Кая, когда-то раскапризничавшись, швырнула на пол, поэтому комплект был неполный. Потом Кае не раз и не два напоминали о ее позорном поступке. Какие же они были мелочные, раздуть такую пустячную историю!

Сильвия тихонько напевала себе под нос, солнце золотило ее проворные руки — она выкладывала мороженое на блюдечки. Выбрасывая обертку от мороженого в мусорное ведро, Сильвия услыхала, что зазвонил телефон. Она торопливо ополоснула руки и побежала к дребезжащему аппарату.

Телепатическая связь? На другом конце провода была Кая. Возбужденный тон, голос почти срывается. Что случилось?

— Ты должна мне во всем честно признаться, — жестко потребовала Кая.

Возраст снисхождения и возраст ожесточения, подумала, мрачнея, Сильвия.

— Что я от тебя скрывала? — воскликнула она, мокрая рука потянулась к горлу, но, представив, как неприятно холодное прикосновение, она вздрогнула.

— Так и рехнуться можно — как обухом по голове! Приходил отец. Он знает, что сегодня вечером мы уезжаем. Приходил просить, чтобы во время нашего отпуска он мог пользоваться квартирой, хочет набросать чертеж какого-то прибора. Не знаю, что он там опять высиживает, говорит, какой-то договорной заказ. Он меня прямо-таки ошарашил — зачем ему сюда приходить. Я ему посоветовала, чтобы работал там, где живет. Он стал выкручиваться, что в доме полно народу и ребенок не дает сосредоточиться. Я встала на дыбы — чего ему лезть в нашу квартиру. И круто повернула разговор в другую сторону. Ты себе и представить не можешь в какую. Я сказала ему — попроси мать, может, она тебе разрешит пользоваться кабинетом, там ведь отдельный вход! Господи, он словно с цепи сорвался! Что мне туда соваться! — заорал он. У Сильвии новый муж и новые дети на шее! Она даже тебя к себе не пустит, если, чего доброго, твоя квартира, например, сгорит. Честное слово, он совсем шизиком стал, такое нести! К счастью, Рейн еще не вернулся домой. Ужас, как мы с отцом сцепились! Я ему в ответ кричу: нужно было тебе распутничать, вот и дошел до ручки, руки дрожат — смотреть противно! Правда, правда, руки дрожат, какой из него чертежник! Он меня чуть не ударил, да стыдно стало, сунул свои трясущиеся руки в карманы. При нем я и виду не подала, что эта галиматья про нового мужа и детей для меня новость. Пусть, думаю, считает, что я над ним смеюсь. А он, прежде чем убраться, пригрозил, что все равно будет пользоваться нашей квартирой — это, мол, его родительский дом с детства, и ключ у него тоже есть. Он только из вежливости хотел поставить меня в известность.

Это потом, когда дверь захлопнулась, подо мной ноги подкосились. Что это за мужик тебе навязался на шею? Да еще с детьми? Вокруг, знаешь, полно жуликов, гляди, как бы тебя не выжили из собственного дома. Такой глупости я от тебя не ожидала! Ну, а что же мне теперь делать — сменить замок на дверях? Когда я успею? Автобус уходит через несколько часов. Я же не просто в отпуск еду. Я совсем голову потеряла. Как знать, а вдруг я не понравлюсь родителям Рейна? Вдруг они какие-нибудь ветхозаветные провинциальные рохли? Начнут уговаривать любимого сынка: разведенная да еще с ребенком — с чего это ты должен ее подбирать?! Я ведь не только о себе пекусь!

— А любовь? — простонала потрясенная Сильвия.

— Вот именно — любовь! Родители Рейна должны полюбить Аннелийзу — иначе какие из них бабушка и дедушка. А тут еще ты эту кашу заварила! Держу пари, что крапивница мне обеспечена! В такой важный для меня момент, когда я должна быть спокойной, веселой и розовой, как наливное яблочко, мои же собственные дорогие родители доводят меня до бешенства! Знаешь, я и без того обнаружила у себя в уголках глаз морщинки. А чего удивляться, разве легко мне жилось?! Мало я намучилась с этим Иво?! Ни с того ни с сего бросил аспирантуру, диссертация, говорит, — чушь, таких дерьмовых ученых пруд пруди. Ну разве не мог бы и он на холостом ходу в это стадо втиснуться? Нет, именно он та последняя капля, которая переполнит чашу! Ему, видите ли, больше подходит восточная философия! Чайник вечно включен в сеть, тот зеленый чай, который он вливал в себя литрами, не пристало пить из чашки, в руке обязательно должна быть плошка (опять этот бред про Иво, подумала Сильвия). Ох и не нравилось ему, когда я говорила — плошка. Что это за восточные философы, которые валяются на мягких европейских диванах! У него, видите ли, нет другого места, где он мог бы медитировать. Это изысканное словцо так часто употреблялось в нашем доме, что в ушах гудело! Иво бушевал — не может же он лежать на грязном полу, а ему обязательно нужно сосредоточиться. Грязный пол! Я, значит, ходи на работу, воспитывай ребенка, корми семью, — а он только бьет баклуши, и пол, видите ли, тоже грязный! Вот и вымыл бы! А, да пошел он к черту! Я его вообще вспоминать не хотела, это вы с отцом меня довели. — Кая шумно дышала в трубку, а может, и зубами скрипела.

Сильвия надеялась, что вот-вот в дверь исконной квартиры Курманов войдет Рейн и Кае придется прервать жалобы на тяжкую судьбу. Но нет, время у нее еще было.

— Слушай, — спросила Кая, и в ее голосе послышалась надежда, — может, ты выдумала этого мужа и его ублюдков? Хотела ревность вызвать? Только ты опоздала. У отца ребенок на шее, куда он теперь денется. Вот когда он сбежал, тебе бы сразу что-нибудь учинить. А ты раскачивалась до тех пор, пока у другой брюхо колесом. Никогда ты не умела заставить считаться с собой! Как же ты вовремя не заметила, что у отца завелась на стороне пташка! Как-то вечером Рейн мне говорит, что ходил с одноклассницей в бар. Что еще за одноклассница! Я ему такое выдала!

Сильвия вздохнула в трубку.

— Нечего вздыхать! Я хочу знать правду! Есть у тебя новый муж?

— Есть.

— Как его зовут?

— Михкель.

— А дети?

— Уже взрослые. Пятнадцать и шестнадцать. Яак и Ээро.

Кая помолчала. Потом словно очнулась:

— Не бросай трубку! Сейчас же позови этого Михкеля к телефону, я хочу убедиться, что ты не врешь. И мальчишек тоже. Кем я им прихожусь — сводной сестрой? Ха-ха-а!

Сильвия покрылась испариной. Сжимавшая трубку рука была белее извести.

— Мальчиков нет дома.

— Так я и знала, что никого из них дома нет! — победно закричала Кая.

— Михкеля я позвать могу. Он работает в саду. Придется сначала сменить обувь и вымыть руки. Через пять минут я позвоню тебе и передам ему трубку. Спроси у него сама, что тебя интересует.

Сильвия бросила трубку на рычаг и пошатываясь побрела на кухню. На дорогом серебряном подносе стояли хрустальные блюдца с растаявшим мороженым. Сильвия переставила блюдца вместе с мороженым в раковину. На столе остался пустой поднос, и она начала лихорадочно соображать, что же подать гостям. По правде, ей сейчас было совсем не до угощения. Надо попросить Эрвина, чтобы он разыграл из себя Михкеля. Но как ему объяснить? Не пошлет ли он Сильвию к черту? Они ведь так мало знакомы. Может быть, Вильма поможет Сильвии уговорить его? Не очень-то хотелось бы рассказывать им про свою личную жизнь. Придется униженно упрашивать: будьте так любезны, наврите по телефону моей дочери, что вы мой новый муж и зовут вас Михкель и что у вас два сына — Яак и Ээро, пятнадцати и шестнадцати лет. А в остальном можете нести что в голову взбредет. Потом я объясню вам, зачем мне необходим этот маленький розыгрыш.

Время летело, секунды неслись опрометью, Сильвия нерешительно вышла в сад и остановилась перед парочкой, которая блаженствовала в садовых креслах. Хорошо, что солнце светило Сильвии в спину, они, кажется, не заметили, что она покраснела. В ее возрасте женщины не краснеют!

Выслушав Сильвию, Вильма весело рассмеялась. Она предвкушала забавную интригу, хотя еще не вполне представляла себе ее смысл. Эрвин же помрачнел. Он сощурился, почесал указательным пальцем подбородок, и Сильвия вдруг увидела, что этот пестро одетый старый модник весьма некрасив — должно быть, сказалось то, что развеялось состояние сладостного безделья. От неприятного поручения у Эрвина под глазами набрякли мешки.

Заметив желание Эрвина увернуться, Сильвия устыдилась. Может быть, у него кристально чистая совесть, а она заставляет его впервые в жизни солгать! Я несправедлива к нему, подумала Сильвия. Однако, попав в беду, люди нахальством-то и пробивали стену, и Сильвия не спешила облегчить положение Эрвина, — ладно, мол, оставим эту затею. С тем, что стареешь, легче было бы примириться, если бы и удаль не оставалась в молодости. Теперь собственное легкомыслие можно было терпеть лишь с трудом. На всякий поступок — тут же ярлычок с оценкой. Ложь на ложь — как клубок змей! И ему суждено было расти и расти. Сильвия солгала Хельги, та передала Карлу, он в свою очередь Кае, теперь в эту некрасивую историю втянуты Эрвин и Вильма. Ложь во спасение? Для обмана нет смягчающих обстоятельств! А наглая атака Хельги? Неофициальная теща Карла Курмана хотела перевалить свои затруднения на плечи Сильвии. Каждый человек имеет право защищаться, если попадает в беду!

Неподвижно стоящая Сильвия, видно, стала действовать Эрвину на нервы. Он неохотно поднялся с кресла и, по-стариковски подволакивая ноги, поплелся к дому. Сильвия, точно страж, шла за ним по пятам, стараясь не дать себе размякнуть. Нелегко сохранять самоуверенность, если к человеку, даже фамилии которого не знаешь, обратился с не очень приличной просьбой. Ах, случается же, что жизнь и состоит из одних только идиотских ситуаций!

Сильвия набрала номер Каи. Притворившись радостно оживленной, она крикнула в трубку, что Михкель готов отвечать на ее вопросы.

Сильвия топталась рядом с Эрвином, вслушиваясь в разговор. Она старалась не проронить ни слова, чтобы убедиться: все идет как по маслу. В то же время она была готова в любую минуту перехватить трубку и вмешаться. Но Эрвин не растерялся. Одна ложь за другой выстраивались в логический ряд. Три имени, Эрвин со своей стороны не скупился на проявления галантности и заявил, что было бы приятно познакомиться с дочерью Сильвии. Последовала небольшая пауза, Эрвин взглядом смерил Сильвию с ног до головы и не колеблясь произнес в трубку: пятьдесят три года. В трубке пошли гудки — Кая прервала разговор.

Эрвин, не глядя на Сильвию, объяснил, что он прикинул, какого возраста муж подошел бы Сильвии, и дал несуществующему Михкелю пятьдесят три года.

У Сильвии отлегло от сердца, и она с жаром поблагодарила Эрвина, у нее даже хватило сил про себя усмехнуться: несуществующий Михкель был лишь ненамного старше Карла. Пусть они все знают, что Сильвия нашла мужа подходящего для нее возраста, не стала с горя тащить в дом старикашку.

Но надолго ли выручит ее эта вынужденная ложь? Недели на три как минимум. Это время Кая и Рейн вместе с Аннелийзой намерены провести в отпуске и заодно подготовят родителей к перемене в семейном положении их сына. Но что, если надежды Каи опять пойдут прахом? Когда молодые бывали у нее в гостях, Сильвия наблюдала за Рейном немного озабоченно: не чересчур ли он послушный. Видно, для своих родителей он был очень хорошим ребенком и доставлял им немало радости, он и теперь еще мог всерьез слушаться советов отца и матери. Не до шуток, если родители Рейна охают Каю и Аннелийзу. Странно, что послушание и доброту приходится считать изъянами характера. И это в то самое время, когда молодежь постоянно ругают: и пропащие они, и пассивные, и нахальные, и про чувство долга слыхом не слыхали, и старших не почитают. Что насоветуют пай-мальчику Рейну его родители? Кая с ее неудавшейся судьбой была у Сильвии занозой в сердце.

Во всяком случае, Сильвия должна прислушаться к совету Терезы, ей и в самом деле понадобится толковый адвокат. Нужно обсудить, что предпринять, чтобы Карл не смог наложить лапу на жилплощадь Сильвии. Наверно, не так уж и сложно доказать, что Карл длительное время нарушал паспортный режим и подлежит выписке из дома. Развод, несомненно, не за горами. В конце концов когда-нибудь Карлу придется набраться смелости и попросить Сильвию подписать совместное заявление. Десятилетиями ему и в голову не приходило робеть перед Сильвией, теперь же ведет себя как мальчишка, опасающийся розог, и потому боится на глаза показаться. Куда же подевались его самостоятельность и чувство собственного достоинства? Сильвии нечего было терзаться из-за своего обмана, небось и на Карле шапка не горела, когда он лгал новой жене и ее матери, будто Сильвия отказывается дать ему развод.

Может быть, трусость и беспомощность ходят рука об руку со старостью?

Нужно найти адвоката и покончить с этой затянувшейся двойной жизнью. Как хочется покоя! Сколько же можно позволять, чтобы предательство и ничтожество Карла портили ей жизнь?! Покой, только покой ей сейчас и нужен! И пусть Карл не вмешивается в жизнь Каи.

Сильвия вздрогнула. Она забыла про гостей.

Она выхватила из холодильника бутылки с лимонадом, поставила их вместе со стаканами на поднос и решительным шагом вышла из дома, чтобы предложить дорогим гостям освежиться напитком.

Эрвин и Вильма стояли на газоне, при виде Сильвии они оборвали разговор, оба раскраснелись, похоже, что ссорились. Во всяком случае, они не скрывали своего плохого настроения. Оба из вежливости отпили по нескольку глотков, рассеянно поглядывая по сторонам, цветы и пение птиц их больше не интересовали. А ведь только что Вильма, далекий от природы человек, восхищалась: как благоухает в саду! Теперь она была безучастна, словно соляной столб. Сильвия пыталась весело болтать, предложила сварить кофе и приготовить бутерброды — не желает ли Эрвин рюмочку коньяка? Эрвин ничего не желал. Вдруг оказалось, что они спешат. Озадаченная Сильвия отложила открывалку — очень жаль, что гости уже уходят. Она проводила их до ворот. Ей бросилось в глаза, как неуклюже влезает Эрвин в машину, — раскисший джентльмен едва махнул ей на прощанье. Сильвия загрустила — она обидела славных людей. Вряд ли они захотят вернуться сюда еще когда-нибудь.

Оставив за собой хвост пыли, машина свернула за угол.

Сильвия побрела в дом. Настроение у нее тоже было на нуле.

Ее ничуть не трогало, что стаканы так и остались в саду, а блюдца с растаявшим мороженым приманивают мух. Безветрие и мягкий свет вечернего солнца вдруг показались ей такими обыкновенными в этой чаще пронизывающе холодной и хмурой Эстонии, что ее даже не тянуло подышать воздухом в саду. Сильвия забилась в угол дивана, подобрала под себя ноги, уставилась в голую стену, где когда-то висела хотя и небольшая, но ценная коллекция картин Ванды Курман, и ощутила тоскливое чувство одиночества. Тоска заставила ее сжаться, сердце начало покалывать.

Быть может, впервые Сильвия подумала о покойной Ванде Курман с глубоким, мучительным сочувствием. Правда, она всегда относилась к покойной свекрови заботливо, но ее участие и забота были вызваны прежде всего чувством долга, которое то и дело приходилось подстегивать, чтобы оно не слабело.

Последние дни жизни Ванды Курман пришлись на теплое летнее время. Карл общался с больной лишь в той мере, насколько это было неизбежно. Она не роптала, и без того было ясно, что терпение требовало от нее большого напряжения сил. Жизнерадостный пудель Юмбо все зимние месяцы крутился поблизости от Ванды Курман и спал возле ее кровати, а то и вовсе в ногах. Конечно же, к неудовольствию Сильвии. Но с наступлением весны собаку стало не удержать в доме. Долгие дни Ванда Курман проводила в полном одиночестве. Карл предлагал пригласить к больной для компании какую-то знакомую старушку, но Ванда Курман не согласилась, эта неряшливая и любопытная женщина ее не устраивает. Ну раз больная хочет покоя, пусть будет покой, — разговор об этом больше не поднимался. Сильвия уходила на работу позже Карла, перед тем как запереть дверь, она обязательно заходила к больной — нет ли у нее еще каких-нибудь пожеланий? Как-то утром Ванда Курман удивила ее необычной просьбой: чтобы Сильвия принесла ей из сада на стенку парочку пауков. Она будет наблюдать за их возней, может быть, забудет свои дурные мысли.

Сильвия просьбу выполнила, хотя и с тяжелым сердцем: в довершение ко всему у Ванды Курман начиналось слабоумие.

Теперь, мучаясь острым чувством одиночества, Сильвия подумала — такая пустота, что хоть пауков в дом приноси. Составили бы ей компанию, может быть, с ними можно было бы и поговорить?

После похорон свекрови Сильвия увидела сон, который до сих пор стоит у нее перед глазами.

Свекровь положили в сундук и оставили его в комнате у стены. Карл сказал: пусть остается здесь, кому она помешает? Но однажды пришло известие: Грандмана сняли с работы, и новый человек, что вместо него, не разрешает оставлять мертвецов дома. Сильвия принялась поспешно искать, где бы похоронить свекровь. Но где ни копнет лопатой, всюду трубы да кабели.

От отчаяния она проснулась. Карлу же и не заикнулась о своем жутком и абсурдном сне. Хотя так тянуло спросить: скажи-ка, кто такой Грандман? Знакомо тебе это имя?

Наконец Сильвия поняла, что мысли ее пошли совсем уж в непозволительную сторону. Человек должен быть выше своих настроений! Этот давний бодрящий лозунг пришелся как нельзя кстати. Сильвия заставила себя подняться, нарочно шаркая ногами, прошла на кухню и принялась за домашние дела.

В раковине бегал древесный паук, Сильвия раздавила его.

Поздно вечером, только закончились последние известия, зазвонил телефон.

Сильвия бросилась к аппарату и нетерпеливо схватила трубку. Как хорошо, что Вильма вспомнила о ней! Сильвия начала поспешно извиняться — пусть Эрвин ее простит, зря она расстроила его такой нелепой просьбой. Вильма как ножом отрезала ее болтовню:

— Всю дорогу Эрвин ни слова не проронил. Был мрачен и вроде бы дремал, опустив голову на грудь. Я думала, что высажу его у парадного и уеду, но он велел мне зайти к нему. На лестнице все бубнил: надо же было твоей Сильвии выдумать именно это имя! Я, правда, знала, что в Канаде у него брат-близнец Михкель, но молчала — а, глупый каприз, не стоит обращать внимание. Сидим мы у него и молчим, будто чего-то ждем. Может, впервые за все время нашего знакомства мне было с ним неуютно, даже не по себе стало, почему-то мне казалось, что у него на уме что-то нехорошее. Веришь ли, Сильвия, я совсем растерялась и не знала, как себя вести. Не находила предлога, чтобы улизнуть. Сердце колотилось, я боялась, что Эрвин начнет грубить, а то и сквернословить. Случается, что вот такие с виду уравновешенные люди вдруг безобразно взрываются. Страшно как я страдала, но и злилась все больше и больше. Сижу в кресле как парализованная и не знаю, что делать. Тебе ведь известно, я никогда не страдала отсутствием инициативы, но тут словно окаменела от ужаса: наверное, Эрвин меня загипнотизировал. В паническом страхе я вцепилась в подлокотники кресла — вдруг он прикажет, и я как дура выпрыгну в окно.

И тут громко зазвенел дверной звонок. Слава богу, подумала я, вот оно, избавление! Кто-то пришел, теперь-то жутких сцен не будет. Эрвин исчез в прихожей, меня стало помаленьку отпускать. Я принялась искать, чем бы заняться, накрасила губы, собралась закурить. Вдруг Эрвин как закричит: Вильма, иди скорее, я не могу прочитать! Я со всех ног в прихожую — у Эрвина в руках трепыхается телеграмма… Я принесла ему из кухни холодной воды, отвела в комнату, усадила и только после этого стала смотреть, что за телеграмма. Международная, из Торонто. Короткое сообщение на английском языке: брат-близнец Эрвина Михкель скончался от инфаркта. Мой брат, мой брат, — стонет Эрвин, а лицо аж побелело. Я ему валидол, хотела успокоительного дать, он слабо так отмахивается, и я с ужасом вижу — совсем мужик готов. Я положила его руку себе на плечо, кое-как подняла на ноги, довела до дивана, — бог ты мой, какой же он оказался тяжелый, я чуть не надорвалась. Расстегнула ему что только можно, похлопываю его и поглаживаю, он будто бы и не замечает ничего. Дыхание прерывается, мне жутко сделалось. Я настаиваю — давай вызовем врача! А он возражает, говорит, что ему уже лучше. Мне ничего не оставалось, как придвинуть кресло к дивану, сижу и держу его за руку, авось пройдет. Весть-то и впрямь жуткая. Эрвин так любил своего брата, всегда, как письмо придет, оживлялся, пересказывал мне его содержание. Успехи брата приводили его в состояние эйфории, со мною он становился таким ласковым, прямо-таки таял и все хвалил меня: какая я молодчина, какая деликатная. Письма брата излучали радость, и частица ее доставалась и мне. Его брат возглавлял какую-то строительную фирму, в последние годы строил гостиницы в Аргентине, Эрвин перечислял города с экзотическими названиями, где побывал его брат. Мы парни крепкие, хвастался Эрвин, говоря о брате, и похожи как две капли воды. В будущем году Эрвин собирался снова съездить к брату в гости. Когда он в последний раз был в Торонто, они валяли дурака как мальчишки. Михкель купил им обоим совершенно одинаковые костюмы, рубашки, галстуки, туфли, провел Эрвина через пожарный вход в кабинет и посадил его за свой стол. А сам спрятался в прихожей в нише. Эрвину он наказал: всем, кто ни зайдет, отвечать коротко — извините, сейчас я занят. Когда сослуживцы выходили из кабинета, Михкель шел им навстречу. Люди страшно пугались, приходили в замешательство, иные дамы с визгом убегали к себе в отдел и несли чушь вроде того, что появилось привидение. Михкеля эти розыгрыши ужасно веселили, почтенный джентльмен едва не прыгал от радости — наконец-то можно повеселиться как в детстве! Зато в детстве он терпеть не мог, когда мать одевала их с Эрвином одинаково.

Сильвия, теперь ты понимаешь, как Эрвин был привязан к своему брату. Пожилые уже люди, а все еще словно на одной пуповине.

Вильма откашлялась и высморкалась.

— Так я и сидела возле Эрвина — смотрю, слава богу, кажется, ему становится лучше. Только я с облегчением вздохнула, тут Эрвин схватился за сердце и как застонет, а лицо исказилось от боли. Я кинулась к телефону вызывать «неотложку». Пришлите кардиобригаду! — кричу в трубку. У человека инфаркт! Язвительный голос ответил: врач сам решит, что с больным. Так и приехала обычная бригада, сделали укол, и только потом они сами вызвали кардиолога. Эрвина увезли в больницу. Я шла рядом с носилками, когда его несли в машину. Держу его за руку, а он едва слышно шепчет: скоро мы с братом встретимся.

Ах, Сильвия, я просто не знаю, что мне делать. А что еще — соберусь с силами и позвоню в больницу. Так боюсь услышать страшную весть. Если он еще дышит, пойду к нему, подежурю ночью. Не знаю только, разрешат ли? Представления не имею, что там за порядки.

Сильвия! Ты меня слушаешь? Или я в пустоту говорю? Да, теперь я слышу, как тяжело ты дышишь, не всхлипывай, раскаяние не поможет. Откуда тебе было знать, что нельзя упоминать имя Михкеля. Я тебя ни в чем не виню, мы же не ясновидящие!

Не знаю, как все дальше сложится. Может, приеду ночевать к тебе, напьюсь в стельку. Во всяком случае, будь начеку.

— Буду начеку, — ответила Сильвия осипшим голосом, сама почти не слыша своих слов.

9

Кая долгое время не показывалась и не звонила. Сильвия тревожилась и чувствовала себя оскорбленной. И у Аннелийзы будто и не было бабушки. Лето перевалило за гребень, на деревьях висели маленькие, еще кислые яблоки, с кустов осыпалась смородина, крыжовник покрылся мучнистым налетом и высох, неухоженный газон в саду пожелтел — дождя давно не было. Скоро и осень — Сильвия махнула рукой на сад и на неубранный урожай и по вечерам предавалась наблюдению за тенями, которые становились все гуще. Отпуск она провела в четырех стенах, лениво убивая время, в этом году никаких серьезных работ по ремонту дома она не затевала. Главное — жить и быть, ежевечерне уверяла себя Сильвия, укладываясь спать; а каждое утро, вставая, повторяла: все нормально. На службе ее ничем не попрекали, да и мог ли вызвать в ком-то недовольство человек, который с тупым спокойствием и машинальной старательностью заполнял и оформлял необходимые документы, не вмешивался в интриги и честно отсиживал все собрания, на которых ему положено быть. Иногда Сильвии на ум вдруг приходила мысль: еще год и несколько месяцев — и ей стукнет полвека; эта пугавшая многих дата ее не очень волновала. Как и то обстоятельство, что Карл все еще не обратился к ней насчет оформления развода. Может быть, самое главное то, что ее оставили в покое. Совсем недавно Сильвия перестала носить обручальное кольцо, она чувствовала себя свободной и — опустошенной. Пусть каждый живет как умеет, не в ее власти что-то изменить или сделать лучше. Может, и неофициальная теща Карла Курмана разрешила свои проблемы сама, во всяком случае больше она встреч с Сильвией не искала, чтобы выложить ей новые вымогательские планы. Может быть, ей удалось снова уехать с обожаемым Гурамом куда-нибудь к теплому океану и забыть домашние передряги. Сильвии все больше нравилось быть безразличной и безучастной. И только тревога за Каю и Аннелийзу время от времени точила ее. Она не хотела звонить дочери сама — вдруг там окажется и возьмет трубку Карл. У него может создаться впечатление, что она соперничает с ним из-за симпатии дочери и внучки. Какие только дурацкие предположения не лезут ей в голову — отсутствие информации невольно заставляет фантазировать: может, Кая с Рейном уже и свадьбу сыграли? И хотя Сильвия привыкла считать себя позабытой и позаброшенной, при этой мысли у нее комок подступил к горлу. Но нет, несправедливо все-таки считать дочь невнимательной и черствой. К тому же в наши дни ни одно дело не идет как по маслу — с ходу никого не поженят. Приходилось терпеливо ждать. Может, это и к лучшему, она успеет накопить денег на свадебный подарок. Зачем тревожиться? Ее роль была предопределена сложившимися традициями.

Засуха прекратилась одновременно с ожиданием. Однажды вечером заморосил дождь и объявилась Кая. Дочь сурово глядела на мать, открывшую ей дверь, ее правая рука пряталась в кармане плотно облегающих брюк. Проронив приветствие, Кая решительно прошла в прихожую и принялась разглядывать вешалку и полку для шляп. Не обнаружив ничего подозрительного, она небрежным жестом раздвинула пальто и жакеты, будто чужая одежда могла быть спрятана за ними. Закончив проверку прихожей, Кая большими шагами направилась в гостиную и там тоже внимательно огляделась. Садиться не спешила — надо было все разнюхать еще и в кухне, ванной и других помещениях. Напоследок она рывком распахнула дверь спальни.

— Ну, так где же этот самый Михкель? И мальчишки? Подозрительно тихо в этом доме. Куда же подевался старик со своим выводком?

— Михкель умер, — ответила Сильвия, с трудом сдерживаясь.

— Ясное дело! — победоносно воскликнула Кая. — Насочиняла! И не стыдно тебе было врать родной дочери?

— Я ничего не врала, опомнись, каким тоном ты говоришь о покойном!

— Почему ты не позвала меня на похороны?

— Ты умчалась, не оставив адреса. Как в воду канула. А если бы со мной что случилось?

— С тобой ничего не случится, — отрезала Кая. — Куда мальчишки подевались?

— Переехали к бабушке. Их мать уже давно на том свете.

— Ты им, значит, не понравилась, раз не захотели остаться?

— Значит, не понравилась, мы ведь очень недолго пробыли вместе.

— Совсем ты завралась.

Да, вру, подумала Сильвия, вру последний раз, чтобы не остаться в глазах дочери вруньей. Она посоветовала Кае сесть и успокоиться. Но Кая продолжала стоять у окна и смотреть в сад. Сильвия пошла на кухню заняться делами, а больше для того, чтобы подавить раздражение.

Когда они наконец уселись в креслах и, вежливо подавая друг другу сахарницу, положили в кофе сахар, Кая предоставила Сильвии возможность излить душу. Прочувствованно, вытирая слезы, Сильвия стала рассказывать о Михкеле, у которого в Канаде был брат-близнец Эрвин. Однажды вечером Михкель получил телеграмму, в ней сообщалось, что в той далекой стране его брат умер от инфаркта. Они были похожи как две капли воды и душевно привязаны друг к другу. Года два назад, во время последнего визита Михкеля к брату, они там в Канаде нарядились совершенно одинаково, как в детстве, и очень веселились, глядя на замешательство людей. Михкель даже ходил вместо Эрвина в банк и с его правами ездил на машине. Перед расставанием канадский брат предложил: послушай, Михкель, а не выкинуть ли нам самый большой фокус — я поеду вместо тебя в Эстонию, стану там отцом твоих сыновей, и у меня начнется совершенно новая жизнь, ты же тяни здесь на себе эту треклятую строительную фирму, я ею сыт по горло, а тебе, может быть, будет даже интересно. И попутешествовать сможешь сколько душе угодно. Эрвин обдумал все до малейших деталей: согласие Михкеля остаться вместо него в Канаде совсем не значит, что он должен забыть свой дом. Будет иногда приезжать в гости к нему и к сыновьям, опять же детям радость: дядя из Америки приехал! Вот интересно, узнают ли они, что это отец приехал их навестить.

Между прочим, по профессии близнецы были строительными инженерами, Михкель на удивление хорошо знал английский язык, в Канаде он вполне справился бы.

Увы, они были недостаточно молоды, чтобы осуществить эту фантастическую идею. Михкель не раз сожалел, что повседневная текучка свела на нет его былую предприимчивость и умение чувствовать себя на коне в любых обстоятельствах. Вот потому-то он и обуздал фантазии своего брата: знаешь, Эрвин, я на твоем месте, может быть, и справлюсь, но вот справишься ли ты на моем? У меня там машина — сущее старье, на покупку новой не хватило деньжат, ты же совсем отвык ходить на своих двоих. И ребята порядочные сорванцы, сумеешь ли ты держать их в узде.

Кая слушала Сильвию с интересом. Как-никак совсем иначе, чем у других. А что до Сильвии — так ведь она ничего не солгала. Близнецы и вправду скончались от инфаркта почти одновременно. Что с того, что Михкель в Торонто, а Эрвин в Таллинне, а не наоборот, как она рассказала Кае. А может, они все-таки обменялись судьбами и в последние годы канадский Михкель жил в Эстонии под именем Эрвина? Так или иначе, ни того, ни другого в списке живых уже нет. Вильма никогда не узнает, что Сильвия еще раз ступила на путь лжи — лжи во спасение — и выдала жизненный путь ее Эрвина за жизнь своего никогда не существовавшего мужа.

— Даже жалко этих симпатичных близнецов, — смягчилась Кая.

У Сильвии снова слезы набежали на глаза. И она опять устыдилась, что в тот вечер в саду расстроила Вильминого Эрвина, вынудив его лгать по телефону. Сильвия поклялась себе: сегодня — последний раз, никогда больше не будет она нести небылицы. До чего же противно — вот так изворачиваться, крупицы правды теряются в нагромождении вранья, все вокруг начинает казаться фальшивым и липким, пропадает доверие к себе и к другим, и чудится, будто люди только и знают что притворяться и пускать пыль в глаза.

— Ты, похоже, успела привыкнуть к своему Михкелю, — так Кая истолковала слезы Сильвии.

— Да, — с грустью промолвила Сильвия, — я нашла человека и тут же потеряла его.

Именно так выразилась Вильма после похорон Эрвина.

Мучительно сознавать: в моей жизни не было ничего, о чем стоило бы рассказать, даже слова все чужие.

— Да, трудно тебе пришлось, — Кая начала помаленьку примиряться. — Поневоле подумаешь: какой же у нас с тобой изъян, что обеим так не везет.

Пессимистическая житейская умудренность Каи удивила Сильвию. Дочь произнесла эти слова с такой пронзительной горечью, что неуместно было бы утешать ее: ты еще молода, у тебя вся жизнь впереди.

Мгновение спустя Сильвия догадалась спросить: что стряслось?

Кая отвернула лицо и махнула рукой. Конечно же пришла она сюда в совсем другом настроении и теперь не могла перейти на новую волну. Опасалась встретить Михкеля и мальчиков — сводных братьев и, преисполненная подсознательного эгоизма единственного ребенка, приготовилась к шумному выяснению отношений: новых домочадцев необходимо враз осадить и поставить на место. Она наверняка объявила бы свою комнату неприкосновенной — чтобы никто туда ни ногой, эта комната навеки ее! Кая пришла в воинственном настроении, желая всем непоколебимо внушить: она тиран. В жизни ей не везло, наверно, потому-то и хотела заставить хоть здесь считаться с собой. Но, может быть, и она нуждалась в том, чтобы сохранилось место отдохновения, защищенное надежными стенами отчего дома.

— У отца дела дрянь, — удивила Кая мать.

— А Аннелийза? — испуганно перескочила мысль Сильвии к внучке.

— У Аннелийзы все в порядке.

— А у Рейна?

— Неужели он тебе и впрямь понравился? Потому что колол дрова и кое-что наладил тут?

Сильвия не поняла, была ли в словах Каи насмешка или ее обрадовал интерес матери к Рейну.

Сильвия не рискнула дальше расспрашивать дочь, она с трудом переносила раздраженную реакцию Каи на любое слово. Молчание — золото. Пусть говорит то, что сама считает нужным. Главное, чтобы не лгала, как Сильвия. Она не будет давить на дочь. Кая смотрит на мир со своей кочки, и зачастую мотивов ее поведения просто не понять. Молчание Сильвия сделала чуть ли не основой поведения, вынудили обстоятельства: ведь никогда раньше не сыпалось на нее столько обвинений, как в последние годы. После ухода Карла в глазах многих людей Сильвия стала как бы человеком низшего сорта, а таких, известное дело, следует почаще учить уму-разуму. Случись ей сейчас раскрыть рот и спросить у Каи, почему же у бывшего мужа дела идут неважно, она тут же услышала бы ответ: ага, радуешься? Думаешь, настал час расплаты?

Не дай бог, Сильвия никогда не была мстительной. Она могла негодовать или грустить, но не злорадствовать. Поэтому она молчала и ждала, что сама Кая удосужится сказать.

— Я не знаю всего, но все-таки мне кажется, что появление в нашем доме Михкеля и мальчишек здорово подкосило отца. В последнее время у него такой изможденный и мрачный вид. А этот Михкель — может быть, он уже и раньше приударял за тобой? А что если из-за него-то отец и завел шашни с этой цацей, а потом и сбежал к ней?

— Недостойно копаться в душе покойника. Да и у Карла Курмана новая семья. Что прошло, то прошло.

— У меня уши вянут, когда ты называешь отца Карлом Курманом. Ты же не на суде выступаешь!

Держи рот на замке, опять призвала себя к молчанию Сильвия. Кая стала совершенно невыносимой. А каким жизнерадостным ребенком она росла! Все пела или порхала по саду как мотылек. Конечно, всему виной злой мир, печально усмехнулась Сильвия. Вот так, наверно, оправдывают все родители цинизм родных детушек.

— Отец живет у меня. И его сопливка тоже. Во дворе Аннелийза хвастается перед другими детьми: а у меня маленькая сестричка! — Кая рассмеялась, и смех ее был неприятный, скрипучий, словно проржавелый.

— Абсурд! Фантасмагория!

— Может, еще какое иностранное слово знаешь? — съехидничала Кая.

Вот и опять Сильвия прореагировала не так, как надо. Видно, совсем разучилась общаться с людьми.

Ни пощады, ни уважения — Кая выложила все, что сочла нужным. Когда они с отцом говорили о Михкеле, Карл съязвил про Сильвию: климактерический психоз!

Сильвии кровь ударила в голову. Она прижала ладони к пылающим щекам и спросила с отчаянием:

— За что он меня ненавидит? Что плохого я ему сделала? Разве я как-нибудь мешала его новой жизни?

— Глупости, это он из-за Михкеля с его выводком так ощетинился.

Сильвия развела руками.

— У него великая любовь, а мне даже доброго друга иметь нельзя.

— Любовь! — презрительно изрекла Кая. — До чего же ты все-таки слепая! В каком ты веке живешь? Раскрой глаза и оглядись кругом! Вот тебе пример: ко мне на работе подкатывается один завотделом. Женщины наши смеются: этот старый пузан глотает взбадривающие таблетки и потому бурлит и пенится через край. Наш дорогой папочка тоже с ума сходил, пока с круга не сошел. На что он Дагмар теперь? Сначала ей, может, и было интересно, потом надоел, особенно когда старик сел на мель.

— Мир не так омерзителен, как тебе представляется.

— Ах, вы с отцом одного поля ягода. Ему тоже стыдно, что его роман выдохся. Навоображал невесть что про эту свою Дагмар, теперь крутит и не признается, что новая семья лопнула, врет мне: жена болеет, уехала в санаторий или черт ее знает куда, он с ребенком побудет у меня еще недели две, а потом все пойдет по-старому. Даже жалко смотреть, как он дергается на каждый телефонный звонок и как хватается за трубку: все ждет, что Дагмар позвонит и покается, что придет, поплачет и попросит прощения у отца своего ребенка. Фиг она придет! Пускай папочка один ребенка растит. Может, Дагмар умно сделала, что подбросила девчонку отцу? Почему это женщины всегда должны взваливать трудности на себя? Равноправие можно бы иной раз и на практике применить! А ты как считаешь?

— Ты, пожалуй, несправедлива. Может быть, Дагмар на самом деле больна и находится в санатории, что это за мать, которая забывает своего ребенка!

В ту далекую ночь, когда она пыталась покончить с собой, даже в самом тяжелом дурмане Сильвия не могла бы представить себе, что когда-нибудь в будущем она будет защищать молодую женщину, из-за которой Карл — не оглянувшись, не сказав ни слова, не попросив прощения — бросил ее.

— А как же тогда получается, что детские дома при живых и здоровых отцах и матерях забиты детьми?

Будто Сильвия про это не знала. У их завода тоже подшефный детдом, к Новому году члены женской комиссии возили туда подарки, потом делились впечатлениями, с трудом подавляя дрожь в голосе; обещали, что будут иногда брать бедняжек — одного, а то и двоих — на выходные к себе домой, однако после передышки новогодних праздников будничная жизнь снова затянула людей в свои шестерни, у них уже не хватало сил поделиться с детдомовцами теплом своего дома. Да и вряд ли могла бы такая однодневная семья залечить душевные раны маленького человечка.

— Мы иногда ходим вместе гулять. Пилле сидит в коляске, отец толкает ее перед собой, я держу Аннелийзу за руку. Не знаю даже, как объяснить Аннелийзе, что Пилле ей не сестра, а сводная тетка. Она бы и не поняла ничего. Наверняка стала бы расспрашивать: почему у других детей тети большие, а у меня такая маленькая? У нее такие странные фантазии, наверно, в отца пошла. Главное, чтобы не застряла в развитии. Ужасно наивный ребенок, а ведь осенью ей уже в школу. Даже жалко учителей — попробуй-ка справиться с кучей таких вот дурачков.

— Рядом с тобой Аннелийза быстро поумнеет, — заметила Сильвия беззлобно. — Еще и циником вырастет, — добавила она с усмешкой.

Кая вздохнула.

— Ты все думаешь, что я оговариваю отца и особенно его временную жену. Город наш вроде бы и большой, но ты не представляешь, какой он на самом деле маленький! Из-за отца я не раз попадала в ужасно неловкое положение. Хорошо, что я не Курман, хоть столько-то пользы от Иво было, что у меня другая фамилия. Его самый большой подарок! В нашем магазине работает подруга той самой Дагмар. В комнате отдыха и мне довелось слышать подробности о заведующем конструкторским бюро Карле Курмане, которого подцепила Дагмар. Поначалу-то об отце рассказывалось как о ценной находке, ну прямо-таки явление! Уже один титул — начальник конструкторского бюро! — звучал так торжественно, словно речь шла о генеральном конструкторе космических кораблей. Каких трудов мне стоило держать язык за зубами! Не раз подмывало вмешаться и крикнуть: он колупается над какими-то приборчиками, да и те по большей части идут коту под хвост! Да они бы на меня всем скопом набросились — замолчи, что ты понимаешь! Вот я удивилась, когда узнала, что у Карла Курмана тугая мошна и машины он меняет, как иной перчатки! Меня это так заинтриговало, что я стала уже нарочно заглядывать в комнату отдыха, чтобы узнать, что еще наболтает подруга Дагмар. Женщины слушали ее с пылающими щеками — жизнь Дагмар всем казалась прямо-таки великосветской. Ну и везет же некоторым, вздыхали они хором. Меня будто ножом полоснуло, вспомнила, как я в свои лучшие годы — на выданье! — клянчила у отца полторы сотни, спекулянтка предложила потрясающе красивые сапоги. Но отец руками развел — хоть убей, негде их взять. Мне это на всю жизнь как заноза в сердце, никогда потом я ничего так не хотела, как эти сапоги с античной патиной. Отец тогда как раз раздобывал новые покрышки для машины, они тоже стоили чертовски дорого, но все-таки. Машина могла подождать, машина не человек.

— Что же ты у меня не попросила?

— Разве я не видела, что все твои деньги съедает хозяйство? Ты себе не могла даже пустячной тряпки купить, из года в год ходила на работу в старой юбке, без конца утюжила ее, но толку-то, она сзади тут же вытягивалась и пузырилась. И вообще, ты слишком самоотверженная. Но мне это послужило хорошим уроком. Меня никакая сила не заставит ишачить на мужа и семью с таким самозабвением. Все равно однажды настанет день — и прощай! А жена останется у разбитого корыта и сможет сколько угодно любоваться своими натруженными руками — сморщенными и безобразными от былого усердия.

— Тебе нет смысла выходить замуж, ты ни с кем не сможешь ужиться. В семье прежде всего думают о других и меньше всего о себе. Это, наверно, и есть любовь.

— И чего ты своей любовью достигла?!

— Мы с Карлом Курманом прожили вместе четверть века. Это основная часть моей жизни. Мои воспоминания.

— Воспоминания? Какой в них толк?

— Ты этого не поймешь. У тебя их нет. Одна только ярость к прошлому. Этак твоя душа когда-нибудь замкнется, и уже ничто ее не отопрет.

— А что я могу поделать, если мне причинили столько зла?

Сильвия смолчала. Ей стало бесконечно жаль Каю. Что она, бедная, испытывала, когда со щемящим сердцем выслушивала унизительные подробности о своем отце! Нет предела человеческой низости. Лучше бы уж доброжелатели глумились над Сильвией, она повыносливее Каи.

— Я знаю почти все про новую жизнь отца, до самого краха.

— Лучше бы тебе забыть все эти разговоры.

— Может, твои воспоминания и сахар, и ты с удовольствием облизываешь свое прошлое. У меня же мозги забиты дегтем. Ты думаешь, его можно отмыть? Ох, как ты ошибаешься! Прилипает к любой мысли. Может, мне, чтобы от этого избавиться, нужно самой рассказывать подругам про отцовские похождения? Вот на это я не способна, хотя ты и считаешь, что у меня о стыде и совести и представления нет.

— Я тебя ни поучать, ни утешать не стану, сама знаешь.

— Конечно, знаю! Мне еще в детстве приелись эти бесконечные поучения. Доброта! Самоотверженность! Порядочность! Вежливость! Терпение! Из меня должна была получиться до мозга костей добродетельная и скромная особа. А вот выкуси! На деле-то мир оказался двуличным и циничным. Именно это ты должна была бы вовремя мне разъяснить, а не туман напускать. А то как получилось: человек вступил с блаженной улыбкой в жизнь и от первого же встречного схлопотал дубиной по голове. Никому ни до кого нет дела!

— Но мне же до тебя есть!

Кая промолчала. Нашарила возле кресла сумку, поставила ее на колени, вынула большую желтую расческу и с неукротимой истовостью принялась расчесывать волосы. Она водила расческой по голове так резко и с такой силой, что казалось, расцарапает голову в кровь.

— В последнее время у меня от волнения начинает чесаться голова, — пожаловалась Кая.

Сильвия открыла рот, но не успела ничего сказать.

— Я знаю, что ты собираешься посоветовать!

Сильвия закрыла рот.

— У Рейна начинает меняться настроение.

Сильвия молча ждала продолжения.

— Я знаю, что ты хочешь сказать!

— Я ничего не хочу сказать.

— Может, нам с Рейном и не стоит жениться. Наденем кольца на палец и скоро осточертеем друг другу.

— Я тебя не заставляю.

— На этот раз могла бы и заставить и помочь.

— Нет. Я по горло сыта твоими брюзжанием и упреками. Потом опять начнется старая песня. Решай сама.

— А мне и решать нечего! Мне уже другие успели подножку подставить, чтобы я носом в грязь ткнулась.

— Кто же?

— Прежде всего — отец. Ты думаешь, Рейну нравится жить втроем в одной комнате? Прокрадываемся с ним вдоль стен, как тени, чтобы и для Аннелийзы места хватило. Отец с Пилле обосновался в другой комнате, но на самом деле у нас не квартира, а цыганский табор. Пилле топает по всей квартире и рвется поиграть с Аннелийзой. А еще у нас жуткая старуха Маре, она нянчит днем Пилле. Вечером ну никак уходить не хочет. Сует свой нос в мою хозяйственную сумку и расспрашивает, что нового в городе. Я ей каждый вечер сочиняю новую историю из жизни городских знаменитостей. Сыновей их сажаю в тюрьмы, дочек делаю шлюхами, а их самих козлами или пьянчужками. Только тогда Маре, задрав нос, уходит, радостная и довольная. А я свободна от нее до следующего дня.

— Разве можно шутить такими вещами! — испугалась Сильвия. — Тебя же могут привлечь к ответственности за клевету!

— Не бойся! Все болтают что в голову взбредет. А как мне иначе избавиться от Маре! Сколько раз я требовала от отца — выгони ты эту противную бабу! Так нет, видишь ли, надо еще немного потерпеть, пока не освободится место в яслях, чтобы можно было засунуть Пилле туда, — Кая фыркнула со смеху. — Отцу туго приходится. Ведь у папаш-одиночек нет тех льгот, что у матерей-одиночек. Вот тебе и равноправие! Скорее бы уж он уладил свои дела, освободились бы хоть от Маре. Она не устает допытываться у Рейна: молодой человек, а вы еще долго здесь пробудете? Она вообще кум королю. Отец ей каждое утро заваривает в термосе кофе. Мне кажется, что у Маре пороков больше, чем мы думаем. Держу пари, что она роется в наших вещах. Во всяком случае, в последнее время я стала перед уходом на работу запирать дверь своей комнаты.

— Ты, наверно, опять преувеличиваешь. Насквозь порочным не бывает ни один человек.

— Ах, брось нести галиматью о человеческой доброте и о скрытых достоинствах!

На этот раз Кае не удалось заткнуть Сильвии рот.

— Я могу предложить тебе выход. Переезжайте с Рейном и с Аннелийзой сюда. Места в доме хватит.

— Ну нет, такой глупости я никогда не сделаю! На всю жизнь потерять самостоятельность! Не сомневаюсь, ты была бы к нам справедлива, но я не хочу жить под постоянным учительским надзором. Прости, но я наперед знаю, что ты примешься нас всех воспитывать, чтобы из милых деток выросли самые умные и самые достойные члены общества. Прежде всего нам пришлось бы выслушивать лекции о здоровом питании. Ребенок, который ест много сдобы и мороженого, вырастает слабеньким. Но мы с Аннелийзой любим пирожные! Кому нравится — пусть грызет морковку, кто хочет — пусть лакомится пломбиром. Человек должен быть хоть в чем-то, хоть немного свободным! Потом ты взялась бы за нашу одежду и обувь. Что в новомодных мокроступах ноги преют, в старости это даст о себе знать, пальцы на ногах отвалятся. Но доживем ли мы до старости? В один не очень прекрасный день какой-нибудь безумец нажмет на кнопку, и в мгновение ока на земле окажется много молодых красивых покойников. Не стоит надеяться, что все будет длиться вечно. А политика — это не для меня! Как видишь, я себя не переоцениваю. Вот и ты посмотри на себя со стороны. Держу пари, что по утрам ты будешь нас поучать, как это делала покойная баба Майга: на улице холодно, надень теплые штаны, повяжи шею теплым шарфом! Но в свое время ты бегала в школу пять километров на своих двоих, а теперь автобус от самого дома! Почему мы должны таскать на себе эту эскимосскую амуницию? Хочешь еще что-нибудь услышать, так слушай, а не хочешь — заткни уши пальцами. Я просто должна привести все свои доводы, чтобы ты потом не качала головой: я всем сердцем, а они! Видишь ли, иногда нам с Рейном хочется пригласить друзей в гости, выпить вина, послушать музыку. А ты бы принялась возмущаться — что это еще за стадо ввалилось! У нормальных людей нормальный слух, зачем же музыке так орать! А без вина вы не умеете веселиться?

Кая перевела дух.

— Ну что ж, кажется, я и впрямь доисторическая окаменелость, — тихонько произнесла Сильвия.

— Ты нисколько не хуже других, — утешила ее Кая. — Я бы не говорила так откровенно, если бы из тебя песок сыпался.

Сильвия рассмеялась.

Кая тоже соблаговолила усмехнуться.

— Я очень привязалась к бабушкиной квартире, — призналась Кая.

Сильвию кольнуло — значит, к родительскому дому, где прошло ее детство, она равнодушна?

— Там какая-то другая атмосфера, совершенно отличная от того, с чем я соприкасаюсь каждый день. Одно время я, дура, хотела переделать все на модный лад! Но старые комоды и шкафы такие уютные! И старые выгоревшие занавески тоже пускай висят! Такие они плотные, чистая шерсть. Закроешь их вечером — и отгородилась от всего мира. Я в шкафах некоторые ящики даже и не выдвигала еще. Характер воспитываю, а ведь столько лет со смерти бабушки прошло! Держу ящики про запас и, когда бывает очень грустно, открываю какой-нибудь. Аннелийза не раз получала по рукам, когда пыталась их дергать.

— Значит, ты в меня — суровая, но справедливая, — поддела ее Сильвия.

— В этих ящиках наверняка еще немало сюрпризов! Наборы старинных открыток, листки с молитвами для пения в церкви или наклеенные на толстый картон фотографии. Один раз я нашла отцовские школьные табели и даже два твоей рукой написанных письма. Сама ты, наверно, и не помнишь, оба письма начинаются одинаково: «Дорогой мой, я так мечтаю увидеть тебя».

Сильвия покраснела и движением руки заставила Каю замолчать.

— Ладно, — сдалась Кая. — Я была потрясена, что в твое время еще писали любовные письма. Думала, что с этим покончили еще в начале века. Даже всплакнула, когда читала. Мне в письмах никто никогда не писал ласковых слов. Ужасно, мы с тобой люди совсем разных эпох. Потому-то я и не хочу жить здесь. Мы с тобой не поладим. Не обижайся. Ты ведь не обижаешься?

— Нет, не обижаюсь. Когда живешь одна, меньше забот.

— И немножко шальная я тоже. Мои знакомые все чуточку чокнутые. Говорят, в наше время уже и нет уравновешенных людей, которые могли бы функционировать, как хорошо смазанный механизм. Иногда мне прямо хочется быть немножко с придурью.

— А это как? — заинтересовалась Сильвия.

— Знаешь, ты себе тоже что-нибудь выдумай. Какую-нибудь маленькую и приятненькую придурковатость, поверь, это тебе прибавит сил жить. Я свихнулась по бабушкиной милости. Нашла в шкафу узел с платьями, пожалуй, довоенными еще. Ну и крупная же она была смолоду! Я в ее платьях совсем тону: чуть не до полу доходят и болтаются на мне как на вешалке. Ужасно интересные платья и чаще пошиты из двух материй. Много машинной вышивки. На некоторых нашиты узоры из тесьмы.

— Это послевоенные платья, они скомбинированы из довоенных.

— Чего же тогда плакаться, что после войны время было нищее и трудное, если носили такие потрясные платья. Некоторые украшены шелковой бахромой, но больше всего меня поразили деревянные пуговки с выжженным узором, а сверху цветы лаком нарисованы. Были же мастера, даже над пуговицами не ленились повозиться! Одно платье истлело и рассыпалось, пуговицы с него я нанизала на узкий кожаный ремешок и теперь ношу на джемпере. Таких ни у кого нет. Все спрашивают, где взяла. Бабушкино наследство! Ценная бабушка у тебя была, завидуют они мне.

— Погоди, ты же собиралась рассказать, в чем ты шальная.

Кая наклонилась вперед и заговорила вполголоса:

— Иногда вечером надену какое-нибудь бабушкино платье и усаживаюсь перед большим зеркалом. Смотрю на себя, смотрю и — смешно и грустно — вдруг кажусь себе чужой. И всей душой желаю стать совсем не собой.

Сильвия задумалась. Жизненные ценности изменялись так странно, что голова шла кругом. Люди всегда всеми фибрами души стремились вырваться из трудных времен, чтобы сломя голову ринуться в светлое и изобильное будущее. И не понимали, что настоящий миг светлее, лучше прошлого, которое миновало, и совершеннее будущего, которое, может быть, и не наступит. Но нет, только вперед! Вперед! Будто и не ждут впереди неизбежная старость и невосполнимые потери. Откуда эта человеческая тупость, чтобы мчаться в поисках лучших времен в непроглядную чащобу будущего?

— Жаль, что отец загнал бабушкины картины.

Сильвия вздрогнула.

— Продал? Почему он это сделал?

— Почему? Конечно же потому, что Дагмар перемалывала деньги как мясорубка. Отцу приходилось постоянно скармливать ей все новые и новые купюры.

— Опять ты говоришь гадости, — выдавила Сильвия бесцветным голосом, и сердце ее судорожно сжалось. То ли из-за глупости Карла, то ли из-за картин. Она невольно взглянула на стену, оклеенную красивыми импортными обоями, которые, словно стерильный пластырь, покрывали разодранную душу дома и семьи. — Ты говоришь гадости, — повторила Сильвия, — человек не ест деньги.

— Дагмар жует их как хлеб. В комнате отдыха ее подруга рассказывала, как он спустил картины. Какой-то рижский коллекционер забрал все сразу и заплатил целых двадцать тысяч. Дагмар эти деньги сразу и ухлопала, купила шубу и дачу.

— Себе? — испуганно спросила Сильвия.

— Кому же еще? Конечно себе! Я с бабушкиных картин не получила ни копейки! А ведь я тоже имела на них право! Отец признался, что здорово попал впросак. Картины стоят намного дороже. Бабушка их не зря всю жизнь берегла и стерегла. Один Паулус чего стоил — жрал мясо десятками килограммов! — хихикнула Кая.

Сильвия тоже смеялась, сдерживая слезы.

— Почему же Карл не живет на даче? У него ведь есть машина, мог бы каждый день ездить оттуда на работу. Напрасно навязался на вашу шею, портит вам жизнь.

— С дачей они тоже сели в лужу. Вернее, Дагмар, которая ее выбрала. Дачу купили на ее имя. Старый господский дом, невероятно роскошный, заново облицован, покрашен и все такое. В новомодном районе на берегу моря, где обретаются разные важные шишки. Только потом выяснилось, что под новехонькой обшивкой нижние венцы совсем прогнили. Дом того и гляди повалится, как трухлявое дерево. Но пока стоит. И там живет Дагмар. Со своими друзьями и подругами. В каждой комнате — парочка. Вот это и есть ее больница и санаторий и все остальное. Одним словом, притон. Отец думает, что я не знаю. Ему стыдно, а мне его жаль, потому и не говорю, что знаю. Дом ведь купили на берегу моря для ребенка, солнце, мол, и воздух. А Пилле, как и Аннелийза, живет в самом центре города среди городского чада. А ты все бубнишь, что по своей натуре люди добры и среди них нет законченных мерзавцев. Я знаю, какие гнусности рассказывала Дагмар о своем временном муже под конец их семейной жизни. Что старика нельзя брать с собой в компанию — он с одной рюмки косеет. Что его согнула в три погибели старческая хворь — радикулит. Что по ночам старик храпит и смердит и что жизнь с ним стала невыносимой. Все это Дагмар осточертело, и она выгнала его вместе с ребенком.

Сильвия закрыла лицо ладонями. Она ничего не хотела ни видеть, ни слышать.

10

В последние дни бушевал осенний шторм, он ломал ветви на деревьях и рвал провода. Вокруг дома Сильвии Курман фонари не горели, и в насыщенном сыростью мраке особняки со светящимися окнами высились словно острова. Наконец наступило живительное безветрие, заморосил мелкий дождь, можно было отдохнуть душой. Сильвия, давно уже одинокая стареющая женщина, научилась наслаждаться уютными, спокойными вечерами. Она заблаговременно пополняла запасы, необходимые для приятного времяпрепровождения: на столе громоздились пачки новых книг и свежих журналов; духовная пища могла бы показаться пресной, не будь всегда под рукой миски с орехами и блюда с яблоками из собственного сада. Сильвия вполне резонно причисляла себя к вдумчивым читателям — пожевывая яблоки и орехи, она подолгу обдумывала прочитанное и не спешила перевернуть страницу.

Вот и сейчас мысли Сильвии улетели куда-то далеко, а может быть, просто в ее гудящей голове царила пустота, зато орехи незаметно исчезали за щекой, как у белки. Вдруг Сильвия встревоженно прислушалась.

К дому подъехала машина.

Сколько бы ни говорилось о том, как мучителен процесс забвения, в конце концов любой этап жизни остается в прошлом. Она уже не была прежней Сильвией, которая в то давнее время тяжело переживала свою покинутость и, словно на крыльях подсознательной надежды, кидалась к окну на шум каждой машины.

Кто бы и куда бы ни ехал — ее это не касается. Если приехала Вильма, она сумеет и на ощупь найти ворота и дойти до входной двери; на ступеньках она тоже не споткнется — над дверью горела лампочка. Шум мотора не затихал, кто-то маневрировал перед домом, и боковым зрением Сильвия заметила, что занавеска на кухонном окне засветилась, словно экран. Может быть, Вильма поставила машину во двор, после смерти Эрвина она взяла за обыкновение время от времени ночевать у знакомых. Но никому слишком часто не надоедала. Дни проходили за днями, Вильма не давала о себе знать даже по телефону, пока однажды вечером не появлялась как снег на голову. И опять было приятно посидеть вместе: за ее отсутствие накапливалась куча новостей, интересно было обменяться ими, а то просто расслабиться и поболтать. Жизнь ведь не останавливалась, все время где-нибудь что-то случалось, события требовали обсуждения.

Но сейчас творилось что-то странное. Кто-то пытался проникнуть в ее дом! Сильвия вздрогнула и застыла, прислушиваясь. Заскрипели ворота гаража. Сильвии стало жутковато. Ей вдруг захотелось в голос обругать осенний шторм, непрочные провода уличного освещения и неповоротливость аварийных бригад. С кем разделить свой страх? Осенний мрак давил на стены, он, казалось, проникал сквозь оконные стекла в дом, чтобы, скапливаясь в углах, набраться сил и окружить оцепеневшего от ужаса человека.

Сильвия расслышала, как машина въезжает в гараж. Может, Карл дал кому-то ключи от гаража — иди и пользуйся! Сдал внаем? А как же хозяйка? — спросил, наверное, знакомый. Она и не пикнет, похвастался Карл. Гараж я сам поставил, сооружение что надо, торцевая стена основательно заизолирована, чтобы выхлопные газы не просачивались в жилые помещения. Дверь из гаража в дом сделана с заполнителем и обита железом. Строил так, чтобы держалось до конца дней! — Карл очень гордился делом своих рук.

Кто бы там ни был, в дом ему не пробраться, успокаивала себя Сильвия. На прослоенную минеральной ватой дверь, соединяющую гараж с кабинетом Карла, Сильвия навинтила засов. Ключ у взломщика может быть, но в дом он не попадет, пробормотала Сильвия, стараясь настроиться на воинственный лад.

Но стряхнуть с себя ужас оцепенения ей не удавалось. Мотор давно уже был выключен. Может, кто-то и скребся в замке, но напрягать слух было бесполезно, в комнате все равно не услышать.

Сильвия заставила себя встать. Несколько шагов, и рука стала шарить в знакомом месте по стене. Опять она забыла про свое давнее решение — чтобы в комнатах горели все лампы! Кто бы там ни возился с замком, в дом он сможет пробраться, только разбив окно. Наружная дверь на цепочке. Засовы и цепочки — самые лучшие старинные средства защиты. Сердце словно высвободилось из железных тисков и бешено заколотилось. В последнее время Сильвия таскала в сумочке сердечные лекарства. Все ее сослуживцы стали носить с собой сердечные капли и таблетки с тех пор, как секретарша их директора средь бела дня вдруг повалилась в его кабинете на колени, скомкала в кулаке важное деловое письмо и, широко разинув рот, стала жадно хватать воздух. Какой-то посетитель, войдя в кабинет и увидев стоящую на коленях женщину, не к месту расхохотался, но мгновение спустя сообразил, что что-то тут неладно; здоровый крепкий мужик, он, однако, не смог поднять обмякшую женщину и стал звать на помощь. Набежали люди, вызвали «неотложку». Назавтра секретарша в больнице умерла. Конторские служащие не уставали удивляться — надо же, всего сорок четыре года, никогда раньше она не жаловалась на здоровье. Свалилась как подкошенная — и конец.

Сильвия не помнила, где она оставила сумку. Вряд ли в прихожей. И все-таки ей пришлось выйти туда — зазвенел звонок.

Пересиливая страх, она сбросила цепочку, чтобы не пришлось трусливо выглядывать в узкую щель, и распахнула настежь дверь — будь что будет!

На крыльце стоял Карл, держа за руку девчушку.

Сильвия не знала, почему она улыбнулась. Избавилась от страха? Да и была ли это улыбка, скорее уж кривая усмешка. Она не знала, как себя вести. Может, следовало бы простовато засюсюкать: ах, как мило, малютка Пилле пришла к тете в гости! Сильвия стояла столбом, свесив руки, уголки губ вздернуты в застывшей улыбке — как будто лицо ее превратилось в маску.

— Прости, Сильвия, — сказал Карл. — Не думай, что это последняя возможность, скорее — единственная.

Карл нерешительно подтолкнул Пилле вперед.

— Она ни в чем не виновата.

Сильвия не поняла, к кому относились эти слова.

— Кто эта тетя? — пролепетала Пилле.

— Я не знаю, как тебе объяснить, — устало ответил Карл.

— Заходите, — проговорила Сильвия так же устало, и голову ей пронзила такая боль, словно обнажился зубной нерв.

Карл потер ноги о коврик, Пилле тоже потерла ноги о коврик.

Карл оживился и неуверенно спросил:

— Я внесу чемоданы?

Сильвия не ответила, Карл исчез в темноте сада.

Пилле взобралась на табуретку и уселась, болтая ножками. Сильвия присела на корточки и стянула с нее резиновые сапожки. Пилле принялась сама возиться с пуговицами пальтишка, но расстегнуть их не смогла. Сильвия сняла с девочки верхнюю одежду. В голове у Сильвии было абсолютно пусто, руки двигались машинально, как будто ей каждый день приходилось раздевать малышей. Пухлые руки ребенка были грязные, фланелевое платьице испачкано. Сильвия вздохнула, взяла Пилле за руку и повела в ванную. Она открыла краны и пустила воду, раздела девочку, посадила в ванну и, намылив мочалку, выкупала. Едва она успела закутать ребенка в банную простыню, как Пилле сладко зевнула, уткнулась головой в плечо Сильвии и сонно засопела.

Сильвии не хотелось появляться на глаза Карлу со спящей девочкой на руках. Чего доброго, сделает неправильный вывод, для которого нет никаких оснований. Он, пожалуй, не поймет, что любой человек способен поддаться на миг сочувствию. Протянуть руку помощи отверженному, бездомному, беззащитному. Вполне вероятно, что подобное естественное поведение может показаться до мозга костей осовременившемуся человеку смешным. Такой скорее уж переступит через лежачего или обдаст его грязью. Пилле и в самом деле ни в чем не виновата. Усталому, бездомному ребенку хотелось спать. Лучше, конечно, в чистой постели. Сильвия была ненамного старше Пилле, когда как-то во время войны они с матерью поехали в деревню к родственникам отца. При пересадке им пришлось чуть ли не сутки проторчать на узловой станции. Стояла холодная поздняя осень. Карманным ножичком баба Майга откромсала от еловой изгороди веток, разложила их в углу зала ожидания на единственном свободном пятачке, и немытый голодный ребенок смог хорошо выспаться. Вот и опять настало время страдающих детей. У половины из них нет ни семьи, ни надежного крова. Когда-нибудь Пилле будет вспоминать: была темная осенняя пора, на улицах не горели фонари, в каком-то чужом доме ее умыли и уложили в постель спать.

Приоткрыв дверь, Сильвия выглянула из ванной. Карла не было видно, и она торопливо понесла Пилле в комнату Каи. Достала из бельевого шкафа чистые простыни и наволочку, постелила постель и переложила дремавшего ребенка с кресла на кровать. На шкафу сидел медведь — самая любимая в детстве игрушка Каи. Сильвия повертела его в руках, сдула насевшую между ушами пыль и положила игрушку рядом с девочкой на одеяло. Коричневый медвежонок со стеклянными глазами-пуговками и с черным кончиком носа из искусственной кожи имел единственную одежду — фартучек. На фартучке на самом животе был большой карман с вышитым на нем голубым подснежником. Хотя было это очень давно, Сильвия помнила, как Кая капризничала и требовала, чтобы медвежонку сшили фартук. Теперь Сильвия не раз предлагала медведя Аннелийзе, но, видимо, любимая игрушка Каи не очень ей нравилась, она всегда забывала забрать медвежонка.

Сильвия погасила свет, прикрыла дверь и пошла в гостиную. На ночь пристанище ребенку обеспечено. Утром Карл решит, как быть дальше. Отец должен знать, что нужно его ребенку. И найти способ, как лучше всего позаботиться о нем. Это его долг.

Пусть каждый сам устраивает свою жизнь. И не надеется на других. У любого своих забот выше головы, на остальных не хватает ни глаз, ни души. Это уже и Кае ясно. Она с отчаянием жаловалась Сильвии, как холодно приняли ее родители Рейна. Отец Рейна разыгрывал роль неразговорчивого человека, которому некогда обращать внимание на женские передряги. В свободное от работы время он знай себе топтался меж огуречных теплиц, поливал и собирал огурцы, которые мешками отвозил в багажнике на скупочный пункт. Машина то и дело уставала от тяжелой ломовой работы, тогда он с помощью домкрата приподнимал машину перед гаражом, менял колеса, смазывал тавотом, регулировал мотор и звал на помощь сына, чтобы там, в грохоте мотора, вести мужской разговор, не предназначенный для ушей чужой женщины. Всем своим видом отец Рейна давал понять, что работы у него невпроворот и негде взять времени на то, чтобы быть для Аннелийзы заботливым дедушкой. Да и мать Рейна роль бабушки не привлекала. Изо дня в день она в хлопотах носилась по дому, изображая на лице боль и страдание. Кае и Рейну она постелила в отдельных комнатах. Улыбки у нее хватило только на один раз — когда сказала, что в их доме, слава богу, есть комната для гостей, коли случится кому приехать в гости, не придется ночевать вповалку. Люди стали жить богаче, условия не хуже, чем в других странах. Ночью Кае не спалось, да и Аннелийза беспокойно ворочалась в раскладном кресле.

Но стены в их доме не были такими же звуконепроницаемыми, как в других странах. И по ночам родители Рейна становились весьма словоохотливыми: зачем их сыну эта женщина с ребенком? Почему их единственный сын должен строить свою жизнь на развалинах чужой семьи? Неужели порядочных девушек совсем уж не осталось? Кто знает, через сколько рук прошла эта женщина после развода! Должно быть, в сумраке ночи говорилось кое-что и похлеще, Кая не захотела пересказывать всего. Умолкла на полуслове и ушла в себя. Как улитка в раковину. Сильвия, конечно же, не стала сыпать соль на ее раны, по лицу дочери и так видно, как устала она от такой жизни.

Случалось, что после этого неудачного отпуска Сильвия спрашивала у Каи о Рейне. Кая отвечала всегда односложно. Спасибо, у Рейна все в порядке. Сильвия так и не могла понять, то ли у Рейна все в порядке вообще, то ли наладились его отношения с Каей. Растущая замкнутость Каи пугала Сильвию, а страх, как известно, делает человека беспомощным. Неуместным словом можно делу только навредить.

Два знакомых Карловых чемодана стояли у стены. В приоткрытую дверь кухни Сильвия увидела своего все еще окольцованного мужа, он был в носках — его стоптанные тапки Сильвия давно сожгла. Стакан в руке Карла дрожал, он жадно пил воду. Казалось, что внутри у него жжет: он снова протянул руку со стаканом под кран и взахлеб опорожнил его. Изменил на старости лет своим привычкам, подумала Сильвия, в прежние времена он пил только минералку, во время еды бутылка непременно должна была стоять на столе. Его вообще раздражали простонародные обычаи за столом. Пойми же, наконец, сердился он когда-то на Сильвию, вся Европа ест маслины, а ты не знаешь, что с ними делать.

— Я не догадалась запастись минеральной водой, — произнесла Сильвия бесстрастно.

— Спасибо, что ты уложила Пилле, — ответил Карл.

— Убери чемоданы, чтобы не путались под ногами.

Карл с послушной готовностью поднял чемоданы, сделал несколько шагов в сторону спальни и через плечо нерешительно оглянулся на Сильвию.

— В свой кабинет, куда же еще, — указала Сильвия. — Мне все некогда было тебя выписать, что ж, побудь там до утра. Ночлежник! Старик уже, давно бы пора обзавестись домом!

Карл, не раскрывая рта, отнес чемоданы, затем, что-то вспомнив, затрусил в прихожую. Принес портфель, щелкнул замками, выставил на журнальный столик бутылку коньяка. Потом оттуда же появилась коробка конфет и напоследок обернутый в бумагу букетик. Развернув бумагу, Карл вынул три гвоздики, у одной сломался стебель. Он не решился протянуть цветы Сильвии и положил их перед ней на стол. Сильвия и не подумала вставать, чтобы принести вазу с водой. Карл поколебался, потом пошел на кухню, принес оттуда неподходящий глиняный кувшин и сунул цветы в воду.

— Сильвия, я прошу прощения, — тихо произнес Карл и сунул пальцы обеих рук в редеющие поседевшие волосы.

— Что ты уже успел разбить? — удивилась Сильвия.

— Я попросил прощения за мое отсутствие, — робко пояснил Карл.

— Отсутствие? Как интересно! Исчез, отлучился? И в наше время все прощают?

— Зависит от великодушия. Я надеюсь.

Карл поспешно достал из бара рюмки. Он разливал коньяк и, щуря глаза и изображая удовольствие, вдыхал его аромат, словно приглашая Сильвию оценить марку благородного напитка.

— Виват! — жалко хорохорился Карл. Отхлебнул глоток, глубоко вздохнул и отважился начать выкручиваться — Я все время чувствовал, что мне не хватает тебя. С самого начала!

— С чего бы это? — удивилась Сильвия.

— Сам не знаю, — попытался Карл разыграть из себя человека, очнувшегося от наркоза. — Все было странно и непривычно. Как будто я и не стоял ногами на земле. И не шагал из одного дня в другой, а все катился и катился куда-то, и мне не за кого было ухватиться.

— А я и не знала, что предательство настраивает человека на поэтический лад, — охладила Сильвия его пыл.

— Какая же ты рассудительная и холодная, — испугался Карл. — Ну, излей на меня свой гнев, ругай, втаптывай в грязь. Давай постараемся побыстрее преодолеть этот кризис, мне, конечно, придется расплачиваться за свою ошибку, ясно, что я должен посыпать голову пеплом, но не могу же я до конца жизни нести свою вину, я хочу избавиться от этого бремени! Требуй что хочешь, я готов на все. Знаю, твое жалостливое сердце болит из-за сирот Михкеля, ты только скажи, и мы позовем их сюда, я согласен. Ну сделаем же что-нибудь, чтобы избавиться от этой муки! Последние годы я жил словно в аду. Как я ждал подходящей минуты, чтобы вернуться домой! Я хотел сразу повернуть назад, но не успел оглянуться, как оказался связан по рукам и ногам. Время шло, жизнь становилась все ужаснее. Потом ты нашла себе нового мужа, конечно же я тебе сочувствую, как это, наверно, было ужасно — перенести его смерть. Всем сердцем сочувствую тебе! Когда я об этом услышал, меня прямо затрясло. И я причинил тебе столько зла, и судьба тебя не пощадила. Где же справедливость? Я бы и теперь не решился прийти, это Кая меня подтолкнула. Она сказала — иди к ней, она там тоже одинока и несчастна. Оба вы натворили дел, теперь квиты, так держитесь друг за друга, попробуйте опять поладить. Знаешь, что Кая еще сказала? Никогда бы раньше я не надеялся услышать от нее такие слова. Я совсем размяк и подумал: горькие уроки жизни пошли девочке на пользу. Пусть иной раз и яйцо поучит курицу. Уроки жизни — они вообще-то всем нам на пользу пошли. Кая сказала — ты только послушай! — наша мать хороший человек, и, знаешь, отец, это нужно ценить. Доброта — это такая редкость, хороших людей почти что и нет больше, как ты этого не понимаешь?

— Кая думала о своей выгоде. Боится, что Рейн сбежит. Вы с ребенком мешали им. Кая расстроена: Аннелийза считает Пилле своей сестрой. Как можно жить в таком кавардаке! Потому-то она и выгнала тебя сюда, сам бы ты прийти не решился — погоревший седовласый любовник, отец-одиночка!

Карл проглотил обиду.

— Каю мне жаль, в этом ты права. Конечно же нам было тесно. Но не надо все так упрощать. Я давно раскаялся в своем поступке и хотел вернуться. Кая действительно попала в переплет, боюсь, что мы ничем не сможем ей помочь. В последнее время Рейн приходил домой поздно. Я видел, что Кая на взводе и прислушивается к шагам на лестнице. Парень часто бывал под мухой и, когда являлся в подпитии, изводил Каю до полуночи. Не мог же я врываться в их комнату, чтобы вмешаться и прекратить его придирки. Я волей-неволей слышал, что происходило за стеной. Рейн пилил и пилил ее, требовал признаться, с кем она жила после развода. Кая все начисто отрицала. Иногда плакала. Иногда взрывалась: да, да, спала с десятью, с пятнадцатью мужиками. И смеялась жутким голосом. Я стал побаиваться, что в одну из таких ночей она сойдет с ума. Однако до сегодняшнего дня она ни разу не назвала этого гнусного Мати, таксиста. Боюсь, что без меня Рейн совсем распояшется. И очень тревожусь за Каю. Иногда, когда дети спали, а Рейн все не приходил, я пытался поговорить с ней. Охаивал его и советовал выгнать. Кая смотрела сквозь меня, делала вид, что никаких ночных драм и в помине нет, холодно заявляла, что они с Рейном подходят друг другу, что любит она только его и вообще это последний мужчина в ее жизни. Рейн или никто, заявляла она с пугающей решительностью. Иногда я подумывал — а не поговорить ли мне с Рейном? Задал бы ему жару и растолковал бы, что ревность опустошает, ее нужно обуздывать любыми средствами, иначе крах неизбежен; к тому же ревность — пережиток, не к лицу современному человеку мелочиться, нечего губить себя и Каю. Рейн словно чувствовал, что я хочу поговорить с ним по-мужски, и держался от меня подальше. Потом я начал сомневаться — а может, дело не в ревности, может быть, ночные сцены помогают заполнить бессодержательную жизнь? О настоящей ревности Рейн и понятия не имеет — это такая мука, что не отпускает ни на минуту, Рейн же, когда приходила охота смастерить что-нибудь по дому, напрочь забывал о своих душевных терзаниях. Я предлагал ему технические журналы, авось увлечется, голова будет занята делом и он забудет устраивать жене сцены. Увы, скоро я понял, что парень он туповатый, без воображения, способен только на самое простое, усвоенное с детства, — топором, пилой и молотком. Даже как-то неловко в наше время. Так что мои благие намерения с треском провалились.

— Какой заботливый отец! — не удержалась Сильвия.

— Сильвия, — вздохнул Карл, — постараемся быть великодушными и благоразумными. Я ехал домой и думал, что ведь бездна подстерегает нас на каждом шагу. Стоит раскрыть газету — и опять видишь, как редеют ряды сверстников. Поняв, как мало, может быть, осталось нам времени, я и набрался смелости — неужели мы и вправду такие непреклонные и так полны священного гнева, что не можем помириться? Ведь раньше мы жили неплохо, у каждого свои шипы, не без этого! Были у тебя свои причуды, были и у меня. Может быть, в какой-то момент мы устали и поблекли. Может, и ты была не без изъяна: хотела оставаться рядовой, средней порядочной женщиной. Моя вина, не сумел тебя расшевелить. Нельзя, чтобы день за днем проходили серо и уныло. Но терпения у тебя всегда с избытком хватало — не иссякло же оно?

— Ничто уже не поможет, в душе пустота. Я устала больше, чем когда бы то ни было. Покой и одиночество — может, тогда и будет душа на месте.

— Ты говоришь так из упрямства. Ты же совсем другая!

— Была. Ты помнишь меня прежнюю и не знаешь меня сегодняшнюю. Я не мусорный ящик, который все принимает.

— Что за гадости ты говоришь! Я о тебе никогда ни одного плохого слова не сказал!

— Меня не интересуют детали предательства.

— Как же мне заставить тебя поверить, что я тебя никогда не забывал совсем. Бывало, проснешься ночью, весь в поту, сердце покалывает — и ты, и наш дом встанут перед глазами, жутко делалось от сознания, что я не умел все это ценить.

— Ты никогда никем всерьез не дорожил, наверно, и своей новой женой, если рядом с ней обо мне думал. Нет, когда Михкель поселился здесь, я о тебе и не вспоминала. Я только ждала, чтобы ты наконец потрудился оформить развод.

— Тряхнуть бы тебя как следует, чтобы вытрясти из головы весь мусор! — буркнул Карл себе под нос.

— Не поможет, — ответила Сильвия.

Оба одновременно допили свой коньяк.

Карл взял бутылку и сосредоточенно наклонил ее, однако рука дрожала и сколько-то коньяку пролилось мимо рюмок.

— Неужели мы так и будем пилить друг друга?

— Вот так и будем пилить друг друга.

— Ты словно вычеркнула из памяти всю нашу долгую совместную жизнь.

— Ты тоже ее вычеркнул, когда ушел из дома, не сказав ни слова.

— Сам не знаю, почему я так безрассудно увлекся этой дрянью, совсем обезумел, — выпалил Карл, и его глаза налились кровью.

— Я ничего не хочу о ней слышать!

— Ты же единственный человек, который у меня остался, кому еще я могу рассказать о своем кошмаре?! — Комок подкатил к горлу Карла, он прижал исхудалую руку к шее.

— Я слышала, что над тобой измывались. А теперь иди в свою комнату, ложись спать. Мне нужен покой. Утром рано вставать. Не сообразила попросить отгул — блудный муж вернулся домой и желает порассказать о своих похождениях!

— Ох, какая же ты стала жестокая, — простонал Карл.

Сильвия поднялась. В голове шумело. Наверно, с давлением не все в порядке. Склеротические страдальцы, грустно подумала она и усмехнулась. Беспросветность, черствость, взаимная грызня. Надолго ли? И для чего? Она не понимала тех женщин, которые кротко принимали обратно блудных мужей. Не нужен он ей больше — ее законный муж Карл Курман. Чувства испарились. Коньяк затуманил голову, но и помог прояснить отношения.

Сильвия медленно направилась в ванную. Надо было выполнить еще один долг перед той чужой девчушкой, что спала в кровати Каи в обнимку с медвежонком. Полупьяный и истерзанный душевными муками Карл Курман конечно же не захватил сменную одежду для ребенка. Сильвии придется выстирать ее белье и платьице, чтобы они просохли к утру. И встать пораньше, чтобы успеть их выгладить. А дальше пусть Карл сам решает, как справляться со своей жизнью. Ее ни капли не интересовала его дальнейшая судьба. Сильвия опять ощутила чуждую ей воинственность, доселе незнакомое ей состояние. Воинственная Сильвия, думала она с некоторой гордостью и с таким исступлением терла в раковине детское бельишко, что пена от порошка летела во все стороны. Противный ошметок пены попал на губу, Сильвия смачно сплюнула. Ничего подобного она раньше себе не позволяла, и эта грубая удаль порадовала ее. В голове шумело море и играла свирель. Сильвия прыснула со смеху и до упора открыла кран, чтобы прополоскать белье. Она так выкручивала крохотные вещички, что те потрескивали. Но тут же старательно встряхнула их, чтобы они разгладились, и прикрепила цветными прищепками к сушке. Вытерев руки, она вернулась в гостиную. Посеревший и сникший Карл все еще сидел в кресле и потягивал коньяк.

— Оказывается, ты еще и пьяница, — заметила Сильвия. — Отправляйся в свою комнату и смотри не размахивай там зажженной сигаретой и не вздумай гасить ее об одежду или обивку дивана.

Карл послушно встал. Когда-то стройный, теперь он совсем сгорбился и казался ниже Сильвии. Явные признаки постарения законного мужа не вызвали у Сильвии ни малейшего сочувствия.

Оставив дверь настежь открытой, Карл включил свет, огляделся и обернулся к убиравшей со стола Сильвии:

— Тут же нет постельного белья, даже одеяла.

Сильвия пожала плечами. Взяв рюмки, она направилась было на кухню, но сделала небольшой крюк и ногой захлопнула дверь в комнату Карла.

С вымытыми рюмками в руках Сильвия вернулась в комнату. Карл уже открыл дверь и стоял, опершись о косяк и зажав между пальцами сигарету. Увидев Сильвию, пожаловался:

— Как же я лягу? По-собачьи свернувшись в клубок?

Сильвии вдруг почудилось, что исхудалые дрожащие руки Карла заляпаны грязью, при одной только мысли, что он будет рыться в бельевом шкафу, ее передернуло от отвращения. Она стала искать выход из положения. Ей хотелось окончательно отделить Карла от себя. Весь его вид и униженное нытье были нестерпимы. Он так заметно опустился, и это вызвало у Сильвии чувство горького негодования и раздражающей беспомощности — она ничего не могла изменить.

Сильвия уже убирала бутылку в буфет, когда поняла, что поступает неправильно, — и понесла коньяк на письменный стол в комнату Карла. Карл отступил, давая ей пройти, поддел пяткой ковер и с размаху шлепнулся на кушетку. Скорчившись, сжав подбородок ладонями, он как-то испуганно глядел на жену, которая вернулась в кабинет и поставила рядом с бутылкой кувшин с гвоздиками, да так, что они со звоном стукнулись друг о друга.

После этого Сильвия с треском захлопнула дверь и повернула в замке ключ. Прислонившись к двери, глубоко вздохнула, словно избавившись от чего-то ужасного, пожалуй, в глубине души она опасалась, что дело дойдет до свалки. Что Карл не позволит изолировать себя, просунет ногу между дверью, оттолкнет Сильвию кулаком и бог знает чего еще. В конце концов Сильвия ведь не заперла его в каморке без окон и дверей, дверь из кабинета вела в гараж, а оттуда во двор. Не ее забота, что при этой комнате нет ванной и уборной. В гараже есть кран, а по нужде пусть идет за кучу компоста, что в углу сада.

— Сильвия! — встревоженно воскликнул Карл.

— Что тебе? — устало спросила Сильвия.

Теперь голос Карла звучал немного спокойнее.

— Не уходи, — попросил он. — Ну хорошо, хорошо, пусть дверь побудет недолго закрытой, я понимаю, у тебя тоже нервы взвинчены. Только не уходи, я не могу оставаться один. Мне жутко. Ты должна оставаться поблизости. Послушай же! Блудных сыновей и падших дочерей прощают, почему бы тебе не сжалиться надо мной! Не будь такой библейски непримиримой. Я же сказал, что совершил ужасную ошибку, эта дрянь меня с ума свела. А все вместе — это был сплошной сумасшедший дом. Знаешь, как она меня называла, — папочка! И ее многочисленные друзья твердили — папа Карла! Для них я был шутом, которого можно обливать помоями. Все время они осаждали нас, как химеры, ни на минуту не оставляли в покое. Они не давали нам привыкнуть друг к другу, все время подзуживали. Небольшая пауза образовалась, когда родился ребенок. Но вскоре они стали опять появляться — с цветами, с вином. Ребенок плачет, нужно менять пеленки, а эта дрянь и ухом не ведет, знай себе хохочет. Я все делал сам, один купал ребенка, боясь, что он выскользнет и утонет. Эти скоты глумились надо мной, они открывали дверь, смотрели и похваливали, что из папы Карлы получится первосортная бонна. А еще эта несчастная дача! Я надеялся, что, может быть, там они оставят нас в покое. Что отпуск мы проведем спокойно и тихо, а вся гоп-компания останется в городе. Не тут-то было! Только два дня и продолжался наш блаженный покой, на третий Дагмар побежала на почту звонить, позвала всю ораву к себе. Сейчас у любого сопляка под задом машина — ее друзья не заставили себя ждать, и у каждого с собой потаскушка. И пошел пир горой, настоящая собачья свадьба. Меня хлопали по плечу: папа Карла, идите-ка вы бай-бай, старичкам ведь за молодыми не угнаться. Одна потаскушка давай меня целовать, другие ржут, согнувшись в три погибели, и сюсюкают: погладим папу Карлу по головке и отправим его баиньки. А дрянь глядит на все это, вьется вокруг парней, ей даже в голову не приходит выгнать их.

Сильвии стало противно слушать. Она ушла в спальню и начала раздеваться. Однако голос Карла доносился и до спальни. Ей поневоле пришлось узнать, что его молодая жена терпеть не могла скуки и после беременности и родового стресса ей нужно было расслабиться. Ох, какой же широкой стала шкала всяческих стрессов, подумала Сильвия, натягивая халат, и босиком пошла в ванную. Туда слова Карла не доходили. Шум воды заглушал все сторонние звуки. Пусть Карл жалуется на свою тяжелую долю стенам.

Когда Сильвия возвращалась из ванной, Карл услышал ее шаги и закричал:

— Сильвия, открой же дверь! Допьем коньяк. Все равно не уснуть. Ты тоже не ходи завтра на работу, позвони, что заболела. Посидим вдвоем. Я так давно ни с кем откровенно не говорил. Ты не представляешь, как страшно жить, когда не с кем поделиться своим горем! Конечно, женщины сильнее нас. У них нервы крепче. Мужики скорее изнашиваются, жизнь — сплошное дерьмо. Ну, пожалуйста, выслушай меня! Кому еще я могу рассказать, что Дагмар шлюха и падкая на деньги. А эта кривляка и трепло Хельги! Более вредной бабы я в жизни не встречал! Что твоя циркулярная пила пилила. Без устали вбивала клин между нами. Она, мол, не переживет, что ее дочь несчастна! Дагмар красива, как картинка, и такая молодая, повторяла она без конца. Да что толку в красоте, если человека-то и нет. Стерва! Если верить поговорке, красоту в котел не положишь. Но она положила и сварила себе все что хотела — надеть, обуть и на стол поставить! А другие, значит, пусть страдают, стиснув зубы?! Сильвия, ты меня слушаешь?

Сильвия забралась в кровать и свернулась от холода в клубок.

Голос Карла гудел и гудел у нее в ушах.

Какое же это наказание — отдельный дом, подумала Сильвия. В квартире с панельными стенами он не решился бы вот так зудеть и зудеть после полуночи. Держал бы рот на замке, зная, что жильцы во всем подъезде посмеиваются в кулак, слушая излияния старикашки.

А Карл все бубнил и бубнил.

Сильвия протянула руку и надвинула на голову подушку, на которой когда-то спал Карл. Все звуки стихли. Может быть, наступит, наконец, покой.

Эти Курманы ни на минуту не оставляли Сильвию в покое. Чей-то подбородок уперся в плечо Сильвии. Сильвия вздрогнула, боязливо повернула голову. Ванда Курман искала у невестки поддержки. Пряди нечесаных волос кололи Сильвии шею, взгляд водянистых старческих глаз о чем-то молил. Такой печальной и униженно молчащей Ванды Курман. Сильвия никогда раньше не видела. У нее перехватило горло, на глазах выступили слезы.

Сильвия проснулась от удушья. Оттолкнув завалившуюся на лицо подушку, она стала жадно хватать ртом воздух. Каким живительным может быть простой прохладный воздух! Но что-то продолжало мешать ей. В доме стоял какой-то грохот. Может быть, Карл включил в подвале стиральную машину? Но тут же Сильвия поняла, что это исключено. В подвал можно попасть только через кухню, на кухню же Карлу не пройти. Да он совсем спятил! Чего ради он посреди ночи завел машину? Собирается бежать? Уж не пришла ли владыке в голову гениальная мысль: укатить в Сибирь строить шоссейную или железную дорогу; умоет руки от всех домашних забот, а ребенка оставит Сильвии — пусть воспитывает. Так уж ехал бы скорее, чего ради он так долго заводит мотор, ведь никаких морозов нет, машину совсем не нужно так долго разогревать.

Вдруг Сильвия вскочила с постели, будто ее кто подбросил. Она схватила халат, не найдя тапочек, выхватила из-под туалетного столика туфли на высоком каблуке. Стуча каблуками, подбежала к кухонному окну. Ворота гаража были закрыты.

— Карл!

Сильвия бросилась к двери в кабинет. Совсем недавно у нее не нашлось сил постоять за ней и выслушать до конца исповедь Карла. Заскрежетал ключ — он никак не поворачивался, еще бы, этот замок сегодня ночью заперли, наверно, вообще в первый раз. Она должна открыть дверь! Вот, наконец-то! Чемоданы Карла стояли посреди комнаты. Сильвия чуть не упала, споткнувшись о них, едва успела ухватиться за книжную полку. Еще два долгих шага — и ручка двери, ведущей в гараж, у нее в руке. Господи, какой жуткий чад! Сильвия ринулась к воротам гаража и распахнула их во всю ширь.

В гараж с шумом ворвался влажный воздух.

Карл сидел, навалившись на руль.

Сильвия обмерла от ужаса.

Ну что же ты стоишь как столб! Сильвия заставила себя действовать. Она изо всех сил дернула за никелированную ручку, показалось, что жилы на руках вот-вот лопнут, но дверца машины не открылась. Теперь она заметила, что кнопки запора дверей были опущены вниз. Ну погоди у меня, с яростью подумала Сильвия и огляделась вокруг. На выступе фундамента лежал ржавый гаечный ключ. Сильвия с размаху ударила ключом по стеклу со стороны руля. Стекло побелело как молоко и крупными градинками посыпалось Сильвии на ноги. Сильвия просунула руку в машину и открыла дверцу изнутри.

Карл не шевельнулся.

Сильвия схватила Карла под мышки и стала выволакивать его из машины. Карл был ужасающе тяжелый. Прочь из гаража! Сейчас! Сейчас! Согнувшись, Сильвия волокла Карла по полу гаража. Во дворе на сырой траве расслабленное тело скользило легче. Сильвия отпустила Карла, он повалился на землю точно мешок. Как оказывают первую помощь? Сильвия на секунду закрыла глаза — как же это делали в одной из давних телепередач? Сильвия сдернула с ног туфли, подсунула их Карлу под голову. Рот его приоткрылся. Сильвия опустилась на колени, подняла руки Карла над головой, затем свела их на груди. Сильнее! — приказала она себе, тяжело дыша.

Он должен прийти в сознание!

Он должен жить!

Для Сильвии он единственный на всем белом свете!

Он должен!

Он не смеет!

Сильвия все поднимала и поднимала руки Карла и снова с силой опускала их ему на грудь. Она задыхалась и плакала. В холодной осенней ночи не слышалось ни звука, даже собаки молчали. Не было никого, кто бы мог ей помочь. Сильвия напрягалась изо всех сил. Она боролась со смертью и думала: что я скажу Карлу, когда он откроет глаза?

Господи, ну хотя бы одна стоящая мысль пришла в голову!

Мелькнула!

Жизнь никогда не бывает настолько ужасна, чтобы убивать себя.

Жизнь никогда не бывает так ужасна, чтобы отказаться от нее.

Таллинн, 1983–1984

© «Советский писатель», 1989 г. Перевод В. Рубер

Час равноденствия

(Роман)

Суббота

1

Орви выскользнула из-под одеяла, нашарила ногой туфли, дотянулась до халата и надела его на ночную сорочку. Она наклонилась к спинке кровати, куда каждый вечер прицепляла часы, но стрелок не разглядела. Было еще довольно темно.

Не совсем очнувшись от сна, Орви задержалась у постели, припоминая, что взять с собой. Открыла тумбочку, вынула шуршащий полиэтиленовый мешок. Перекинула через плечо махровое полотенце, висевшее на вешалке у двери. Рука нащупала в кармане халата лимонную карамельку. Карман был набит разной ерундой: английская булавка, катушка ниток, тюбик с кремом, губная помада, монеты, носовой платок. Просто удивительно — что только может понадобиться человеку.

Скрипнул в дверях ключ. Орви прислушалась — все дышали спокойно, она никого не разбудила.

Тихонько прикрыв за собой дверь, Орви очутилась на сквозняке. Она съежилась и спрятала подбородок в махровое полотенце, словно в меховой воротник.

Быстро идти Орви не могла, шлепанцы без задников громко хлопали, и коридор отзывался глухим эхом. А Орви вовсе не хотелось нарушать чей-то сон.

Орви закуталась в полотенце до ушей. Не мешало бы закутать и окоченевшие ноги.

За спиною послышался топот. Мимо нее пронеслась пыхтящая фигура. Орви отпрянула в сторону. Чтобы удержать равновесие, вытянула руку и коснулась холодной скользкой стены.

Бегущая фигура очутилась в круге света единственной горящей лампочки. Орви узнала Эртса Реги. «Были бы у меня крылья, — лениво подумала Орви, — полетела бы с ним и я».

Легкий испуг как будто влил в Орви струю тепла. Позабыв о хлопающих шлепанцах, Орви свернула к открытому окну, чтобы взглянуть, какая на улице погода.

Торцовая стена дома выходила на восток. Летним утром сюда заглядывало солнце. Встав пораньше, можно было застать удивительное мгновение — бесконечно длинный коридор весь залит светом. С одной стороны, эта картина впечатляла, казалось, будто идешь по сияющему туннелю, но в то же время как нельзя яснее бросалась в глаза вся неприглядность этого вытянувшегося кишкой помещения. Ослепительный свет обнажал все пятна и трещины, покоробившиеся косяки дверей как будто стремились выступить из стен.

Сегодня на крышу навалилось свинцовое небо, задувал холодный ветер, снизу доносился хруст. Орви перевесилась через подоконник — внизу кто-то взламывал лед на большой луже. Отсюда, с высоты четвертого этажа, было трудно разобрать, мужчина там или женщина. Во всяком случае, человек этот не походил на пьяного. Слишком уж методично давил он лед, переходя с одного края лужи к другому.

Поведение незнакомца завораживало, но холод отогнал Орви от окна — того и гляди прикусишь язык отбивающими дробь зубами.

Орви повернулась спиною к окну у направилась в глубь коридора. Вполне возможно, что этот фанатик Эртс вскоре появится по второму заходу. Он славился на все общежитие. При мало-мальски сносной погоде Эртс носился каждое утро вокруг дома высунув язык, с лицом, покрытым пятнами. Скоро Эртс наберет первую космическую скорость и оставит нашу грешную планету, говорили о нем. С наступлением холодов Эртс перебирался в дом. Четыре этажа вверх, коридор, снова по ступенькам вниз и опять финишная прямая по коридору. Орви жила здесь не так давно и еще не знала, сколько кругов по дому он обычно совершает. Когда однажды утром после долгих туманов похолодало, во всех комнатах и кухнях только и было разговоров, что наступила зима, — Эртс перестал бегать вокруг дома и тем самым провел границу между временами года.

Орви крадучись подошла к душевой и с бьющимся сердцем нажала на ручку. Вдруг кто-нибудь опередил ее? Орви ругала себя — желание быть независимой то и дело пробивалось в ее сознании, словно сорняк после весеннего дождя. Хотя острая коса обстоятельств проходилась по нему неоднократно.

Слава богу, в душевой дарила тишина. Орви прижалась коленями к теплому радиатору, неторопливо разделась и отвернула краны.

Купальную шапочку она, конечно, забыла! Но попробуй упомни все спросонья, когда и вещи приходится собирать впотьмах. Дрожа от холода, Орви на секунду задумалась, а затем вытряхнула на подоконник содержимое полиэтиленового мешка и натянула его на голову, чтобы не замочить волосы.

Пар, заволокший до потолка все три кабины, поднял в воздух самые разнообразные запахи. Орви проклинала свое обоняние: вот бы сейчас затычки в нос. Удивительно, что в первую очередь проявились вовсе не запахи пота и грязи. Во влажном воздухе парил аромат всевозможных кремов, пудр, духов и лаков, запахи густели и перемешивались, составляя удушливый букет. Орви с трудом приоткрыла разбухшие створки окна.

Под теплым душем Орви окончательно пришла в себя. Она с удовольствием потянулась, намылила как следует мочалку и растерла тело до красноты. С лица загар давно сошел, однако ноги оставались до сих пор на удивление коричневыми. На бедрах отчетливо выступали следы купальника, и на ногах еще можно было сосчитать полоски от босоножек.

Благословенная суббота! Орви могла спокойно, не спеша наслаждаться душем. Сегодня все дрыхнут, сколько влезет. Кроме Орви, по-видимому, один только Эртс поднялся так рано.

Шум воды отгонял мысли.

Начинался новый день, и этого было достаточно.

Прикрыв окно, Орви еще раз встала под теплый душ. Наконец она нехотя завернула краны. В трубах хлюпало.

Тихо насвистывая и перепрыгивая с ноги на ногу, Орви вытянула правую стопу, зацепилась пальцами за полуразвалившийся стул и подтянула его к себе.

Стул без спинки, на который она села, скрипел от каждого движения. Орви намазала кремом лицо и шею, помассировала их, выдернула из ноздри волосок, причесала брови, попыталась загнуть ресницы и принялась расчесывать волосы. Щетка, привыкшая за долгие годы к длинным волосам, теперь как будто повисала в воздухе. После развода с Маркусом Орви остриглась и покрасилась в темный цвет. До сих пор она не могла привыкнуть к своей новой внешности. Стоило ей хоть немного выпить, и она чуть ли не целый час могла смотреться в зеркало, забыв обо всем на свете. Еще в школьные годы один человек сказал, что у нее удивительное лицо: греческий нос, губы как у банту, а глаза голубые, как лед, такие глаза бывают у эскимосов.

Ни тот человек, ни Орви никогда не видели живого эскимоса, едва ли глаза у них голубые, как лед; впрочем, это не имело никакого значения. Орви казалось, что эти слова звучат необыкновенно и не забудутся, наверное, до самой смерти.

Орви и сейчас немного растрогалась. Ей совсем не хотелось думать о человеке, который видел в ней одновременно гречанку, банту и эскимоску, просто она сама себя разглядывала. Она оценивающе посмотрела на свой прямой нос, повращала глазами — с годами голубой цвет сильно поблек — и вытянула губы, похожие на губы банту. Благодаря светло-лиловой помаде они тотчас же стали намного красивее. Орви отвернулась, краешком глаза еще раз взглянула в зеркало и вздохнула. Не беда, пройдет еще немало лет, прежде чем нос опустится, а подбородок заострится, чтобы поддержать сморщившийся старушечий рот.

Зеркало запотело. Орви протерла его краем халата и, опершись локтями о подоконник, принялась красить ресницы.

Это кропотливое занятие требовало полной сосредоточенности.

Руки Орви обрели твердость при окраске оконных переплетов. Она умела одновременно так ловко поворачивать кисть и вести ее, что стекло оставалось совершенно чистым. И работала она при этом ничуть не медленнее, чем те, кто мазал кистью по раме и стеклу, словно половой щеткой.

В глухом коридоре послышалось хлопанье дверей. День начался. Теперь все встанут и начнут носиться взад-вперед. В наши дни шум действует на человека, как бич. Мчись сломя голову — даже тогда, когда тебе некуда спешить. Чем громче звук, тем быстрее движение. Когда самолет преодолевает звуковой барьер, происходит как будто взрыв, и Орви каждый раз кажется, что люди на мгновение замирают, а сердца их там, в грудной клетке, мечутся, словно маятники.

Орви торопливо собрала вещи. Приоткрыв замазанное белилами окно, она выглянула на улицу. Темное осеннее утро нехотя уступало место серому дню. На горизонте дремала тяжелая туча, похожая на носорога.

2

Орви поднялась рано, но, несмотря на это, ей пришлось довольно долго прождать в очереди на кухне. Когда наконец освободилась одна из конфорок, Орви поставила на плиту кастрюлю с водой, чтобы занять место. Эбэ все еще зажаривала три котлетки, и Орви была вынуждена дожидаться сковородки. На всю комнату у них имелась одна сковородка, и, как правило, этого было вполне достаточно. Если бы каждая из них обзавелась собственным хозяйством, то негде было бы держать все это добро! Эбэ еще не умылась и была явно не в духе. Из постели она обычно неслась прямо на кухню, ее вечно одолевал голод. Даже просыпаясь ночью, она принималась что-нибудь грызть, как мышка. Иначе ей было не заснуть.

Наконец Эбэ освободила сковородку, и Орви благодарно кивнула ей. Но прежде чем готовить, надо было вычистить эту жирную посудину. Разумеется, мочалки возле раковины не оказалось, здесь, на кухне, вещи как будто обретали ноги.

Из крана струилась тепловатая вода, жир застывал на сковороде. Орви оставила недомытую сковороду в раковине и пошла в комнату за тряпкой.

Вернувшись, она увидела, что у раковины, распевая, орудует Рита из соседней комнаты. Сковородка Орви валялась на полу. Рита ногтями отскабливала от банки наклейку. Она улыбнулась, и Орви улыбнулась в ответ.

Рита ушла из кухни, и Орви принялась за сковороду. Но и на этот раз ей помешали. Черноволосая Карин подставила под струю стакан. Ее рука дрожала, вода плескалась через край.

— Теплая, чтоб ее!

Она выплеснула воду в раковину и пустила холодную воду. Орви знала, что Карин пьет воду, как лошадь. Поэтому она терпеливо ждала, пока та утолит жажду.

— Ну и горит у меня внутри, — вздохнула Карин.

Наконец она напилась и лениво подошла к плите, подняла крышку с Орвиной кастрюли, с грохотом уронила ее обратно и недовольно сказала:

— Я думала, ты мясо варишь.

Орви промолчала. Здесь, на кухне, лучше всего держать язык за зубами.

Поселившись в этом общежитии, Орви была удивлена, что соседки по комнате готовили каждая отдельно. Ей казалось, что проще было бы жить одним котлом.

— Мы не в армии, мы свободные люди, — первой высмеяла ее Малле.

— Как это — питаться вместе? — удивилась Эбэ. — Ведь у каждого свои вкусы. Одной нравится яичница, другой — яйца всмятку, может, кто любит кофе, а кто молоко. Я ем как бегемот, а другие клюют как птички.

Со временем Орви убедилась, что, несмотря на это, все меню походили одно на другое. Единственная разница заключалась в том, что если сегодня ела пельмени Малле, то на следующий день их готовила себе Эбэ. Сайма — четвертый жилец их комнаты — была совсем не так равнодушна к еде, как уверяла. Она часто и с удовольствием ела селедку, заедая ее рисовой кашей. Кроме того, она любила полакомиться тайком. Купив груш или винограда, она стыдливо исчезала с ними в коридоре.

Малле с Эбэ смеялись и говорили:

— Сайма пошла любоваться закатом.

И действительно, Сайма чаще всего останавливалась в самом конце коридора у окна, выходившего на запад, и жевала там в свое удовольствие.

Орви густо наперчила яичницу. Острая пища прочищала мозги.

Она шла по коридору с шипящей сковородкой в руке. В этот сумеречный час приходилось держаться поближе к стене: без конца хлопали двери, кто нес груду немытой посуды, кто, перекинув через руку платье, направлялся в гладильную. Некоторые возвращались разрумяненные с улицы со свежими газетами в руках.

Орви поставила сковороду на стол, подстелив под нее бумагу. Подула на пальцы и, встряхивая обожженной рукой, подошла к шкафу. Одна половина шкафа служила им буфетом и кладовкой-шафрейкой. Орви достала со своей полки буханку хлеба, густо намазала ломоть маслом, и, не отходя от шкафа, откусила большой кусок. Не переставая жевать, она прошла через комнату к столу и села. Затем подвинулась к самому краю стола, потому что на другой стороне Эбэ наводила как раз красоту. Снова запахи косметики, у себя она их как будто и не замечала. Запахи преследовали Орви повсюду, от них мутило. Как-то она пожаловалась на это, но ее высмеяли. Малле решила, что Орви ожидает маленького. Эбэ сочувственно покачала головой, и только Сайма проявила понимание: работа маляра испортила Орви обоняние.

И действительно, Орви нередко думала, до чего же дойдут химики в своих открытиях. Новые краски пахли одна хуже другой. Неважно, что они быстро сохли и позволяли использовать скоростную технологию, скоро малярам, очевидно, придется влезать в противогазы. Летом этот запах еще можно было вынести — окна и двери не закрывались. Теперь же наступила зима. Подумав об этом, Орви вконец помрачнела. Когда она выучилась на маляра, ей дали место в общежитии. И, по крайней мере первое время, Орви не хотелось менять работу. За свою жизнь она и так сменила немало мест, чтобы сразу подавать заявление об уходе.

Кто-то, словно перст судьбы, трижды постучал в дверь. Орви могла не поднимать глаз от сковороды — кому и быть, как не Джо Триллю. Как они ни старались избавиться от него, но ничего не получалось. Однажды Малле со злостью выпалила, что надо бы Орви переселить в другую комнату, тогда и у них был бы покой по утрам в субботу и воскресенье.

Орви до сих пор не могла понять, на самом ли деле у Джо Трилля не все дома или он только прикидывается дурачком. Сегодня, когда он сел за стол, сложил руки на коленях и преданно уставился на Орви, ей вдруг стало жаль его. Словно в первый раз увидела она его высокий, испещренный морщинами лоб. Только испытав все на собственной шкуре, начинаешь понимать других, подумала Орви, вспомнив, как сегодня утром в душевой она изучала свои голубые глаза, поблекшие с годами. Какие заботы наложили отпечаток на его лицо? При случае надо порасспросить его о прошлом, пусть откроет ей свою душу.

Орви посмотрела на гостя. Джо оживился. Орви стало смешно.

Когда Орви познакомилась с Джо Триллем на стройке, он взял ее за руку, подвел к кислородному баллону и торжественно произнес:

— Если он взорвется, то это будет равносильно взрыву полутонной бомбы.

По профессии Джо Трилль был сварщиком, его фотография не сходила с Доски почета — потому, наверно, и спорилась у него работа, что он преклонялся как перед горелкой, так и перед баллонами. Другие сварщики называли их «шипелкой» и «бутылками». А Джо Трилль никогда не называл орудия своего труда такими пошлыми именами.

Эбэ подошла сзади к Джо, покачалась на носках и состроила гримасу.

Орви украдкой вздохнула. Не могла же она выставить гостя за дверь! Разумеется, он всем мешал. Женщинам хотелось привести себя в порядок и приодеться, чтобы пойти в город. Ведь не собирались же они всю субботу торчать в четырех стенах.

Орви внутренне напряглась. Она боялась, что женщины снова что-нибудь выкинут, чтобы избавиться от Джо. Сайма и Эбэ, заложив руки за спину, без дела слонялись из угла в угол, но Малле, кажется, что-то затевала.

Чего только они не выделывали, чтобы досадить Джо. Он был трезвенником и ненавидел пьяниц. Однажды Сайма с таким стуком опустила на стол початую поллитровку, что Джо передернулся. Затем она навалилась на стол и поднесла бутылку ко рту. Даже Орви смотрела на Сайму с отвращением, ведь она не знала, что в бутылку из-под водки налита самая обыкновенная вода. Эбэ без конца предлагала Джо сигареты, хотя он и не курил. Особенно презирал он курящих женщин. Орви следовало бы признаться, что она тайком покуривает сигары, но ей не хотелось так горько его разочаровывать.

Ко всем этим выходкам Джо относился на удивление спокойно. Изредка снисходительно улыбался, смотрел на Орви как верный пес, так что можно было прийти в отчаяние. В обществе этого простодушного человека, не имевшего ни одной отрицательной черты, становилось как-то не по себе.

Орви судорожно глотнула, она хотела крикнуть, чтобы они прекратили, но слова застряли в горле. То была уже не шутка. Из-за шкафа, покачиваясь, вышла Малле — грудь ее была обнажена, — прошлась по комнате и остановилась в поле зрения Джо.

На этот раз робкий Джо не потупил взгляда. Он кашлянул и тихо сказал:

— Ты прекрасна, совсем Мадонна, только ребенка не хватает.

Орви закрыла лицо руками. Сквозь пальцы она увидела, как Джо медленно встал. Широким шагом он подошел к двери, остановился на пороге, посмотрел на замерших женщин и сказал:

— Что я вам сделал плохого?

Не успела за Джо закрыться дверь, как Малле запахнула халат, ее лицо пошло пятнами, и она со всего размаха бросилась на кровать. Заливаясь слезами и громко шмыгая носом, она колотила по подушке кулаками. Эбэ, попытавшаяся успокоить ее, получила пинок ногой.

— Елки-моталки! — воскликнула Эбэ. — Неужели мы не можем в своей комнате вести себя, как нам хочется! Как будто в первый раз пошутили!

Сайма хрипло рассмеялась.

На Малле нашла икота.

— Да перестань, — утешала ее Сайма. — Ведь мы — бабы что надо. Еще всякий сопляк станет нас поучать.

— Малле, прошу тебя, — сказала Орви.

Сайма на цыпочках подошла к Малле, похлопала ее по плечу и сказала:

— Скажи-ка лучше, что тебе принести из города?

— Бублик! — с деланной веселостью воскликнула Эбэ.

Единодушная поддержка соседок по комнате и повседневные заботы помогли Малле пересилить плохое настроение. Она села и вытерла глаза.

Затем они принялись собирать деньги. Дважды в месяц после получки Сайма набивала свою сумку деньгами соседок по комнате и отправлялась в город за покупками. Ей нравилось бродить по магазинам. Она прямо-таки упивалась толкотней и разглядыванием витрин. У Саймы был особый дар к покупкам. Она могла этим гордиться. Благодаря какому-то особому чутью она вовремя оказывалась там, где как раз выбрасывали что-нибудь интересное и редкое. Ее память также была развита соответственно. Она помнила точную цену всевозможных товаров и даже со сна могла назвать размеры груди, бедер и прочего своих соседок, а также их любимые цвета. Благодаря Сайме они были одеты элегантнее всех в общежитии и их считали девушками что надо, хотя каждая из них давно уже отпраздновала свое тридцатилетие.

3

Орви осталась в комнате одна. Она еще не решила, чем заняться сегодня. И в то же время она ощущала непреодолимое желание куда-то пойти. Словно ей не подобало оставаться одной в комнате, которая на самом деле принадлежит четверым. Без Эбэ, Малле и Саймы комната казалась чужой и холодной. Хотя Орви вот уже лет десять или даже больше мечтала о собственном жилье, она не ощущала никакого уюта, оставаясь одна в этой комнате. Зал ожидания, временное пристанище, холодный прямоугольник с окном и дверью. Правда, на окне висела занавеска, под потолком домашний абажур, а под столом коврик, но эти попытки создать уют оказывались тщетными.

Поселившись в этой комнате, Орви не думала, что застрянет здесь надолго. Но куда ей было идти? Со временем человек привыкает, и короткая остановка в пути может растянуться на годы. У Орви не было никаких надежд получить квартиру.

Орви вздохнула. Она выудила из кармана халата лимонную карамельку, содрала с нее обертку и внимательно осмотрела, прежде чем сунуть в рот.

Приласкать, что ли, Джо Трилля? Может, и пошагали бы вдвоем по пунцовому ковру загса в страну надежд на квартиру. Сходили бы вместе в комитет профсоюза, написали бы кипу заявлений, одно жалостливее другого, и, может быть, получили бы наконец желанный ключ.

Орви усмехнулась.

Она сменила немало мест работы, а с квартирой ей так и не повезло. Правда, после того как Орви целый год проработала в промтоварном складе, начальство все же учло ее заявление. Она оказалась двенадцатой по списку и очень этим гордилась. К несчастью, она три месяца пробюллетенила, и ее место занял кто-то другой. Хотя ей и предлагали похожую работу в соседней организации — вместо чулочных кип здесь надо было перетаскивать ящики с карандашами, — Орви заартачилась. Она принялась обивать пороги суда и требовать прежнего места. Ее настырности удивлялись повсюду — почему она так держится за столь низкооплачиваемую рядовую должность? В конце концов Орви выложила истинную причину — очередь на квартиру. Начальник, не глядя ей в глаза, пожал плечами и сказал, что их учреждению, к сожалению, выделяют раз в два года по одной квартире.

Орви плюнула на все это, человеку не прожить двадцать четыре года одними надеждами.

И все-таки дома вырастали повсюду как грибы. Теперь, когда все надежды рухнули, не стоило марать бумагу на заявления. Дети за хвост не цеплялись, не было семьи, ради которой стоило бы сражаться. Молодая, еще успеете, скажут, ведь сколько многодетных семей ютятся в тесноте. Находилась тысяча причин, чтобы такие, как Орви, оставались в стороне.

Орви встала и потянулась.

Не думать, ни о чем не думать!

Под таким девизом она и жила с того самого дня, как поселилась в общежитии.

Чтобы отогнать невеселые мысли, Орви принялась насвистывать бодрую мелодию. В последнее время по радио часто передавали эту беспечную песенку.

Орви натянула на себя пальто, напялила шляпу на затылок — невзирая на моду, она всю жизнь носила шляпы именно на затылке. Заперев дверь, Орви повертела ключом. Его надо было оставить под бдительным оком старухи Эрле. Настырность старухи не знала предела. Она умела подстроить свое дежурство именно на субботу и воскресенье. Разумеется, лишний рубль и ей пригодится.

В коридоре Орви умерила свой лихой свист. Неприлично, когда дама при шляпе ведет себя словно пацан. Даже здесь, в общежитии, не признающем строгих правил.

Убедившись, что поблизости никого нет, Орви вприпрыжку спустилась с лестницы.

Из коридора второго этажа доносился громкий металлический голос. Кто-то уже успел пустить на всю катушку телевизор. Сами крутят, сами и мучаются — потом в ушах звенит, подумала Орви, проходя мимо. Но голос казался знакомым, мучительно знакомым. Кто же это там говорит?

Орви чуть призадумалась, но любопытство взяло верх.

В коридоре второго этажа стоял густой запах тушеной капусты. Но знакомый голос настолько завладел мыслями Орви, что она уже ничего не замечала. Голос, от которого содрогались двери, заставил Орви бежать.

Запыхавшись, она остановилась на пороге комнаты отдыха, оперлась о косяк и уставилась на экран телевизора, стоявшего в глубине помещения.

В выпуклом стеклянном глазе телевизора стоял Редиард.

— Реди, — пробормотала вконец ошарашенная Орви.

Редиард словно заметил Орви, он запнулся, нахмурил брови, внимательно взглянул ей прямо в глаза и только после этого снова нашел нужные слова.

Орви комкала перчатки, они липли к ладоням.

Затем машинально опустила руку в сумку, чтобы достать что-нибудь съестное. И так яростно раскусила карамель, что в голове что-то хрустнуло.

Орви не понимала, о чем говорит Реди. Она слышала только его голос, он звучал настолько громко, что, казалось, дрожало все общежитие.

Стены тряслись, занавески развевались, как на сквозняке, телевизор на деревянных ножках плясал, словно козел на паркете, и чуть не споткнулся. Хоть бы этот ящик свалился, хоть бы оборвался этот голос, исчезло бы это изображение!

В голове у Орви что-то застучало.

Только не думать!

Прошлое давно уже отвергнуто, что было, то прошло.

Орви взяла себя в руки и повернулась к телевизору спиной. Реди на экране не умолкал. Ему не выбраться из этого ящика, чтобы пойти вслед за Орви. Да и вряд ли ему хочется.

Орви бежала по длинному коридору. Скорее отсюда — иначе она задохнется от этого капустного чада.

Ухватившись за перила, Орви в какой-то степени обрела душевное равновесие.

Боязливо, точно больная, только что поднявшаяся с постели, нащупывала она ступени.

Орви пыталась отогнать от себя мысли о Реди. Но в голове звенела пустота, там было так просторно, и вот Реди идет, он все ближе и ближе, входит без стука, становится большим-пребольшим и беззастенчиво заглядывает в самые сокровенные уголки, так что Орви даже зарделась.

Орви напряглась и изгнала непрошеного гостя из своих мыслей.

Дайте же скорее что-то взамен, с таким трудом заработавший умственный механизм не может вращаться вхолостую! Орви ухватилась за самое близкое. А почему бы и нет! Вчера вечером они всей компанией ходили в ресторан. Здорово было. А что дальше? Ах да, сперва они заказали «столичную» и картофельный салат. Потом заиграл оркестр. Сначала Орви танцевала с Этсом, затем с Вильмером — Эбэ считает, что Вильмер танцует божественно, они и впрямь скользили по паркету. А дальше?

С Реди она ни разу не была в ресторане.

Вильмер снова повел ее на круг. Эбэ надулась и сказала, чтобы они не думали заводить шашни. Вильмер не хотел скандала и танцевал теперь уже только с Эбэ. Сайма опьянела. Она каждый раз осушала рюмку до дна, тут уж никакая закуска не поможет. Малле достаточно одной рюмки, она тут же начнет хохотать, как школьница.

Как-то они с Реди купили бутылку слабенького вина, а потом проказничали, как дети. На фонарных столбах сияли хвостатые звезды.

Что же вчера еще случилось?

После того как принесли кофе и липкий ликер, она пошла танцевать с Этсом. Он ущипнул ее. Орви подумала, что у нее на спине осталось грязное пятно. Отпечатки пальцев на белой блузке — это так забавно, и Орви затряслась от смеха и уткнулась лицом в грудь Этса. Веселье Орви заразило ее партнера, он разошелся вовсю. Обхватил ее и захотел на руках отнести к столу, Орви едва увернулась.

Реди стоял на экране среди макетов. Белые здания, у иных такой необычный вид, будто это большие светлые птицы с распростертыми крыльями, собирающиеся взлететь. Лишь громыхающий голос удерживал их на месте.

Этс не знает меры, он как расшалившийся ребенок. Он не замечает, что остальные уже сникли. Этс заказал еще ликера и снова без конца приглашал Орви. У нее до сих пор болят мышцы ног. После очередного танца они увидели, что Малле ревет. У Малле нежная душа, чуть что, она раскисает и глаза на мокром месте. Вряд ли они поругались с Йорусом.

Сострадательный Этс принялся обнимать Малле. Он поцеловал ее в мочку уха. Мрачный Йорус наблюдал со стороны. Малле икнула, прищурилась, вылила в кофе ликер, выпила и взяла себя в руки. Олави гладил ее руку, но Малле и так уже успокоилась. Йорус опрокинул вазу, и все принялись салфетками промокать скатерть. Эбэ визжала, она боялась, что вода потечет на платье. Лысый из-за соседнего столика пригласил Орви танцевать. Этс не выдержал. Он предупреждающе поднес к носу незнакомца кулак.

Сайма так смеялась, что едва не свалилась со стула.

Незнакомец потихоньку удалился.

Сайма предложила Орви пойти в туалет поменяться платьями. Их размеры полностью сходились. Как-то раз они уже менялись в ресторане платьями, тогда к Орви приставал какой-то очкарик. Он был так нахален, что Орви стала опасаться скандала. К тому же Этс хвалился, что, когда он выпьет, правая рука у него как на шарнирах. Поменявшись платьями, Орви и Сайма вернулись в зал. Очкарик совсем оторопел. Он не отрываясь смотрел на женщин и вытирал неожиданно вспотевший лоб. Его нервов хватило ненадолго, и он исчез.

Реди и в последнем классе рос, как ивовая тростинка, брюки и рукава были ему вечно коротки.

Потом? Тело пылало, казалось, простыни были из войлока. Глубокий сон пришел лишь в половине пятого.

Орви остановилась у стола старухи Эрле, держа в протянутой руке ключ. Старуха Эрле даже не пошевельнулась. Орви опустила руку и стала искать в сумке паспорт.

— На кой мне твой паспорт? — фыркнула сторожиха. Она не на шутку рассердилась. Старуха отодвинула в сторону с заляпанной чернилами зеленой бумаги письма и газеты, только что доставленные почтальоном. Теперь у нее было по чему стучать кулаком.

Смущенная Орви улыбнулась и повесила ключ на гвоздик.

— Манеры как у графини из гостиницы люкс, — бурчала старуха. — Может, прикажете мне еще встать и распахнуть перед вами дверь?

Орви постаралась уйти как можно быстрее. У стола собрались любопытные, они принялись перебирать письма. Старухе Эрле было все равно: любой мог взять чье угодно письмо или газету.

К парадной двери общежития была приделана мощная пружина, открыть дверь было не так-то просто. Говорят, что Реги Эртс, тот самый, что каждое утро занимается бегом, тренирует на этой двери свои мускулы.

Ступив на обледенелую лестницу, Орви взмахнула руками, чтобы удержать равновесие.

Холодный воздух бодрил, и тревога постепенно улеглась.

На противоположной стороне улицы две старухи торговали на ступеньках магазина букетиками из веточек брусники и бессмертника. Орви вспомнила, что она с лета не была на кладбище. Она остановилась в раздумье, но голос совести не становился громче и не гнал ее пойти поставить свечку за упокой души.

Орви поплелась к центру города.

В подвальном кафе на углу народу было немного. Лишь несколько женщин стояли в очереди у прилавка. Орви заказала кофе и, неожиданно для самой себя, рюмку зеленого ликера.

Она села за стол, отодвинула в сторону вазу с одинокой веткой и уставилась на рюмку, наполненную зеленой липкой жидкостью. Она вдруг поняла, почему заказала этот мерзкий напиток.

Как-то они с Реди зашли погреться в похожее кафе. Они сели за столик напротив какой-то женщины, сидевшей в одиночестве перед чашкой кофе и рюмкой зеленого ликера.

Присутствие незнакомки сковывало и Реди и Орви. Они одновременно помешивали ложечкой кофе, и Орви исподтишка разглядывала случайную соседку по столу. Та женщина показалась Орви жалкой и грустной. Вероятно, ей было тогда столько же лет, сколько Орви сейчас. Орви забыла про молчавшего Реди и с жадным любопытством украдкой разглядывала незнакомую женщину. Она пыталась представить себе ее судьбу. Наконец она решила, что этой женщине сильно не повезло в жизни и у нее, должно быть, нет своего угла, раз она утром в ее-то годы сидит в таком убогом месте и потягивает ликер. «Какой же надо быть дурой, — с осуждением думала Орви, — чтобы так гробить свою жизнь. Уж я-то ни в коем случае не дойду до такого, ни в коем случае», — решила Орви, глядя мимо чужой несчастной женщины, и, словно давая клятву, крепко ухватилась за руку Реди.

4

Орви помешивала ложечкой кофе и разглядывала рюмку, наполненную зеленой жидкостью. Женщины легче становятся алкоголиками, чем мужчины, такое предостережение она вычитала в какой-то газете. Орви глотнула и задержала дыхание, чтобы не чувствовать приторного запаха ликера.

«Хоть бы никто не сел за мой столик», — повторяла про себя Орви. Она, наверное, взорвется от злости, если какая-нибудь смущенная парочка усядется напротив и девчонка с совсем еще детским лицом уставится на нее своими голубыми глазами.

Они с Реди проучились вместе все школьные годы, но до последней четверти одиннадцатого класса относились друг к другу абсолютно равнодушно. Странно, все эти годы они просидели почти рядом — парта Орви была сразу за партой Реди, но они как будто не замечали друг друга. «Если бы мы сидели наоборот, то я давно понял бы, кто находится возле меня», — сказал позднее Реди.

Интересно, что он написал в своем дневнике про Орви впоследствии?

Вначале, наверное, со страницы на страницу бежали оды. Реди был очень чувствительным. Если подумать, то, наверное, и Орви была такой же.

Орви оторвала взгляд от пустой рюмки. Хмурая продавщица протирала тряпкой прилавок, она чуть не смахнула чашку с кофе. Ее вовремя забрали. Когда мужчина, державший в руках чашку, повернулся лицом к залу, Орви вздрогнула и откинулась на спинку стула.

Маркус подошел прямо к столику Орви и уселся, как будто так и должно быть. Почему не Реди оказался случайно здесь, в кафе, субботним утром? Снова Маркус. Именно Маркус!

О чем бы они стали говорить с Реди? Здравствуй, здравствуй, как поживаешь? Все нормально, да? Ах, ты там работаешь. Довольна? Да-а. Вот и весь разговор.

С Маркусом они прожили вместе почти десять лет. Больше трех тысяч шестисот дней — о господи, целая вечность! Кроме того, Маркус оказался здесь не случайно. В последнее время он подстерегал Орви по утрам каждую субботу. Иногда это веселило ее, но чаще всего вызывало досаду. Странно, что Маркус все еще не может успокоиться.

— Ты вышла из своего общежития, точно лунатик, — произнес Маркус с упреком. В первые месяцы после свадьбы, вставая по утрам с постели, Маркус каждый раз желал доброго утра и спрашивал, хорошие ли сны ей снились. Теперь же они не виделись целую неделю, а Маркус даже не удосужился поздороваться.

Маркус словно читал мысли Орви.

— Я поздоровался, но ты пронеслась мимо. Ты так устаешь от своей новой жизни, что даже на улице дремлешь.

Задиристый тон Маркуса не понравился Орви.

— Какое тебе дело до меня? — спросила она, вертя в пальцах пустую рюмку.

Маркус распахнул свое широкое пальто, глубоко вздохнул и отхлебнул кофе.

— Я без тебя как крыша, с которой содрали железо, — поразил он Орви своим признанием.

Медленно, подыскивая слова, он снова принялся жаловаться на свое одиночество. Но глаза его оставались по-прежнему невыразительными. Казалось, он пользуется чужими, заученными словами, смысл которых не доходит до его сознания.

— Впервые кто-то решился пойти наперекор твоим желаниям, вот и все, — усмехнулась Орви. — Просто невероятно, что такой беспомощный и слабый человек, как я, мог служить тебе щитом.

— Душа стала такой чувствительной, все время скребет на сердце, — пробормотал Маркус.

— Ничего, скоро новая скорлупа нарастет, покрепче прежней, — произнесла Орви.

— Я стал бояться людей, — сказал Маркус.

— Давно уже, — кивнула Орви. — Только раньше ты этого не замечал, я была рядом — тоже вроде человек. Чего ты жалуешься — сам же стремился к свободе и независимости, чтобы тебя ничто не тревожило!

Тут Орви задумалась. Ведь и ее первым желанием, когда она уходила от Маркуса, было обрести свободу и независимость.

— И тебе не легче, — высказал предположение Маркус. — Свалилась на пустое место и лежишь, как жук вверх ногами. Поверь, только я могу помочь тебе встать на ноги, а ты — тот человек, без которого не обойтись мне.

— В конце концов, я знаю сама, что мне делать и чего не делать, — раздраженно бросила Орви.

— Едва ли знаешь, — прищурился Маркус.

— Пора и научиться, — неуверенно ответила Орви.

— Я там на крыше, на ветру, приколачиваю железо, вокруг грохот, а я все слышу твой голос, — Маркус глотнул. — Словно ты испугалась во сне и зовешь меня, ищешь защиты: «Маркус!»

Орви охватило беспокойство. Она выпила бы еще этого мерзкого ликера, только бы погрузиться в тупое теплое оцепенение. Лучше, если слова Маркуса не дойдут до ее сознания. Пусть отвяжется! Кому легче оттого, что он выбивает из колеи и себя и ее. Хватит! Орви пожалела, что у нее от природы такой мягкий характер. Она не умеет стукнуть кулаком по столу, чтобы отогнать прошлое, отшвырнуть подальше все воспоминания, связанные с запахами и звуками, которые стремятся пробудиться в памяти от зимней спячки. Запах подушки, загадочное тиканье в стене, шорох за обоями — все это слышалось в темноте до того, как проходил первый трамвай. Или те холодные предрассветные часы, когда натягиваешь одеяло до подбородка, а за пронизанными голубым лунным светом занавесками звенит необъятный холодный мир. Жуткий в своей остекленелости и благословенный потому, что находится поодаль. Весной из окна просачивался запах черемухи. Орви так и не собралась посмотреть, где же на задворках цветет этот куст.

— Поверь мне, многое будет по-другому, стоит тебе только захотеть, — не отставал Маркус.

Орви вдруг пожалела, что, услышав ревущий телевизор, она решила избавиться от мыслей о Реди. Ее охватило странное чувство вины, словно она до сих пор не выполнила какую-то давнюю, подкрепленную кровью клятву. Интересно, узнал бы ее Реди теперь, встретив на улице? Орви жила по принципу — лишь бы день прошел, где уж ей равняться с Реди. Те, у кого дни заполнены до отказа, скоро забывают незначительные факты из прошлого. Ведь на самом деле они были с Реди вместе, нос к носу, как сказала Лулль, лишь несколько месяцев — весну и пол-лета.

Да ну его, этого Реди, пыталась Орви избавиться от никчемных мыслей. Не может быть, чтобы она до сих пор любила Реди. Просто ей жаль, что она не тот человек, к которому Реди и ему подобные могли б испытывать влечение. Если бы у Реди хватило настойчивости, то кто знает… Может быть, теперь ей только кажется, что они прошли бы все эти годы, держась за руки, смеясь и распевая. Когда тебе осточертеет жить с каким-то одним мужчиной, то ты думаешь, что жизнь с другим была бы сплошным праздником. Обманчивые иллюзии! В своей слабости всегда хочется обвинить другого.

Орви становилась все безжалостнее к себе.

«Ты получила по заслугам», — мысленно сказала она себе и ощутила удовлетворение, когда внутри что-то как будто шевельнулось. Но плакать от жалости к самой себе Орви не станет. Она холодно взглянула на Маркуса: страдает он на самом деле или воображает, что страдает?

Может быть, его слова об одиночестве фальшивы и его подхлестывает самая пошлая ревность? Ревность, которая является не чем иным, как изломанной тенью угасшей любви. Маркус, наверное, все время не терял ее из виду; нельзя сказать, что Орви в своей новой жизни перед чем-нибудь останавливалась. Обстоятельства и случаи подвертывались без конца, и Орви не противилась им. Подобную жизнь считают аморальной. Почему? Кто знает. С древнейших времен в человеческих взаимоотношениях предусмотрено два полюса: навязывание своей воли и подчинение. Этих столь непохожих близнецов можно называть как угодно — сила и бессилие, непоколебимая целеустремленность и покорное самопожертвование, начальник и подчиненный; эти явления можно объединить такими понятиями, как любовь или ревность, — по существу же ничто не изменится. За всеми этими чувствами скрывается одинаковая сущность.

Орви улыбнулась — вот она и дошла до самых мрачных выводов. Если рассуждать таким образом, то всех людей следовало бы рассадить по клеткам, пусть они воют там — в одиночестве, но зато каждый сам по себе и свободен.

Маркус все время молчал, словно он безропотно ждал улыбки на лице Орви. «Сегодня утром он зависит от меня, в моих руках власть, он должен подчиниться», — не без злорадства подумала Орви.

Власть властью, однако Орви не умела ею пользоваться. Конечно, она могла бы встать и уйти — но куда? Орви не знала, чем заполнить этот зияющий пустотой день. Пусть случай ведет! На сей раз случай предстал в виде Маркуса, явившегося в кафе вслед за Орви. Ну что ж, в конце концов, Маркус не дьявол, которому стоит только протянуть палец, и он отхватит всю руку.

Орви застегнула пальто. Плавные движения, на лице примирительная улыбка, в глазах безразличие.

Она не могла ничего поделать, ей было свойственно подчиняться.

5

— Гляди-ка, ты все еще в легком пальто, а ведь на улице совсем холодно.

— Как твои дела?

Орви не ответила ни Лулль, ни отцу. Она улыбнулась и повесила шляпу на вешалку.

Комната у них была так сильно натоплена, что в лицо пахнуло жаром. Завядшие в вазе гвоздики касались скатерти. У длинной стены стоял новый диван, перед ним два желтых кресла. Орви устроилась в одном из них и поджала под себя ноги. В доме Лулль приходилось снимать обувь в прихожей.

Маркус сел напротив Орви. Орви одернула платье.

Отец и Лулль держались так, словно их оторвали от какой-то срочной работы. Однако Орви не сомневалась, что Маркус известил их о приходе заранее.

Наконец присели и они.

— Ты так внезапно исчезла, что у нас не было даже твоего адреса, — сказал отец.

— Спросили бы у Маркуса.

— Могла бы и сама зайти, — добавила Лулль.

— Вот видишь, и зашла, — ответила Орви.

— И видишь, как хорошо, — обрадовался отец.

Слова отца послужили сигналом для Лулль. Она вскочила и принялась носить из кухни на стол блюда, чашки и тарелки с бутербродами. Наконец она поставила на стол початую бутылку. Отец Орви не увлекался спиртным, поэтому в их доме никто не спешил допивать остатки.

За первыми рюмками обсуждались темы, не сходившие в этом семействе с повестки дня в течение последних лет. Отец мечтал о привольной жизни пенсионера. Лулль смеялась над этим, не забывая подчеркнуть, что ей предстоит вкалывать еще много лет, прежде чем она дождется пенсии.

Лицо отца, красное от прожилок, становилось с каждым годом все более самодовольным. Он старательно выполнял обязанности механика, не ругался, как другие, с шоферами, которые, нервничая, подгоняли ремонт, — для Орви было не новостью, что перед ней сидит до конца честный и порядочный работяга. Затем отец заговорил о своей коллекции ключей — человек должен чем-то заполнять свободное время.

— Хобби, — заметил отец, — это такая работа, которая не зависит от плана, тебя никто не подгоняет.

Наконец отец добрался до всем известной истории военных лет. Лулль под каким-то предлогом выскользнула в кухню, Маркус и Орви еще раз выслушали, как отцу довелось конвоировать соседа, воевавшего на стороне противника и попавшего в плен.

— Каждый раз, — смеялся отец, — когда я встречаю его на улице, я говорю ему: «Послушай-ка, Эдуард, тебе не мешало бы поставить мне кружечку пива, ведь я мог бы прихлопнуть тебя, а вот не прихлопнул».

Маркус старательно приподнял уголки рта, его взгляд оставался пустым, а мысли витали где-то вдали. Появившаяся из кухни Лулль расхохоталась, схватила тарелку и снова исчезла.

— А Эдуард отвечает: дескать, черт с тобой, до гробовой доски придется тебя поить, ничего не попишешь. Эдуард божится, что за последние двадцать пять лет он уплатил по крайней мере за две бочки пива, которые прошли сквозь меня и утекли в море.

Отец поправил подтяжки — колыхавшийся от смеха живот сдвинул их с места.

Лулль заглянула в комнату, она знала, что настанет и ее черед. Маленькие милые слабости Лулль и отца раздражали сегодня Орви сильнее, чем обычно, кожа зудела от какого-то неудержимого нетерпения. Снова приходилось выслушивать рассказы Лулль о знаменитостях, с которыми она виделась, оформляя заказы в своем ателье. Лулль выуживала из закоулков своей великолепной памяти осевшие там впечатления и красочно описывала ту или иную личность. Она рьяно критиковала жен великих мира сего — у одной всегда был недовольный вид и одевалась она старомодно, другая слишком молода и заносчива, третья — почти старуха, а одевается ярко, как павлин, только и знает, что сорит деньгами.

Особое удовольствие доставляли Лулль разговоры о дорогих мехах. Соболя, смушки, нутрии и норки, золотисто-коричневый каракуль, чернобурки и голубые песцы — сказочный мир то и дело ложился на стол перед Лулль и исчезал, словно по приказанию злой бабы-яги, когда кончалась смена.

Лулль не уставала повторять, что она прекрасно владеет собой на столь ответственном посту. Не отводя взгляда от мехов, она готова в любую минуту поднять телефонную трубку. Ей мерещились наглые злодеи, которые стремятся напасть на нее и захватить сокровища. Лулль не раз представляла себе, как она смотрит бандитам в глаза; она не растеряется, если в жизни действительно произойдет что-нибудь подобное.

Орви от всей души желала, чтобы Лулль однажды повезло. Чтобы явился этот долгожданный Великий Вор, расшвырял оцепеневшую публику и оказался с глазу на глаз с мужественной Лулль. Тогда бы про Лулль написали в газетах, ее хвалили бы за хладнокровие и решительные действия. Ни для кого не было секретом, что еще больше, чем меха, Лулль любила славу. Правда, об этом она не решалась говорить открыто.

Путь к славе представлялся ей устланным мехами.

Орви не понимала, для чего Лулль жаждет известности. Орви было бы вовсе не по душе, если бы о ней много говорили, обсуждали каждый ее шаг, любое вылетевшее из ее уст слово.

Может быть, знаменитости, с которыми сталкивалась Лулль, вскружили ей голову. Или же Лулль хотелось, чтобы великие мира сего хоть раз отнеслись к ней как к равной. Иногда Лулль жаловалась, что они вечно спешат — отсчитают деньги на стол, распишутся на квитанции и исчезнут.

Орви пыталась понять, отчего Лулль так жаждет известности. Но если у тебя самой нет подобной жилки, то, как ни старайся, тебе не понять другого. Если бы Орви проворнее двигала кистью, то вскоре, может, и о ней заговорили бы как о передовике труда на торжественных собраниях. В наши дни славу заслужить не так уж и трудно, стоит лишь приложить чуть побольше усилий, и молва не заставит себя ждать.

Лулль никак не везло. Несколько раз она пыталась поближе познакомиться со знаменитостями, но те снова и снова исчезали за горизонтом.

Однако Орви не насмехалась над слабостью Лулль. Наоборот, она уважала людей, которые к чему-то стремятся. Оставалось лишь сожалеть, что у самой Орви не было за душой никаких страстей и порывов. Единственное, к чему она стремилась, — это свобода. Теперь она имеет ее. После окончания школы ей хотелось по возможности быстрее обрести независимость. Но прошло десять лет, пока ее желание исполнилось. Она свободна. Вот она сидит в милом беседующем кругу и прекрасно понимает, что они вновь хотят повернуть ее судьбу.

Отец, мачеха и бывший муж сплотились в единый фронт, а Орви одна против них, но в качестве кого — обвиняемой или судьи?

В последнее время Орви не обременяла себя никакими мыслями. Она жила ровно по часам. День катился за днем, один получше, другой похуже. Светило солнце, шел дождь, случался туман — Орви предпочитала сумерки. Снова они хотят вмешаться в ее жизнь, о господи, как им не терпится все переделать по-своему. Если руки не дотягиваются до всего мира, то они стремятся переделать по своему подобию ближних. В Библии сказано, что бог, создавая человека, взял за основу самого себя, а быть хоть маленьким божком хочется каждому. Может быть, они не отдают себе в этом отчета, просто следуют вполне естественному желанию подогнать и остальных под свою мерку. Ведь не зря же больше всего говорят о тех, кто не укладывается в привычные рамки. Необычное кажется чуждым, и, следовательно, оно достойно осуждения.

— Послушай, Орви, да ты понимаешь, в какую среду ты попала? — взяла наконец Лулль быка за рога.

Именно такого упрека и ожидала от нее Орви.

Орви опустила ноги на пол.

— А что, люди как люди, — попытался утихомирить свою жену отец.

— До чего ты так докатишься? — не могла успокоиться Лулль.

— Маркус был мне хорошим наставником, — серьезно ответила Орви.

Маркус метнул взгляд в сторону Орви.

Лицо Орви приняло непроницаемое выражение.

— Некоторые не образумятся до самой смерти, — вздохнула Лулль.

Орви хмыкнула, но вовсе не в ответ на слова мачехи. Она вспомнила, что и Лулль в свое время не терялась. Бог с ней, ведь отец был домоседом, где уж ему шагать в ногу с жизнерадостной Лулль, в которой энергия била ключом. Орви не ханжа, она не станет клеймить давнишние похождения Лулль тяжелым словом «измена». Но одну историю все же стоило вспомнить.

Когда-то давно Лулль пыталась удовлетворить свою жажду славы, не прибегая к помощи безжизненных мехов. Где-то она подцепила некоего поэта. У него было лицо грустного льва, он не имел ничего против того, чтобы Лулль вводила его в общество. А Лулль только и ждала случая, когда будет вечеринка и народу соберется побольше. Приятно идти рядом с человеком, у которого лицо как у льва, и сознавать, что все вокруг шепчут: смотрите-ка, этот поэт без ума от Лулль.

Все сошло бы как положено, не будь поэт со странностями. Он являлся на вечера в грубых башмаках и изрядно выпивал там. Из-за выпивки никто бы не стал возмущаться: друзья Лулль были далеко не трезвенниками, и, чтобы иметь от жизни полное удовольствие, они не брезговали ни «столичной», ни свиным окороком. Им не нравилось другое: захмелев, виршеплет пускался в пляс по надраенному паркету в грубых башмаках. Поскольку поклоннику Лулль от горячительных напитков становилось жарко, он, встав из-за стола, окидывал с себя пиджак и сорочку и выписывал кренделя в своей обычной анилиново-синей нательной рубахе. Лулль пыталась перевоспитать поэта, но хорошие манеры никак не приставали к знаменитости. Приглашения в гости поступали все реже, а по мере этого отпала и надобность в поэте. И тем не менее стихотворец запечатлел имя Лулль в истории литературы. По крайней мере сама она считала, что опус с посвящением «Л…» был предназначен именно ей.

Даже капелька славы была для души Лулль бальзамом.

— Что ж, сыграйте новую свадьбу, — усмехнулся отец, глядя поочередно то на Маркуса, то на Орви. — Пир нынче будет побогаче, ведь за десять лет жизнь стала лучше.

Отец, похоже, изрядно выпил, обычно он не был таким словоохотливым.

Лулль радостно засмеялась, будто это для нее кто-то приготовил фату и уже настроил инструменты, чтобы исполнить свадебный марш.

— Ты только посмотри, Орви, ведь он сейчас опустится на колени и станет просить твоей руки. В наши дни все мужчины стремятся избавиться от своих жен, а Маркус — редкое исключение, ты обязана его ценить.

У Орви зазвенело в ушах. Ей вдруг показалось, что она балансирует, едва сохраняя равновесие, на какой-то движущейся ленте. По обеим сторонам стоят близкие, громко смеются и протягивают руки. Орви была уверена, что стоит ей на кого-нибудь из них опереться, как шаткое основание исчезнет из-под ног и она упадет.

Маркус внимательно следил за Орви, которая сидела с мрачным видом, нахмурив брови. Орви была сыта по горло такими разговорами, она была готова в любую минуту вскочить и убежать.

Маркус заерзал и поднялся. Орви с благодарностью взглянула на своего бывшего мужа.

Маркус объяснил отцу и Лулль, что они собираются еще куда-то пойти. Поспешив выйти в прихожую, Орви не разобрала, что он там навыдумывал. Отец с сожалением развел руками, Лулль приподняла крышку кофейника, затем подошла к двери и через плечо Маркуса посмотрела на Орви.

— Мы очень беспокоимся за тебя и желаем тебе только добра, — сказала на прощание Лулль.

На пороге Орви почему-то обернулась и бросила:

— Я скоро снова навещу вас.

На самом же деле она не собиралась переступать порог этого дома в ближайшее время. Иной раз слова Орви не совпадали с намерениями. «Хочу в собственных глазах казаться более сложной», — подумала она и с каким-то необъяснимым вызовом схватила Маркуса под руку.

Так они и спустились с лестницы, и любой посторонний мог подумать, что это вполне дружная супружеская чета.

6

Над городом нависла свинцовая туча, снежная крупа била в лицо, сыпалась за воротник.

Холодный ветер подействовал на Маркуса живительно. Шаг его стал легче, а голос прозвучал бодро, когда он предложил:

— Махнем куда-нибудь!

— Ты пьян, — возразила Орви.

— Да что для такого здоровяка какая-то капля, — высокомерно заметил Маркус. У Лулль и отца он держался робко, теперь же стало проявляться его истинное лицо: горячительные напитки пробуждали в нем самоуверенность.

— Уж не думаешь ли ты повезти меня к Бритте и Алару? — настороженно спросила Орви.

— Нет, просто покатаемся, поговорим.

Орви не знала, что решить. День в самом разгаре, Предстоящие долгие часы пугали Орви своей пустотой. Убегать от Маркуса вроде бы не было причин — человека, ставшего чужим, не стоит бояться. Отчего бы не поболтать, может, что и прояснится задним числом, и тем легче будет окончательно забыть прошлое. Ничто не станет висеть над душой. Если не пожалела потратить на Маркуса целых десять лет, стоит ли сокрушаться из-за одного дня.

— Ладно, — нерешительно ответила Орви. — Приезжай за мной в общежитие часа через два. Мне хочется немного отдохнуть.

К тому времени Маркус окончательно протрезвеет.

Вернувшись в общежитие, Орви распростилась со всякой надеждой отдохнуть. В комнатах ревели приемники, из коридора доносился топот. В дверную щель просачивался букет кухонных ароматов. С лестницы доносился визг, а может быть, это просто кто-то звонко смеялся; где-то внизу играли на трубе.

Орви решила хотя бы прилечь: сказывалась усталость вчерашнего вечера и ночи, да и сегодняшний ранний подъем давал себя знать. Только Орви собралась разобрать постель, как раздался стук. В дверь заглянула Лаура. Разумеется, она искала Эбэ.

Обманувшись в своих надеждах, Лаура медленно затворила дверь. Орви не услышала ее удалявшихся шагов. Прежде чем уйти, Лаура, конечно, несколько минут постояла за дверью.

Орви терпеть не могла эту чудачку Лауру, которая боготворила Эбэ. Она была старше Эбэ всего лет на десять, но выглядела старушкой, настолько была худа и мала ростом. Эбэ командовала ею как хотела, покрикивала на нее, ворчала и капризничала, но рабскую привязанность Лауры ничто не могло поколебать. По приказанию Эбэ Лаура готова была расшибиться в лепешку, она ухаживала за нею, лелеяла, устраивала ее дела, закармливала — стоило только Эбэ подать знак. Требовательный голос Эбэ звучал для Лауры музыкой. Лаура относила ее обувь в починку, вместо нее ходила в прачечную, приносила наверх ее письма с вахтерского стола, мчалась на рынок, когда Эбэ изъявила желание поесть хороших соленых огурцов. Когда появлялась возможность что-нибудь сготовить или испечь для Эбэ, тихая Лаура превращалась в фурию, готовую наброситься на любого. В это священное мгновение никто не смел притрагиваться к ее сковородкам и кастрюлям; на плите шипели и клокотали всевозможные лакомые блюда, а любопытные стояли в дверях, вытянув шею и глотая слюну. Стоило Эбэ почувствовать себя не совсем здоровой — достаточно было пустякового насморка, — как Лаура была готова ночи напролет просиживать у постели своего кумира. Как-то Эбэ разошлась и приказала:

— Расскажи сказку!

Вид у Лауры стал совершенно несчастным. Ее морщинистое лицо задергалось, она не осмелилась признаться, что не знает на память ни одной сказки. Более виноватого, чем Лаура, было трудно себе представить. Но ревностная Лаура поспешила загладить свою вину. Она отправилась по магазинам и накупила необходимой литературы. Эбэ выздоровела, история со сказками забылась, и никто бы никогда не узнал, что у Лауры припасены на всякий случай книги, если бы к Малле как-то а воскресенье не приехала в гости дочка. Девочка училась в школе-интернате в другом городе, все очень обрадовались ей, а сияющая Лаура приволокла целую кипу детских книжек.

Рабыня требовала за свою преданность умеренную плату: ее божество должно было изредка разрешать ей посидеть рядом. Для Эбэ такие сеансы были мукой. Она жаловалась, что ее тошнит от восторженно-покорного взгляда Лауры. Хотя окончательно отвергнуть Лауру было трудно.

Эбэ не имела обыкновения давать Лауре отчет, с кем и куда она ходит. Иной раз поздним вечером, когда Эбэ долго не возвращалась, Лаура не находила себе места от беспокойства. Однажды Эбэ наткнулась на нее в два часа ночи на лестнице. Лаура никак не могла лечь спать, не убедившись, что Эбэ вернулась домой жива и здорова. Эбэ в тот раз страшно разозлилась и заорала на всю лестницу:

— Убирайся, шпионка несчастная, видеть не могу твою…

Что слишком, то слишком. Наутро Эбэ чувствовала себя весьма скверно, теперь пришел ее черед сокрушаться. Она никак не могла придумать, как ей попросить у Лауры прощения. Но все разрешилось проще, чем можно было предположить. Оказалось, что у Лауры день рождения. И Эбэ помчалась в город за подарком.

Лаура чуть с ума не сошла от радости. Она не уставала рассказывать всем встречным и поперечным в коридоре и на кухне, что Эбэ подарила ей целый букет цветов.

Лаура не скрывала своей давнишней мечты: ей хотелось жить в одной комнате с Эбэ. Позднее Малле, Сайма и Эбэ рассказали, какого труда им стоило сохранить пустующую койку до прихода в общежитие Орви. Они из кожи вон лезли перед старухой Эрле, дарили ей подарки и упрашивали не поднимать шума из-за незанятой кровати. А Лауре они наврали, что место, освободившееся после их бывшей соседки, вышедшей замуж, уже отдано новой жилице, которая задерживается только потому, что в данный момент отдыхает в санатории.

Малле, Сайма и Эбэ в паническом ужасе умчались бы на край света, если бы Лаура переселилась в их комнату. Соседки по комнате неплохо уживались друг с другом. Это гарантировало каждой из них относительную свободу, и нельзя было допустить, чтобы Лаура ее отняла.

Ссоры в общежитии были нередки. В некоторых комнатах жильцы находились между собой в смертельной вражде. Случалось, они неделями не перекинутся добрым словом. Попробуй-ка в таком случае кого-нибудь привести или просто почувствовать себя привольно! А в комнате, где жила Орви, она ни разу не слышала ругани, никто ни на кого не кляузничал и вообще не рыл никому ямы. У всех у них были схожие взгляды и общие интересы, они были одного возраста и понимали друг друга с полуслова.

Думая о Лауре, Орви оперлась о спинку стула, она вдруг почувствовала, что ее пальцы коснулись бахромы шали. Хотелось лечь, Орви потянулась и прошлась взад-вперед по комнате. Она взяла с Сайминой кровати подушечки, которые с помощью резинки надевались на уши. Эти «наушники» Сайма как-то, рассердившись, придумала сама.

Раздражающие звуки и шум моментально исчезли за ватной стеной.

У Саймы был самый долгий стаж жизни в общежитии. Она никогда и не жила дома. Дом малютки, детский дом, общежитие ремесленного училища, общежитие строителей.

Можно было бы подумать, что из всех четырех она наиболее закаленный человек. Но именно Сайма была крайне чувствительна к шуму. Временами Орви и Сайма иронизировали, что одна из них хромает на нос, а другая на уши. Сайма работала на кране, она жаловалась, что весь этот скрип, скрежет, грохот и треск пронизывают ее до мозга костей. Иногда, вернувшись после долгого рабочего дня домой, Сайма валилась в постель, закидывала ноги на спинку кровати и тихо стонала — она говорила, что от шума у нее ломит ноги.

Орви легла и натянула уголок одеяла на колени. Как хорошо, подумала она, что после недавней зарплаты Сайма, рыская по магазинам, раздобыла ей платье из немнущейся ткани. Орви протянула руку и стала мять ткань двумя пальцами — она приятно заскрипела. Досаждали только электрические заряды, возникавшие в ней. Когда она стягивала с себя платье, оно потрескивало так, что становилось страшно. Как-то вечером, когда Орви стала раздеваться, женщины потушили свет. Они утверждали, что Орви полыхает от страсти, они видели своими глазами крошечные голубые молнии.

Орви широко раскрытыми глазами уставилась в потолок. Вдруг ей стало ужасно жаль своих соседок по комнате: подумать только, ведь Сайма даже не знала, кто ее мать. Орви вздохнула. Да и у нее дела не многим лучше, хотя она и может считать, что вместе с Лулль у нее было целых три матери. До сих пор Орви не удавалось выяснить свое настоящее происхождение. Там, во мраке прошедших лет, все запутано и перемешано, по-видимому, уже поздно выяснять истину. Орви родилась после того, как отец ушел на фронт. Нет смысла спрашивать его об этом.

Из раннего детства Орви запомнился один-единственный зимний день. Мама сидела под окном и вязала белую шаль.

Проворно двигались спицы. Орви топала вокруг матери, ее пухлые ладошки то и дело похлопывали мать по коленям. Нетерпеливому ребенку хотелось скорее намотать шаль себе на шею. Шаль спадала из-под спиц на колени матери, вот она уже дошла до подола платья и наконец до икр. Орви не могла дождаться, нетерпение сжигало ее. Рот скривился, она заплакала. Орви спрятала лицо в конец шали, а шаль пахла каким-то незнакомым зверем. Котенок пытался развеять грусть Орви. Большой белый клубок бесшумно катался по полу, а Орви с котенком ловили его. Орви с топотом кидалась за клубком, наступала очередь котенка — он цеплялся когтями за нитки и скользил по полу, когда мама подтягивала клубок к себе.

Белая шаль вскоре дошла до маминых пяток.

А она все вязала и вязала. Казалось, этому не будет конца. За окном сияло голубое небо. Орви судорожно вцепилась в конец шали и заревела. Мама все еще продолжала вязать, хотя в эту шаль можно было уже завернуться целиком с руками, шеей и головой.

Мама связала последний ряд.

Но Орви все еще не получила шали, мама принялась крючком привязывать к шали бахрому. Орви запустила пальцы в бахрому, котенок расчесывал бахрому когтями.

Мир Орви ограничивался белой шалью и котенком. В тот ясный зимний день она еще ничего не знала о войне. То, что иногда по вечерам где-то завывало и они с мамой, собрав вещи, спускались в подвал, казалось вполне обычным. Сколько Орви себя помнила, по вечерам на окна опускали непроницаемые шторы, и ребенка нисколько не интересовало, что происходит по ту сторону черной бумаги.

Было совсем тихо, когда мама привязывала к шали бахрому. Синело небо, за окном переливалась сосулька.

Орви ерзала в ожидании. Вот и готова бахрома. Мама поманила ее рукой. Орви нерешительно подошла. На маминых коленях лежал пушистый белый сугроб. Котенок в предчувствии важного события поднялся, потягиваясь, выгнул спинку и крадучись прошелся по комнате. Сел, сложил аккуратно лапки и посмотрел на маму. Мама подбросила на руках легкую шаль, шаль парила в заполненной голубым светом комнате. Затем мама медленно обернула шаль вокруг Орви. Один раз, второй, третий — длинные концы повисли спереди и сзади. Бахрома щекотала коленки.

Мама слегка оттолкнула Орви от себя и посмотрела на нее, склонив голову набок. Затем снова притянула девочку к себе и поцеловала ее в щеку.

Высвободившись из рук матери, девочка вышла на середину комнаты, взялась руками за подол платья и закружилась. Концы шали поднялись в воздух, завертелся волчком котенок, пытавшийся поймать бахрому. Орви закружилась быстрее, бахрома поднялась еще выше. Котенок подпрыгнул вверх, но его коготки до бахромы не дотянулись.

Сумерки поднялись с земли к небу, наступила ночь, и сон белой шалью окутывал ее все плотнее и плотнее.

Мама подняла Орви с постели, натянула ей на ноги валенки и надела пальто. Белую шаль замотала вокруг шеи. Руки ее двигались быстро, и Орви показалось, что шаль затянута слишком туго.

В подвале Орви снова заснула на том самом чурбане, куда ее посадили. Сон обил чем-то мягким доски за ее спиной. Орви накинула шаль на сказочного пятнистого оленя. Они неслись наперегонки по зеленой поляне неподалеку от источника. Вода с шумом и стоном вытекала из земли. Орви хотелось покинуть поляну, но олень не слушался ее. Не могла же она уйти одна и бросить белую шаль.

Олень пропал. Что-то затрещало и заскрипело. Зеленая поляна заколебалась и ускользнула вдаль.

Орви открыла глаза. Она дотронулась до Сайминых наушников, они были на месте.

Орви прикоснулась к шее, белой шали не было.

Она посмотрела на дверь, которая почему-то дергалась.

Очнувшись, Орви вскочила и открыла дверь.

На пороге стоял Маркус. Он с удивлением уставился на Орви. Орви наконец догадалась снять с ушей подушечки.

7

Странно было вновь опуститься на переднее сиденье красного БМВ. В последний раз Орви сидела в этой машине, когда они с Маркусом ездили разводиться. Все-таки здорово получилось: они подкатили к загсу и бок о бок поднялись по лестнице. Орви, как всегда, спросила, запер ли Маркус машину. И тут же поняла неуместность своего вопроса. Однако Маркус не рассмеялся, он кивнул ей в ответ, как обычно. Дело разрешилось без заминки, вскоре они спускались по этой же лестнице, теперь уже два чужих человека. Орви остановилась на тротуаре, Маркус — хвост трубой — промчался мимо нее прямо к машине. Он был настолько зол, что даже не удостоил ее взглядом и не попрощался. До последней минуты он еще верил, что Орви просто валяет дурака с этим разводом. Но упрашивать он не стал, временами он впадал в такое бешенство, что у него темнело в глазах и он лишался дара речи. Впрочем, Орви и не ждала, что Маркус при расставании поцелует ей руку и пробормочет избитые фразы из сентиментальных песенок. Что-то, однако, не было доведено до конца.

Орви растерянно стояла на тротуаре, от волнения ее бил озноб. Разумеется, Маркус прямым ходом понесся домой и завалился в постель. Если уж что-то вконец рушилось, то первым делом следовало выспаться. После сна все представляется в новом свете — такова была первейшая заповедь Паулы.

Красный БМВ Маркус приобрел задолго до знакомства с Орви. Этот древний драндулет не развалился до сих пор лишь благодаря стараниям Маркуса. Орви не раз приходилось выслушивать бесконечные разговоры об автомобилях. Она знала, что внутренности этих «барских обносков» неоднократно обновлялись. Сам остов постоянно разваливался. Лучшие сварщики без конца латали БМВ, и каждый раз Маркус до самозабвения зачищал и шпаклевал места швов перед тем, как нанести на машину очередной слой красной краски. Правда, в последнее время машина была явно в загоне. На арматурном щитке красовалась только одна кнопка цвета слоновой кости, а во время дождя дворники приходилось поворачивать руками. Забот и хлопот с этой развалюхой было предостаточно. В свое время Маркусу пришлось изрядно повоевать с жильцами, прежде чем он добился их согласия на постройку в углу двора гаража. Маркус без конца имел какие-то дела с мастерами самых разнообразных мастей, раздобывал всевозможные гайки и прочие железяки, во многом ему помогал отец Орви.

Прежде Орви не задумывалась над тем, что именно этот красный БМВ и свел их. Упрямый случай сваливается на человека неожиданно и подчиняет себе его жизнь. В те дни, когда Орви только что окончила среднюю школу, Маркус делал капитальный ремонт своей машине. Кто-то посоветовал ему обратиться к отцу Орви, и Маркус стал наведываться к ним в дом.

Как в тумане, Орви представилось довольное отцовское лицо, когда он хвалил точность и основательность Маркуса. Отец обожал автофанатиков, собиравших свои машины почти из ничего. Вероятно, Маркус с его машиной растрогал отца еще и тем, что вернул ему как бы кусочек молодости. Восторгам отца не было предела, когда отремонтированный драндулет был наконец выкрашен в красный цвет и отполирован до блеска. Возвращенный к жизни БМВ казался отцу равноценным довоенным диковинкам той же марки, которых в городе знали наперечет, как и знаменитых людей.

В то время, когда БМВ находился в капитальном ремонте, когда его приводили в порядок и наващивали, Орви не обращала на Маркуса никакого внимания. Ее чувства принадлежали Реди.

В течение долгих вечеров в начале лета перед домом заводили БМВ. Мотор чихал и кашлял, едкий чад поднимался над крышей. Вокруг машины сновали отец и Маркус, прислушивались, что-то подкручивали и время от времени обменивались понимающими взглядами.

Затем Маркус на некоторое время исчез. Однажды вечером в воротах остановился красный блестящий БМВ, за рулем которого сидел солидный мужчина в белой рубашке и нажимал на гудок.

Все отправились обновлять машину. Отец позвал с собой и дочку. Но у дочки в тот день было неважное настроение. Она отнекивалась и воротила нос. Она не имела бы ничего против поездки, если бы можно было взять с собой Реди, но об этом не могло быть и речи. Лулль уже некоторое время досаждала Орви своими разговорами о Реди. Теперь представлялась неплохая возможность испортить ее приподнятое настроение, подогретое предстоящей поездкой.

В конце концов Орви все-таки уселась рядом с Маркусом. Маркус дружелюбно улыбнулся, ведь капризные дети так забавны. Орви была мрачнее тучи, она ерзала на сиденье так, что сбилось клетчатое покрывало. Орви и сейчас сидела на том же самом покрывале, только теперь оно пообтерлось и поблекло.

Маркус лихо крутил руль, потихоньку что-то насвистывал себе под нос, и ветер раздувал на груди пузырем его белую рубашку. В тот парадный выезд на Маркусе был красный галстук, завязанный несколько свободнее, чем обычно. Орви уже не помнила, куда они мчались в тот раз, может быть, они кружили просто так, а может быть, выехали по шоссе за город. Орви молчала, словно воды в рот набрав, зато Лулль болтала без умолку. Когда Орви обернулась, ее взгляд задержался на руках Маркуса. Затем она еще несколько раз взглянула в сторону руля. На загорелом запястье Маркуса сияли золотые часы с золотым браслетом. Орви обозвала себя сорокой, но тем не менее ее взгляд то и дело устремлялся в сторону сиявшего золотого браслета.

Вечером Лулль и отец делились впечатлениями. Отец говорил больше о машине, Лулль — о Маркусе. Оба пришли к единому мнению, что Маркус великолепен и что он потратил на ремонт кучу денег. Их разговор закончился словами Лулль:

— У Маркуса золотые руки.

Крупа била в ветровое стекло. Теперь у Орви не было никакого желания смотреть на запястье Маркуса, она наклонилась вперед и смотрела, как по асфальту перекатываются градины. Молчание Маркуса раздражало Орви. «Везет меня, будто какой-то груз», — подумала Орви. Ну что же, и ее никто за язык не тянет, ей незачем начинать разговор первой.

В тот раз, более десяти лет назад, когда отец с улыбкой поглаживал машину Маркуса, делая вид, будто проверяет гладкость поверхности, он рассказал историю о точно такой же машине.

Какой-то человек продал полученный в наследство дом и купил себе красный блестящий автомобиль с откидным верхом.

У владельца машины оставалось денег ровно столько, чтобы купить себе белые лайковые перчатки, цилиндр и смокинг. Каждое утро ему доставляли из цветочного магазина белую хризантему. Он прикреплял цветок к петлице. Целыми днями этот человек разъезжал по городу в своем красном автомобиле, одетый как для торжественного приема. Было чем любоваться. Вскоре он посватался к ослепительно красивой блондинке, затем они уже вдвоем носились целыми днями в красном автомобиле. Эта пара казалась такой совершенной, что даже злые языки замолкали, и все смотрели им вслед с немым восхищением.

Затем настали смутные времена, прошла война, красный автомобиль с красивой парой канул в забвенье.

В те дни, когда Маркус наводил на свою машину последний лоск, отец услышал от кого-то о дальнейшей судьбе нашумевшего в свое время автомобиля. Мужчина, носивший в петлице белую хризантему, перед самой войной разобрал свою машину на части. Даже самая крошечная гайка была смазана и завернута отдельно. Затем этот человек выкопал у себя в саду преогромную яму и захоронил до лучших времен свое сокровище.

Отцу Орви стало откуда-то известно, что машина до сих пор ждет в своей могиле лучших времен. А на месте захоронения беснуется злющий цепной пес.

Эта история тогда сильно всех рассмешила.

Теперь же, представив себе человека с белой хризантемой за рулем красного автомобиля, Орви почувствовала сострадание. Мог ли предвидеть тот человек, что когда-нибудь, много лет спустя, он, разбуженный лаем собаки, вылезет из постели, босиком прошлепает к окну, отогнет занавеску и с подозрением выглянет во двор. И ни разу ни один диктор не сообщит: внимание, граждане, настали лучшие времена!

— Орви, — пробормотал Маркус. — Я не понимаю, почему у нас так все получилось.

— Значит, оба виноваты, — примирительно ответила Орви.

— Я надоел тебе, — настаивал Маркус.

— Скорее, я сама себе надоела, — сказала Орви.

— Не увиливай.

— Ты вымуштровал меня, я стала равнодушной.

— Ты теперь независима, — поддел ее Маркус. — А на самом деле живешь в компании и подлаживаешься под нее.

— По крайней мере никто не давит на меня, — раздраженно произнесла Орви.

— Чего тебе не хватало? — допытывался Маркус.

— Вроде ничего, была сыта, и постель была теплая.

— Не издевайся. Разве я не был хорошим и порядочным мужем?

— Не спорю, был и хорошим, и порядочным.

— Люди стали такими беспокойными, все куда-то стремятся, ищут неизвестно чего.

— Как и ты. Ходишь за мной следом, а на самом лица нет.

— Ты права. Куда мы опять несемся? Зачем?

Маркус резким движением руки выключил мотор и подрулил к обочине.

Снежная крупка била по крыше автомобиля.

— Давай объяснимся до конца, — предложил Маркус.

— Ясность — враг чувства, — выпалила Орви.

— Может быть. Так попытаемся хотя бы понять друг друга.

— Любой человек каждый день ищет понимания. Лишь после смерти, когда засыпят могилу и положат на нее венки, скажут: только теперь мы поняли, что он значил для нас.

Красный БМВ остановился надолго.

Они давно уже свернули с большого шоссе и теперь стояли в каком-то незнакомом месте. Поблизости не было видно ни одного указателя. Может быть, именно эта пустынная местность вызывала в них какое-то обманчивое чувство близости. Во всяком случае, они подробно говорили о том, что не раз обсуждалось и прежде, но что теперь, после развода, приобрело новый оттенок. Они откровенно выкладывали друг другу и такие вещи, о которых раньше не решались и заикнуться. По закону чужие, они не стремились что-то утаивать друг от друга.

Лишь изредка мимо красного БМВ проезжала случайная машина, спешившая субботним вечером в город. Никто не обращал на машину Маркуса внимания. БМВ стоял на обочине, как брошенная рухлядь. Когда рабочая скотина, достигшая старости, долго стоит на одном месте, ноги у нее слабеют и подгибаются, у старых же автомобилей нарушается развал колес.

Красный БМВ тоже держался поближе к земле — заржавевшее днище подпирали пожухлые стебли.

Царила полная тишина. Изредка с карканьем пролетали вороны, но их ничто не влекло опуститься на землю в этом месте. Вокруг не возвышалось ни одного большого дерева. Слева от дороги темнело поле; в ямки набивалась снежная крупа, зима постепенно готовила себе берлогу. Справа росли можжевельники, перед ними лежали выкорчеванные трактором глыбы валунов. Но каменный курган был лишен природной красоты. Каждый валун казался умершим неожиданно в тот момент, когда его гладкая спина валилась на землю, а скрытые до того в земле углы впивались в небо.

Снежная крупка собиралась на окнах машины. Во всех трещинах и вмятинах, с которых ржавчина съела когда-то такую блестящую красную краску, появились белые полоски. Но старик БМВ все же укрывал от ветра и был крышей для тех двоих, что сидели в машине и разговаривали. Ведь в конце концов не так важно, где говорить, главное, что имеется такое желание.

8

В родительской квартире у Реди была своя каморка. Это помещение, предназначавшееся когда-то для прислуги, примыкало к ванной, и в этом заключался самый большой недостаток резиденции Реди. Одна из труб годами протекала, и стена над диваном в нескольких местах покрылась плесенью. Жизнерадостного юношу это не особенно смущало. К пятнам, менявшим свое местоположение и очертания, он относился, как к живым существам, за которыми было интересно наблюдать. Временами плесень принимала контуры леса или озера, иной раз казалось, будто на камне сидит рыболов, или же на стене возникал портрет Орви, только сама Орви этого не замечала.

Сбою тесную комнатушку Реди превратил в уютное жилище. Раньше, когда квартиры строились с комнатами для прислуги, все эти клетушки, без исключения, имели маленькие окошки под самым потолком, как в кладовых. Ведь для того, чтобы спать, света не требовалось. Но Реди пораскинул мозгами и одержал победу над вечным полумраком. Он установил за окном систему зеркал, которые направляли свет в комнату. Несколько зеркал он пристроил в самой комнате, чтобы они рассеивали лучи. В солнечные дни комната Реди прямо-таки сверкала. Свет струился со всех сторон, раздвигались стены, казалось, будто Реди удалось подвесить к потолку множество маленьких солнц.

Родители Реди не докучали сыну излишним надзором и опекой. Они не интересовались, кто приходит к Реди, о чем говорят или что делают в его комнате. Поэтому одноклассники любили бывать у него. Орви также была здесь частым гостем. Отношения Реди с родителями основывались на взаимном уважении и равноправии. Когда Реди, закончив школу, объявил им: я женюсь на Орви, родители отнеслись к этому известию без паники. Одноклассники давно уже привыкли к его искренности и непосредственности. На последнем уроке классная руководительница поинтересовалась их планами на будущее. Когда очередь дошла до Реди, он встал и заявил:

— Прежде всего мы с Орви поженимся, а затем будем подавать в институт. Я собираюсь в архитектурный, а Орви пока еще точно не решила. Но мы об этом сообща подумаем.

Никто в классе не захихикал. Учительница сосредоточенно протерла очки, ничем иным не отреагировав на слова Реди. Орви же была готова провалиться сквозь парту, сквозь пол, сквозь перекрытие, чтобы навеки исчезнуть в каком-нибудь темном закутке подвала.

Потом Орви сердито отчитала Реди, но юноша заявил, что притворство и ложный стыд только осложняют человеческие взаимоотношения.

Реди строил далеко идущие планы. Он подробно описывал, как они с Орви станут жить в его комнатушке. Реди собирался выставить старый диван, а на его место встроить две койки. Нижняя предназначалась Орви. Напротив этих своеобразных нар должен был, по его идее, стоять длинный узкий стол и с каждого его конца — по стулу. Это сойдет за кабинет, где можно будет заниматься и чертить. Поскольку вся семья Реди питалась на кухне, то он не сомневался, что там найдется уголок и для Орви.

— Много ли тебе надо места, ты у меня такая малышка, — добавил он с нежностью.

Орви теряла дар речи от таких планов.

Как-то перед очередным экзаменом в комнате Реди собралось почти полкласса. И вдруг Реди во всеуслышание заявил:

— Пусть моя любимая сядет рядом со мной.

Одноклассницы уставились на Реди, как на божество. Заметив их восхищенные взгляды, Реди сказал:

— Не правда ли, из нас с Орви выйдет идеальная пара? Как мои мать с отцом.

Орви не могла привыкнуть к прямолинейности Реди. Она опасалась, что за спиной над ними смеются. И, может быть, поэтому она считала, что будет вернее, если то, что касается только двоих, не станет достоянием чужих глаз и слуха. А Реди взял и все выболтал, и теперь их тайна оказалась предметом всеобщего обсуждения.

Однако чувство неловкости в таком возрасте быстро улетучивается, и Орви снова и снова восхищалась Реди. Несмотря на досадные моменты, искренность юноши покоряла Орви — до чего же хорошо с таким человеком обо всем говорить.

Теперь же Орви считает, что ясность — враг чувств.

В то лето день рождения Орви выпал на неудачный день — как раз накануне последнего экзамена. Все зубрили, нервничали, и устроить даже самую скромную вечеринку представлялось немыслимым. Ничего не поделаешь, хотя Орви и очень любила праздновать как свои, так и чужие дни рождения.

Утром Орви проснулась в скверном настроении. Впереди — длинный скучный день, сиди за книгами до одурения. Ей уже наперед стало тоскливо. Она валялась в постели, ворочалась с боку на бок и от нечего делать строила планы на будущее. Как только она представила, что сразу после экзаменов снова придется засесть за книги, ей стало тошно. То ли дело жить привольно и самостоятельно. Руки у нее есть — можно и работать пойти. А тут ни за что ни про что вкалывай еще столько лет.

Орви вылезла из постели, проковыляла из комнаты в комнату и на обеденном столе обнаружила записку, нацарапанную рукой Лулль: «Поздравляем! Торт будет вечером».

С Реди можно будет обо всем договориться, далась же ему эта затея тянуть Орви в институт. Орви до тех пор расчесывала свои длинные светлые волосы, пока они не наэлектризовались и не встали дыбом. Настроение поднялось. Тихонько напевая, Орви прошла в кухню и достала еду. Она жевала так медленно, как только могла: когда человек наполняет желудок, он может не заниматься зубрежкой.

Услышав звонок, Орви оживилась и побежала открывать, но, увы, за дверью никого не было. Она уже собралась захлопнуть дверь, как вдруг заметила на коврике подарок.

Там стояло плетеное лукошко, до краев наполненное огненно-красной земляникой. К ручке был прикреплен венок из одуванчиков.

Орви отнесла лукошко в комнату и, затаив дыхание, уставилась на него как на чудо.

В лукошке не было ни записочки, ни открытки. Но Орви не сомневалась, что это дело рук Реди.

Орви бережно поставила лукошко на обеденный стол и застыла в благоговении, как перед алтарем.

Орви до сих пор не понимает, почему, глядя на лукошко, она расплакалась. Может быть, где-то в подсознании возникла смутная догадка: что-то очень важное и значительное в жизни пройдет мимо нее. Орви всхлипывала, ей хотелось что-то сделать, немедленно стать лучше, но как? Орви схватила ножницы, собираясь остричь волосы, но рука остановилась прежде, чем дурацкая идея была приведена в исполнение. Что это даст ей! Где взять бескорыстие, готовность пожертвовать собой, все то, что облагораживает душу человека? Не стоит увлекаться высокими понятиями — Орви прекрасно сознавала, что уж она-то была бы неспособна придумать и сделать такой подарок. Даже для Реди.

К вечеру одуванчики завяли. Орви, забыв свои дневные печали, с удовольствием уплетала розы из крема.

Реди сдал экзамены блестяще, остальные тоже выкарабкались, а затем веселой гурьбой все собрались в школьном дворе.

Настроение было отличное, они шутили, толкались, а Реди обхватил Орви и закружил ее.

Орви вырвалась, ей казалось, что из всех окон школы за нею следят сотни глаз. Однако хмурый вид Орви ничуть не омрачил настроение Реди.

— Ты не представляешь, Орви, как ты меня выручила. Когда я шел отвечать, я думал о тебе, и слова полились как будто сами собой!

Реди говорил так громко, что всем было слышно.

Орви вспыхнула.

Самое язвительное существо из их класса, злюка Эва, подколола Орви:

— Реди — очень милый ребенок. Ему бы деревянную лошадку и коротенькие штанишки!

После слов злюки Эвы Орви взглянула на Реди по-новому. Мальчишка, как есть мальчишка. Угловатый, непоседливый, посреди серьезного разговора может без причины расхохотаться; найдет на него настроение — закружится на одной ноге, гоняет камушки на улице, хоть давай ему в руки обруч с палочкой. Румяные щеки, рот маленький, пунцовый, мягкий подбородок, даже вьющийся чуб Реди стали вдруг раздражать Орви.

Когда они с Реди плелись к дому, Орви не выдержала.

— Какой ты все-таки ребенок, — сказала она с вызовом. Реди заразительно рассмеялся, ему и в голову не пришло, что за словами Орви кроется глубокая досада. Как будто специально, чтобы поддразнить Орви, он положил портфель себе на голову и запрыгал, как пацан.

— Подрасту, подрасту, стану дрях-лым ста-ри-ком! — напевал он в такт прыжкам.

Орви даже теперь, задним числом, чуть не рассмеялась, представив себе, как Реди на экране телевизора вдруг отрывается от пола, скачет среди макетов и выкрикивает: «Стану дрях-лым ста-ри-ком!»

В тот раз, возвращаясь из школы, Реди, вдосталь напрыгавшись, взял Орви под руку, вздохнул, причем никакие заботы не омрачили его лица, и сказал:

— Когда-нибудь мы оба с тобой будем стариками, самыми настоящими стариками. Ты седая, и я седой. И будет у нас десять детей и пятьдесят внуков. А мы будем без конца ворчать и брюзжать, что молодежь нынче никуда не годится. Для виду мы состроим мрачную мину, но на самом деле будем думать: пусть уж эти проказники бесятся сколько им влезет, это же так весело. Но мы не перестанем охать и ахать и все будем говорить: «А вот в наше время…» А потом, когда мы наохаемся для приличия, я скажу тебе самую важную новость: «Орви, я люблю тебя!»

Сказав это, Реди остановился, отшвырнул портфель к забору, зажал лицо Орви в своих ладонях и громко поцеловал ее прямо в губы.

Какая-то полуслепая старуха палкой ткнула Реди в ногу.

Они стояли посреди тротуара.

9

Маркус был совсем юнцом, когда впервые узнал Сулли поближе. Он был почти еще в том возрасте, когда его ровесники разоряли птичьи гнезда, и потому частые намеки деревенских парней в адрес Сулли, как правило, проскальзывали мимо его ушей. Если же имя Сулли временами приходило парню на ум, то, вероятно, лишь потому, что его притягивали те таинственные, неопределенные и странные слухи, которые окружали имя девушки.

Как-то субботним вечером, это было давно, Маркус прервал еду, швырнул кусок хлеба в ведро для свиньи, вылил из стакана остатки молока коту, насухо вытер жирный нож, сложил его и сунул в карман. Достав из-под кровати сапоги, соскоблил с них на крыльце грязь и, не вымыв ног, обулся (дорога все равно пыльная, можно будет ополоснуть ноги в речке). Покончив с этим, он заявил матери:

— Я пошел на танцы.

Маркус танцевать не умел, но вечеринку устраивали на гумне соседнего хутора, электричества там не было, да и кто станет пристально следить за тем, кто как передвигает ноги по выщербленному земляному полу.

Сулли тоже явилась на танцульку.

Будучи старше Маркуса на четыре года, Сулли была очень женственной. Высокая грудь, тонкая талия, покатые плечи и иссиня-черные волосы, о которых на деревне ходили разные слухи, упоминали даже такую ужасную вещь, как краска для волос. Зато никто не сомневался в неподдельности ее глаз. На деревне все до последнего пса знали, что уж фокусников-то тут не водилось. На деревне известно, что уж глаза-то подделать у нас никто не сумеет. Маркус только раз заглянул в огромные бездонные глаза Сулли и почувствовал, что он окончательно потерял голову. Если же человек потерял голову, то ему нет никакого смысла считаться с мнением других. Маркус разошелся вовсю, танец за танцем он заключал Сулли в объятья и водил ее по утрамбованному полу гумна. Маркус танцевал старательно, будто выполнял тяжелую работу, а работу он не привык бросать на половине. Время было серьезное, парнишка оставался на хуторе за взрослого мужчину. В те дни как раз шло создание колхозов, и Паула хотела спасти все, что было возможно. Чуть ли не через день под вечер запрягали лошадь, они с Паулой переносили в телегу добро, и Маркус отправлялся в поселок. Не счесть, сколько ночей пришлось трястись парню в телеге в обществе свиных окороков, бараньих туш, зарезанных кур, кадушек с маслом или мешков с шерстью. На Маркуса можно было положиться, он не дрейфил, проезжая даже через темный лес, а к рассвету всегда добирался до поселка и останавливал лошадь у дома дяди. Пока дядя, накинув на плечи поношенное пальто, из-под которого выглядывали кальсоны, спускался с лестницы, Маркус дымил самосадом.

Маркус никакой работы не чурался, он зажал в своих объятиях Сулли и отплясывал подряд все польки, вальсы, танго.

Просто удивительно, что Сулли, не обиженная вниманием первых парней на деревне, так терпеливо сносила медвежью пляску Маркуса. Даже более, когда ее глаза попадали в свет подвешенного к деревянной лестнице фонаря, на Маркуса сыпались сладостно-мучительные искры.

В одном из углов гумна не прекращался смех, им что-то кричали, но Маркусу было не до того, чтобы обращать внимание на всякие пустяки. Он крепко обнимал загадочную Сулли, чье имя звучало, как шепот. Впервые появившись на танцульках, парень не мог поверить в такой успех.

Когда пиво, подносимое музыканту, сделало свое дело и гармонь начала перевирать мелодии, а гармонист затянул сальные песни, Маркус пресытился праздником. Сулли также. Они вместе покинули гумно. В голове у Маркуса все еще шумело от танцев, и прохладный ночной воздух подействовал на него, как ушат холодной воды. Еще минуту назад он крепко обнимал Сулли, а теперь держался от нее на почтительном расстоянии и шел рядом с ней как будто против воли. Маркус сопел, волочил ноги, и ему было страшно неловко, что он не знает, о чем говорить с Сулли. Сулли жила на самом дальнем хуторе, делать было нечего, пришлось провожать ее. Ни один настоящий мужчина не допустит, чтобы девушка ночью дрожала в одиночестве от страха.

За весь долгий путь Маркус только раз раскрыл рот, сказав:

— Надо же, роса еще не пала.

Но дом Сулли был не за горами. Хотя идти пришлось немало, в конце концов они все же добрались до затихшего двора. К удивлению Маркуса, пес ни разу не тявкнул, несмотря на то, что к дому в темноте подошел чужой человек.

Сулли прислонилась к лестнице, ведущей на сеновал. Она подняла руку и почему-то провела ладонью по небритой щеке Маркуса. Странно, ладонь ее была такой мягкой, будто она не трудилась изо дня в день на хуторе наравне со всеми женщинами. По спине Маркуса прокатилась жаркая волна. Сулли тихо смеялась, Маркус готов был обнять ее. Сулли начала подниматься вверх по лестнице.

Маркуса вновь одолело смущение. У лаза на сеновал Сулли обернулась и спросила с нескрываемым удивлением:

— Ты что, и не собираешься наверх?

Когда Маркус с дрожью в коленях взбирался вверх по лестнице, черный проем сеновала раскачивался перед его глазами, как маятник, вправо и влево.

До первых петухов Маркус потихоньку спустился с сеновала. Он не пошел через двор и не воспользовался воротами; здесь же у конюшни он перемахнул через изгородь, решив пойти домой напрямик через лес.

Вдруг со всех сторон раздался треск и топот, словно сюда со всего уезда собрались медведи. В следующее мгновение Маркус лежал на земле, его жестоко избивали. Парень зажмурился, втянув голову в плечи и принялся изо всех сил отбиваться ногами, никаким другим способом он не мог защищаться.

Затем Маркуса поволокли по земле, хворост и сучья царапали и без того горящую от боли спину. У Маркуса не было сил кричать. Его упрямство осталось несломленным, и просить пощады он не стал. Избитого парня швырнули на какую-то кочку. Уставшие преследователи еще попинали его ногами, изрыгая такие мерзкие ругательства, что у Маркуса уши вяли, и скрылись, проклиная его.

Оглушенный Маркус лежал на земле. Все тело разламывалось от боли, но, несмотря на это, мысли Маркуса вновь и вновь возвращались к самой большой неожиданности этой ночи. У Сулли под платьем ничего не было, никакой другой одежки.

Что-то вдруг невыносимо защипало тело Маркуса. Только теперь до парня дошло, что его швырнули в муравейник. Встать не хватило сил, и Маркус скатился с кочки на землю. Он оперся рукой о пень и поднялся на колени. С трудом парень отполз от взбудораженного муравейника. К счастью, на пути повстречалась сырая ложбина. Маркус пригоршнями вырывал мох и прикладывал успокоительно-прохладные комья к лицу, шее, рукам и ногам.

Добравшись к рассвету до дому, Маркус увидел сидевшую на крыльце Паулу, в руках она сжимала хворостину. Лошадь ждала у колодца, телега была нагружена. Маркус вздохнул и уставился в землю. Он стоял перед оторопевшей матерью, как тысяча и одно несчастье. Паула сжалилась и отбросила хворостину. Маркус с большей охотой согласился бы вытерпеть несколько ударов, чем разгружать телегу и перетаскивать приготовленное добро обратно в амбар. Когда Маркус напоследок стал распрягать лошадь, он едва держался на ногах.

Солнце стояло уже высоко, когда он смог улечься в постель. До того как провалиться в свинцовый сон, Маркус еще раз подумал о Сулли.

Вскоре после этой знаменательной ночи Маркус и его мамаша окончательно распростились со своим родным очагом. Продав постройки, они позвали знакомого охотника, который пристрелил старую полуслепую Паулу. Маркус вырыл под сиренью глубокую яму. Хороня верного дворового стража, Маркус с трудом удерживал слезы, он понял, что его детство навсегда кончилось.

Паула поймала кота за шкирку и запихала его в мешок, где уже лежал камень. Ее резкие движения выдавали ярость, словно во всем был виноват кот.

Покидая дом, Маркус ощутил какое-то облегчение. Паула же, сидя в кузове среди узлов, так громко стенала, что ее вопли перекрывали шум грузовика.

В городе они вначале жили у родственников, выделивших им угол. Паула до тех пор бегала по городу, пока ей не удалось, подмазав кого надо, получить небольшую квартиру.

Первое время Маркус радовался, что избавился от Сулли. Нет, девушка ему не разонравилась, просто Маркуса одолели страх и стыдливость.

Постепенно свыкнувшись с городской жизнью, Маркус стал смотреть на прошлое более трезво. Он мог гордиться собой, ведь за одну ночь он трижды выдержал экзамен на право называться мужчиной. Переспав на сеновале с Сулли, он был избит в темном лесу — так мужчины бьют только равных, значит, они уже не считали Маркуса мальчишкой. А в заключение ему пришлось в ту ночь изрядно поработать; выдержать такое в состоянии только крепкий мужик.

Однажды вечером Маркус понял, что снова жаждет встречи с Сулли.

10

В середине последнего учебного года, до того как они с Реди нашли друг друга, с Орви произошла странная история.

Несколько раз, возвращаясь домой, Орви замечала в конце аллеи у крыльца построенного из плитняка дома женщину, пристально смотревшую на нее. Вначале Орви не придавала этому значения — мало ли кто на улице случайно уставится на тебя. Но женщина не только внимательно следила за Орви, она каждый раз делала в сторону девушки несколько робких шагов, словно хотела подойти к ней и заговорить. И каждый раз снова и снова отступала назад.

Как-то днем, когда валил мокрый снег, незнакомая женщина так резко преградила ей дорогу, что Орви чуть не сбила ее с ног. Плотный снег залеплял глаза, Орви заметила, что у женщины на голове платок из грубой шерсти, а выбившаяся из-под него и намокшая от снега прядь волос свисала до самых бровей.

— Здравствуй, Орви, — отчетливо произнесла женщина.

Хотя Орви боялась сумасшедших, у нее не было оснований считать женщину ненормальной. Откуда незнакомка знает ее имя? В лице женщины чудилось что-то знакомое, но снег мешал рассмотреть ее получше, а может, Орви просто не решалась заглянуть ей в глаза. Девушка выжидательно остановилась, ее взгляд задержался на воротнике женщины. На плечах незнакомки болталась мокрая от снега черно-бурая лиса со слипшейся шерстью. У лисы не было хвоста. На голове поблескивали стеклянные глаза, на каждом — по капле растаявшего снега.

Женщина поднесла к самому лицу сумочку и начала рыться в ней. Наконец она протянула Орви фотографию, вложенную в кожаную рамку, покрытую целлулоидом. На ней была молодая женщина с чернобуркой на плечах, в шляпе с широкими полями, на руках грудной младенец. Фотография производила странное впечатление, так как женщина в зимней одежде держала ребенка, на котором были лишь ползунки и слюнявчик.

Глаза ребенка и стеклянные глаза чернобурки блестели одинаково. Орви, прикрывшись рукой от снега, рассматривала фотографию. Снимок казался ей знакомым. Но почему, она никак не могла припомнить.

— Это ты у меня на руках.

Орви пожала плечами. Эта женщина здесь, в снегопаде, вполне могла быть постаревшим двойником той, что глядела с фотографии, да и лиса на ее шее была, пожалуй, та же, хотя в водовороте времени она и лишилась своего хвоста. Но почему этот младенец — непременно Орви? Орви казалось, что все младенцы на одно лицо, она бы даже не смогла толком распознать, мальчик или девочка у женщины на руках.

Орви вернула фотографию.

На лице незнакомки появилось какое-то просительное выражение. «Мошенница, вымогательница, аферистка», — мелькнуло у Орви в голове. Где-то рядом будто зажегся и тут же погас предупреждающий красный огонек: откуда вдруг взялась эта женщина? Такая не может быть ее, Орви, матерью. Какая чушь! Завтра ей на пятку наступит какой-нибудь мужчина и провозгласит себя ее отцом.

— Это долгая история, — сказала женщина. — Не знаю, уместно ли все объяснять.

— Я не имею к этой фотографии ни малейшего отношения, — резко ответила Орви, собираясь бежать. Она боялась услышать какую-нибудь душещипательную выдуманную историю. Орви не умела разбираться в людях и поэтому чувствовала себя неуверенно. Если этой женщине что-то надо, пусть обращается к Лулль.

— Ты не узнаешь свою маму? — со слезами спросила женщина.

— Моя мама умерла, — решительно ответила Орви. Она почти ненавидела эту женщину, пусть только она попробует хоть полусловом задеть ее маму, вязавшую белую шаль!

— Погоди, — попросила женщина, медленно отступая назад.

Орви нехотя осталась на месте.

— Я не знаю, как тебя убедить, — пробормотала женщина. — Ты меня не знаешь или не хочешь иметь со мной дела. Ты, безусловно, права. Ты можешь в любую минуту спросить: а раньше? А до сих пор? Почему теперь? Знаешь, мне и самой иногда кажется, что там, на снимке, кто-то другой, вовсе не я. Когда-нибудь ты поймешь, когда станешь постарше. Я знаю, нравоучения никого не заставят одуматься. И мне моя мать в свое время говорила, дескать, когда-нибудь ты поймешь, что натворила, но какая теперь от всего этого польза?

Речь женщины была медленной и путаной, как лохматая веревка, и Орви казалось, что эта веревка обвивает ее ноги. Орви боялась, что женщина сейчас схватит ее за руки, и тогда ей уже не избавиться от незнакомки. Орви не знала, куда ей смотреть. Стеклянные глаза чернобурки сверкали. Женщина подняла руку, смахнула с воротника снег, запихала под платок мокрую прядь волос и погладила свои брови, будто хотела заставить Орви посмотреть ей в лицо.

Много лет спустя, когда Орви в общежитии наблюдала за Лаурой, она снова и снова вспоминала молящий взгляд этой женщины. Если радость и ненависть имеют тысячу оттенков, то покорность всегда на одно лицо. Истины бывают разные, не так просто составить правила жизни. Вполне возможно, что покорность особенно ненавистна тому, кто сам страдает из-за своей рабской сущности.

Там, на аллее, под мокрым снегом, Орви и подумать не могла, что ее неприязнь к Лауре возникнет именно в это мгновение. Странно, что отношение к некоторым людям складывается иногда задолго до того, как их встретишь. Стоит ли удивляться, что люди влюбляются с первого взгляда и могут почувствовать непреодолимое отчуждение после первого легкого пожатия руки.

Орви не топала ногами, не размахивала руками, зато она грубо сказала незнакомой женщине:

— С чего это вы решили, что я поверю вашим словам? Вы седьмая или восьмая женщина, кто предлагает мне себя в матери.

Лицо женщины задергалось, в ее покорных глазах на мгновение мелькнуло что-то хищническое.

— Ты права, — ответила, всхлипнув, женщина. — Мать никогда не должна отдавать своего ребенка.

Орви боялась слез. Она не привыкла никого утешать. Дома царили другие нравы. Лулль всегда говорила: выплачь свои слезы, потом снова проглянет солнце. Те несколько лет, которые Орви провела после смерти мамы, вязавшей белую шаль, у тетки, она была для старой девы скорее забавным зверьком. Ее кормили строго по часам, за ней следили, ее понукали и заботились, чтобы постель всегда была чистой и мягкой. Никто не прижимался своей щекой к щеке Орви, никто никогда не говорил, сочувствуя ей от всего сердца: не надо плакать, все вовсе и не так страшно, пройдет.

Орви знала, что когда жалеешь других, то и самой становится легче, гораздо хуже, если стоишь молча, как чурбан, а руки свисают, как плети. Перед тобой выбор: либо ты проявишь сочувствие, либо тебя будут терзать угрызения совести.

Орви предпочла последнее. Сделав несколько бесцельных шагов справа налево и слева направо, так что мокрое месиво брызнуло вверх из-под ног, Орви словно скинула невидимые путы и бросилась бежать. Со стороны, наверное, казалось, что бег ее легок, как у лани, но сама Орви чувствовала, как земля всасывала в себя каблуки ее резиновых сапожек.

Ту чужую женщину с бесхвостой чернобуркой на шее Орви никогда не могла забыть окончательно. Орви не решилась никому доверить свою тайну, ей было стыдно. Лулль? Она бы рассмеялась и назвала происшествие на аллее сновидением переходного возраста. Отец бы, наверное, взбесился и стал клясться, что ее обманули. Кто знает, может быть, воспоминание о маме, вязавшей белую шаль, и померкло бы. Реди? Вероятно, он помчался бы сломя голову разыскивать незнакомую женщину. Только зачем? Кому бы от этого стало легче?

Подсознание говорило Орви, что не стоит подвергать потрясению ни себя, ни других. Кроме того, все это могло оказаться вымыслом нездорового человека, и тем глупее было бы потом расхлебывать заваренную кашу. Пусть мама, вязавшая белую шаль, продолжает оставаться на пьедестале.

Не стоит лишать отца его отцовских прав.

Так Орви и не поделилась ни с кем своими заботами и тайной.

Благодаря встрече с незнакомой женщиной Орви повзрослела. Она стала намного рассудительней.

Несколько дней она обходила стороной дом из плитняка. Затем в ней заговорили угрызения совести, и она специально замедляла шаги на аллее и оглядывалась по сторонам, кого-то высматривая. Но та женщина так больше никогда и не появлялась.

Временами Орви начинала верить, что женщина говорила правду. Она пыталась представить себе лицо незнакомки. Хотя в тот раз и валил снег, Орви впоследствии все же находила в себе поразительное сходство с той женщиной.

Проблемы родственных отношений в тот период нередко занимали ее воображение.

По вечерам Орви незаметно разглядывала отца, читавшего за столом газету. Когда же она пыталась внушить себе, что это чужой для нее человек, у нее внутри все опускалось и холодело.

Постепенно Орви успокоилась, ведь женщина с чернобуркой словно в воду канула. Орви стала считать ее призрачным злым духом, нарочно пытавшимся нарушить ее душевное спокойствие. Позднее, вспоминая о том происшествии, Орви даже пыталась развеселить себя: ведь на самом деле женщина просто искала пропавший лисий хвост. Она подарила его когда-то ребенку, которого тоже звали Орви. Со временем все в ее голове перепуталось, и она начала приставать к любой Орви, которую ей удавалось выследить.

11

Словно кто-то невидимый подгонял Маркуса и диктовал ему поступки.

Маркусу уже некоторое время был известен адрес Сулли, и однажды вечером этот невидимка подсказал, что настало время навестить ее. Как и когда-то, собираясь на танцульку, Маркус начистил ботинки, надел чистую рубашку и отправился в путь. Паула озабоченно глядела ему вслед.

Неожиданное появление Маркуса не удивило Сулли. Она вела себя непринужденно, без всякого стеснения обняла Маркуса и прижалась щекой к лицу парня.

Сулли жила в большой квартире своего дяди. Маркуса поразила откровенность, с которой Сулли описала свое положение. Она рассказала, что дядя позвал ее к себе, чтобы она за ним ухаживала. Сулли должна была разделять общество тяжело больного сердечника и облегчать последние дни его жизни. Дядя обещал составить завещание на нее. Сулли заметила, что дядя богат, но в глазах ее при этом не было ни тени жадности или стремления поживиться за чужой счет.

Квартира, набитая непривычным для Маркуса хламом, не казалась ему бог весть каким богатством. Парень скользнул взглядом по темным комодам, буфетам с пыльными стеклами, посмотрел на старинные картины, на которых толстые голые женщины скакали верхом на мясистых быках, — по мнению Маркуса, все эти странные предметы не имели ровным счетом никакой ценности. Над столом висела люстра с подвесками, половина лампочек в ней не горела. Маркус не решался опереться рукой на стол, покрытый скатертью, расшитой гирляндами роз. Он вспомнил кухню в деревне, где Паула по субботам добела надраивала стол щелоком.

Сулли показала Маркусу всю квартиру. В соседней комнате возлежал на высоких подушках бледнолицый старик. Над ним тикали часы, циферблат которых окружали маленькие резные мальчики с крошечными трубами в руках. Дядя протянул Маркусу руку и приветливо сказал:

— Так, так, значит, Сулли собралась замуж.

Как нечто само собой разумеющееся, дядя добавил:

— Вот и мне поможешь, Сулли-то одной тяжело.

В третьей комнате стоял диван с изогнутой спинкой, на котором спала Сулли. Сулли улыбнулась и сказала, что вдвоем они на этой постели уж никак не уместятся.

Странное чувство охватило Маркуса, когда он ходил по квартире Суллиного дяди. Мчавшиеся по стенам откормленные быки с толстыми женщинами на спинах пробуждали в Маркусе какое-то ощущение голода.

От него не требовалось никаких усилий, чтобы добиться Сулли. От этого становилось веселее на душе. Будто они уже в тот раз на сеновале обо всем окончательно договорились. Он мог в любую минуту занять свое место рядом с Сулли.

— Времена пошли нелегкие, — заметила Сулли, когда они уселись под люстрой. — Надо держаться друг за дружку и думать о завтрашнем дне.

Маркус смотрел на Сулли и удивлялся, какие у нее ласковые и зовущие глаза. Однажды он в них уже утонул. Ему хотелось вновь и вновь задохнуться от горячего трепета. Разве он не заслужил права на это? Избив, его признали мужчиной, теперь он силен и может добиться всего, чего только захочет. Маркус усмехнулся и подумал, что человеку полезно поваляться в муравейнике.

— Временами я скучаю по дому, — пожаловалась Сулли. — У нас там на вершине елки, за хлевом часто сидела воронья пара. Я и теперь иногда по утрам смотрю в окно — где-то мои милые серенькие вороны?

За спиной Сулли висело зеркало, целиком заполненное отражением ее длинных черных волос, переливавшихся в свете люстры. Маркусу хотелось прижаться лицом к зеркалу, чтобы одновременно ощутить и прохладу, и запах волос.

С тех пор Маркус каждый вечер приходил к Сулли. Дядя относился к нему доброжелательно. Он интересовался городскими новостями, с помощью Маркуса добирался до стола, нехотя ел и усмехался, глядя, с каким аппетитом уплетают Маркус и Сулли.

Не прошло и недели, как Сулли позвала Маркуса в свою комнату, усадила его рядом с собой на диван и вздохнула. Опустив руки на колени, она сказала, что хочет ему кое в чем признаться.

Сулли высказалась коротко и ясно. Она заявила, что ждет ребенка. Ей было бы бесконечно жаль, если бы это отпугнуло Маркуса, но в то же время она не имеет никакого права оказывать на него давление. Если же Маркус согласен взять ее вместе с ребенком, то в интересах семейного покоя им надо поторопиться с оформлением соответствующих документов. Она сама лишена каких бы то ни было предрассудков, но если Маркус не захочет признать чужого ребенка своим, то она и без него справится. Пусть Маркус все обдумает и примет решение.

Если бы Сулли плакала, раскаивалась, просила прощения или посыпала свою грешную голову пеплом, то это, возможно, и оттолкнуло бы Маркуса. Но естественность и откровенность Сулли обезоружили его. То, что Сулли даже не собиралась его обманывать, потрясло Маркуса. Сколько раз ему приходилось слышать о женском коварстве!

Почему же ему, Маркусу, не проявить снисходительность! И уж поскольку Сулли доверилась ему и попросила защиты, в Маркусе пробудилось мужское стремление покровительствовать слабому. С этой минуты он чувствовал себя в ответе за Сулли. Пусть только кто-нибудь попробует сказать о Сулли что-нибудь дурное! Уж такому-то негодяю он во всяком случае заткнет рот.

Маркус гордился, что перед тем, как сделать решительный шаг, он ни минуты не колебался и ни с кем не советовался. Чего стоит мужчина, который перед женитьбой станет выкладывать любому встречному всю подноготную и, как дурачок, выслушивать мнения посторонних! Маркус еще до службы в армии привык быть самостоятельным, теперь же, имея работу и заработок, он и вовсе прочно стоял на ногах.

Свадьбу справили скромно. Мать Сулли приехала в город под вечер, привезла молодоженам полсвиньи и на рассвете уехала обратно в деревню. Паула и мать Сулли, как люди из одной деревни, обрадовались встрече. За свадебным столом они вспоминали знакомых и родные места, поносили создание колхозов и оплакивали своих покойных мужей. Торжественное событие на несколько дней подняло настроение дяди. Позабыв о своем слабом здоровье, он потягивал вино, держа дрожащими пальцами длинную ножку рюмки, похожей на колокольчик. Он засыпал молодоженов подарками. Кроме всего прочего, вечером после свадьбы он протянул Маркусу узорчатую серебряную табакерку. Маркус не сумел оценить ее по достоинству. Он с интересом рассматривал тонкую работу и пытался понять, зачем мастер вложил столько труда в пустую безделушку. В жизни еще столько несделанного, что каждый мало-мальски радивый человек должен был бы приложить свое умение к тому, чтобы создавать необходимые вещи. В свое время Маркус приобрел профессию кровельщика, он знал цену умелым рукам и ощущал гордость, когда заканчивал на каком-нибудь доме очередную крышу. Если же говорить о красоте, то, по мнению Маркуса, прямые как стрела швы тоже чего-нибудь да стоят.

Жизнь Маркуса и Сулли быстро вошла в колею. Сулли работала кассиром на железнодорожном вокзале, Маркус крыл жестью крыши, а дядя по вечерам с нетерпением ждал их возвращения домой.

Дядина квартира, его мебель и наличие всех необходимых хозяйственных предметов избавили молодоженов от трудностей начала совместной жизни. Если же дядя временами хмурился, то Сулли и Маркус понимали, что за налаженный быт надо чем-то расплачиваться. Старик, обладавший обширным кругом интересов, хотел, чтобы с ним беседовали. Временами объем знаний дяди действовал на Маркуса угнетающе. Когда дядя расспрашивал Маркуса о его работе, тот со знанием дела говорил о плоском и выпуклом вальцевании, описывал, как крепятся желоб и стреха. Старик с усмешкой выслушивал его и интересовался, с помощью какой формулы Маркус определяет, как должны располагаться швы, чтобы они лучами симметрично сходились к вершине шпиля. Маркус надеялся, что любознательный старик успокоится, если начать ему подробно описывать какую-нибудь неинтересную для него деталь, но дядя прямо-таки вгрызался в самую сущность процесса и требовал подробнейших разъяснений. К чему все это человеку, стоящему одной ногой в могиле? Маркус не привык заниматься вещами, которые его непосредственно не касались. Старика же интересовали формулы и всякие особые случаи — но ведь за это платили другим, а не Маркусу.

Старик не попрекал Маркуса ограниченностью его знаний, но со временем высокомерная улыбка Суллиного дяди стала раздражать Маркуса. Возвращаясь с работы, уставший Маркус старался по возможности избегать расспросов старика. Иной раз он жаловался на головную боль или простуду, в другой раз побыстрее съедал свой ужин и скрывался в соседней комнате, чтобы полежать. Теперь он и Сулли спали на новой широкой кушетке, которая не гармонировала со старыми колченогими стульями, темными шкафами и комодами. Иногда Маркусу казалось, что дядя любыми путями старается навязать им свою волю и даже прибегает для этого к помощи своего барахла.

После того как Сулли вышла замуж, у старика как будто прибавилось здоровья и сил. Может быть, его успокаивало сознание того, что в доме появился молодой и сильный мужчина. Сулли, чья фигура расплывалась все сильнее, чувствовала себя неважно, быстро уставала, и в последнее время на нее уже нельзя было положиться.

Так как дядя чувствовал себя лучше, в нем росло желание общаться с людьми. Прожив долгие годы в одиночестве, он не скрывал, что радуется молодой семье, и стремился постоянно находиться в их обществе. Если Сулли и Маркус уединялись в своей комнате, то вскоре раздавался нетерпеливый стук. Маркус старался щадить Сулли, выходил к старику и, жертвуя собой, просиживал с ним целые вечера. Он, как умел, отвечал на вопросы, но обычно слушал, поскольку красноречием не блистал. Не было такой темы, в которой старик не разбирался бы. Говоря о литературе, он перечислял труднопроизносимые незнакомые имена, говорил о героях книг как о своих хороших знакомых и называл произведения, о существовании которых у Маркуса не было ни малейшего представления. Временами старик заводил разговор о своих картинах. Эти голые женщины, откормленные быки и красавцы мужчины играли важную роль в каких-то древних мифах. Черт с ними, думал иногда со злостью Маркус, все это происходило так давно, что разговоры о них выеденного яйца не стоят, — лучше бы прислушивался, как работает собственное сердце, у самого в чем только душа держится. Когда старик добирался до политики, а Маркус по-прежнему оставался равнодушным, дядюшка начинал сердиться.

— Ладно, — говорил он, размахивая руками. — В своем деле ты не мастак, о литературе и искусстве не имеешь ни малейшего представления, но быть в курсе политических событий обязан каждый мужчина.

Слова старика утомляли Маркуса больше, чем грохот железа на крыше.

Когда их на работе изредка собирали на лекцию, Маркус потихоньку засыпал. За чужими спинами это удавалось неплохо, здесь же, дома, он должен был сидеть, не смежая век, против старика и послушно глядеть ему в рот.

Маркус стал с нетерпением ждать рождения ребенка. Тогда появился бы предлог уклониться от утомительных бесед со стариком. Он был готов даже стирать в ванной пеленки, лишь бы избавиться от его разглагольствований.

Позднее Маркус поражался тому нетерпению, с которым он ждал, когда его законная жена произведет на свет ребенка от чужого мужчины. Маркус не представлял себе, кто мог быть в действительности отцом ребенка. Сулли на это не намекала, а Маркус не решался требовать объяснений.

12

У Орви не было ни капли тщеславия, однако Лулль пыталась заглушить даже ее самые робкие устремления.

— Я ведь вижу тебя насквозь, — говорила она Орви. — К чему тебе высшее образование? Нет у тебя ни силы воли, ни мужского ума, ни выдержки. Нет смысла учиться, если тебе это не под силу. Только глупцы прут вслепую, стараются через силу и надрываются. У женщины в обществе свои обязанности, и будет лучше, если она не станет соваться, куда ей не следует. Слава богу, ты привлекательное существо и в жизни не пропадешь. Больно смотреть на тех, кто выбрал профессию не по себе. Если же ты окончишь вуз, то ведь не плюнешь так просто на затраченные годы? Лучше присмотреть себе какую-нибудь скромную должность, это даст тебе радость, и на сердце будет спокойно.

В то время Лулль уже работала в ателье и постоянно держала руку на телефоне, чтобы позвонить куда следует, когда появятся воры-разбойники. Но Орви тогда еще подозревала, что ее мачеху обуревают мечты о славе.

— Ты даже не представляешь, до чего трудно жить образованному человеку. Все только и стараются обогнать друг друга. Кто-то сделал карьеру, а остальным это — нож в сердце. Человека начинает мучить вопрос: почему другой? Почему не я? Ведь способности-то в школьные годы у нас были более или менее одинаковые. Почему же он меня обскакал, что помогло ему добиться успеха? И начинаются интриги, ссоры, бесконечные метания; зависть и злоба раньше времени старят их. Человек всю жизнь терзается, никогда он не доволен достигнутым. Кому от этого весело?

Орви слушала Лулль с жадным любопытством. Жизненная мудрость Лулль поразительно совпадала с ее собственными доводами. Человека охватывает блаженное довольство самим собой, когда кто-то так точно высказывает его мысли. Жизнь вдруг кажется намного привлекательнее, ты уже не глупое упрямое существо и ничем не отличаешься от других людей.

— Человек свободен, если он волен выбирать работу по своему усмотрению. Слава богу, средняя школа дает человеку достаточно интеллигентности, чтобы он мог без особого труда приобрести любую конкретную профессию. Если же ты специалист с высшим образованием, то сиди как чурбан на указанном тебе месте и сноси все безропотно.

Той весной мачеха всерьез занялась воспитанием Орви. Иногда она спрашивала будто невзначай:

— Послушай, а этот Реди слегка не того?

— То есть как? — удивлялась Орви.

Лулль подносила палец к виску и поясняла:

— Уж больно он ребячлив для своего возраста.

В такие минуты Орви чувствовала себя крайне неловко. Ей хотелось с рычанием броситься на Лулль, чтобы защитить Реди. Однако Орви молчала и смотрела в сторону. Временами она оказывалась в полнейшей растерянности — колебалась между двумя лагерями. И Реди и Лулль тянули ее каждый в свою сторону. И тот и другая хотели подчинить себе Орви; если она согласно кивала в ответ на рассуждения мачехи о дальнейшей учебе, то ей следовало перенять и отношение Лулль к Реди. Если же сердце перетягивало ее на сторону Реди, то она должна была следовать его программе. Реди уже и так проявлял признаки нетерпения, уклончивые ответы Орви о выборе специальности его не удовлетворяли. У Орви не хватало смелости сказать ему прямо в глаза, что она и не собирается дальше учиться, было стыдно признаться в своем равнодушии и отсутствии всяких интересов. Чтобы противостоять давлению Реди, Орви нуждалась в опоре и поддержке умудренной жизнью Лулль. Только в этом случае она могла надеяться, что добьется вольготной жизни взрослого человека, о которой она сейчас больше всего мечтала.

Шли дни. Реди явно нервничал. Вероятно, он чувствовал, что девушка ускользает от него. Орви иногда хотелось бежать от Реди и мачехи. Однако идти ей было некуда, и поэтому время от времени она просто плакала в подушку, уединившись в своей комнате, и находила в этом некоторое облегчение.

Чем больше Орви колебалась, тем заманчивей казался ей третий путь, который она, однако, не умела отчетливо себе представить. Орви виделось там нечто таинственное, от чего захватывало дух, там начинался благословенный край, где исполнялись все желания и где не надо было ни зависеть от кого-то, ни считаться с чьим-либо мнением.

В этой благословенной стране Реди восседал рядом с ней на троне. И снова она села на мель, круг замкнулся! Как же быть с самостоятельностью? Совместима ли она с любовью? Ведь Реди представлялся ей временами каким-то кошмаром, который мешает ей жить беззаботно. Орви не годилась в лошадки, то и дело подгоняемые кнутом на беговой дорожке честолюбия.

Иной раз мачеха впадала в настоящий азарт со своими советами.

Занимаясь домашними делами, она напевала вполголоса, а в промежутках говорила, что скоро наступят такие времена, когда отсутствие всякой профессии будет самой доходной профессией. Даже если всю тяжелую и грязную работу станут выполнять роботы, человек, имеющий нежный голос, мягкие руки и приветливый взгляд, все равно останется бесценным сокровищем. Даже самые умные проектировщики и конструкторы в трудную минуту нуждаются в человеческой ласке.

Орви, правда, смеялась, но уже начинала воображать себя в образе этакой доброй феи, которая шествует среди сограждан и ласковым взглядом смягчает людские страдания. И все повторяют в один голос: «Простой, зато какой золотой человек!»

Орви находила в речах мачехи множество оправданий своему решению, оправданий смешных и серьезных. Но все труднее становилась борьба с Реди, который придерживался в отношении будущего Орви иного мнения. У Реди имелся непробиваемый аргумент: путь наименьшего сопротивления неприемлем для настоящего человека.

И вот однажды вечером Реди пришел к ним — серьезный, бледный, руки холодные.

Реди с шумом сел на стул, поерзал, взглянул поочередно на Лулль и на отца и заявил:

— Мы с Орви решили пожениться.

Его голос слегка дрожал.

Лулль расхохоталась. Только она умела смеяться так заливисто и весело, будто откуда-то из-под земли раздавался звон колокольчика. Орви думала, что Лулль когда-то старательно настроила свой смех — без специальной выучки из горла не могут исходить такие звуки.

— Вы милый мальчик, — заметила Лулль снисходительно.

Отец не вмешивался в разговор. Два враждующих лагеря не нуждались в посредниках.

— Как же вы думаете жить? — невинным голосом спросила Лулль.

Реди рассказал о своей комнатке, о предполагаемых нарах, о длинном столе вдоль стены и о кухне, где за едой всем хватит места.

— И счастье на крылышках прилетит в вашу келью? — удивилась Лулль.

— Все зависит от нас самих, — сурово ответил Реди.

— Сплошной праздник, — поддела его Лулль. — Ваши богатства несметны — целых две стипендии. Сутки ваши будут длиться не менее пятидесяти часов — вы будете учиться и, разумеется, работать, чтобы иметь деньги на карманные расходы, отдыхать, развлекаться, как положено культурным людям, ходить в театр и кино, читать много книг и так далее. Появится у вас долгожданный ребеночек, люльку можно подвесить и к потолку! Летом съездите на юг, привезете оттуда пальмовых листьев и сошьете из них себе на зиму самые модные наряды.

Лулль глубоко дышала. Недавний смех сменился резкими морщинками в уголках рта.

— Ребячество! — гневно добавила она.

— У мужчины должна быть работа и квартира, прежде чем думать о семье, — вмешался отец и кашлянул.

Бледный Реди внимательно смотрел на Орви.

— Орви вправе сама решать, нам ведь и не нужно вашего разрешения, — выпалил парень.

— Я не думаю, чтобы она, как идиотка, стала калечить свою жизнь, — ледяным тоном отрезала Лулль.

Орви не вмешивалась в жаркий поединок двух лагерей. А так как именно теперь настал ее черед произнести решающее слово, Орви сочла за лучшее обратиться в бегство. Вскочив и хлопнув дверью, она не просто спасала свою шкуру. Она забилась в уголок между кухонным шкафом и стеной. Орви хотелось стать как можно меньше, но ноги не умещались под нею на табуретке. Тогда она присела на пол, спрятала лицо в колени и скрестила руки над головой. Она задыхалась от какого-то невыразимого словами стыда. Реди прав. Лулль права. А что же считает правильным она, Орви? «У тебя голова набита опилками, а вместо сердца — деревяшка», — сказала Орви сама себе. Она была готова тут же помчаться в крохотную комнатку Реди, они сели бы на пол, положили руки друг другу на плечи и взглянули бы один другому в глаза. Тысячи солнышек Реди светили бы на них со всех сторон. Они могли бы сидеть так и молчать без конца, хоть целую долгую белую ночь, пусть даже до утра, пока с карниза не начнут со звоном падать капли росы, а тогда им пришлось бы что-то предпринять. Но на этом месте ее мечты затянуло туманом.

В один прекрасный день в их комнату с нарами вползли бы горы черных забот. Предсказания мачехи имели основания. Орви ненавидела проницательность Лулль, но она не могла пропустить мимо ушей ее предостережения. Реди не нужна робкая и слабая жена, утешила себя наконец Орви. Кроме того, это звучало почти великодушно: «Я все понимаю и поэтому отступаю в сторону. Видишь, не так уж я пуста и мелочна! Я тоже готова на жертвы».

Орви заплакала, слезы текли в три ручья. Девушка высморкалась и подумала: как только все эти героини из романов могли следовать за своими мужьями на край света и даже в ад кромешный!

Ноги затекли.

Реди давно уже хлопнул дверью.

Нужно освободиться от мук совести.

Орви встала и потянулась. Она вдруг ощутила благодарность к Лулль, ведь та уладила все ее дела.

Когда девушка вошла в комнату и принялась расчесывать волосы, отец и Лулль взглянули на нее с нескрываемым любопытством.

Будто в данную минуту это было для нее самым важным занятием.

13

Юри, первенцу Сулли, исполнился год, и он доставлял всей семье много радости. Ребенок начинал лепетать первые слова и пытался делать по комнате первые шаги. Временами он смешно семенил, стараясь побыстрее добраться до колен или ножки стола, чтобы ухватиться за опору и еще секунду продержаться на ногах. Не счесть, сколько раз он шлепался на зад и на живот, — ведь человек с таким трудом поднимается на две ноги.

Чем больше становился ребенок, тем реже удавалось Маркусу и Сулли уединяться в своей комнате. Малыш действовал на старика так же, как заполненный птичьим гомоном лес действует на узника, выбравшегося из темницы. Старику уже не доставляло радости делиться своими познаниями, теперь он превратился в молчаливого созерцателя. Ребенок не смел ни на минуту исчезнуть из поля его зрения. Искра сообразительности в глазах ребенка, его слова и приобретающие уверенность движения представляли для старика неизменный интерес. Дядя стремился заполнить пробел в своем мозгу — до сих пор он ничего не знал о том, как протекает развитие маленького человечка. Для старика это было увлекательной игрой: открывать заново тесный мир квартиры глазами ребенка. И старик пристально рассматривал какую-нибудь незначительную и простую вещь, стоило ребенку протянуть к ней свою пухлую ручонку. Старик покорно просил Сулли и Маркуса подробно рассказать ему о кормлении, купании и одежде ребенка.

Маркус почувствовал себя лучше. Миновали те времена, когда старик чуть ли не каждый вечер давал ему понять, что имеет дело с набитым дураком. Теперь Маркусу нравилось высказывать свои взгляды на воспитание ребенка, он делал это с веской самоуверенностью и смело глядел в выразительные глаза старика.

Стоило ребенку немного приболеть, как старик не мог найти себе места от тревоги. Он заставлял приносить ему всевозможные справочники. Маркусу нелегко было найти в шкафу требуемые фолианты, он с трудом разбирал иностранные заглавия. Старик вполголоса читал описания болезней, заставлял Маркуса показывать ему горлышко или язык ребенка и вздыхал, словно его угнетали огромная ответственность и тяжкие заботы. Временами старик, читая эти книги, делался совершенно ненормальным и обнаруживал у ребенка бог весть какие ужасные болезни.

Сулли и Маркусу стоило немалых трудов успокоить его. Утешал его и детский врач из соседней квартиры, которого приходилось без конца беспокоить по требованию дяди.

Старик сердился, когда ему казалось, что молодые легкомысленно относятся к здоровью ребенка. Он требовал, чтобы ребенка одевали потеплее. Ощупывая одежду малыша, он находил ее слишком легкой. Но мальчишка рос на удивление здоровым, с весны спал под открытым окном и вот уже несколько месяцев ни разу даже не чихнул.

Как-то хмурым дождливым вечером Маркус по приказанию старика особенно сильно натопил печи. Ребенка собирались купать, и дядя разъяснил им, что именно после купания легче всего простудиться. Делать было нечего, пришлось терпеть эту римскую баню.

Сулли носилась по квартире босая, и Маркус догадывался, что платье у нее опять надето прямо на голое тело, как когда-то на танцульке. Маркус с радостью убедился, что это действует на него почти так же возбуждающе, как и в тот раз. Маркус тоже скинул лишнюю одежду и остался в спортивных брюках, голый по пояс. Даже старик расстегнул ворот рубашки, и лицо его порозовело.

Ребенок до ванны тоже шлепал по комнате в одной рубашонке. Он уже почти хорошо ходил и на пол шлепался лишь изредка.

Маркус отложил газету и стал смотреть на ребенка. Улыбающийся малыш подошел к Маркусу, похлопал его ладошками по коленям, повернулся на пятках и направился через комнату к дяде.

Маркус провожал взглядом ребенка.

Неожиданно его поразило открытие.

Сзади, под коленкой, у мальчика было продолговатое родимое пятно. Маркус, вероятно, замечал его и прежде, голое тело ребенка не было для него в диковинку, однако сейчас темное пятно вдруг приобрело новое значение. Сейчас, когда ребенок топал по комнате, родимое пятно то исчезало в складке кожи, то появлялось вновь. Казалось, черное пятно пульсирует.

Маркус не отводил взгляда от ноги ребенка. Времени для этого было достаточно — малыш двигался медленно, и, чтобы пересечь комнату, маленьким ножкам требовалось время.

Маркус неожиданно крикнул:

— Юри!

Ребенок испуганно повернулся в его сторону, упал и захныкал.

Сулли и старик стали ругать Маркуса за то, что тот испугал ребенка. Но их упреки пролетели мимо ушей Маркуса, он не отрываясь смотрел ребенку в лицо. Мальчонка потер кулачками глаза, несколько раз всхлипнул и, разинув рот, уставился на Маркуса, как будто и он заметил что-то неладное.

Маркус сидел как оглушенный.

Теперь он знал, чей сын Юри.

Сулли не обратила внимания на изменившееся лицо Маркуса. Она взяла ребенка на руки и пошла в ванную. Вскоре она позвала Маркуса помочь ей, но Маркус не ответил ни полусловом. Он вскочил, швырнул газету в кресло и начал поспешно одеваться. Провожаемый оторопелым взглядом дяди, он кинулся в прихожую, ударился об угол какого-то древнего сундука, выругался и выскочил на улицу.

Маркус в прямом смысле слова удирал от Сулли и ребенка.

Теперь он не сомневался, кто отец ребенка.

Маркус сгорбился под тяжкой ношей. Он нес в себе тяжелый, как булыжник, ком, он был в таком состоянии, что мог бы кидать камнями в прохожих, поэтому он поглубже запихал кулаки в карманы, так что пиджак затрещал по швам.

Маркус направился в ближайший ресторанчик.

Единственный свободный столик находился под самым боком у оркестра.

Он заказал водки и пива. Музыка оглушала, как грохот железа, но вряд ли даже скрипка смогла бы хоть немного успокоить его в эту минуту.

Маркус опрокидывал рюмку за рюмкой и поднимал кружку с пивом. Вскоре голова отяжелела. Он оперся лбом на руки и ясно увидел ржаное поле на родном хуторе и Эвальта Рауна. Тощий Эвальт носил очки, и его мать Маали без конца жаловалась на деревне, что, сидя за книжками, парень угробил свое здоровье.

Во время толоки Эвальт Раун воткнул вилы в землю и оперся на них, поджидая, когда подъедет отец Маркуса с телегой.

Отец Маркуса остановил лошадь. Эвальт Раун выпрямился, выдернул вилы из земли и воткнул их в ржаной сноп. Сноп взлетел в осеннее небо, отец подхватил его. Эвальт Раун нацепил на вилы следующий сноп, снова желтая кипа пролетела под пузатыми кучевыми облаками — вот тогда это и случилось.

Наверное, Эвальту хотелось показаться взрослым мужчиной, он поспешил, сноп взвился в небо, отец вытянул руки, и зубья вил тут же вонзились в его левую руку.

Отец выругался, приказал Эвальту подождать и перетянул рану шейным платком. Работа не ждала.

К вечеру рука вспухла.

На рассвете Паула разбудила Маркуса и велела ехать в поселок за врачом. Пока сонный Маркус возился, запрягая мерина, Паула бродила вокруг телеги и причитала:

— О господи, господи, синяя полоса поднимается все ближе к сердцу, все ближе к сердцу.

Маркус решил, что мать бредит от усталости. Какая там еще синяя полоса может подняться к сердцу!

Врач, услышав от Маркуса слова Паулы, приказал гнать лошадь.

Позднее Маркуса каждый раз распирало от злости, когда он встречался с Эвальтом Рауном. Эвальт Раун боялся Маркуса как огня и удирал от него во все лопатки. Однажды Маркусу удалось потопить лодку Эвальта. Обычно Маркус гнался за Эвальтом по берегу реки с комком земли или с булыжником в руках. Спина Эвальта не раз покрывалась грязью, следы от ударов камнями под рубашкой не были видны.

Снова и снова Эвальт Раун без оглядки удирал от Маркуса.

Снова и снова видел Маркус у него сзади под коленкой овальное родимое пятно. Во время бега родимое пятно то исчезало в складке кожи, то появлялось вновь. Казалось, темное пятно пульсирует.

Маркус пытался утопить свое свинцовое настроение в рюмке, но вливаемая в глотку жидкость сама застывала у него внутри, как свинец. Выбравшись после полуночи из прокуренного и шумного кабачка на улицу, он остановился под фонарем и посмотрел на свои руки. Они были свинцово-серыми.

14

С утра до обеденного перерыва Орви сидела за прессом. Правая рука двигалась, как пружина, продвигая на нужное расстояние полоску жести; слева падали в ящик отштампованные колеса для игрушечных автомобилей. После обеденного перерыва, который начинался в пол-одиннадцатого, все продолжалось точно таким же образом. Однообразно стучал штамп, через равные промежутки в ящик со звоном падали колесики. В первые дни Орви пыталась что-то напевать, ведь все равно никто не услышит, так как выстроившиеся в ряд прессы грохочут вовсю.

Первое время Орви радовалась, что попала именно на такую работу.

В половине четвертого она выходила из ворот завода, летнее солнце сияло в небе, впереди еще достаточно длинный день.

Наконец-то она чувствовала себя свободной и самостоятельной.

После смены Орви успевала даже на пляж, где выбирала среди дюн защищенное от ветра местечко. Хотя загар в такие часы уже и не приставал, все равно было приятно лежать, закинув руки за голову, и слушать рокот моря.

Реди она давно уже не встречала. Лулль наконец оставила Орви в покое, вероятно, исчерпала на этот раз свой запас нравоучений. Вначале, выставив Реди за дверь, она никак не могла остановиться — изо дня в день повторяла свои наставления, словно выплевывала изо рта обсосанные леденцы. Бесконечной темой ее разговоров были предполагаемые страдания, которые ожидали Орви, если она решится выйти замуж за Реди. Их младенцы орут ночи напролет как оглашенные, они без конца страдают расстройством желудка, бледная от недосыпания и непричесанная Орви только и делает, что стирает пеленки да плачет от жуткого безденежья. Реди дрожащими пальцами рвет на себе волосы, вскоре его терпение лопнет, и он отправится искать утешения к какой-нибудь новой девице.

Никто никогда не оставался верен первой любви, это Лулль знала наверняка.

Орви не спорила с мачехой — вернее, она не имела никакого желания ввязываться в словесные баталии. К чему? Разочарование лишало Орви сил. Почему Реди скрылся после первого серьезного поражения? Настолько-то и хватило его настойчивости? Орви совсем забыла, что она сама своим поведением подтвердила правильность решения, которое вынесла Лулль.

Чем больше дней проходило без Реди, тем сильнее ждала его Орви. Почему он не придет хотя бы тайком? Жестоко порывать отношения так резко! Неужели Реди нисколько не жаль девушки? Им следовало бы спокойно обсудить положение, может быть, подождать лучших времен. Даже постепенное отчуждение было бы легче вынести. Теперь же Реди дал понять, что он одним махом бесповоротно оторвал от себя Орви.

Временами Орви прислушивалась, затаив дыхание, к шагам на лестнице, но в то же время она боялась возможного появления Реди. На нее обрушилась бы несметная лавина упреков, а Орви не хотелось снова оказаться задавленной.

Поступив на работу, Орви каждое утро выходила из дома пораньше, она надеялась, что Реди ждет ее на углу, как прежде, в школьные годы. Временами Орви пыталась смеяться над собой — едва она избавилась от опеки мачехи, как жаждет слушаться Реди, мечтает, чтобы он лепил из нее то, что ему хочется.

Орви старалась внушить себе, что они оба — и Реди и Лулль — пренеприятные упрямые типы, только и мечтают навязать другому человеку свою волю. «Однако нет, — тут же поправляла себя Орви. — Реди все же лучше».

Тот дорог, кто недосягаем.

Постепенно Орви стала свыкаться с тем, что Реди намеренно избегает ее. С каждым утром становилось все темнее, а вставать было все тяжелее, и Орви перестала ждать Реди на углу.

Однажды утром Орви заметила, что она уже не замедляет на углу шагов. Орви стало стыдно, и она поспешила объяснить свое равнодушие усталостью, вызванной тяжелой работой.

Странно, что такая простая работа казалась в последнее время столь утомительной. Постепенно пресс обретал над Орви все большую власть и все сильнее ее раздражал. Ей уже не приходило в голову мурлыкать песенку в этом грохоте.

Прежде Орви думала, что станок стучит, как сердце. Теперь же при каждом ударе она ощущала, что толстый бетон под ее ногами трясется, как холодец. Иногда Орви казалось, что трясется все ее тело, словно ее без конца донимает лихорадка.

Продукция, ради которой Орви ежедневно все рабочие часы двигала рукой, будто пружиной, представлялась ей дурацкой и никому не нужной. Все равно любой мальчишка, получивший игрушечный автомобиль, тут же распотрошит его. Колеса, которые штампует Орви, затеряются в песочнице или закатятся куда-нибудь под шкаф.

Дни становились все темнее; вставая по утрам, Орви потихоньку вздыхала. После зарядки боль из суставов исчезала, но Орви еще раз вздыхала, ей было бесконечно жаль себя.

Очень часто, когда Орви сидела за прессом, ее начинал одолевать сон. Она клевала носом — все равно рука не попадет в машину, станок современный, спереди закрытый. Но ведь не оберешься стыда, если вдруг подойдет мастер и похлопает тебя по плечу! Орви хотелось и впредь хорошо зарабатывать, она полагала, что деньги — одна из важнейших основ свободы и независимости.

Нельзя допустить, чтобы станок работал вхолостую. Орви направила свет передвижной лампы прямо в лицо, правда, от этого пощипывало веки, но зато глаза не слипались.

Однажды, когда смена уже закончилась и Орви встала из-за станка, она с ужасом заметила, что ее рука продолжает дергаться справа налево, как во время работы. Орви крепко прижала к груди руку, как будто превратившуюся в часть машины, мышцы еще долгое время продолжали сокращаться, пока нервы не успокоились.

По дороге домой в автобусе Орви изо всех сил держалась рукой за никелированную стойку.

Вечером она легла в постель пораньше и заложила дергающуюся руку под себя. Левой рукой она крутила радио и, вопреки обыкновению, искала в эфире словесные передачи. Теперь, когда Лулль оставила ее в покое и Реди больше не преследовал ее своими истинами, Орви со смятением обнаружила, что временами в ее голове царит полнейшая пустота. Орви напрасно силилась отыскать в эфире какие-нибудь простые и ясные слова, она заснула прежде, чем ее смогла заинтересовать какая-нибудь передача.

На следующий день Орви старалась не обращать внимания на свою руку, но тем не менее где-то в затылке затаился страх.

Минутами Орви становилась сама себе противна, она выключала станок и, заложив руки за спину, прохаживалась по цеху. К счастью, работницы, склонившиеся над станками, не обращали внимания, когда Орви разглядывала их руки, двигавшиеся словно пружины. Не было никаких сомнений в том, что у всех правая рука заметно больше левой. Орви померещилось, что их двигавшиеся рывками пухлые пальцы вот-вот отвалятся.

Во время обеденного перерыва Орви пристроилась рядом с пожилыми женщинами. Навострив уши, она ждала, когда кто-нибудь заведет речь о натруженных руках штамповщиц. И хоть бы одно слово услышала! Говорили все больше о детях и внуках, обсуждали городские новости, спорили о модах — никто не выходил из рамок обычного разговора.

Орви стало не по себе — они не хотят говорить о руках, это табу. Если начнешь жаловаться, то, кто знает, не станет ли еще хуже. Конечно же у них установилось молчаливое соглашение не жаловаться. Даже более того, они прятали свою правую руку кто в карман, кто под мышку.

Несмотря на это, у Орви готов был сорваться с языка вопрос: не заметил ли кто-нибудь, что у них с руками неладно?

Нет, Орви не осмеливалась спрашивать, ведь ее все равно поднимут на смех. Громким гоготом заглушат они слова Орви.

В прошлом Лулль любила хвалиться, что она никогда не поднимет руки на ребенка. Она считала другие меры наказания более действенными. И неблаговидные слова или поступки Орви просто высмеивались.

Одно из самых горьких воспоминаний Орви относилось ко дню ее рождения, когда ей исполнилось четырнадцать лет.

Отец подарил ей на карманные расходы денег больше, чем обычно. Личные деньги, которые можно тратить как вздумается, вскружили девочке голову. Она долго колебалась, прежде чем тряхнуть мошной, ходила из магазина в магазин, пока ее взгляд не остановился на удивительно красивых украшениях. Орви, не раздумывая, купила себе перстень с большим голубым камнем, желтые бусы и несколько браслетов с висюльками, блестящих, как из золота. Карман был доверху набит драгоценностями.

Вернувшись домой, Орви разложила свои покупки перед мачехой.

Лулль чуть не померла со смеху.

Она приподнимала двумя пальцами чудесные украшения и отпускала их. Браслеты и бусы со звоном падали на стол.

— И ты думаешь, что эта мишура способна кого-нибудь украсить?

Орви переминалась с ноги на ногу и недоумевала, как же быстро огромная радость может обернуться стыдом и унижением.

Орви сгребла свою мишуру и запихала ее в самую глубь ящика стола. Но строгая в вопросах воспитания Лулль не давала Орви забыть ее позор. Каждый раз, когда к Лулль приходила какая-нибудь ее приятельница, мачеха заставляла Орви показывать свои сокровища. Они все ржали, как лошади, и Лулль громче всех. Затем Лулль, задумчиво глядя вдаль, рассуждала, как трудно воспитывать в человеке хороший вкус. Некоторые доживают до седых волос, а все похожи на сорок, так расфуфыриваются, что звон от них идет.

Орви послушно стояла перед приятельницами Лулль, едва сдерживая слезы. С каждой демонстрацией украшений в Орви росло чувство вины. Ей стало казаться, что на сердце у нее лежит еще что-то необъяснимо позорное и безнравственное. Словно она написала на стене неприличное слово или поцеловалась с мальчиком.

Только одна приятельница Лулль не рассмеялась, когда Орви заставили в очередной раз показать свои сокровища. Та женщина серьезно посмотрела на девушку и сказала утешающе:

— Ничего страшного, путь к прекрасному тернист.

Теперь, охваченная тревогой за свою руку, она испытующе смотрела в лица своих товарок по работе. Нет ли среди них человека, который сказал бы, успокаивая ее:

— Ничего страшного, моя рука вначале тоже дергалась, да так сильно, что на ночь я ее подвязывала к шее. Чтобы ненароком не стукнуть мужа.

15

Поздно вечером Сулли увезли в больницу, она должна была родить второго ребенка.

После ужасного открытия, когда Маркус догадался, кто является истинным отцом первого ребенка Сулли, он провел много вечеров вне дома. Он был сам себе противен оттого, что пытался заглушить свое душевное смятение наипошлейшим образом — водкой, но ни в чем другом он не умел найти опоры. Близких друзей у него не было, да и странно было бы, если бы здоровенный Маркус стал плакаться кому-то в жилетку, что какой-то кретин осчастливил его наследником. Слушатели не упустили бы возможности смачно поржать, лишь отсталые и недалекие типы возводят подобные пустяки в трагедию. Или сказали бы: а кто велел тебе подбирать распутную девку! Маркус не сумел бы убедительно и правдоподобно объяснить, почему он непременно хотел в жены Сулли. Тоже мне причина — у нее под платьем ничего не было.

Никому не жалуйся на свою беду, тем более если хочешь быть мужчиной.

Убивая вечера за рюмкой, Маркус и так и этак взвешивал создавшееся положение. Подло было бы обвинять Сулли и закатывать скандалы — ведь она ему во всем чистосердечно призналась, а в подробности Маркус сам не стал вникать. Маркус, проявивший в тот раз великодушие, не мог предвидеть, что впоследствии будет раскаиваться в собственном легкомыслии. Всякий нормальный человек сочтет Маркуса чудаком — подумаешь трагедия, у ребенка под коленкой овальное родимое пятно! Какое это имеет значение? Из-за подобного пятна на теле ребенка ни один здравомыслящий человек не стал бы извлекать на свет божий случайное событие далекого прошлого. Кроме того, Маркус не был уверен, всегда ли передаются такие отметины от отца к сыну, черт знает, как толкует наука такие явления. Нельзя быть ни в чем уверенным. Будучи профаном в этих вопросах, Маркус все же понимал, что и ученые мужи тоже люди и могут просчитаться. Разве не случается, что всякие там теории иной раз оказываются несостоятельными.

Он был шокирован тем, что родимое пятно у Юри находится точно на том же месте, что и у Эвальта Рауна.

Пусть ученые думают что угодно, а Маркус опирался на свой собственный опыт, ведь он вырос в деревне и знал, что если у жеребца на лбу звездочка, то такая же отметина должна быть и у жеребенка.

Шли дни, кабаки стали надоедать Маркусу. Хотя в пьяной компании легко найти друзей, Маркус избегал лихих собутыльников и беззаботно хохочущих женщин. Размалеванные девицы ни перед чем не останавливались, совсем как Сулли в свое время. Все женщины одним миром мазаны — к такому выводу пришел Маркус, оказавшись в водовороте жизни. Заклеймив представительниц более слабой половины человеческого рода, Маркус не мог избавиться от тяжести в душе — нет, Сулли все же лучше других.

Пьяный Маркус нередко возвращался домой далеко за полночь, но Сулли никогда не упрекала его. Напротив, она вела себя тихо и мирно, даже боялась громко дышать, когда Маркус укладывался рядом с ней в постель.

Наконец Маркус принял решение, как жить дальше.

Ему захотелось иметь своего ребенка.

После того как появился на свет Юри, врач посоветовал Сулли ограничиться одним ребенком. Но Маркус не стал считаться с этим предупреждением — если Сулли сумела родить ребенка от Эвальта Рауна, то должна справиться и с ребенком Маркуса.

Паула всегда говорила, что женщины живучи, как кошки. Женщине надлежит выполнять свой долг. Кто в старину бегал по докторам! А дети рождались друг за дружкой. Теперь же без конца призывают к осторожности, но ведь женщина не из фарфора сделана, не разобьется.

Сулли не осмеливалась перечить Маркусу. Она полностью подчинилась ему. Маркус считал, что Сулли обязана радоваться, не всякой женщине дано искупить свой грех. Но жена молчала, ее большие глаза были полны страха. На расспросы Маркуса она со слезами отвечала, что нет никакого намека на беременность.

Нетерпеливый Маркус стал раздражительным. Иногда он ни с того ни с сего разражался бранью, стоило дяде погладить Юри по головке или заговорить с ним.

Старик тоже выводил его из себя. Разочаровавшись в Маркусе, который околачивался по пивным, он без конца ругал молодых мужчин, у которых нет в голове ни капли разума.

Маркус не обращал особого внимания на брюзжание старика. Он видел, как мучается старик из-за того, что никто не хочет читать его книги и никто не нуждается в его знаниях.

Но стоило старику сказать, что Юри — его единственное утешение, и Маркус совершенно выходил из себя. Дядя уже сейчас замечал в ребенке необыкновенные способности и очень этому радовался. Чтобы уязвить Маркуса, старик без конца изумлялся, как это у такого тупого папаши мог оказаться столь смышленый ребенок.

Маркус стискивал зубы.

Поди знай, может, Юри унаследовал от Эвальта Рауна не только родимое пятно, но и сообразительность? Вот уж Эвальт Раун пришелся бы старику по душе, будь он его зятем!

Маркус до глубины души ненавидел Эвальта Рауна. Обесчестил Сулли и, мало того, сумел заочно переманить на свою сторону даже старика! Неважно, что старик не знает о существовании Эвальта и считает Юри ребенком Маркуса.

Наконец-то у Сулли стал расти живот.

Маркус преисполнился новых надежд.

В преддверии важных событий старик тоже изменился. Он как будто вновь примирился с существованием Маркуса, который все-таки оказался на что-то способным.

Старик попытался возобновить вечерние беседы. К тому же он проявлял большую заботу о Сулли. Он без конца справлялся о ее самочувствии и нередко заискивающе просил Маркуса выполнить ту или иную домашнюю работу. Маркуса злило такое посредничество — неужели у Сулли язык отнялся? Старик все чаще вмешивался в их жизнь. Продав какие-то драгоценности, он передал Сулли пачку денег и приказал бросить работу. Он боялся, что сидячая работа кассира может повредить ее здоровью.

Это уже затронуло честь Маркуса. Работа кровельщика давала ему достаточный заработок, кроме того, Сулли и так должна была вскоре пойти в декретный отпуск. Маркус не какой-то голодранец, он еще покажет, на что способен!

Такому мастеру, как он, стоит только подать знак, и со всех сторон сбегутся всевозможные просители. Кому надо крышу на дом, кому водосток, кому на трубу шапку посадить или обить жестью люк — все это Маркус умел.

Такая халтура не была обременительна. Долгими летними вечерами можно успеть многое сделать, выходные дни тоже приносили солидный доход.

Некоторое время, по мнению Маркуса, все шло так, как положено. Домой он возвращался поздно, но трезвый и довольный собой. Тут же в столовой под люстрой он выкладывал на стол заработанные деньги. Пусть Сулли берет, сколько считает нужным. Старик, усмехаясь, наблюдал, как Маркус разглаживает деньги и складывает их в пачку. Сулли тратила мало, Маркуса сердила ее бережливость. Но, поразмыслив, он решил, что Сулли права — нет никакого смысла пускать тут же деньги на ветер. Ведь и Паула всю жизнь ставила бережливость превыше всего.

Сулли предстояло вскоре отправиться в больницу, но дядя так и не дождался рождения второго ребенка.

Сулли была в таком отчаянии, что казалось, она сошла с ума. Она не могла удержаться от слез и после похорон. Маркус был серьезно обеспокоен ее состоянием. Вот теперь пригодился бы умный совет. Маркус изо всех сил пытался успокоить Сулли и отвлечь ее от мыслей о дяде.

В своих стараниях Маркус дошел до того, что стал на глазах у Сулли гладить Юри по голове и хвалить его смышленость.

Удивительно, но это помогло. Сулли могла стоять, как изваяние, и смотреть на возню Маркуса с ребенком. Изредка на ее лице появлялось даже некое подобие улыбки.

Однажды вечером подошел срок, Сулли увезли в больницу, и Маркус остался вдвоем с ребенком.

Маркус смотрел на Юри с нескрываемой враждебностью. Мальчик, видимо, боялся Маркуса. Он молча возился в углу со своими игрушками и украдкой поглядывал на сидящего в кресле мужчину.

Маркус поманил к себе ребенка. Мальчик стоял перед ним покорно, словно в ожидании удара. Маркусу казалось, что малыш сейчас повернется к нему спиной и помчится через комнату. Маркус не хотел видеть пульсирующее родимое пятно под коленкой и положил руку на плечо ребенка, чтобы тот не смог убежать. Юри вздрогнул и исподлобья взглянул на Маркуса. Неужели он и вправду настолько умен, что ради матери притворяется послушным и позволяет Маркусу гладить его в присутствии Сулли? Ведь не мог же он, как взрослый, понять, что иногда обстоятельства вынуждают заключать мир даже с врагом?

Этой ночью Маркус спал плохо.

На следующее утро он заставил себя улыбнуться, взял Юри за руку и отправился с ним в магазин, где разрешил ребенку самому выбрать себе игрушку. Мальчик старался не поддаться соблазну, Маркус подбадривал его. Казалось, ребенок усмехается. Маркус чувствовал себя перед ним каким-то мерзким подхалимом. Не может быть, чтобы ребенок был способен делать какие-то свои выводы. Он должен чувствовать к тебе привязанность, когда ты его балуешь, и забиваться в угол, когда ты его наказываешь. Дети обычно живут данным мгновением. Но Юри оставался недоверчивым, даже получая подарки.

Что-то мучило и угнетало Маркуса. Вероятно, он переживал из-за Сулли и своего будущего наследника. Может быть, он старался быть ласковым с Юри, боясь, что судьба отплатит ему за все плохое, что он сделал!

Маркус всегда подходил к проблемам, возникавшим в его жизни, прямолинейно. Теперь ему казалось, что он связан по рукам и ногам.

Вернувшись домой, он посмотрел на все вокруг как бы новыми глазами. Неподалеку стоял Юри, грустный мальчонка, который будто ждал его приказа и не решался сдвинуться с места.

Маркуса вновь охватила ярость — попался бы ему этот Эвальт Раун!

Маркус бродил по квартире. Все стояло на своих местах, как при дяде. Маркус снял со стены несколько картин. Он был готов связать всех этих толстых женщин и жирных быков в один узел и унести их в подвал. Маркус снял с крючков еще несколько полотен в массивных рамах и задумался. Сулли вернется домой и разразится слезами — неужели тебе не дорога память о дяде?

В душе Маркуса все клокотало. Он вынужден смириться с судьбой, которую ему навязывают другие.

В то же время он понимал, что смешно приписывать вещам такое значение. Маркус повесил картины на место, как будто рыдающая Сулли уже стояла на пороге. Сулли стала бы плакать из-за дядиного барахла? «Вот видишь, — сказал Маркус сам себе, — вещи во взаимоотношениях людей играют не такую уж невинную роль».

Маркус бродил по дому с мрачным видом.

Как ни пытался он доказать себе, что каждому ребенку, независимо от того, кто его зачал, необходима любовь, он все-таки не мог побороть укоренившуюся в нем враждебность.

Взяв себя в руки, Маркус принялся искать Юри, чтобы накормить его. Он нашел ребенка в кресле, ребенок спал, свернувшись калачиком.

Маркус разбудил Юри, усадил его за стол, и они принялись вдвоем ужинать.

Позванивала люстра. Этажом выше справляли вечеринку. Маркуса потянуло в ресторан. Там он чувствовал себя независимым. Там от него не требовалось ничего, кроме денег, чтобы заплатить.

А в этой квартире забитые книгами шкафы и непонятные картины на стенах подчеркивали его невежество и ограниченность.

На другом конце стола Юри медленно жевал хлеб.

Этот ребенок требовал заботы и внимания.

Тебя подгоняют в спину, тебя понукают. Чужая воля довлела над Маркусом, словно сам он и не был человеком.

Маркус снова разозлился. Громко прикрикнув на ребенка, он дал волю своим чувствам. Мальчишка подавился и закашлялся. Маркус принялся шлепать его по спине. Но удары, видимо, оказались сильнее, чем того требовала надобность. Избавившись от кашля, ребенок с плачем убежал в другую комнату и забился под кровать. Маркус нахмурился и остался на месте. Он снова думал об Эвальте Рауне.

Счастье, что ребенок заснул там же под кроватью и больше не плакал. Но напуганный малыш мог и притвориться спящим. Что ему еще оставалось делать для собственного спасения? Ведь он не знал, почему этот человек, которого он зовет папой, то наказывает его, то заискивает перед ним, ища примирения.

16

Незадолго до Нового года Орви неожиданно столкнулась с Реди возле кассы кинотеатра. Реди обрадовался, потряс ее руку, расплылся в улыбке и ничем не проявил своей обиды. Он купил в кассе два билета. Сеанс должен был вот-вот начаться. Как и в прежние времена, Реди бежал вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Орви с трудом поспевала за ним. Ни внешность, ни манеры Реди не изменились. Орви подумала, что студенческая фуражка не очень-то вяжется с таким мальчишеским поведением. Орви невзначай посмотрела вниз, в фойе, и покраснела от смущения, заметив того мужчину, который целое лето приезжал к ним на своем красном БМВ. Как же его звали? «Маркус», — вспомнила она.

Орви сидела рядом с Реди в первом ряду балкона, стараясь не подать виду, как она запыхалась.

Реди моментально включился в веселый мир комедии и без конца хохотал. Орви никак не могла сосредоточиться на фильме. Неожиданная встреча с Реди взволновала девушку, ей было тяжело сидеть рядом с ним, она с радостью улизнула бы из зала, чтобы прийти в себя. Горячие волны перекатывались по спине, Орви скинула пальто, но и это не помогло.

Орви так и не вжилась в происходящее на экране. Она вновь думала о столкновении Реди и мачехи, вспоминала те дни, когда она с нетерпением поджидала Реди, а он так и не пришел. Орви взглянула на своего соседа, Реди заразительно смеялся. В отраженном с экрана свете сверкали его зубы.

Да, они правы, ребячливость Реди то и дело бросается в глаза.

Орви ждала, что Реди возьмет ее руку, но этого не случилось.

После кино Орви не спешила распрощаться с Реди. Они медленно удалялись от кинотеатра. Прошло немало долгих секунд, прежде чем Реди воскликнул:

— Чего мы мерзнем на улице, пошли ко мне!

Если исходить из жизненных правил Лулль, то Орви следовало бы пожеманиться и заставить себя упрашивать, но она тотчас же согласилась.

Реди искоса взглянул на Орви, и это, пожалуй, было единственным, что могло бы намекнуть на его возможные переживания после неудавшегося сватовства.

В комнате Реди ничего не изменилось — зеркала, та же мебель, пятно плесени на стене, на этот раз в виде далекой лесной опушки, и все же теперь Орви чувствовала себя здесь неуютно. На столе возвышалась стопа конспектов, в углу стояли свитки чертежей. Реди усадил девушку на диван и, как в прежние времена, подложил ей за спину подушку, а сам устроился на стуле у стола и, приподняв рукав, украдкой взглянул на часы.

Орви пала духом. В кино она еще верила, что они могут помириться. Теперь же она похоронила все надежды — раньше Реди никогда в ее присутствии не проявлял нетерпения.

— Ну, как жизнь? — спросил Реди.

Она пожала плечами.

Именно сегодня она решила, что надо сменить место работы. Завтра она подаст заявление об уходе. Но не об этом ей хотелось говорить с Реди. Орви надеялась, что Реди обнимет ее и скажет что-нибудь очень хорошее.

Какими только ласковыми именами не называл он ее прежде, и Орви-белочка, и лебединое перышко, — уж Лулль-то не замедлила бы назвать все это безвкусицей. А Орви повторяла эти слова по вечерам, ложась в постель, и блаженный покой вливался в ее душу, словно ей пели колыбельную.

Теперь же Реди спрашивал официальным тоном, как Орви поживает. Равнодушие парня раздражало Орви, она незаметно ухватилась за свою правую руку, опасаясь, как бы она опять не задергалась. Тогда ей пришлось бы рассказать, чем она занималась до сих пор. Орви стыдилась признаться: я штампую дурацкие колесики.

Орви медлила с ответом. Чтобы отвлечь внимание Реди, она взяла со стола первую попавшуюся книгу и принялась листать ее.

Неизвестно, до чего бы они договорились, если бы к Реди не зашли две его сокурсницы. Обе девушки чувствовали себя в комнате Реди как дома. Они кинули свои пальто на табуретку у двери, одна из них задорно повесила свою фуражку на овальное зеркало, вторая тут же громко потребовала какой-то конспект.

Девушки словно не замечали съежившуюся на диване Орви. Орви притворилась, что ее очень занимает книга. На самом же деле строки прыгали у нее перед глазами, а в голове стоял звон, будто рядом кидали в ящик жестяные колесики. Орви пыталась уловить суть разговора, но ее мысли разбегались, и она не понимала, о чем идет речь.

Орви представила себя женой Реди. Она ходит на работу, а по вечерам сидит в уголке, в то время как Реди живет своей духовной жизнью. Ей нечего сказать, когда Реди смеется со своими однокурсниками над шутками, которые понятны только им, восхищается или ругает преподавателей, спорит о вещах, недоступных для Орви. Она терзалась бы завистью или ощущением своей неполноценности. Вскоре Реди имел бы полное право сказать ей: да что ты понимаешь! Отдаление и отчуждение нарастали бы, пока все не кончилось бы слезами и взаимными обвинениями.

Внезапно Орви поняла, что она и не любила Реди — во имя любви люди совершают подвиги, а она не соизволила выполнить даже скромного желания Реди — пойти куда-нибудь учиться.

Осознав это, Орви впала в уныние. Ей не следует жалеть, что Лулль выставила Реди. Хорошо, если сумеешь предупредить кризисы и крахи. Орви не могла себе представить, что она когда-нибудь сможет привязаться к кому-то сильнее, чем к Реди. Если же ее чувства к Реди недостойны называться любовью, то, значит, мир ее чувств вообще недоразвит.

Трое студентов над чем-то громко смеялись.

Молчавшая Орви еще ниже склонилась над разбегавшимися строчками. Она как раз медленно переворачивала страницу, когда девушки собрались уходить. Одна из них провела по своим волосам большой красной расческой и окинула Орви оценивающим взглядом. В этом взгляде Орви уловила явное превосходство.

Едва девушки скрылись за дверью, как Реди надел пальто.

Именно теперь Орви собиралась задать ему массу вопросов, но Реди нетерпеливо переминался с ноги на ногу и комкал фуражку. У Орви дрожали руки, правый локоть дернулся, и понадобилось ужасно много времени, чтобы справиться с пуговицами пальто.

Реди первым сбежал вниз по лестнице. У наружной двери он едва дождался Орви. Она шла как в тумане, натыкалась на перила и чуть не застряла в дверях, ходивших на тугой пружине. Она шла медленно, как будто нарочно хотела досадить Реди.

Вместе они дошли только до угла. Здесь Реди пробормотал что-то о неотложных делах, махнул рукой застывшей на месте Орви и убежал.

Конечно же, он помчался догонять своих сокурсниц.

Которая из них заступила на место Орви? Та, у которой красная расческа, или та, у которой чулки в синюю клетку?

Какая разница, теперь это уже не имеет никакого значения. Новая подруга Реди с таким же успехом могла носить желтый шарфик или зеленое пальто. Реди имел полное право дружить с какой угодно девчонкой, у Орви не было никаких оснований совать свой нос в чужую личную жизнь.

Может быть, в будущем Реди вспомнит об Орви как о человеке, разбившем его иллюзии.

Орви была страшно удручена. Она натянула на уши и на самые брови свой вязаный берет и поплелась домой. Домой?

В дверях квартиры ее чуть не сбила с ног Лулль. Бог весть, на какое чаепитие она спешила. Тем не менее мачеха остановилась, уставилась на Орви и рассмеялась.

— Это еще что за мода?

Орви совсем забыла, что она натянула берет на уши и брови.

Она скосила глаза к переносице и показала мачехе язык.

— Боже мой! — воскликнула Лулль, пятясь назад. Она с такой силой навалилась на вешалку, что одно пальто съехало на пол. — Ты сумасшедшая, — пробормотала ошарашенная Лулль.

Орви стояла неподвижно — берет надвинут на уши и брови, глаза перекошены, язык высунут.

Мачеха в самом прямом смысле слова бежала из дому; возможно, она опасалась, что Орви набросится на нее. Впрочем, это бы вполне могло произойти. Орви захлестнула волна бешенства. Ее рука задергалась, словно замахиваясь на кого-то. В квартире было пусто, не на кого было излить свой гнев.

Орви изо всех сил била рукой по стене прихожей и громко рыдала.

17

К счастью, страхи Маркуса в отношении Сулли и будущего ребенка оказались напрасными. Все прошло благополучно, родилась девочка, которую назвали Кай.

Сулли осталась дома, Маркус не мог допустить, чтобы за крошкой Кай ухаживали посторонние люди. У Сулли не было причин рваться на работу. Маркус зарабатывал хорошо. Помимо основной работы солидный доход давал приработок. Маркус вскоре приобрел известность среди тех, кто был вынужден сам заботиться о кровле над головой. Лучшая реклама — работа, а поскольку любое дело, за которое брался Маркус, он доводил до конца, то никто не имел оснований быть им недовольным.

Заказчики сами взвинчивали цену, просто смешно становилось, когда они носились за Маркусом по пятам и предлагали один другого больше. Иногда по спине Маркуса бегали мурашки — могут же люди так швырять деньги на ветер! Самоуверенность Маркуса росла. Если эти недотепы не способны сами справиться с такой простой работой, то, ради бога, пусть осыпают деньгами человека, имеющего умелые руки.

После рождения Кай Маркус обосновался в бывшей комнате дяди. Сулли считала, что плач младенца не должен нарушать сон уставшего от работы человека.

Сулли вела дом образцово. Еда подавалась на стол всегда вовремя, и Маркус отправлялся на свою дополнительную работу как барин — он мог в любое время сунуть в портфель выстиранную спецовку. Сулли без конца мыла и прибирала, штопала и шила. Старую мебель, оставшуюся от дяди, Сулли освежила каким-то специальным составом, шторы во всей квартире заменила новыми. Окна сверкали, стены в ванной Сулли сама выкрасила в светло-зеленый цвет. Когда-то столь мрачные комнаты постепенно обретали новый облик. Поздно вечером Маркус мог без всяких забот включить телевизор, развалиться в кресле и, вытянув ноги, смотреть то, что ему показывают.

Однажды ночью, вернувшись от Сулли в комнату дяди, Маркус не мог заснуть до рассвета. Строптивость Сулли уже нельзя было назвать случайной. Днем она была доброй и ласковой, а по ночам ее будто подменяли. Когда Маркус приходил к ней, она смотрела на него с таким страхом, что ему приходилось бороться с чувством неловкости. Когда Маркус уходил, нетрудно было заметить ее облегчение. Иной раз Сулли вскакивала с постели и шла к кроватке Кай, хотя ребенок спокойно посапывал и не было никаких оснований о нем беспокоиться.

Непонятное поведение Сулли встревожило Маркуса.

Он насторожился и стал внимательно следить за женой и детьми.

Сулли изо дня в день находилась в четырех стенах и не имела возможности ни с кем встречаться. Кто же вскружил ей голову? Маркус несколько раз пытался уличить Сулли в чем-то недозволенном. Поборов неловкость, он внезапно являлся домой среди рабочего дня. Возившаяся в кухне Сулли грустно и вопросительно смотрела на него. Маркус отказался от некоторых приработков, чтобы вечерами пораньше возвращаться домой. Эти свободные часы оказывались довольно мучительными. Сулли без конца хлопотала, будто давала понять, что и Маркусу не подобает сидеть дома сложа руки.

Плохое настроение порождало свербящую раздражительность.

После рождения Кай Маркус держал себя в узде и относился к Юри хотя и холодно, но дружелюбно. Теперь же он вновь провожал ребенка враждебными взглядами. Мальчик, разговаривая с ним, стал заикаться, и его нескрываемый страх еще больше злил Маркуса.

Над Юри как будто тяготело проклятие: при Маркусе он то и дело что-нибудь разбивал, за столом кусок у него застревал в горле. Краснеющее лицо Юри было настолько неприятно Маркусу, что он стискивал зубы.

Сулли делала вид, будто ничего не случилось. Только поникшие плечи и дрожащие руки выдавали ее волнение.

Внутри у Маркуса все клокотало: кто дал им право намекать, что он тиран! Сулли избегает его, как может. Хоть бы раз подошла к своему мужу и улыбнулась!

Однажды вечером Юри опрокинул за столом стакан с молоком. Маркус дал выход своему гневу. Он схватил ремень и принялся лупить мальчика. Сулли разрыдалась, подхватила ребенка на руки и унесла его в кухню. У Маркуса перед глазами поплыли круги. Чтобы успокоиться, он подошел к окну и прижался лбом к стеклу.

Ему захотелось очутиться среди людей, чтобы забыть то, что произошло дома. Кабак? Пьяные лица заранее вызывали в нем отвращение.

Маркусу всей душой хотелось восстановить мир и согласие. Если бы Сулли подошла к нему, прижалась и обняла — Маркус мгновенно отошел бы. Да, Маркус вспыльчив, но разве он в состоянии владеть собой, если жена постоянно думает о ком-то другом!

Маркус на цыпочках прошел по комнате и приоткрыл дверь в кухню. Сулли, сидя на табуретке, держала на руках Юри. Одной рукой она его обнимала, другой гладила по голове. Когда мать и сын заметили стоявшего в дверях Маркуса, у Сулли от страха открылся рот, словно она хотела позвать на помощь. Мальчик уткнулся лицом в шею матери.

Маркус со стуком захлопнул дверь, с потолка посыпалась штукатурка. Он почти бежал, ударился коленом о кресло, выругался и, как за спасательный круг, ухватился за дверную ручку соседней комнаты. Здесь спал его собственный ребенок, маленькая Кай. Лицо Маркуса задергалось от нахлынувшей нежности. Он потряс девочку, чтобы разбудить ее, — сейчас отец и дочь улыбнутся друг другу, и счастье вернется в дом. Испуганный со сна ребенок зачмокал. Бутылочки с соской не было. Девочка заплакала.

Этой ночью Маркус пришел в комнату Сулли. Только грубостью мог он еще утвердить свою власть.

Утром Сулли ковыляла по квартире, обвязав голову полотенцем, глаза у нее были заплаканные и опухшие. Маркус с отвращением отводил взгляд в сторону, но что-то необъяснимое заставляло его снова и снова смотреть на Сулли. Маркус вдруг осознал, что его жена стара. Шея в морщинах, груди обвисли, походка шаркающая.

Маркуса пронзило раскаяние. Он нерешительно взял руку жены, пальцы Сулли были холодны как лед.

Маркусу хотелось, чтобы Сулли закричала на него, затопала ногами, разбила тарелку или чашку, сорвала со стены одну из идиотских картин и порвала холст, застучала по столу кулаками и сказала мужу, что он чудовище.

Но Сулли стояла молча и смотрела ничего не видящим взглядом сквозь стенку.

Значит, она считает себя виноватой, но почему же она не хочет объясниться! Обоим стало бы легче, если бы вся эта накипь вылилась в слова.

Однако и Сулли не была столь беспомощной, как могло показаться. По всей вероятности, она отправила в деревню телеграмму, ибо на следующий день заявилась ее мамаша. Теперь Маркус был выдворен окончательно. Сулли спала в одной постели со своей матерью, они вместе убаюкивали детей. Маркус следил за ними исподлобья, и ему казалось, что особая нежность выпадала на долю Юри.

Маркус чувствовал, что он проиграл.

Оставалось только почаще исчезать из дому. Маркус работал как вол. Он был по-прежнему нарасхват и зарабатывал как никогда раньше, но в отношении семьи стал скуп. Он не передавал жене деньги из рук в руки, а совал их под медную ступку, стоявшую на кухонном шкафу. Маркус надеялся, что Сулли попросит добавки, ведь оставленной суммы едва хватало на пропитание семьи. Но Сулли молчала. Маркус махнул рукой: пусть распродает дядюшкины вещи, когда нужда прижмет.

Зато постоянно рос счет Маркуса в сберкассе. Он пока еще не знал, что предпринять с накопленными деньгами, однако цифры в серой книжечке являлись для него своего рода опорой и поддержкой.

В прошлом у Маркуса не было ни желания, ни времени для каких-либо личных интересов. Теперь же он стал наблюдать за другими людьми, чтобы поучиться у них и найти себе занятие по душе. У Маркуса словно глаза раскрылись, он увидел жизнь с новой стороны. Ведь никто не обещал ему три молодости, а он работает как проклятый с рассвета до захода солнца. Ни один здравомыслящий человек не влачил свои дни так серо и однообразно, как он. Рыбаки и любители походов, охотники, значкисты да марочники, спортсмены и певуны — все они, за исключением Маркуса, жили интересно. Кто не был способен на что-нибудь иное, тот волочился за женщинами.

Рыба и охотничьи трофеи не прельщали Маркуса. Он не понимал, как можно убивать животных ради развлечения. Он рос в деревне и нередко присутствовал при забое свиньи или бычка. И всякий раз тяжело переживал предсмертную агонию животного. И хотя Маркус понимал, что все это вызвано осознанной необходимостью, сам он никогда не смог бы стать таким, как Юссь Пуссь — их деревенский живодер. Однажды Паула велела Маркусу зарезать петуха; и хотя парень наточил топор, птица все-таки улетела с чурбана.

Маркуса интересовали рассказы мужчин, питавших слабость к женскому полу. Он не пропускал мимо ушей ни одной истории, ни одной пикантной подробности и искренне восхищался ловкостью других мужчин. Сам он не обладал даром завлекать женщин — хотя в любом случае конечный результат бывал одинаковым, каждый раз приходилось придумывать новые уловки. Маркус мог надеяться только на свою приятную внешность. Он боялся случайных знакомств, так как не сумел бы дать женщине категорическую отставку. Опытные пташки шестым чувством определили бы его уязвимые места, и тогда прощай свобода. Он слышал от мужчин немало мрачных историй — иная дамочка сумеет так окрутить свою жертву, что ты и пикнуть не успеешь.

Наконец Маркусом завладели мысли об автомобиле.

Машина сулила спасение!

Он представлял себя за рулем. Навстречу течет серая лента дороги. Необычный голос свободы звучит в ушах — стремись вперед, забудь про все неприятности, никто тебя не сможет удержать.

Мечта о машине всецело овладела Маркусом. Только автомобиль сможет вернуть ему всю полноту жизни. Маркус все острее ощущал мрачную атмосферу дома. Здесь жили узники, с утра до вечера изучавшие щели в полу. Больше здесь не на что глядеть. Он, Маркус, не собирается смотреть, как Сулли крутится вокруг Юри, то утешит его, то приласкает.

Машина — лучший выход из создавшегося положения.

Кроме того, в данном случае не может быть и намека на безнравственность. Не он один помешан на автомобилях. И не только он будет любить свою машину больше законной жены.

Немало времени и труда было затрачено, и все же Маркус обзавелся автомобилем. Пригнав во двор старый драндулет, Маркус заметил в окне Сулли. Она стояла неподвижно, прижавшись бледным лицом к стеклу. Впервые за долгое время Маркус посмотрел своей жене прямо в глаза, правда, издалека и через стекло. На лице Сулли не появилось даже намека на радость, хотя любой женщине должно бы доставить удовольствие быть женой владельца автомашины.

18

Орви уволилась со старого места работы. Она передала свой пресс новенькой, девушке примерно одного с ней возраста, и за несколько дней обучила ее работе. Эта миловидная девушка старательно слушала Орви, объяснявшую ей приемы работы. Уважительный взгляд новенькой воодушевлял Орви. Она ей досконально все разъяснила, а под конец обратила внимание на перемещающуюся лампу и посоветовала направлять свет в лицо, когда начнет клонить ко сну.

Девушка на прощание протянула Орви букетик цветов и с благодарностью сказала, что дружелюбие Орви помогло ей преодолеть страх — она боялась идти на работу.

Орви была приятно поражена признательностью новенькой; первый раз в жизни она поняла, что работа, кроме зарплаты, имеет и другие достоинства. В полдень Орви с цветами в руках вышла из ворот завода. Ей вспомнилась давнишняя мечта. Ведь и она когда-то мечтала стать учительницей, как и большинство девочек в начальных классах.

Растрогавшись, Орви поднесла букетик к лицу и подумала, как хорошо было бы еще когда-нибудь ощутить такую же радость от своих поступков.

Дома ее ждало сражение. Уже долгое время Орви не могла поладить с мачехой. Лулль стремилась унизить ее при любом удобном случае. Она подробно выспрашивала, где Орви бывает после работы, с кем встречается, что видела или слышала.

Орви, не привыкшая никогда ничего утаивать, стала намеренно скрытничать. В ответ на вопросы мачехи она равнодушно пожимала плечами или покачивала головой. Иногда смотрела на Лулль с деланной улыбкой на лице — такая гримаса должна была означать, что существуют вещи и дела, в которых она не намерена отчитываться.

Именно эта вызывающая улыбка больше всего выводила Лулль из себя.

Орви ничуть не жалела Лулль, когда видела, что та из-за нее переживает. Орви начала нарочно слоняться по городу, чтобы убить время. Однажды она даже выдержала еще один киносеанс после двухсерийного фильма. Правда, ломило спину и рябило в глазах, но зато какое удовольствие было видеть, как мачеха в бешенстве топает ногами.

Орви с каким-то наслаждением принялась дразнить Лулль. Она без всякой цели слонялась по улицам, а Лулль считала, что Орви ведет какую-то беспутную жизнь. Чтобы досадить мачехе, Орви принялась размалевывать лицо под воинственные маски. Она понимала, что всякий нормальный человек сочтет ее за дурочку, но толстый слой туши на ресницах, огненно-красная помада, брови, будто вымазанные дегтем, помогали ей изменить свою внешность. И Орви малевалась снова и снова, чтобы казаться старше своих лет, — ей хотелось стать неузнаваемой.

Мир покинул их дом.

Однажды Орви застала в своей комнате мачеху, которая рылась в ее вещах. Неизвестно, какие вещественные доказательства искала она в сумочке Орви и в ящике ее письменного стола.

Лулль была готова со стыда провалиться, сквозь землю. Она побледнела и виновато опустила голову. Орви понимала, что стоит ей сейчас заговорить, и Лулль не станет выбирать выражений. Орви не хотелось опускаться до ругани. Она решила отомстить иначе. Вынув из шкатулки отца сигарету, Орви закурила и стала пускать дым прямо в лицо Лулль.

Прошло несколько дней. Они не разговаривали.

Но затем Лулль не выдержала. У нее всегда было в запасе достаточно пошлостей, иногда она просто должна была их выплеснуть.

И она обозвала Орви девицей легкого поведения.

Орви вцепилась мачехе в волосы.

Лулль закричала и обозвала Орви самыми последними словами.

С этого момента Орви ввела в свой обиход любимое выражение Лулль:

— Хватит, я хочу жить своей жизнью.

Орви давно уже намеревалась уйти из дому и начать самостоятельную жизнь — теперь для этого настало время.

Вот так Орви и оказалась за конвейером швейной фабрики. Чтобы получить место в общежитии, пришлось пообивать пороги. В отделе кадров никак не могли понять, почему человек, проживающий в этом же городе и имеющий к тому же неплохие квартирные условия, добивается места в общежитии. Но рабочих рук на фабрике не хватало, Орви продолжала настаивать на своем, и все устроилось.

Переезд оказался на самом деле гораздо сложнее, чем Орви могла себе представить. Выяснилось, что у бедной девушки очень много вещей. Одна только сортировка заняла несколько вечеров. Гора узлов и пакетов, выросшая возле дверей, едва не повергла ее в панику. Ни в какое общежитие не возьмешь с собой весь этот воз! Большую часть вещей пришлось распихать по чемоданам и попросить мачеху освободить для них место в подвале. И тем не менее вещи Орви оставались еще в стенном шкафу, кладовке и ящике дивана. Книги она не стала даже трогать. Как и любой женщине, Орви зачастую казалось, что ей нечего надеть, — теперь же все эти пальто, платья и туфли никак не хотели уместиться в двух чемоданах.

Свое розовое атласное одеяло, оставшееся с детства, Орви засунула в большой полиэтиленовый мешок. Лулль предложила ей взять посуду — девушка и не подозревала, что у нее набралось такое количество надаренных ей ложек и чашек. Кое-что осталось и от матери, все это, само собой разумеется, принадлежало Орви. Наконец Орви решилась разобрать фотографии. Она вынула доставшийся ей от матери темно-зеленый альбом и посмотрела на тиснение, напоминавшее паутину. Фотографии она разглядывала с меньшим интересом, пока не наткнулась на одну, заставившую ее вздрогнуть. Точно такую же фотографию она видела однажды на аллее в руках женщины, у которой была на шее облезлая лиса без хвоста.

Орви до тех пор изучала улыбающуюся женщину и младенца, который глупо таращился на нее, пока не защипало в глазах. Так же, как и в тот раз на раскисшей от слякоти аллее, Орви удивилась, что почти голый ребенок в нагрудничке с вышитым цыпленком сидит на руках у женщины, одетой по-зимнему. Женщина не удосужилась снять даже шляпу, похожую на мужскую, ее широкие поля полого спускались на лоб. Можно ли считать этот снимок вещественным доказательством того, что Орви — не ребенок мамы, вязавшей белую шаль? Почему две совершенно одинаковые фотографии оказались в руках двух женщин, которые не могут иметь между собой ничего общего?

Орви стало не по себе. Ей хотелось забиться в угол и отогнать все эти наваждения, выплывшие из глубины времен.

Она повернула фотографию и на обратной стороне увидела крупные печатные буквы. Чернильный карандаш раза два слюнявили, и поэтому отдельные буквы резче бросались в глаза.

Таинственное имя Офелия Розин стало преследовать Орви. Воображение увело ее в темноту, наполненную ожиданием: вот-вот вспыхнет свет, и она увидит события далекого прошлого — где-то там стоит молодая Офелия Розин и обнимает своего любимого.

Но увядшая женщина со странной внешностью, которую Орви встретила на аллее, не вызывала в ней ни малейшего желания действовать, чтобы немедленно выяснить свою истинную родословную.

Орви вложила в конверт фотографию, пробудившую в ней столь противоречивые чувства, и заклеила его.

Пусть дожидается лучших времен, скрытая от посторонних взоров.

Грусть, вызванная неопределенностью своего происхождения, постепенно сменилась чувством облегчения. Значит, ей не обязательно воспринимать слишком серьезно ни Лулль, ни человека, которого она привыкла называть отцом. Жизненный опыт подсказывал ей, что люди до сих пор высоко ценят кровное родство. Само собой разумеется, Орви должна быть благодарна Лулль и отцу — не каждый имеет столь щедрую душу, чтобы относиться к ребенку, считающемуся сиротой, как к родному. И все-таки между ними троими не было тех невидимых, но очень существенных связей — или это только предрассудок, и они вовсе не обязательны? Вряд ли Орви в состоянии броситься со слезами на шею настоящей матери, если она ее вдруг обретет! Во взаимоотношениях Орви с близкими существовала какая-то недоговоренность. Что-то мешало полностью положиться на кого-нибудь из них или поверить кому-то до конца.

Может быть, та чужая женщина, Офелия Розин, сидит по вечерам вдвоем со своей лисой и уже не верит, что у нее есть дочь. Ей тоже не на кого положиться, ведь, оказавшись в беде, не станешь надеяться на человека, с которым ты никогда не делила ни горя, ни радости.

После того как Орви обнаружила фотографию, она обрела некую уверенность. Внутреннее смятение улеглось, и девушка вдруг поняла, что она одинока и должна стать независимой. Пути к примирению не предвиделось — Лулль без конца твердила, что у нее своя жизнь.

Игра в прятки уместна только в детстве.

Дружелюбно улыбаясь, Орви покинула Лулль и мужчину, которого она теперь уже с некоторой запинкой называла отцом. Орви горячо и долго благодарила их, хотя никогда не отличалась особым красноречием. В глазах мачехи и отца сквозила отчужденность. Орви растрогалась, глядя на них, — в этом возрасте самочувствие людей поддерживается сознанием того, что у них есть ребенок. Чем уже становится круг собственных интересов, тем больше ты стремишься получить от других, но ничего не поделаешь, самостоятельность требует определенной дистанции. Вместе с чемоданами, которые Орви уложила в такси, она уносила с собой два противоположных чувства — равнодушие и жалость.

19

— Этот симпатичный мужчина, который кроет нам крышу…

Маркус, который теплым летним вечером разрезал кровельное железо во дворе частного дома, случайно услышал эти слова.

Столь высоко оцененный работник улыбнулся про себя и, не закончив работы, швырнул ножницы в портфель. Если бы хозяин мог догадаться, что вылетевшие из уст его жены слова вызовут в кровельщике столь странные чувства, он наверняка весь вечер не переставая ссорился бы с женой. С таким трудом он уговорил Маркуса взяться за эту работу — и опять не повезло. Ведь как хвалили его порядочность — и вот извольте!

А Маркус, улыбаясь, попросил разрешения воспользоваться ванной. Выйдя оттуда, он успокоил ошеломленных хозяев — не стоит волноваться, все будет сделано, погода стоит хорошая и так далее.

Мужчина, которого назвали симпатичным, запихал в портфель рабочую одежду, защелкнул замки и, размахивая своей ношей, вышел за ворота. У тротуара стоял сверкающий на солнце красный БМВ. Внешность Маркуса была под стать машине: белая рубашка, серый в клетку костюм и коричневые с плетеным верхом туфли. Маркус приостановился в нескольких шагах от машины, будто любуясь результатом долгого и трудоемкого ремонта. Затем он выудил из заднего кармана брюк часы с золотым браслетом и надел их на руку. Немного подтянув рукава, Маркус открыл дверцу машины.

В последние месяцы Маркус с каким-то азартом занимался своей внешностью. Впервые в жизни он ощущал удовольствие от элегантной одежды. Не стесняясь, он советовался с людьми, знавшими толк в таких делах. Будучи сам в работе аккуратным и точным, он отправился к рекомендованному ему портному, чьи костюмы сидели на заказчике, словно влитые. Повезло ему и с парикмахером — из кресла поднялся помолодевший мужчина, довольный своей модной стрижкой.

Изменениям, которые происходили с Маркусом, немало способствовал и автомобиль. Обретший колеса Маркус начал понемногу перепиливать цепи, которыми была прикована к нему семья, висевшая на нем, как гиря. Но неверно было бы сказать, что Маркус полностью забыл свои обязанности: под ступкой на кухонном шкафу регулярно появлялась определенная сумма денег. Ради Кай он иногда по вечерам откладывал в сторону газету и брал ребенка на руки. Юри он попросту не замечал. Равнодушие — лучшее лекарство для души. Его уже не возмущало, что Сулли балует Юри, сам он давно не баловал Сулли. Хотя Кай, выросшая из пеленок, спала по ночам спокойно, Маркус по-прежнему продолжал жить в комнате дяди. Иногда поздно вечером Маркус, больше из чувства долга, шел к Сулли, но жена оставалась бесчувственной, и Маркус постепенно оставил ее в покое.

Их разговоры с Сулли становились все короче и ограничивались в основном повседневными мелочами.

С тех пор как в автомобиль вдохнули жизнь, Сулли ни разу не изъявила желания покататься. Наверное, она и сама понимала, что никак не вяжется с солидным Маркусом и блестящим автомобилем. Жена старела на глазах. Она совсем не следила за своей осанкой и не пыталась даже с помощью одежды придать себе более привлекательный вид.

Временами Маркус ловил себя на странной мысли: жизнь, казалось, несется с головокружительной быстротой, время до отказа нажимает педаль. И тогда ему становилось жаль попусту растраченных лет, прожитых бок о бок с Сулли.

Устав от Сулли, Маркус стал искать нового содержания, которым можно было бы заполнить жизнь. Сперва он не знал, где его найти. Машина вела его в поисках — выезжая летними вечерами за город, Маркус на короткий миг ощущал себя счастливым. Ему казалось, что в этом житейском море он держит свой руль уже довольно твердой рукой. В груди возникало какое-то приятное чувство превосходства над всеми и над всем. Маркус что-то насвистывал, и старые хутора, прилепившиеся к дороге, не вызывали в нем ни малейшей тоски по дому.

Ему приглянулась одна девушка.

Наверное, сама судьба пожелала того, чтобы Маркус со своими автомобильными заботами попал к отцу Орви. Дотошный механик заводил мотор и часами выслушивал его, как человеческое сердце, орудуя отверткой вместо стетоскопа. Сам Маркус мог беззаботно глазеть по сторонам. Механик точно знал, какую деталь нужно разобрать, где пройтись напильником, а где подчистить наждачной бумагой. В своем ящике с железяками он всегда находил какую-нибудь деталь, с помощью которой можно было подновить нутро автомобиля. В тот период, когда врачевали БМВ, Маркус часто видел Орви. Хотя он и не решался смотреть ей вслед открыто, он не мог не заметить некоего молокососа, изо дня в день увивавшегося вокруг девушки. Этот сопляк был примерно в том же возрасте, в каком Маркус впервые побывал на сеновале у Сулли. Робость парня в какой-то степени смешила Маркуса. Стоит взрослому мужчине захотеть, и этакие голубчики отлетят от девушки, как пылинки.

Предаваясь таким мыслям, Маркус подогревал в себе храбрость и стремление действовать. Со слов других мужчин Маркус знал, что с существом женского пола, которое моложе тебя, надо обращаться спокойно и с умом — никогда наперед не знаешь, что взбредет им в голову.

Временами Маркус сомневался, он долго не мог решить, не слишком ли пожилым кажется он Орви. Теперь же, когда он резал железо и случайно услышал слова о том, что его считают симпатичным мужчиной, его решение созрело.

Чем плох сегодняшний вечер? Можно приступить к делу тотчас.

Позднее, когда они вчетвером под предлогом испытания автомобиля выехали за город, Маркус убедился, что на этот раз не все пойдет так просто и гладко. Маркус на всякий случай помалкивал, так как не умел непринужденно поддержать разговор моложавой жены механика. Эти люди знали точно, чего они хотят от жизни. По-видимому, сидевшая с надутым видом девчонка воспитана в том же духе. Подумав о всевозможных предрассудках, Маркус и вовсе расстроился. Перед ним поставят ряд заграждений и неизвестно еще, захотят ли их вообще убрать с дороги. Первым делом придется поднять якорь и отчалить от старой гавани. Маркус понимал, что, кроме этого, ему могут предъявить еще множество условий: он должен быть общительным, неизменно в хорошем настроении, уметь выходить из любого положения, разумеется, иметь неплохие доходы и быть достаточно самоуверенным — только с такими людьми считались в этой семье. Маркус понимал, что, задавшись целью заполучить Орви, нужно завоевать в союзники Лулль. Бойкая жена механика сумеет в подходящую минуту склонить чашу весов в нужную сторону.

Маркус, трезво оценивающий положение, ощутил чувство неловкости. Если бы эта ясноглазая девушка, сидевшая рядом с ним, подслушала его мысли, она могла бы спросить: какое отношение ко всему этому имеет любовь? И она была бы права. Маркус жаждал ласки, нежности, близости и понимания — только он опасался, попадет ли он когда-нибудь в эту прекрасную страну, потому-то он и взвешивал шансы на успех и пытался представить себе возможные препятствия.

Маркус все время как будто следил за собой со стороны. Он пытался быть по возможности предупредительным и казаться спокойным, хотя временами сердце готово было выскочить из груди. Этот хлюпик для него не помеха, куда ему до Маркуса. Маркус и виду не подал, тем более не стал бурчать под нос нравоучения, даже бровь не дрогнула и он не выругался, когда проезжал мимо машины, за рулем которой сидел неуверенный новичок. Маркус стремился подчеркнуть свое превосходство над всякими пижонами — жаль, что на шоссе не случилось ничего из ряда вон выходящего, что позволило бы ему еще убедительнее продемонстрировать твердость характера.

Прощаясь, Лулль сказала, что Маркус хорошо водит машину, ездить с ним — одно удовольствие. Орви молча протянула руку; возможно, Маркусу только показалось, что в глазах девушки мелькнуло любопытство.

Недели через две Маркус пригласил родителей Орви в ресторан. Он специально не стал намекать, чтобы они взяли с собой Орви. Лучше, если Лулль потом сама расхвалит ей Маркуса. И почему бы ей этого не сделать? Маркус не скупился и вел себя превосходно. Он приглашал Лулль танцевать, многократно извинялся за свою неуклюжесть, давая этим понять, что подобные заведения он посещает редко и не является праздным прожигателем жизни. Любой ценой следовало создать о себе мнение, как о человеке порядочном, заслуживающем доверия и прочно стоящем на ногах.

Если днем Маркус трезво планировал будущую жизнь и доказывал себе, что жену не берут, а завоевывают, то по вечерам и с наступлением ночи мысли Маркуса отклонялись совсем в другую сторону.

В его воображении постоянно возникала увядшая Сулли, она дышала тяжело, как дышит усталый человек. Она очень редко смотрела на Маркуса, но и сквозь опущенные веки ее глаза как будто сверлили мужа. Казалось, ее взгляд излучал тысячи вопросов, в нем перемешивалось прошлое и будущее, дети и любовь. Маркус мог упрекнуть себя в том, что когда-то он пошел за ней по влечению страсти. Вся же вина Сулли заключалась в том, что под платьем у нее ничего не было.

Иногда Маркусу казалось, что Орви далека и недоступна. Снова Маркус шел на поводу страсти, хотя и надеялся на этот раз на что-то большее, веря, что если начать сначала, то все окажется гораздо совершеннее.

По утрам Маркус чувствовал себя бодрым. Однако больше всего его смущала Кай. У девочки были реденькие волосики, и поэтому она казалась особенно жалкой и беззащитной. Когда девочка, склонив головку, смотрела на Маркуса, он отводил взгляд. Казалось, она понимает, что отец давно уже предал ее. Однажды, когда девочка наступила ногой на куклу и со спокойной деловитостью оторвала ей руку, Маркус залпом выпил полный стакан водки.

Щемящее сердце отпустило, Маркус похлопал себя по щекам, словно хотел избавиться от какого-то наваждения. К черту эту жалость, каждый имеет право устраивать свою жизнь так, как ему хочется.

Сулли старше его, она должна была бы предвидеть будущую драму и своевременно оттолкнуть Маркуса.

Внизу, под окнами, стоял красный БМВ, он вызывающе сверкал на солнце.

Здесь, в четырех стенах, право, можно свихнуться. Настоящая жизнь начинается где-то совсем в другом месте, там, где трясина повседневных мелочей не затягивает человека. Мужчина перестает быть мужчиной, когда его без конца притесняют.

Маркус был готов сесть за руль и взять старт, чтобы принять участие в захватывающей дух гонке.

20

Перебравшись в общежитие швейной фабрики, Орви никак не могла свыкнуться с новым образом жизни. До нее в комнате жили три девушки, имена которых начинались на А: Айно, Айли и Аста. Орви они казались неестественно похожими друг на друга. Даже думали и вели они себя одинаково. Вместе ходили в кино, по субботам единодушно отправлялись на танцы и возвращались оттуда в сопровождении трех парней. У девушек были одинаковые прически, губная помада переходила из рук в руки, а одежда с одних плеч на другие. За обедом они хлебали один и тот же суп, а разговаривая с Орви, употребляли одни и те же выражения. Они были намного старше Орви и работали на швейной фабрике уже долгое время. Твердо установившиеся привычки трех «А» Орви считала признаком ограниченности. С самого начала между тремя «А» и Орви возникла какая-то необъяснимая вражда, причину которой, в конце концов, не так уж трудно было найти. Орви, которая была единственным ребенком в семье, с первых же дней настроилась против соседок, она не хотела, чтобы кто-то снова навязывал ей свою волю. Орви с удивлением осознала, что Лулль и отец на самом деле предоставляли ей достаточно большую свободу действий.

Вначале три «А» отнеслись к Орви без всякого предубеждения. Когда Орви появилась, ее приняли как равную и проявили готовность включить в свой круг. Однако упрямство и несговорчивость Орви оттолкнули от нее трех «А». В возникшей напряженной обстановке Орви могла винить только себя.

Ссоры в большинстве случаев возникают из-за пустяков. Орви почувствовала себя оскорбленной до глубины души, заметив, что три «А» берут из шкафа ее платья и кофточки и время от времени надевают их на себя. Три «А» считали, что только недалекий человек может возводить такие пустяки в проблему. Орви ужасно злилась, когда видела, что, несмотря на предупреждения, с ее вешалок опять исчезала то одна, то другая вещь. Девушки не обращали внимания на ее недовольство — и снова пользовались то ее расческой, то полотенцем.

Когда Орви, почувствовав у своих вещей чужой запах, совершенно вышла из себя, три «А» уставились на нее с таким удивлением, будто увидели разбушевавшегося слона. С нескрываемым презрением они заявили:

— Эгоистка!

— Скупердяйка!

— Жадюга!

Никогда в жизни никто не приписывал Орви таких качеств. Она тяжело переживала эти нападки, замкнулась в себе, стала еще более желчной — кому приятно быть среди других чужеродным телом!

Орви не могла сдержаться и поругалась с тремя «А», когда те вернулись ночью, зажгли свет и, громко обмениваясь впечатлениями, стали укладываться спать. Она обозвала их самыми последними словами и вдруг заметила, что из шкафчика исчез купленный ею хлеб. Орви казалось, что ее преследуют, травят, что девушки назло хотят вывести ее из себя. В этом не было никаких сомнений. Чтобы воспитать Орви в своем духе, три «А» вытащили из-под носа у сонной Орви ее халат в красный горошек и, по очереди надевая его, шли через коридор в умывальню. Орви натянула на голову одеяло и немного поплакала. Она чувствовала себя беспомощной и одинокой.

Орви стала запирать свои платья и кофточки в чемодане, а халат накидывала поверх одеяла, хотя спать было жарко даже под тонким одеялом.

Скандал разразился, когда девушки привели парней.

Орви задрожала, когда они вшестером появились в комнате. Эти три пары совершенно не считались с тем, что в этой же комнате находится Орви. Орви, с головой укрывшись одеялом, задыхалась от жары и ярости и не знала, то ли ей закричать, то ли придумать что-нибудь другое.

Наконец Орви не выдержала. Она вскочила, натянула на себя халат и выбежала в коридор. Дверь за собой она оставила открытой настежь, надеясь, что они угомонятся. Вначале показалось, что выпад Орви никого не затронул. В самом деле, коридор был безлюдным, в нем горела лишь одна дежурная лампочка.

Но один из парней все-таки не выдержал — он выбрался в коридор, огляделся и, заметив в углу Орви, подошел к ней, сжимая кулаки. Орви съежилась, она подумала, что сейчас получит пощечину. Но парень повел себя вовсе неожиданно, он обхватил девушку и сжал ее, как в тисках. Орви вырывалась и хрипела какие-то проклятья, кричать она была не в состоянии. Так же неожиданно, как схватил, парень отпустил девушку. Тяжело дыша, он с размаху пнул ее ногой. Орви задохнулась от стыда и унижения. Расплата состоялась, парень зашаркал назад и закрыл дверь. Орви услышала, как повернулся ключ.

Когда парни ушли, Орви проскользнула в комнату, сладкое посапывание говорило о том, что три «А» спят глубоким сном.

В ту ночь Орви долго не спала, она никак не могла согреться. В конце концов усталость одолела ее. Перед тем как заснуть, она успела еще подумать, какой же она все-таки ребенок, и удивилась. Она впервые в жизни не спала всю ночь.

На следующий день три «А» прокомментировали ночное поведение Орви весьма кратко:

— Маменькина дочка!

— Святоша!

— Рёва!

Орви не стала никуда жаловаться, слишком противно было. Одна против трех она все равно не смогла бы ничего доказать. К тому же их считали старожилами в общежитии, и ее, новенькую, просто высмеяли бы. Тоже мне фигура, думает, что ее ограниченные нормы жизни превыше всего.

Сама она выбрала общежитие, теперь не годилось идти жаловаться ни к отцу, ни к Лулль. Без сомнения, они возьмут несчастного ребенка обратно под свое крылышко, но Орви не хотелось давать в руки мачехе все козыри.

Орви словно воды в рот набрала и попыталась мужественно вынести как одиночество, так и издевательские выходки трех «А». Не могло же это продолжаться вечно.

Правда, иногда ей казалось, будто она едет в поезде, который стоит на месте и никогда не прибудет на станцию назначения. Как и в поезде, она несколько раз в день открывала замок своего чемодана, когда ей было что-то нужно. Что же касается замков, то и три «А» стали очень бдительными, и в этом отношении у них появилось что-то общее.

В последнее время в общежитии стал орудовать вор. Опасность быть обворованными в какой-то степени сблизила два враждующих лагеря.

Целыми днями они не обменивались ни словом, но когда слухи о ворах стали все чаще звучать в коридорах общежития, три «А» перед тем, как уйти, говорили Орви:

— Не оставляй дверь открытой!

— Смотри, хорошенько запри дверь!

— Берегись, если оставишь ключ в дверях!

Орви ужасно боялась воров, ничуть не меньше, чем три «А». С тех пор она стала особенно аккуратной, и соседки по комнате ни в чем не могли упрекнуть эту задаваку. Орви не столько дрожала за свое добро — ее тряпки в общем-то не имели особой ценности, — в представлении Орви вор был каким-то чудовищем, монстром, даже косвенное соприкосновение с которым заранее вызывало слабость в ногах.

Присутствие вора взбудоражило все население общежития. Единодушное негодование, вызванное появлением паршивой овцы в стаде, сближало людей.

Где бы то ни было: в кухне, в умывальной, на лестнице, у столика вахтера, у входных дверей — повсюду, где жильцы встречались друг с другом, разговор сразу же заходил об этом невидимом, неизвестном и не ведомом никому субъекте, который уже неоднократно протягивал руку за чужим добром. Поначалу вор действовал преимущественно на этаже, где жили мужчины, и унес несколько костюмов. Мимо дежурного никто не мог пройти с большим пакетом незамеченным, и все же пиджаки и брюки исчезали из дома совершенно непонятным образом.

Поскольку всеобщее негодование как бы объединило всех жильцов в единую семью, Орви стала замечать, что с ней многие начали здороваться. Кивали или приподнимали шляпы даже те, кого Орви не знала по фабрике и кто прежде проносился мимо, не замечая ее.

Поэтому Орви не увидела ничего особенного в том, что ее однажды остановил какой-то конопатый парень и сказал:

— Добрый вечер!

Орви кивнула в ответ, переложила сумку с провизией в другую руку и пошла было дальше.

Парень попросил разрешения помочь ей и пошел вместе с Орви. Когда они тащились вверх по лестнице, парень сказал:

— Давно хотел с вами познакомиться. С того самого дня, когда впервые увидел вас. Простите мою назойливость, — парень протянул руку. — Меня зовут Кулло. Живу на втором этаже.

Орви улыбнулась. Назвав свое имя, она мельком взглянула на своего нового знакомого. Кулло был чем-то похож на Реди. У Орви защемило сердце. Чтобы хоть что-то сказать, девушка спросила:

— Что слышно о воре?

Они дошли до того этажа, где жили женщины, парень остановился на последней ступеньке.

— Вот он — вор, стоит прямо перед вами, — сказал он, протягивая Орви сумку.

Орви рассмеялась. Ей понравилось остроумие этого парня.

21

Каждый раз, заводя машину, чтобы отправиться на шоссе убивать время, Маркус имел в виду определенную цель. Он пытался отдалиться от дома и Сулли, а также и от детей. И хотя цепи были давно уже сброшены, все-таки оставалась какая-то незримая пуповина, связывавшая его с семьей. Удаляясь от города, он чувствовал, что эта непрочная нить становится все тоньше, а вскоре и вовсе порвется.

За рулем для него начиналась новая жизнь. Те часы, когда он был предоставлен самому себе, теряли внешне всякое содержание, просто машина накручивала километры, и больше ничего. Но именно в такие минуты Маркус как будто испытывал сам себя. Насколько важна для него семья? Вначале что-то словно вынуждало его побыстрее возвращаться домой, но постепенно это наваждение стало рассеиваться. Вскоре он настолько подавил свои чувства, что выезжал из города в любую погоду и при любых условиях, лишь бы почувствовать себя свободным вдали от дома.

Маркус ездил по самым разным шоссе, и следить за километрами стало для него в своем роде увлечением. Ему было интересно, сколько километров он проедет за одно и то же время на разных отрезках пути. Такие поездки в какой-то степени утомляли, хотя было совсем не плохо вымотать себя перед тем, как лечь спать. Вернувшись к полуночи, он принимал ванну, заглядывал на кухню и мешком валился в постель.

В котором бы часу он ни приходил домой, его всегда ждала теплая еда. Сулли проявляла чувство долга, словно Маркус возвращался домой после тяжелой работы и о нем надо было позаботиться. Заботливость Сулли раздражала Маркуса. Иной раз он вообще не прикасался кеде, но от этого ничего не менялось. Наконец Маркус махнул на все рукой, стал съедать оставленную ему пищу и при этом уже не думал о Сулли как о какой-то благодетельнице.

Постепенно Маркус возненавидел унизительную подобострастность Сулли.

В зимнее время поездки доставляли ему немало хлопот. Надо было налить в радиатор горячей воды. Он спускался с третьего этажа с дымящимся ведром, толкал парадную дверь, ходившую на тугой пружине, и придерживал дверь ногой, чтобы она не ударила по ведру и не расплескала воду.

Как-то вьюжным вечером Маркусу не захотелось никуда ехать. Он раздумывал и тянул время. С наслаждением вытянул ноги, перебрал газеты, лениво просмотрел заголовки, поколебавшись, взял на руки подошедшую Кай, погладил ее редкие волосенки и вдруг заметил взгляд Сулли, остановившейся посреди комнаты.

Маркус ждал, почему-то ему показалось, что жена хочет сказать нечто важное. Маркус и сам не знал, что именно надеялся он от нее услышать, но вдруг поймал себя на желании поговорить с Сулли. Может быть, уже пришло время во всем разобраться, поговорить начистоту. Сколько можно терпеть молча, в конце концов Сулли должна была высказать свои претензии! Возражения у Маркуса были давно уже припасены — совсем как свидетели, выстроившиеся в ряд в каком-то темном помещении, стоит только приоткрыть дверь, и хмурые лица подплывут к тебе, образовав полукруг, в центре которого, как обвиняемая, окажется Сулли. За этой несуществующей дверью стояло на страже весьма странное общество: испуганный Эвальт Раун, его спина заляпана грязью; отец Маркуса со вспухшим лицом и растрескавшимися от жара губами; Паула изо всех сил сжимает хворостину, даже пальцы ее побелели от напряжения; Юри схватил в кулак редкие волосенки Кай, словно хочет удержать на месте собравшуюся убежать девочку.

Сулли не отрываясь смотрела на Маркуса. Вдруг она взорвалась:

— Убирайся же! Поезжай! Ты что, не слышишь, трубы зовут, разинув золотые пасти!

Сулли повернулась на каблуках и ушла в соседнюю комнату. Щелкнул ключ в дверях.

Бедная глупая Сулли! Она боялась высказать то, что думала. Она, конечно, уверена, что Маркус проводит все вечера с какими-то женщинами. Но достаточно было замаскированного упрека, чтобы вывести пассивного Маркуса из равновесия. Какое она имеет право намекать на его неверность! Разве Маркус хоть раз упрекнул ее Эвальтом Рауном? Неопределенный намек Сулли прозвучал для Маркуса как прямое оскорбление, которое посмели кинуть ему в лицо. Поэтому внутри у Маркуса все забушевало еще сильнее.

К черту эту Сулли! Она должна быть благодарна, что ее муж никому не выдал семейной тайны и никогда не кичился своим великодушием — не каждый подберет брюхатую бабу!

Ладно, решил Маркус, немного успокоившись, он пойдет. Немедленно. Сулли еще пожалеет, что заставила его уйти. На бракоразводном процессе Маркус сможет сказать: моя жена много раз выгоняла меня на улицу. Хороший хозяин в такую погоду и собаку не выпустит, метель завывает, а Маркус — убирайся и раньше полуночи не смей показываться!

Неужели Сулли действительно думала, что Маркус может иметь какие-то дела с женщинами легкого поведения!

Где-то там, на грани небытия, парит девушка по имени Орви. Не человек, а светлый ангел. Временами Маркус старался забыть ее, теперь же Сулли насильно толкает мужа к Орви.

Рассерженный Маркус находил себе всевозможные оправдания. Может быть, уезжая по вечерам, чтобы в одиночестве подумать обо всем, он просто искал душевного покоя и нащупывал пути возврата к Сулли и детям?

Сулли и не стремится понять Маркуса. Разве не могла она предложить какое-то решение? Она никогда не обращала внимания на страдания своего мужа, ведь мальчишку, наконец, можно было бы и определить куда-нибудь.

Маркус сам себе хозяин, гордость не позволит ему долго оставаться здесь. Пусть Сулли бродит по квартире, держа детей за руки, пусть разглядывает толстых голых женщин и тучных быков на дядюшкиных картинах, прислушивается к тиканью часов и догадывается, что ее время истекло — никто уже ее не пожелает. Даже Эвальт Раун, злорадствовал Маркус.

Когда Маркус выехал за город, гнев его утих.

По шоссе плясала поземка, Маркус ехал прямо на нее. Ветер задувал временами в бок машины с такой силой, что трудно было удержать руль.

Снегопад все усиливался.

Свет фар едва пробивался сквозь белую пелену; придорожные сугробы, казалось, вздымались, как волны, словно хотели затопить дорогу.

Маркус прибавил скорости. Мотор взревел. Маркусу стало не по себе, надо бы повернуть назад, но не видно подходящего места. Он старался ехать как можно быстрее, чтобы колеса не застревали в снегу, — не хватало еще начать разгребать лопатой сугробы!

Тьма и метель разыгрались вовсю. Плотная белая стена скрывала километровые столбы и дорожные знаки. Маркус не имел ни малейшего представления, где он находится. Он ехал не очень долго и не мог быть слишком далеко от города.

В такую бурю лишь одинокие машины попадались навстречу. Они неожиданно возникали на дороге, казалось, их на мгновение выбрасывало вместе со снегом. Сверкнут два глаза — и вот уже снежный вихрь уносит их черт знает куда.

Маркус пригнулся к рулю, его взгляд пытался проникнуть сквозь надвигающиеся сугробы. Надо было найти место, где можно развернуться. Но все перекрестки казались безнадежно занесенными снегом, да и от шоссе осталась лишь жалкая борозда, по дну которой вилял красный БМВ.

Неожиданно в снежной пелене Маркус заметил человеческую фигуру. В следующее мгновение навстречу красному БМВ выскочил огромный грузовик, свет его фар метнулся высоко над головой. Маркусу показалось, что он сейчас окажется под брюхом этой громадины и ее огни проплывут над расплющенным БМВ. Но свет фар мгновенно метнулся влево. В вое метели послышался крик.

Маркус не мог пошевельнуть ногой; сведенная судорогой, она еще сильнее давила на педаль. Рука сама потянулась к выключателю, и красный БМВ покинул место происшествия с потушенными фарами.

Справа возникла черная стена.

Маркус выключил мотор. Открыв дверь, он упал в снег на четвереньки. Руки моментально промокли до локтей, в брючины густо набился снег, сапоги проваливались все глубже и глубже, казалось, сугроб не имеет дна.

Маркус барахтался, как утопающий, наконец он кое-как поднялся и поплелся к лесу. Он пытался укрыться за вековыми елями, затем обнаружил дерево, густые ветви которого доходили почти до земли. Головой вперед Маркус нырнул в темноту; здесь его вдруг оглушила тишина, снега под ногами было совсем мало. Он оперся спиной о дерево и сполз на землю. Карманы смялись, их отверстия казались зашитыми, застывшие пальцы никак не могли нащупать сигареты и спички. Маркус снова встал. Он был молод и силен, но почувствовал себя вдруг совсем немощным, словно крик на дороге перерезал ему мышцы. Закуривая, Маркус проявил осторожность, он повернулся лицом к стволу и сложил ладони лодочкой. Как только сигарета задымилась, Маркус пальцами потушил спичку. Одеревеневшие пальцы не почувствовали боли от ожога.

Маркус пытался трезво оценить обстановку. Смешно маскировать пламя, ведь ему все равно некуда бежать. Рано или поздно шофера БМВ, виновного в несчастном случае, извлекут на свет божий. Только сейчас Маркус сообразил, что он ехал по самой середине дороги. Из-за метели шофер грузовика не заметил прохожего; сворачивая в сторону, чтобы не столкнуться с БМВ, он наехал на человека.

Когда сигарета догорела до половины, у Маркуса вдруг задрожали ноги. Только теперь судорога прошла окончательно. Ведь еще совсем недавно ногу свело настолько, что он не смог сдвинуть ее с педали. Позднее никто уже не станет вдаваться в подробности, просто скажут, что он сбежал с места аварии.

От ужаса его словно пронзило болью. Маркус не мог оставаться на месте. Он раздвинул еловые лапы, швырнул в снег окурок и направился к машине, оставленной у обочины шоссе. Он не думал, что возле подозрительно покинутой машины могут собраться люди, поджидающие, когда преступник выйдет из леса. Маркуса подгоняла лишь одна мысль: побыстрее добраться до места аварии!

Торопливо распахнув дверцу, Маркус взгромоздился на сиденье, втащив за собой кучу снега. Заведя мотор, он принялся переключать скорости, чтобы вытянуть застрявшую машину. С большим трудом это ему удалось.

Но чтобы вернуться на место аварии, надо было прежде всего проехать вперед. Маркус выжал газ до отказа, машина, подпрыгивая, ползла по правой стороне дороги, время от времени задевая боком за сугробы. Мотор ревел, кашлял и чихал, но все-таки не сдавался и тянул.

Перекресток!

Разворачивая машину, Маркус едва не наехал на маневрирующий грейдер.

Маркус спешил. С момента аварии не могло пройти много времени. Маркус не смотрел на часы, из-за метели и шума ветра он потерял чувство времени.

Маркус узнал темную стену леса. Он уменьшил скорость и принялся напряженно смотреть вправо.

Навстречу неслась вереница грохочущих грузовиков. Каждая машина, словно выбрасываемая из глубины сугроба и сверкавшая навстречу Маркусу волчьими глазами фар, казалась злобно ревущим преследователем. Конечно же, шоферы гнались за красным автомобилем, чтобы раздавить его в лепешку. Маркус не сомневался, что именно жажда мести гнала людей на ночь глядя в метель, но у него не возникало никакой вражды к ним. Естественно, преступник должен понести наказание. Только они не знали, что Маркус уже едет в обратную сторону. Преследователи привыкли к тому, что преступник убегает прямо вперед и никогда не кидается добровольно в руки преследователей.

Показались огни города. Маркус испугался, выключил мотор. Машина заехала колесом в сугроб и остановилась. Он так внимательно искал место аварии, почему же оно не было отмечено толпой людей и сгрудившимися машинами?

Маркус представлял себе несчастные случаи по-своему. Тяжелое происшествие должно оставить свой след, и время с момента трагедии должно двигаться замедленно, словно плыть. Именно так было, когда умер отец Маркуса: покойник лежал несколько дней на помосте в амбаре, затем появились дальние и близкие родственники и знакомые. Никто никуда не спешил. Они простаивали там часами, сложив руки крест-накрест на животе, молчали или негромко переговаривались. Маркусу тогда казалось, что они пробыли у них во дворе хутора и в доме несколько недель.

Метель кончилась.

Маркус направил свой красный БМВ к дому. Снежные сугробы сверкали в лунном свете, как будто вокруг распростерлось застывшее во время шторма море. Может быть, метель занесла и машину и человека, и все мчались мимо неправдоподобно высокого сугроба, не обращая на него внимания.

Поставив машину в гараж, Маркус почувствовал себя вконец обессиленным. Его страшно раздражало то, что метель так внезапно прекратилась. Как могло случиться, что на относительно пустынной дороге он встретился с огромным грузовиком именно в то мгновение, когда там проходил человек? Теперь, когда сугробы застыли на месте, было совершенно непонятно, почему БМВ ехал посредине дороги. Маркус не смог бы работать на крыше, если бы он хоть на секунду забыл о существовании края и бездны.

Много дней Маркус ждал, что за ним придут.

Но его личностью никто не интересовался.

Несколько раз Маркус спускался в гараж, плотно закрывал дверь, садился в машину и думал: а что, если завести мотор?

Время шло, и там, где был огромный сугроб и где произошло несчастье, выросла трава забвенья.

22

Маркус включил фары, темнота уже давно опустилась на окрестности. Машина, которую они днем поставили на пожухлой траве у самой обочины дороги, казалось, висела теперь в огромной черной бездне. В бескрайней мгле медленно проплывали редкие снежинки, сбившиеся в сторону от слабого света подфарников, словно никакая сила притяжения не действовала на них.

Орви стало жутко. В этом тихом и уединенном месте они были точно отрезаны от всего живого. Тусклые огни машины едва светились, словно им вот-вот предстояло погаснуть.

Непроглядная тьма как будто надвигалась с непреодолимой силой. Безбрежная черная пустота была не только перед глазами, она проникала в мозг, в сердце, ползла дальше, захватывая Орви целиком. Если бы сейчас вдруг вспыхнул свет, она нисколько не удивилась бы, увидев свои руки и ноги черными.

— Поедем назад, — боязливо прошептала Орви.

— Ладно.

Маркус охрип, как и Орви, — они долго разговаривали в холодной машине. Когда в памяти Орви всплывали иные из дней, канувших в прошлое, ей казалось, будто она кричит против ветра, хочет сообщить миру что-то очень важное, но никто не слышит ее.

Орви скрестила замерзшие пальцы, и ей почудилось, будто раздался звон льдинок.

Маркус не спешил заводить мотор. Он положил обе руки на руль и глубоко задумался. Должно быть, и у него внутри была черная пустота. Сегодня Орви с удивлением поняла, как они все-таки похожи друг на друга. Такие похожие и все-таки чужие. Может быть, сходство как раз и отталкивает людей друг от друга?

Странными казались эти эпизоды прошлого — мелькающие пунктиры ее жизни, спотыкавшиеся о пробелы в памяти и вычерчивающие круги вокруг тех точек, откуда трудно было двинуться дальше.

В одном отношении Орви за этот день поумнела: причинявшие глухую боль воспоминания надо было облечь для себя в слова, а еще лучше рассказать о них кому-то — тогда покажется, что их можно будет навсегда забыть.

Правая рука Маркуса оторвалась от руля и рывками, словно вместо руки у него был протез, стала подниматься вверх, пока не опустилась Орви на спину.

— Нет! — вскрикнула Орви.

Рука отдернулась.

Орви стало стыдно.

— Странно, — устало проговорил Маркус. — Десять лет мы спали в одной постели, а теперь ты не выносишь даже моего прикосновения.

Орви вспыхнула. Она не хотела обидеть Маркуса. Именно сегодня, сидя в этой холодной машине, она снова, впервые за долгое время, увидела в Маркусе человека. Маркус никогда не считал Орви заслуживающей откровенности. Теперь же он до конца раскрылся перед своей бывшей женой.

Где грань между любовью и ненавистью? Не следует ли вообще отбросить столь большие понятия? Может быть, стоит поговорить о терпимости и о том, что больше я так не могу, не хочу, что чаша переполнилась. Чаша чего? Какая чаша? Всякое познание неопределенно, возможно, оно больше зависит, скажем, от расположения пятен на солнце, чем от чего-то другого? Люди находят выход, существует стремление вперед и путь назад. Даже у Орви хватало житейской мудрости понять это. Говорят и о тупиках, но ведь за стеной должно же начинаться что-то новое. Вот и Маркус хотел когда-то наложить на себя руки. Был бы уже десять лет скелетом. Ни тебе женитьбы, ни развода и никаких выяснений.

Маркус разогрел мотор и стал разворачивать машину. Фары выхватывали из темноты лишь небольшой участок дороги, свет скользил и тонул где-то в пространстве. Не было больше ни валунов, ни можжевельника. Орви не видела, сколько за это время намело снега на промерзшем кочковатом поле.

Машину потряхивало, — значит, они ехали дальше. С низкого сиденья не было видно дороги, лишь тьма кругом. За стеклом две застывшие фигуры, мчащиеся в никуда. А по ту сторону ржавой жестяной коробки плыли навстречу своей судьбе все остальные, верхом на волшебном помеле — с целью или без цели, но куда-то они все-таки неслись. Орви показалось, что из темноты на нее глядит женщина с нежным именем Офелия. Сморщенное лицо ее покорно улыбается, под подбородком выпучились два стеклянных глаза бесхвостой лисы.

Орви очень устала от долгих разговоров. Она засунула озябшие руки под полу пальто. Не беда, колени пока теплые.

Маркус склонился над рулем. Прежде он держался куда прямее, откинувшись на спинку сиденья и вытянув руки. Теперь казалось, зрение у него притупилось и ему приходится внимательно следить за каждой неровностью на дороге. Но возможно, что вконец разболтанный БМВ требовал более осторожного с ним обращения. Случайная встряска могла оказаться роковой, и уставшая от дорог колымага развалилась бы на части. Машины, как и люди, с годами становятся хрупкими, иногда достаточно легкого толчка, чтобы сломалось что-то, что потом уже невозможно починить.

23

Маркус все-таки остановил машину перед общежитием. На обратном пути он попросил:

— Вернись домой.

Орви ничего не ответила. Через некоторое время Маркус повторил:

— Ну, вернись же домой!

Чем ближе они подъезжали к городу, тем настойчивее уговаривал ее Маркус. Орви молчала, словно отпущенный ей на сегодня лимит слов был полностью исчерпан. Кружа по городу, Маркус что-то бурчал себе под нос. И все-таки он подъехал к общежитию, хотя в минуты гнева, бывало, вел себя совсем по-другому. Орви приготовилась к тому, что Маркус остановит машину на каком-нибудь углу и прикажет ей вылезти. Но, видимо, он до последнего момента не терял надежды и поэтому старался держать себя в руках. Орви почувствовала легкое злорадство — теперь и она сможет заставить Маркуса делать то, чего хочется ей.

Через ветровое стекло Орви заметила Этса, прогуливающегося перед общежитием. Он по-прежнему был в странной кепочке, продолговатое донышко которой приподнималось спереди и сзади, словно на голове его покачивался маленький кораблик.

Опять этот Этс! У Орви сейчас не было ни малейшего желания возиться с ним. Иным женщинам приходится чуть ли не с лассо гоняться за мужчинами, чтобы кого-нибудь заарканить, ее же без конца осаждают. Орви что-то пробормотала про себя. Ее наружность, очевидно, привлекала, а то, что у нее внутри пусто, — это никого не интересовало. Душу все равно нельзя потрогать руками. Вероятно, и Маркус снова жаждал близости Орви. Этс тоже порой становился невменяемым, гладил Орви по голове и вообще ласкался как котенок. И где только Офелия Розин нашла такого мужа, от которого родился странный ребенок с негритянскими губами! Могут ли греческий нос и голубые, как лед, глаза сделать кого-то счастливее?

Орви вышла из машины и протянула Маркусу руку. Веди себя всегда спокойно и вежливо, наставляла ее когда-то мачеха. «Почем я знаю», — пробормотала Орви и пожала плечами, когда Маркус спросил ее о следующей встрече. Маркус не хотел выпускать руку Орви. Орви терпеливо ждала. Усталость притупила чувства, она была сейчас не в состоянии спорить, оправдываться или давать какие-то обещания. И с какой стати она должна кому-то что-то обещать? Она абсолютно свободный человек, и разрешите поступать, как ей заблагорассудится.

Маркус так сильно сжал руку Орви, что ей стало больно. Орви украдкой взглянула через плечо — Этс вразвалку подошел поближе, кепка-кораблик покачивалась у него на макушке, длинные пряди волос, свисавших вдоль ушей, слегка трепыхались на ветру, Маркус с его короткой стрижкой и мешковатым пальто казался по сравнению с Этсом старым и отставшим от моды.

Маркус вздохнул и отпустил руку Орви. Дверца машины со стуком захлопнулась, БМВ дернулся и покатил. Интересно, каким образом Маркус сегодня избавится от охватившей его ярости? Наверное, просто завалится спать — так, согласно житейской мудрости Паулы, хорошо успокаиваются нервы.

Ты можешь спать и спать, заткнув пальцами уши и зажмурив глаза, однако лекарство это ненадолго. Наступает такая минута, когда уже ни с чем не считаешься и хочешь лишь одного — отвести на ком-то душу. Даже терпеливую Сулли прорвало.

Это случилось в первую годовщину свадьбы Орви и Маркуса, когда, вернувшись из какой-то поездки, они оставили машину во дворе. Внезапно в комнату донесся звон разбитого стекла. Выглянув в окно, они увидели посреди залитого солнцем двора Сулли. С трудом удерживая равновесие на подтаявшей весенней наледи, Сулли топталась возле БМВ и горшком с цикламеном била стекла машины. У Орви от страха подкосились ноги. Возможно, она боялась, что рехнувшаяся Сулли ворвется к ним в квартиру и изобьет их всех до полусмерти. Маркус подошел к Орви, сунул руки в карманы и с виду совершенно спокойно выглянул во двор, где Сулли вершила своеобразную месть. Поведение Маркуса помогло Орви обрести присутствие духа, и — чего уж греха таить — она с интересом и злорадством принялась наблюдать за Сулли. Неужели Сулли все еще надеялась, что Маркус вернется к ней? В тот раз Орви удивило простодушие Сулли, теперь опыт подсказывал ей совсем другое. Никогда раньше она бы не подумала, что Маркус на самом деле так привязчив и плохо приспосабливается к новой обстановке. Иначе чего ради он стал бы после развода преследовать Орви — неужели свободному человеку нечего больше делать, как гоняться за своей бывшей женой?

Любая трагедия имеет свои смешные стороны. Жаль только, что сами участники их не замечают.

Не всякий додумается бить окна машины горшком с цикламеном. Орви успела заметить, что цветы были на редкость пышными, с множеством листьев. Красные цветы разлетелись по красной поверхности машины, листья повисли на остатках разбитого стекла. От сильных ударов горшок разлетелся на черепки. Для последнего окна Сулли пришлось снять туфлю и пустить в ход каблук. После этой разрушительной работы БМВ стал похож на свалку металлолома, на которой распустились цветы.

Расколотив все стекла, Сулли даже не взглянула в сторону дома. Она осторожно собрала в ладонь остатки изуродованного растения, натянула на лоб платок и пошла своей дорогой. Если гнев на какие-то мгновения вернул Сулли привлекательность — прямая спина, сильные напружиненные ноги, широкий взмах руки, — то уходила она, снова сгорбившись, вялой, нетвердой походкой.

Воспоминание о вспышке гнева бывшей жены Маркуса не помешало Орви отправиться вместе с Этсом в общежитие. Этс держал ее под руку. На секунду Орви почувствовала себя неуютно, ей показалось, что Маркус издали следил за ними, затем ею овладело безразличие. Удивительно, но чувство свободы еще как-то не успело укорениться в ней.

Проходя мимо стола дежурной, Этс так ловко сунул деньги под заляпанную чернилами бумагу, а старуха Эрле при этом так рассеянно глянула в сторону, туда, где висели ключи, что Орви не выдержала и фыркнула. Орви знала, что, если бы не деньги, старуха Эрле основательно бы ее пропесочила. С каким неослабевающим жаром рассказывала она иной раз о шлюхах, которые заманивают к себе в постель мужчин. Особенно когда ссорилась с обитательницами какой-нибудь комнаты, а это со старухой Эрле случалось нередко. Ее слова становились тогда тяжелыми и липкими. Эта добродетельная, однако жадная до денег старуха была настоящим чучелом. Орви не помнила, чтобы когда-нибудь видела ее аккуратно одетой и прибранной. Чему же здесь удивляться — в конце недели старуха Эрле сорок восемь часов подряд проводила за столом. Здесь она понуро сидела днем и дремала ночью, зеленая бумага на столе заменяла ей подушку.

Поднимаясь по лестнице, Орви еле волочила ноги. Она с удовольствием тотчас же бросилась бы в постель и заснула. Впрочем, о чем им, собственно говоря, беседовать, скоро и так все завалятся спать.

Этс обхватил медленно ступающую Орви за талию. Так они шли, и Орви положила свою усталую голову на плечо Этсу. Страшно подумать, что может настать такой день, когда ты тщетно будешь протягивать руки, а все лишь станут пятиться от тебя, и никто не захочет, чтобы ты прислонилась головой к его плечу.

На Этса жаловаться не приходилось. Орви не думала, что он еще за кем-то ухлестывает. Да и вряд ли он смог бы, здоровье у него неважное.

Орви условным стуком постучала о дверной косяк. Когда бывали гости, дверь запиралась на два замка. И в общежитии владелицы коек хотели иной раз создать себе иллюзию: мой дом — моя крепость. Хотя бы поздними вечерами.

В комнате горел ночник с желтым абажуром. Орви помахала подружкам. Этс снял с головы «кораблик» и подбросил под потолок. Из всех парней в нем было больше всего мальчишеского.

Малле сидела рядом со своим Йорусом, положив голову ему на плечо. Парень раскачивался, и голова Малле, как маятник, тоже раскачивалась взад и вперед. Вчера Малле разревелась, вечно они с Йорусом ссорились. Она умирала от ревности, все время подозревая, что за Йорусом охотится добрая сотня женщин. Соседкам по комнате приходилось то и дело успокаивать ее — ведь Йорус не Вильмер, за которым по пятам ходили невероятные слухи — было о чем поговорить. Эбэ не слишком переживала из-за этого и, если ей хотелось, быстро сама находила себе нового парня — не на одном Вильмере свет клином сошелся. Может, именно из-за того, что Эбэ было наплевать на Вильмера, он и возвращался каждый раз снова к ней.

Эбэ лучше всех удавалось унять муки ревности Малле. Чего только она не болтала, пытаясь объяснить поведение Йоруса. У Эбэ это получалось убедительно — когда Йорус не приходил, она утверждала, что его одолела скупость. В этом была доля истины, Йорус чаще всего отсутствовал в те дни, когда закатывались веселые пирушки в ресторане.

Малле слушала, слушала, затем вздыхала и говорила, что Йорус серьезный и бережливый человек.

Орви смотрела на сидящих на кроватях женщин и мужчин, на Этса, все еще подбрасывающего вверх свою кепчонку, и чувствовала, что питает к ним ко всем большую симпатию. Жаль, если когда-нибудь эта компания развалится. Они подходили друг к другу, мелкие разногласия не в счет. А может, что-то просто вынуждало их быть покладистыми?

Что проку, если б каждый из них тосковал в одиночку, сидел у своей лампы и крестиком вышивал картинки своего прошлого. Надо было изо всех сил гнать от себя прочь ночи, когда не спишь и обливаешь слезами подушку.

Орви стащила с себя пальто и улеглась на кровать. Она полностью расслабила тело и шевелила одними пальцами. Как хорошо, что Сайма раздобыла ей немнущееся платье.

Этс налил из початой бутылки полный стакан вина и осторожно подошел к лежащей Орви. Он приподнял голову Орви, словно она была больная, и дал ей выпить.

— Ты сегодня так долго пропадала, — озабоченно заметила Малле.

— Да тут один человек запихнул меня в красный жестяной ящик, отвез за город и хотел убить.

Орви старалась говорить равнодушным тоном.

Рядом с собой она увидела испуганное лицо Эбэ.

Орви усмехнулась.

— Выдумывает, — рассмеялась Эбэ.

— Тот, кто угрожает женщине, — дрянной человек, — заметил Вильмер. — Кошка не тигр, хотя оба полосатые. У меня был друг, который повесился из-за своей жены. Хоть бы посоветовался сперва!

— А что бы ты ему посоветовал? — быстро вставила Эбэ.

— Мало ли что, — пробормотал Вильмер и выпустил струйку дыма. — Даже рюмка водки и приятная музыка могут помочь человеку поднять настроение.

Орви приподнялась, чтобы взглянуть на Вильмера.

Он сидел, половина его лица была в тени, глаза уставлены на сигарету. Как самоубийца, который медлит перед последней затяжкой.

Воскресенье

24

Орви не верила ни в сказки, ни в чудеса, да и судьба, по ее мнению, зависела просто от случайных совпадений. И надо же было этому Маркусу подъехать к их окну в своей красной машине! Но одно таинственное явление, по мнению Орви, все же существовало в природе — магнитные бури. Чем их объяснить, Орви не знала. Женский ум все равно не в силах постичь всех тонкостей науки и техники. Однако Орви завораживало то, что нечто невидимое и неосязаемое можно было назвать бурей. В последнее время все чаще говорили о том, что человек находится под воздействием различных факторов, не воспринимаемых ни зрением, ни слухом. Если это так, то Орви считала причиной своего внутреннего беспокойства и дисгармонии именно магнитные бури.

Сегодня ночью — стрелки часов уже перевалили за двенадцать — Орви показалось, что в их комнату в общежитии ворвалась магнитная буря. Все вроде бы текло, как обычно, и все-таки что-то пошло наперекос.

Восемь человек, привыкших друг к другу, проводили время, согласно установившемуся обычаю и сообразуясь со своими возможностями.

Обычно хихиканье и разговоры в комнате продолжались до тех пор, пока кто-нибудь не спохватывался, что время позднее.

Сегодня магнитная буря установила в этой комнате свой порядок. Ниоткуда не доносилось смешков. Почему-то у всех пропала охота балагурить.

Зато перешептывания становились все громче.

Сайма резко перевернулась с одного бока на другой. Ее движение было настолько стремительным, что Олав должен был, по мнению Орви, шмякнуться на пол. Вообще-то Олава невозможно было вывести из себя, и если ни в чем ином, то уж в библейских притчах он всегда находил поддержку.

Да и сама Орви не могла освободиться от напряжения. Руки Этса были неприятно холодными. Этс приблизил свое лицо к лицу Орви, длинные пряди его волос щекотали ей ухо.

Орви попыталась выключить свой слух, но ей это не удалось. Кроме того, сегодняшний тяжелый день давил на сознание, в голове проносились сумбурные мысли, и Орви не знала, как от них избавиться. Женщины из ее комнаты, их мужчины, Маркус, Сулли и Лулль, даже Эвальт Раун, не говоря уже об Офелии Розин и детях Маркуса — все они кружились перед ней. Где-то на завьюженной дороге кто-то пытался выбраться из-под сугроба.

Орви никак не могла отделаться от этих людей. Все они парили возле нее, и, как она этому ни противилась, магнитная буря снова и снова с ураганной силой швыряла ее к ним.

Надо же было им с Маркусом выкапывать из-под пыли времени былое.

— Уйди! — вдруг громко закричала Малле.

— Цыпочка, — вспорхнул в комнате успокаивающий голос Йоруса.

Эбэ фыркнула, со свистом втянула воздух и икнула.

Эти трое нарушили правила игры. После определенного момента в комнате не разрешалось громко разговаривать или пускаться в какие бы то ни было объяснения.

До сих пор только Вильмер считался в их компании паршивой овцой. Когда-то он обиняком высказался, что, дескать, ночь длинна и жизнь могла бы быть гораздо веселее.

Тут-то и начался скандал! Женщины чуть было не избили и не вышвырнули Вильмера за дверь. Эбэ вступилась за него, стараясь удержать Малле, когда та, размахивая кулаками, орала, что здесь не притон!

Вильмер пытался утихомирить женщин шуткой. Он пообещал разъяренной Малле исключить ее из игры и этим только подлил масла в огонь — как так, неужели она, Малле, ни на что не годится?

Намеки Вильмера еще долгое время не давали Малле покоя. В кругу своих подружек она не раз повторяла: дескать, если ни у одной из них нет отдельной квартиры, то это вовсе еще не значит, что они гулящие. Они были и останутся людьми, а человек должен в любой ситуации сохранять свое достоинство. Чем же лучше нас те, кто в своих четырех стенах творят черт знает что, а потом расхаживают с невинным видом. Мы не совершаем никаких позорных поступков, которые надо было бы скрывать. Малле остывала медленно, как раскаленная печь в бане, хоть лей ледяную воду на голову, все равно продолжает шипеть.

Сквозь шепот доносились всхлипывания Эбэ.

Нашла время! Чего это она вдруг расклеилась?

— Уж я-то знаю, — хрипло произнесла Эбэ и икнула.

«Вот тебе и на, — раздраженно подумала Орви. — И Эбэ начала терзать ревность». Раньше Орви думала, что с ревностью дела обстоят, как и с музыкальностью, — либо она есть, либо ее нет от природы. Человек не в силах сделать свой слух тоньше, чувства же развиваются — растут, отмирают, гаснут или вновь вспыхивают; новый цветок — он как чудо. И что это вдруг взбрело Эбэ в голову? Лучше, если б Вильмер просто надоел ей. Говорят, Вильмер приходил сюда еще задолго до того, как Орви получила койку в общежитии. Это он привел с собой парня для новой девушки. Так на горизонте появился Этс. Орви относилась к Этсу терпимо, но сравнительно холодно и не могла себе представить, чтоб она однажды разревелась из-за Этса. Разумеется, добрый Этс годился на то, чтобы прижаться к его щеке, ведь случается же, что в минуту одиночества тебе необходимо, чтобы кто-то был рядом.

С той стороны, где стояла кровать Эбэ, доносились удары. Не было сомнений, что она колотит Вильмера.

— С ума можно сойти, — вполголоса пробормотала Малле.

Продолжала ли она выяснять отношения с Йорусом или ее встревожило поведение Эбэ?

Теперь принялась всхлипывать Сайма.

Сегодня ночью магнитные бури бушевали под потолком именно этой комнаты — какое проклятие заставило их разразиться именно здесь?

Орви разозлилась на себя — и зачем только она прислушивается к тому, что делают остальные, ловит их вздохи, всхлипывания, шепот. Неужели она в свое время переняла плохие манеры от матери Маркуса — Паулы? Неужели она больше не может жить особняком, не подглядывая за другими? Орви пыталась и так и этак отключиться от окружающего — невозможно, она стала считать про себя, но и это не помогло.

Орви чувствовала, как Этс борется со сном. «Совсем как ребенок, — подумала Орви, — если глаза у него слипаются, творись вокруг что угодно, он должен спать». Орви не могла понять, почему она сейчас сердится на Этса. Пусть себе человек отдыхает. Однако раздражение все больше охватывало ее — шел бы этот Этс храпеть к себе.

Во всем виноваты магнитные бури, не что иное!

— Убирайся к черту! — вдруг заорала Малле.

Орви в испуге приподнялась.

Этот крик придал Сайме смелости, и сдерживаемые рыдания прорвались наружу, как через плотину.

— Уж я-то знаю, — снова воскликнула Эбэ и громко икнула.

Просто удивительно, но и Орви захотелось заплакать в голос. Уже перехватило горло и по щекам потекли слезы, капля на подушку и на щеку Этса. Спросонья Этс начал вытирать Орви лицо, но эта нежность еще больше взвинтила Орви.

— Убирайтесь ко всем чертям! — решительно крикнула Малле.

Орви высморкалась и стала ждать. Она боялась, что Малле начнет вышвыривать одежду парней за дверь. Веселенькая история! Весь этаж сбежится на шум! Орви представила себя в коридоре у окна дрожащей от холода, и на душе стало еще муторнее.

Магнитная буря, обрушившаяся на обитателей этой комнаты, достигла наивысшей точки.

Женщины плакали сообща.

Мужчины наперебой бормотали нескладные слова утешения. Каждый из них насколько можно приглушил голос, и на фоне этого рокота всхлипывания женщин слышались еще явственнее. «Да они просто для вида бормочут, на самом деле им на нас наплевать, нет у них никаких чувств», — мелькало в голове у Орви.

— Убирайтесь! — зашипела Малле. Она вскочила с постели, ее ноги зашлепали по полу. Стоя перед занавеской, Малле размахивала рукой, словно выгоняла в окно мух.

Орви перестала плакать. Она прищурилась, глаза ее хорошо различали в темноте. Мужчины вскакивали один за другим. Они почему-то пошатывались и в поисках опоры хватались то за подушку, то за спинку кровати. А ведь никто из них сегодня особенно и не пил, легкое вино, которым они побаловались, должно было уже давно испариться. Отчего же их пошатывает?

Ноги Эбэ со стуком опустились на пол. Мужчины еще копошились, когда Эбэ встала у распахнутой двери, готовая вышвырнуть пришельцев за порог.

Олав вышел последним. Он остановился в изголовье кровати Саймы и тихо сказал:

— Аллах с тобой.

Слышно было, как Вильмер за дверью выругался.

Четыре женщины подошли к столу, медленно сели, опустили головы на руки и принялись плакать.

Наплакались они вволю.

25

Поревев час или два — тут уж за временем следить не станешь, — женщины снова разошлись по своим постелям. Там, за столом, ни одна из них не стала объяснять причин внезапной слезливости — да и можно ли вообще облечь все это в слова? Когда человек не в себе, большие заботы могут отойти на задний план, а какая-нибудь пустяковая обида детских лет вырасти до небес. И не знаешь, почему.

Мысли Орви, плакавшей вместе с остальными, текли своим чередом. Она плакала больше из солидарности с подругами, да и что поделаешь, если магнитная буря подминает тебя. Орви преисполнилась чувством огромного уважения к своим соседкам по общежитию — они действительно отважные женщины, они никогда не хныкали из-за пустяков и не старались разыгрывать из себя мучениц. У Орви когда-то была школьная подруга, которой нравилась роль общепризнанной неудачницы и страдалицы. Когда ей случалось ушибить палец, не только на всех этажах, но даже в учительской только и жужжали об этом ужасном несчастье. Однажды у этой школьницы вскочил на носу прыщик, и школьный врач чуть ли не приготовил для нее носилки и сердечные капли. Перед дальним походом ее всегда спрашивали, сможет ли она пройти такое расстояние, и на полпути начинали предлагать ей свою обувь: вдруг бедняжка натерла ноги? Корни такой сострадательности прятались не так уж глубоко. Просто всем хотелось предотвратить скулеж и увидеть вместо надутых губ на лице плаксы веселую улыбку.

В этом отношении соседок Орви не в чем было упрекнуть, они плакали чрезвычайно редко и не раззванивали о своих горестях по всему общежитию.

По части храбрости Орви отставала от своих приятельниц. Уйдя от мачехи и отца, она много плакала. Правда, Орви предпочитала плакать в одиночестве. Тайком пролитые слезы закаляли, по мнению Орви, характер, воспитывали в человеке самостоятельность и решительность. Если ты сама сумеешь справиться со своим отчаянием, то будешь выходить победителем и из всех других положений.

Трудное испытание выпало на долю Орви еще до замужества, когда она жила в общежитии швейной фабрики.

Там по-прежнему промышлял наглый вор, и общая опасность примирила Орви с тремя «А». На лестнице общежития она познакомилась с Кулло, который чем-то напоминал ей Реди.

Однажды вечером, когда три «А», как обычно, вышли из дома, Кулло заглянул к Орви.

Некоторое время они подыскивали тему для разговора, как всегда в таких случаях, немного посетовали на плохую погоду.

Вдруг Кулло пристально посмотрел на Орви и весело произнес:

— Я обожаю таких неиспорченных людей, как ты.

Орви смущенно улыбнулась, но не рассердилась на неожиданное «ты».

Привыкшая с Реди к естественности, Орви считала всякое выкаблучивание дешевой позой, которая ничуть не красит человека.

Они сидели за столом друг против друга. Кулло взял Орви за руки и продолжал:

— Я хотел бы всегда и везде быть с тобой. В сумерках летней ночи заливаются соловьи, а мы вдвоем. Грохочет гроза и после дождя пахнут тополя — мы держимся за руки. После заморозков деревья сбрасывают листву, и мы с тобой бродим по желтому ковру из опавших листьев. Настанут морозы, я перебираю пальцами ветки, словно струны, и звучит прекрасная мелодия: ты стоишь рядом и слушаешь. Весной мы бегаем, как два озорника, по ручью, а потом сидим у костра и вспоминаем карминно-красные зимние закаты. Снежные комья забот мы вместе столкнем в пропасть. Увижу я, что ты очень устала, я сажусь рядом с тобой и читаю старые стихи, которые рассказывают об отарах овец и запахе хлеба.

Там, за столом, держа руки Орви в ладонях, Кулло говорил ей еще множество таких красивых слов. Глаза его блестели; порой казалось, будто он вовсе и не видит перед собой Орви. Снова спустившись на землю, он заверял, что говорит так впервые в жизни, что осмелился это сделать лишь потому, что Орви не смеется над ним.

В то время Орви все еще переживала боль расставания с домом, временами она чувствовала себя такой беспомощной и покинутой — поэтому слова Кулло падали на благодатную почву. Орви не думала о том, что такие прекрасные слова могут быть и не вполне искренними. Поскольку ей внушало отвращение то, что три «А» запросто спали со своими парнями, она еще больше тосковала по чему-то чистому и настоящему. Нет, в словах Кулло Орви не находила никакой фальши.

Признания Кулло снова вселили в нее веру в добро и в людей. Истинное дитя города, Орви после того, как встретила Кулло, начала замечать красоту природы. В ее снах летали белые гуси и шумели темные вековые леса.

К сожалению, людям никогда не удается сохранять свои чувства в тайне. Даже самая скрытая привязанность невольно всплывает на поверхность, влюбленные — наиболее беззащитная часть человечества. Каждый может задеть их насмешкою или ироническим взглядом.

Но влюбленные в то же время и самый упорный народ — поэтому ни Орви, ни Кулло не обращали внимания на то, что за их спиной перешептывались или отпускали шуточки. Они встречались на глазах у всех, ждали друг друга на лестнице, прогуливались перед домом, в холодную погоду сидели в комнате общежития, пользуясь случаем, когда три «А» шатались по городу.

Но едва те возвращались домой, как Кулло немедленно уходил, оставляя разомлевшую от пространных и красивых излияний Орви жертвой насмешливых взглядов трех «А».

В то время Орви мечтала о таком месте, где бы им с Кулло никто не мешал. Она не уставала сидеть с парнем и слушать его.

Орви была в эти дни по-настоящему счастлива. Впервые в жизни она откровенно говорила обо всем, что было у нее на душе. Кулло внимательно слушал, и Орви с удивлением думала, что с Кулло ей еще приятнее, чем с Реди. Реди без конца строил какие-то планы и хотел вовлечь в них Орви. С Кулло же, напротив, она чувствовала себя свободно, он не выклянчивал у Орви никаких обещаний и не пытался подчинить ее своей воле.

Орви пыталась пропустить мимо ушей плоские шуточки и насмешки трех «А». Из вечера в вечер они спрашивали, пригласят ли их на свадьбу; получив как-то от Орви, которой надоели эти подтрунивания, утвердительный ответ, три «А» хором воскликнули: да будет у вас столько детей, сколько песчинок на берегу моря.

Орви всепрощающе улыбнулась: что смыслили эти любвеобильные девицы в настоящих чувствах.

Но вот однажды вора задержали. Вся история оказалась проще простой. Вор пользовался мужской небрежностью. Если где-то дверь оставалась незапертой, воришка заходил в комнату, хватал что получше и прятал узел в темном углу, возле лестницы, ведущей на чердак. Это не было столь уж укромным местом — кое-кто из парней ходил туда посекретничать со своими девушками. Может быть, именно потому, что никто никогда не включал здесь света, ничего подозрительного замечено не было. Выбрав наиболее тихий ночной час, вор относил очередную добычу в мужскую умывальную. Там он привязывал веревку к свертку и потихоньку спускал его с третьего этажа вниз. Как раз под окном умывальной были кусты. Утром вор вставал ни свет ни заря — в зимнее время подниматься так рано было не обязательно, — подбирал в кустах сверток, брал его под мышку и относил туда, где товар сбывали.

Вор оставил Орви письмо.

Орви до сих пор слово в слово помнит его короткое послание:

«Прости, но я ни в чем не солгал. Уже при первой встрече я сказал — вор перед тобой. Ты могла бы сразу донести на меня. Все равно ты останешься моей принцессой с золотой короной на голове.

Твой Кулло».

При воспоминании об этом Орви и сейчас вздрагивает.

В комнате тихо. Все, кроме Орви, спят. Слезы выплаканы, и усталые женщины отдыхают.

Даже три «А» стали серьезными, заметив, что Орви вот уже несколько дней ходила заплаканная. Все оборачивалось очень плохо — если раньше с Орви дружелюбно здоровались, то теперь от нее отворачивались. Пересуды в общежитии никак не утихали. Орви считали чуть ли не сообщницей вора. Ее даже вызывали пару раз на допрос, но потом оставили в покое.

Мрачное настроение трех «А» постепенно улеглось; они по-прежнему готовы были дурачиться; кто-то из них вытащил из ночного столика Орви письмо Кулло. С тех пор Орви начали называть сперва за спиной, а затем, осмелев, и в лицо принцессой с золотой короной.

Орви не решалась показываться на людях. В свободные часы она дрожала от холода на скамейке бульвара и лишь поздно вечером тайком пробиралась в общежитие. Раз, спускаясь по лестнице, она услышала, как кто-то из мужчин назвал Кулло больным человеком. После этого небо над головой Орви прояснилось. Клептоманы ведь на самом деле не в силах бороться со своими нездоровыми наклонностями. Выходит, Кулло не был подлым обманщиком. Орви немного успокоилась, хотя и понимала, что она ужасно наивна и беспомощна. Одна, предоставленная самой себе, она не сможет пройти через темные, неведомые дебри — через жизнь.

Устав от нервного напряжения, Орви сникла и покорно выполняла распоряжения трех «А». Пусть хоть они будут этой направляющей силой, пока не появится иная, лучшая. Все больше и больше Орви убеждалась в том, что ей необходимо рядом плечо, на которое можно опереться, и рука, которая не даст ей упасть.

26

Неизвестно, каким образом мачеха про все это пронюхала, во всяком случае, вскоре после ареста Кулло она примчалась к Орви.

Раскрасневшаяся и задыхающаяся Лулль кинула перчатки и шляпу на кровать Орви. Решила ли она, что Орви надо срочно спасать, и потому прямо-таки бегом поднялась по лестнице? Лулль обняла Орви, на ее глаза навернулись слезы.

— Ну, скажи на милость, что с тобой так в конце концов будет? — с участием спросила Лулль. — Отцу я не решилась сказать. Не хватает ему еще инфаркта. Реди был просто мальчишка, а теперь, извольте, твоим избранником стал воришка!

Орви с поникшей головой, как кающаяся грешница, стояла перед Лулль, которая в недоумении разводила руками.

— Да что с тебя взять, — вздохнула Лулль. — У тебя разум ребенка, а в людях ты и вовсе не разбираешься.

Орви кивнула. Она сама пришла к такому же выводу.

— Мы должны вытащить тебя из этой дыры, — заявила Лулль, снедаемая жаждой деятельности.

Орви снова расплакалась. Не потому, что ей было жаль себя или она переживала из-за Кулло, — она плакала от счастья, что кто-то хочет позаботиться о ней. Лулль и отец невероятно выросли в ее глазах — они берут на себя обузу, предлагают защиту взрослому и, можно сказать, почти чужому человеку, который впутался в неприглядную историю. Орви чувствовала себя бессердечным пигмеем — уж она в подобном случае ни за что не простила бы.

Снова ей вспомнилась Офелия Розин. Бог знает какому воришке, вроде Кулло, она в свое время доверилась и родила от него ребенка. Только что восхищавшаяся великодушием мачехи и отца, Орви с неприязнью подумала об Офелии Розин, словно, кроме всего прочего, она унаследовала от нее детский ум и неискушенность.

— Но ты не исключение, — вытирая глаза, утешала мудрая Лулль. — Когда-то и я безгранично верила одному человеку; если для меня под солнцем и существовало что-то надежное, так это он. Но однажды вечером он ушел и больше не вернулся. Он не умер, с ним не случилось никакого несчастья, он просто исчез. Он не потрудился даже написать мне хотя бы несколько строк или объясниться как-то иначе. Знаешь, я чуть с ума не сошла. Впоследствии, размышляя об этом, я никак не могла вспомнить, в какой момент я совершила ошибку. Эта его беспощадность долго терзала меня.

Лулль выглянула в окно и прищурилась.

— Мы верим тебе, Орвинька, — добавила она спустя мгновение.

Никогда раньше, да и потом Лулль не вызывала у Орви столь теплых чувств, как в тот раз. Орви слушала Лулль и думала, что кровное родство в действительности, пожалуй, не что иное, как большая условность. Нити родословной зачастую не так-то легко распутать. Не одна только последняя война создала множество таких неопределенных ситуаций. Родители стремительно расходились и так же стремительно с кем-то сходились. Новый муж превращался в нового отца, очередная жена в очередную мать. Новых супругов называли мачехой и отчимом только в старину, когда хотели подчеркнуть изменение состава семьи, как событие из ряда вон выходящее.

— Ты добрый человек, Лулль, — смущенно пробормотала Орви.

— Вот видишь, — с облегчением вздохнула мачеха. Очевидно, она боялась, что Орви снова заупрямится.

Она взяла Орви за руку и стала уговаривать, как ребенка:

— Теперь будь умницей и собери свои вещи. Потом мы вызовем такси и поедем домой. Отец сейчас затопил печь, в комнате тепло. Ты ляжешь в свою постель, положишь голову на подушку — и горя как не бывало.

Орви послушно собрала пожитки. Это не составило большого труда. Она жила в этой комнате, как в поезде, — все имущество в двух чемоданах под кроватью. Надев пальто, Орви взглянула на вазу, которую она недавно купила. Цветы, которые приносил Кулло, не годилось рассовывать по банкам или бутылкам. Орви повернула вазу, ловя свое отражение на гранях стекла.

Лулль захотелось всячески подбодрить Орви, и она тихим голосом похвалила ее вкус, сказав, что Орви сумела выбрать очень красивую вещь. Орви написала трем «А» милое прощальное письмо и оставила им вазу на память. Лулль стояла у Орви за спиной и кивала: она умела ценить щедрость.

С того момента, как они вышли из дверей общежития с чемоданами в руках, Орви полностью предоставила устройство своей жизни заботам Лулль. Орви слепо доверяла ей — Лулль знала, что делала, она не могла ошибиться.

Лулль подыскала для Орви новое место работы — Орви стала упаковщицей на конфетной фабрике. Таким образом, она оторвалась от тех, кто, правда, все реже, но все же иной раз называл девушку принцессой с золотой короной. Удивительно, но три «А» выразили сожаление, когда Орви покинула швейную фабрику. Они наперебой приглашали Орви в гости и признались, что порой обижали ее.

Вскоре в поле зрения Орви снова появился Маркус. Мир в глазах Орви опять расцвел. Было так спокойно, словно все совершалось играючи. Благополучие, неизменно приветливая обстановка дома, приятные беседы, милые шутки, а по вечерам под окном блестящая красная машина.

Бывало, Маркус приглашал их всей семьей в ресторан. У Лулль поднималось настроение, и она щебетала, как беззаботная пташка. Орви глядела на нее с усталой улыбкой — умудренная жизненным опытом Лулль умела радоваться искреннее, чем юная Орви. Однако постепенно веселье Лулль заражало и девушку: наслаждение жизнью — искусство, которому стоит поучиться.

Впоследствии Маркус и Орви стали проводить время вдвоем. Так уж получалось, что то у Лулль не было времени, то отец жаловался на плохое самочувствие.

Маркус не докучал Орви разговорами. Какие-то невинные истории, чтобы не сидеть весь вечер молча, не больше. И тем не менее бывать в обществе вежливого и внимательного Маркуса было приятно.

В шумном ресторане, когда наскучивало следить за танцующими парами, Орви устремляла порой взгляд на запястье Маркуса — золотые часы на золотом браслете красиво сочетались со смуглой кожей. Орви подумала, что руки эти — надежные.

Маркус не был неприятен Орви, более того, постепенно Орви стала относиться к нему благосклонно. Этому способствовало и единодушное одобрение, с которым Лулль и отец относились к любому шагу Маркуса. Люди, на которых можно положиться, с удовольствием видят возле себя себе подобных. Кто знает, как бы все обернулось, если б вдруг появился Реди, встряхнул и вывел ее из состояния апатии. Но когда люди сами остерегаются встрясок, обычно не вмешивается и случай. Мало ли кругом людей с насквозь промерзшей душой!

Блестящая машина неторопливо катила по прямой дороге, на которой не встречалось ни препятствий, ни ухабов. В один прекрасный день Орви, не раздумывая, произнесла то односложное слово, которое считается необходимым для совместной жизни двух людей и по поводу которого никто не решается спросить, было ли это соглашение продиктовано трезвым расчетом, случайностью, настроением или действительно настоящей любовью.

Все дальнейшее Орви предоставила заботам Маркуса. Взрослый человек сам знает, какие обязанности он берет на себя, создавая семью. К чему Орви напрягать свой ум? Достаточно того, что Лулль включилась в подготовку. Вдвоем с Маркусом они составили список гостей, заказали в ресторане маленький зал, даже материал на подвенечное платье выбирала Лулль.

Как-то вечером Лулль, раскладывая по конвертам приглашения, спросила Орви, кого еще она хотела бы видеть в этот торжественный для нее день, Орви задумалась. Она поколебалась, как быть с тремя «А», но все же решила не приглашать их. Школьные подруги, само собой разумеется, отпали — начнут еще расспрашивать, отчего у них с Реди все расстроилось. Кто знает, может, какая-нибудь из них при виде Маркуса еще, чего доброго, скривит рот и спросит, где это Орви откопала такого старикашку!

Таким образом, Орви со своей стороны никого и не смогла назвать. Хотя… Внезапно ее бросило в жар, и она выпалила:

— Давай пригласим Офелию Розин!

Удивленные взгляды притушили ее внезапный порыв, и она неловко пробормотала:

— Только я не знаю, где она живет и жива ли она вообще.

Поскольку никто никогда не встречался с лицом, носящим такое необычно звучащее имя, слова Орви были восприняты как веселая шутка. Родители и их будущий зять рассмеялись.

Свадьба была как свадьба, чуточку веселая, чуточку грустная. Невеста выглядела прелестно, хотя от волнения была бледней обычного. Так считали гости, которые не знали, что это торжество чуть было не сорвалось.

Счастливая молодая пара! В синих-пресиних глазах невесты мог бы утонуть любой мужчина послабее, а ее губы! — светло-лиловые, полуоткрытые, словно она пела безмолвную песню о счастье.

Со свадебной фотографии из-за пышного свадебного букета выглядывало чуть испуганное детское лицо.

27

Утром Орви стоило труда оторвать голову от подушки. Уже давно она сквозь сон слышала, как ее соседки по комнате выходили и входили. Под их ногами скрипели половицы. Тихонько подрагивала кровать, словно под домом проходил поезд.

Ночью, перед тем как погрузиться в небытие, Орви старалась внушить себе: выспись как следует, будь веселой и никогда больше не задумывайся о прошлом. Перед сном эта скромная программа казалась легко осуществимой: с наступлением утра появятся новые дела и мысли — человек ведь все-таки сам себе хозяин. Вооруженная опытом нескольких беззаботно прожитых месяцев, Орви и сейчас не собиралась впадать в меланхолию и начинать доскональные расчеты с прошлым. Она не потратит на это больше ни минуты, решила Орви и цинично подумала: все равно многие годы ее жизни бок о бок с Маркусом прошли впустую.

Орви лень было подняться с постели, но постепенно ее вялость и расслабленность сменились удивлением — странно, почему другим не хочется понежиться? Завтра опять придется рано вставать и нервничать, ожидая очереди в умывальную и на кухню. Впрочем, кто разберет эти настроения — вот ведь и Орви вчера ни свет ни заря начала возню. Эртс Реги на сегодня уже свое отбегал, что ж, пусть те, кому это нравится, лезут вон из кожи, демонстрируя свое усердие, а Орви не станет создавать иллюзий относительно себя — одинокий свободный человек живет так, как ему заблагорассудится.

Орви медленно открыла глаза и уставилась в потолок. Серый полумрак, солнце, наверное, скрыто за тучами — и действительно, в окно барабанил дождь. Только вчера шел град и снег, сегодня опять будет грязь и слякоть.

В такую погоду лучше всего поваляться в постели. И Джо Трилль не посмеет тогда войти в комнату. Соседкам не придется тратить усилий и прибегать к уловкам, чтобы выдворить его. Джо Триллю сообщат, как в лучших аристократических домах: сегодня утром мадам никого принимать не изволят.

Орви лениво повернула голову и приподнялась, чтобы взглянуть, что делают остальные.

Собравшись в кучу, все трое уже долгое время в полном молчании копошились у окна. Они стояли рядышком, склонившись над столом. Что они там прячут?

Орви мучило любопытство. Но она не решалась нарушить тишину вопросом. Иной раз плохое настроение, как кошмар, по нескольку дней витало в этой комнате, лучше уж не соваться. Дьявол ее разберет, эту взвинтившую нервы магнитную бурю, вдруг она все еще продолжает бушевать. Даже обычные бури так быстро не стихают.

Орви выбралась из постели, чуть ли не бегом кинулась по длинному коридору в умывальную и быстро вернулась назад, вытирая по дороге руки полотенцем.

Над чем это они там колдовали?

Орви на цыпочках приблизилась к подругам.

Они отпрянули в сторону. Орви оперлась руками о край стола.

Женщины совсем рехнулись!

Посреди стола лежала кукла размером с ребенка. На Орви напал смех. Она мельком глянула налево, затем направо и прикусила губу. Все трое с помятыми от бессонной ночи лицами смотрели на нее с мрачной сосредоточенностью.

Неожиданно у Орви сжалось сердце. Ей захотелось убежать, но ноги словно налились свинцом, отступить не было сил. Орви вынуждена была глядеть на эту самодельную куклу. Чем больше Орви смотрела, тем правдоподобнее казалась ей кукла. На розовом мяче были нарисованы красные губы и синие глаза, две темные точки обозначали нос, подушка, обернутая в белую марлю наподобие кокона, соответствовала по размерам и форме тельцу ребенка. Никуда не денешься — на столе лежал запеленатый младенец.

— Он что, разбудил вас своим криком? — робко спросила Орви.

Эбэ осторожно взяла ребенка на руки и стала «убаюкивать» его, затем склонила голову, чтобы удобнее было смотреть в глаза ребенку, и хриплым, прерывающимся голосом запела:

— Спи-и, моя радость, усни-и…

Странный талисман Саймы — висящая на спинке кровати погремушка — тоже пошел в ход. Сайма развязала розовую шелковую ленточку, которой игрушка была подвешена к спинке кровати, и, гремя ею, подошла к Эбэ. Эбэ кивнула, улыбнулась приятельнице, и та потрясла погремушкой над лицом младенца.

Эбэ раскачивалась из стороны в сторону, песня оборвалась, Эбэ не помнила слов.

Четыре женщины молча слушали треск погремушки — казалось, будто пересыпают сухой горох. Малле устала стоять, колени ее подгибались. Ослабевшее тело стало оседать, как мешок. Орви подхватила Малле под мышки, но та даже не взглянула на Орви; она была целиком поглощена ребенком.

У Орви перехватило дыхание.

Однообразное погромыхивание не прекращалось. Малле скрестила руки на животе и шмыгнула носом.

Орви не могла больше этого вынести. Она сделала над собой усилие прежде, чем произнести:

— У ребенка нет имени.

Эбэ посмотрела на Орви, один глаз Эбэ закрывали волосы, другой блестел.

— Каждый подарит ему первую букву своего имени.

— Сэмо, — предложила Сайма.

— Мосэ, — добавила Малле.

— Осэм, — пробормотала Орви.

— У хорошего ребенка имен не счесть, — веско заявила Эбэ.

— Наш маленький Сэмо-Мосэ-Осэм, наш крохотулечка, наш заинька, — запричитала Малле.

— Сэмо-Мосэ-Осэм, — широко открыв рот, пропела Сайма, размахивая в такт погремушкой.

Внезапно погремушка замерла в руках Саймы, и она озадаченно спросила:

— А это мальчик или девочка?

— Просто ребенок, лялька, четырех мамочек любимчик.

Магнитная буря подняла Орви на гребень и перенесла в синюю комнату. Мать сидела и вязала белую шаль — она вилась по полу, как снежная река. Котенок гонял клубок шерсти.

Эбэ резко швырнула куклу на стол, так что съехала скатерть, а сама кинулась ничком на постель. Плечи Эбэ вздрагивали. Орви бросилась было утешать ее, но в ту же секунду Эбэ резко, словно ее подбросило пружиной, перевернулась на спину, и всех полоснул ее громкий смех.

— Совсем не смешно, — процедила Сайма сквозь зубы.

Орви боялась, что Сайма накинется на Эбэ.

Малле нащупала в кармане халата пачку сигарет.

Эбэ умолкла, вытерла глаза и сказала:

— Уж очень он образованный и холеный…

— Все они хороши, — вскинулась Малле и пустила струю дыма в лицо кукле. — Если бы Йорус хоть раз сказал — приходи, давай жить вместе. Чем я плоха? Где он еще найдет такую жену? Если он не любит моего ребенка — ладно, я человек покладистый, оставлю девочку там, где она жила до сих пор. Сказал бы наконец что-то определенное. Я уже все нервы извела.

— Вильмер тоже хорош… Пошел он ко всем чертям! Ходит тут, галстук нацепил, разыгрывает из себя барина. Думает, я девка какая-нибудь! — закричала Эбэ и, заколотив ногами по матрацу, заревела.

— Олав слюнтяй, — пробормотала Сайма. — Лезет сюда, потом уходит, дома мамочка его убаюкивает, а папочка выставляет деточке стаканчик вина, в качестве снотворного. Раньше, когда мы с ним ходили гулять к морю, он приглядел как-то развесистую сосну и сказал, дескать, это наше дерево, Сайма, мы и через десять лет станем приходить сюда! Господи, какой глупой простушкой я была. Слушала его, разинув рот, и думала, слава богу, наконец-то судьба послала мне душевного человека. Как Адам с Евой, стояли мы там под райским деревом, хоть тебе дождь, хоть мороз или град.

— Чтоб духа их здесь больше не было! — вскричала Эбэ.

— Хоть бы один-единственный раз цветочков принесли, — вздохнула Малле.

Орви подошла к столу, осторожно ступая, словно под ногами у нее была шаткая почва. Она расправила скатерть и посмотрела на завернутого в марлю младенца. Послюнив палец, она потерла лицо куклы, и ребенок сразу пропал. На столе лежал странный комок, из которого торчал вымазанный краской мяч.

Сайма подошла к Орви и с грустью сказала:

— Прощай, Сэмо-Мосэ-Осэм.

— Да ну его, сколько можно плакать, — сказала Малле.

Эбэ вскочила, потянулась, выглянула в окно и заметила:

— Погода такая, что лучше и не открывать окно. А то, чего доброго, еще повыпрыгиваем вниз головой.

— Не имеет смысла, — успокоила ее Орви. — Слишком низко. Потом придется валяться в больнице, и твои собранные косточки будут висеть под потолком.

28

В дверях показалось плаксивое лицо Лауры.

Увидев, что женщины одни, она нерешительно прошла в комнату и присела на краешек кровати Эбэ.

— Что-то мне сегодня не по себе, — пожаловалась Лаура.

— Болит что-нибудь? — спросила Малле, которая сидела, развалясь за столом, полы халата нараспашку.

— Камень у меня на сердце. Дурное такое предчувствие, как будто должно случиться что-то нехорошее. Ночью видела во сне, что Эбэ бежит по пустынной улице, за ней, высунув языки, стая волков. И ни души вокруг. Сама я стояла на крыше высокого дома, чердачный люк на запоре. Надо бы прыгать вниз, но не решаюсь.

— Ерунда, со мной все в порядке, — проворчала Эбэ.

— Не знаю, не знаю, но на сердце у меня будто камень какой лежит, — причитала Лаура.

Орви смотрела на Лауру. Она ее терпеть не могла, но сегодня ей вдруг стало жаль эту худощавую женщину, которая, ссутулившись, сидела на кровати Эбэ. Лаура теребила своими неестественно белыми и морщинистыми руками красный берет. Очевидно, она связала его для Эбэ.

И действительно, Лаура начала примерять красный берет на голову Эбэ. Она сдвигала его то на правое, то на левое ухо. В конце концов Лаура нашла для берета подходящее положение, и лицо ее медленно расплылось в улыбке. Оглядев Эбэ и радостно вздохнув, она сказала:

— Какая же ты у нас красавица! Ну-ка, встань и взгляни на себя в зеркало!

Эбэ с притворной медлительностью поплелась к шкафу, открыла дверцу той половины, где лежало белье, протерла ладонью зеркало и взглянула на себя.

Все подошли поближе и оценивающе посмотрели на отражение Эбэ в зеркале. Слегка потеснившись, они и сами уместились в зеркале. Эбэ, которая стояла чуть впереди других, никак не могла наглядеться на себя. Кончиками пальцев она поглаживала щеки. Постепенно лицо ее загоралось румянцем, в глазах затеплился живой блеск. На губах невольно заиграла улыбка.

Сайма, склонив к плечу Эбэ свое вечно несчастное продолговатое лицо с большим носом, в сердцах сказала:

— Вильмер глуп как пробка. Наша Эбэ просто красавица!

Эбэ повернулась на пятках, надвинутый на ухо берет съехал на затылок. И тут Эбэ сделала то, чего никогда раньше не делала. Она наклонилась, взяла в ладони маленькое сморщенное лицо Лауры и поцеловала ее в губы.

Лаура испуганно и в то же время радостно зажмурила глаза и поджала рот, так что скулы ее резко выступили вперед.

Женщины растроганно смотрели на Лауру и Эбэ, это отнюдь не было бесцеремонным разглядыванием, которое могло бы кого-то обидеть. Они радовались вместе с Эбэ и Лаурой. Бледные, с темными кругами под глазами, женщины распрямились и вздохнули глубоко и свободно.

— Как это ты умудрилась прийти со своей красной шапочкой как раз вовремя, — похвалила Лауру Малле.

— Ты просто чудо-рукодельница, — добавила Сайма.

— Никогда в жизни не видела такой красивой шапочки, — отдала должное искусству Лауры и Орви.

Лаура с искренним восхищением разглядывала Эбэ, которая вертелась посреди комнаты в своем красном берете, лихо сдвинутом на затылок, затем мельком бросила взгляд на стоящих полукругом женщин. Лауру прямо-таки распирала гордость: глядите, это моя работа! Под этим она, конечно, подразумевала Эбэ, которой красная шапочка помогла воспрянуть духом.

Довольная Лаура снова опустилась на кровать Эбэ и произнесла:

— Видимо, старые люди все же правы, когда говорят, что сны надо толковать наоборот. Карин, например, видела во сне навоз, а на следующий день узнала, что выиграла по лотерее электробритву.

Сайма рассмеялась.

— Не смейтесь. Вчера приходил муж Карин. Шумел и скандалил — требовал, чтобы Карин вернулась. Карин кричала, что видеть его не может.

Рассказ Лауры задел Орви. Словно и ей надо было бояться, что Маркус придет сюда и тоже начнет разыгрывать трагедию.

Орви не хотелось выслушивать коридорные новости. Но Лаура, которая вошла в раж, успела сообщить, что Рита из соседней комнаты выходит замуж, и назвала еще несколько имен в связи с какими-то историями. Глядя на ее широко раскрытый шевелящийся рот, Орви почувствовала, что дрожит от охватившего ее неприятного ощущения беспокойства. Сорвав со спинки кровати полотенце, Орви сделала вид, будто ей срочно надо пройти в умывальную. Лаура имела обыкновение выносить твердые и окончательные решения по поводу всех событий жизни — она всегда знала, кто поступил правильно, кто нет. «Будь у меня в руках руль судьбы — все люди зажили бы счастливо», — доваривала она. Только с собой она не знала, что делать. Единственным человеком, в отношении которого Лаура не проявляла категоричности, была Эбэ — избалованное дитя.

Орви закрыла за собой дверь и остановилась. Внезапно ее озарила догадка: она не любила Лауру не только потому, что та своей приниженностью напоминала женщину с облезлой лисой, встретившуюся ей на аллее, но и потому, что у нее было много общего с матерью Маркуса. Конечно же по годам Лаура, как и Лулль, годилась Пауле в дочки, но чужую жизнь они оценивали настолько одинаково, словно были близнецами.

Шаги Орви гулко раздавались в пустом коридоре. С утренними хлопотами было покончено, да и вообще по воскресеньям общежитие вымирало. Те, кому было куда пойти, удирали при первой же возможности.

Орви вразвалку подошла к окну, через которое струился серый свет.

Вчера утром кто-то взломал лед, покрывший большую лужу, а сегодня там уже не оставалось ни льдинки — дождь снова все размыл. Это наблюдение почему-то развеселило Орви.

Солнца не было и в помине — даже ни одного хоть сколько-нибудь заметного проблеска, плотная завеса туч, казалось, навалилась прямо на крыши домов. Единственной отрадой для глаз были разноцветные зонтики прохожих.

Вдруг Орви внимательно прищурила глаза. Наискось, через улицу, не считаясь с дорожкой для пешеходов, удивительно знакомой походкой шла женщина. Она ступала размашистым мужским шагом, ее длинное пальто полоскалось вокруг ног. Женщина, казалось, очень спешила. Она пересекла газон и подошла прямо к общежитию. Теперь она находилась так близко от дома, что ее можно было без труда узнать. Это был не кто иной, как Паула.

Смутные ощущения овладели Орви. Паула вызывала у нее неприязнь, и вместе с тем ее терзало любопытство. Кого, как не Орви, ищет она в общежитии! Но зачем?

Орви сломя голову ринулась в комнату, громко стукнула дверь. Руки Орви дрожали, когда она натягивала пальто. Шарф куда-то подевался.

— Что случилось? Что с тобой? — взволнованно допытывались остальные.

— Что-то с Маркусом! — воскликнула Орви, от волнения у нее зуб на зуб не попадал.

Сайма протянула Орви перчатки и сумочку.

У Орви не было времени поблагодарить ее. За дверью ее догнал удивленный возглас Эбэ:

— А кто такой Маркус?

«Подумать только, до чего скрытный у тебя характер», — выговаривала себе Орви, стараясь таким образом унять дрожь. Расскажет ли она когда-нибудь другим историю своей жизни? Едва ли.

Что же все-таки могло стрястись с Маркусом?

Орви постаралась замедлить шаг. Еще не хватало, чтобы Паула заметила, как она запыхалась. Пришлось замедлить шаг, чтобы подойти к столу дежурной в тот момент, когда Паула спросит номер их комнаты. Почему-то Орви покоробила даже мысль о том, что Паула стоит за дверью их комнаты и нажимает на ручку. Утруждать себя стуком она, конечно, не станет, обычно она всюду входила так же непринужденно, как когда-то в хлев на своем хуторе. Хорошо, если бы Паула не успела расспросить старуху Эрле; они могли бы встретиться случайно — Орви, которая собралась выйти из дома, и Паула, которая мрачно разглядывает лестницу.

Орви все верно рассчитала.

— Здравствуйте! — воскликнула она с притворным удивлением и тут же прибавила, как и подобает вежливому человеку: — Вы случайно не меня ищете?

— Кого же мне здесь еще искать? — ворчливо ответила Паула.

— Чем могу быть полезной? — спросила Орви и попыталась услужливо улыбнуться. Сама же подумала: «Ну выкладывай поскорее! Что случилось с Маркусом?»

Паула огляделась, отошла в угол и поманила Орви пальцем. Затем громко прошептала:

— Маркус сошел с ума.

Орви стало немного легче. Слава богу, жив. Сошел с ума — так изо дня в день говорят о многих, и это на самом деле еще ровным счетом ничего не значит.

29

Больше Паула ничего не соизволила объяснить. Она резко повела плечом, это означало, что Орви должна следовать за ней. Совсем как Маркус: решение вынесено, иного выбора нет. Мнению таких, как Орви, грош цена. На улице Орви захотелось упереться пятками в размякший газон. Стояла бы там и трубила бы, подобно упрямой ослице, перекрывая шум машин: «Не пойду, не пойду, не пойду!»

Какое ей дело до них! Пусть катятся… Официально разведена, живет отдельно, вполне самостоятельный человек.

И все же она пошла, словно ее вели на невидимом поводке и убежать было некуда.

Орви шла следом за Паулой и думала, каким образом Маркус мог сойти с ума. Орви ни разу в жизни не сталкивалась с настоящими сумасшедшими. Как и всякий другой человек, она помнила несколько анекдотов о сумасшедших. Что и говорить, познания ее в этой области были весьма скудными.

Дом, куда Маркус после свадьбы привел молодую жену, в свое время сильно испугал Орви. Нельзя сказать, чтоб она так уж привыкла к каким-то особым удобствам, но это строение иначе, чем берлогой, трудно было назвать.

Двухэтажный деревянный дом, в незапамятные времена окрашенный в зеленый цвет, выходил фасадом на шумную улицу. Во время прошлой или позапрошлой войны — кто его знает, когда именно, — парадную дверь забили большими гвоздями, да так и оставили. Часть подъезда использовалась для хранения всякого хлама. Попасть в дом можно было только со двора. За зияющей щелями дверью черного хода на второй этаж вела скрипучая лестница. Она поднималась так круто и начиналась так близко от двери, что впервые попавший сюда человек рисковал в темноте свернуть себе шею. Весь дом пользовался этим единственным входом; чтобы попасть на первый этаж, нужно было из верхнего коридора спуститься вниз по другой, внутренней лестнице.

Уж не поломал ли рехнувшийся Маркус эту единственную лестницу?

Толевая крыша этой берлоги, несмотря на все заплаты, пропускала осенний дождь. Весеннего ремонта хватило как раз до начала осени. Когда вода начинала просачиваться через потолок в том месте, где висела лампочка, на середину стола ставили таз. Маркус залезал на крышу и искал прохудившееся место. Но даже он, при всем своем мастерстве, не мог разгадать тайны старого дома. Крыша над их комнатой на вид была целой, очевидно, дождевая влага каким-то образом проникала под толь и неизвестно какими проложенными древесными жучками ходами скапливалась именно над их потолком. Бессмысленно было ломать над этим голову. Неровная от бесконечного латания крыша с несколькими фронтонами и крутым скатом несла на себе странную надстройку. По углам стрех возвышались колонны из плитняка, их соединяла железная решетка высотой со средний забор. Иногда Орви останавливалась прямо посреди улицы и разглядывала диковинное строение — и для чего только по углам толевой крыши поставили эти дурацкие столбы? Новый дом Орви отделял от соседних брандмауэр, — может быть, это от него остались камни, которые никто не удосужился отнести вниз. Посередине железной ограды в сторону улицы выступал конек чердака с треугольным окошком. Две створки окна раскачивались на ветру, словно оттуда вот-вот должна выскочить кукушка и на всю улицу прокричать: «Ку-ку!»

Может, сдуревший Маркус влез на крышу, сломал плитняковые столбы и стал швырять вниз камни!

Или забрался на чердак, высунул голову из чердачного окошка и крикнул собравшейся кучке зевак:

— А я кукушка, ку-ку, ку-ку!

Два этажа дома были поделены на десять квартир, одиннадцатая помещалась в подвале. Жители надземной части этого дома обычно говорили, что в подвале живут одни лишь крысы да старик Сассь.

Правда, доброжелательные соседи давно советовали старику Сассю вызвать комиссию и санитарных врачей, авось дадут новую квартиру. Но старик Сассь, казалось, сросся со своим подвалом, он содержал свою клетушку в такой чистоте и порядке, будто собирался сохранить ее для многих поколений.

Сразу же, в первый день, Орви заметила в коридоре второго этажа странную нишу, где, вероятно, когда-то были встроены шкафы. В нише стояла женская фигура из белого мрамора. Одной рукой эта фигура прикрывала грудь, другой — низ живота.

Старик Сассь называл скульптуру: наше каменное диво.

В тот первый вечер, перед тем как лечь спать, Орви пробралась в коридор и положила к ногам статуи цветок. Прекрасная мраморная женщина как-то примирила ее с этим мрачным домом, в который она переехала, выйдя замуж за Маркуса.

Боже мой, неужели потерявший рассудок Маркус разбил это каменное диво?

Орви хорошо помнила скандал, поднявшийся из-за того, что какие-то молокососы с первого этажа однажды раздавили окурки о пупок мраморной скульптуры. Все жители дома накинулись на них, и мальчишки были так перепуганы, что ходили потом на цыпочках, боясь поднять глаза, словно кто-то мог задним числом дать им подзатыльника.

А может быть, Маркус с кем-нибудь подрался?

Воображение Орви рисовало ей окровавленный нос и заплывшие глаза. Маркус стоял, как бык, посреди двора, пиджак без единой пуговицы, рукав оторван.

Нет, Маркус не был драчуном. Очевидно, даже с дурной головы человек не сделает того, к чему никогда не обнаруживал склонности.

Да и на лице Паулы Орви не заметила никаких следов насилия. Мамаша Маркуса ступала размашистым шагом, на старых ботинках, подобно чешуе, поблескивали остатки лака. Когда Паула, переходя улицу, смотрела по сторонам, Орви видела ее румяные щеки и уголок бледного рта. Побитый человек так стремительно не ходит.

Орви старалась и так и этак вообразить себе Маркуса в этом неприглядном доме, представить себе, как этот сумасшедший все рушит и уничтожает, но поняла, что для подобных мыслей нет никаких оснований. Если бы Маркус совершил какой-то антиобщественный поступок, жители дома тут же вызвали бы блюстителей порядка и восстановили в доме спокойствие. Маркуса отвезли бы либо в камеру заключения, либо в сумасшедший дом — туда, где и положено находиться подобного рода типам. Тогда Пауле незачем было бы приходить за Орви. Она могла бы за глаза назвать Орви источником всех бед, но порога общежития она бы не переступила.

Придя к таким выводам, Орви почувствовала, что ее еще больше разбирает любопытство. Какое умопомрачение нашло на Маркуса, что потребовалось вмешательство Орви?

Если же ему попросту понадобилось женское общество, то Сулли живет гораздо ближе.

Когда Орви впервые заговорила с Маркусом о разводе, он сердито запыхтел и сказал:

— Никуда ты не уйдешь. Если я захочу, то вернусь к Сулли и детям.

Орви ничуть не удивили слова Маркуса. В течение всей их совместной жизни ее мучило подозрение, что Маркус в душе тоскует по Сулли. Только вчера Орви узнала, что отношения между Маркусом и Сулли усложнились из-за первого ребенка, отцом которого оказался не Маркус. Почему Маркус никогда раньше не говорил об этом? Кажется, и Паула не знает истинного происхождения своего старшего внука!

Орви не скрывала, что умение Маркуса держать язык за зубами вызывало у нее глубокое уважение. Хотя, понимай они друг друга лучше, им, возможно, удалось бы обойти множество подводных камней.

Она, словно в тумане, перешла улицу; боясь споткнуться, Орви смотрела под ноги. После развода она ни разу не проходила мимо этого дома. Да и что ей было делать здесь, если она всем своим существом стремилась забыть Маркуса, Паулу и десять лет своей жизни!

Все же она глядела на ряд темных окон дома. Глядела внимательно. Нет, ни за одним из стекол не виднелось лицо Маркуса. Он, разумеется, мог стоять где-нибудь за занавеской с ножом в руке, поджидая, когда Орви войдет в дом, чтобы в припадке сумасшествия совершить страшное убийство.

Орви вздрогнула. Как бы пригодился ей сейчас добрый совет Лулль. Она сказала бы безошибочно — входить в калитку или оставаться на улице?

Интересно, пришли бы люди ей на помощь, если бы Маркус вдруг выскочил из калитки и бросился на Орви со смертоносным оружием в руках?

Орви поняла, что страшные картины, возникшие в ее воображении, навеяны Паулой. За десять лет Орви наслушалась всяких жутких историй. Паула без конца возвращалась к своей излюбленной теме — героев ее историй постоянно вытаскивали из-под колес трамвая или вынимали из петли. Рассказывая о такого рода происшествиях, она как бы хотела внушить другим: живи в своей норе и никуда не высовывай носа — за каждым углом тебя подстерегает гибель.

Орви ожесточилась. Будь что будет! Она чувствовала, что обязана протянуть Маркусу руку помощи. Даже в том случае, если сошедший с ума и скрежещущий зубами Маркус окажется привязанным бельевой веревкой к столбу посреди двора.

30

Они вошли во двор. Паула остановилась у лестницы.

Она свысока посмотрела на Орви и спиной заслонила дверь, словно хотела сказать этим — не надейся, обратного пути сюда, в обетованную землю, у тебя все равно нет.

— Он там, в гараже, — нехотя проговорила Паула.

Орви поспешила через двор, спотыкаясь на неровных булыжниках, которыми он когда-то был вымощен, — невнимательный пешеход мог здесь запросто растянуться.

В свое время Маркус с большим трудом выклянчил разрешение поставить в самом дальнем углу двора гараж. Жильцы дома возражали — а вдруг клочок земли понадобится под что-то другое? Маркус на чем свет стоит ругал их и неоднократно говорил Орви, что все раздоры происходят от желания людей утвердить свою власть над другими. После истории с гаражом Орви часто думала о тех, кто навязывал ей свою волю. В конце концов Маркус уговорил жильцов дома. В ответ на их великодушие он согласился сделать кое-что для соседей. Он вырыл во дворе ямы, вкопал в них столбы для сушки белья и укрепил камнями. Теперь столбам не страшна была тяжесть мокрого белья, они не вылезали из земли и не падали от малейшего толчка, как это случалось раньше. Кроме того, Маркус приделал к входной двери французский замок и заказал за свои наличные целую пригоршню ключей, так что каждый жилец получил по ключу. Личный ключ умиротворил жильцов — дверь рано запиралась, можно было не бояться всяких подозрительных типов, о деятельности которых Паула знала бесчисленное количество историй.

Орви остановилась у ворот гаража. Обе их половинки были снизу странно вспучены. Орви присела на корточки, чтобы получше рассмотреть доски. На высоте колена они были как бы порублены топором, из них торчали шипы и сучки. Вот еще — очень ей нужно обследовать эту халупу!

Орви поднялась.

Она медлила войти в гараж, не зная, в каком состоянии найдет там Маркуса. К тому же она затылком чувствовала, что Паула выжидающе стоит на лестнице — Орви не хотелось на глазах у свекрови открывать маленькую боковую дверь гаража. Вдруг ей будет не сдержать крик ужаса — почему-то Орви все еще предполагала, что ее ждет страшное зрелище.

Еще какое-то время помедлив, Орви приоткрыла тесную запасную дверь, в которую полный Маркус мог протиснуться только боком. В гараже пахло бензином. Здесь царила тишина — никакого львиного рыка.

Маркус сидел за рулем красного БМВ и через плечо смотрел на Орви.

Несмотря на сумерки, Орви увидела, что лицо у Маркуса вполне осмысленное.

Орви хотела обойти машину спереди, чтобы усесться рядом с Маркусом, но это оказалось невозможным. Как ни странно, но Маркус собирался выехать через закрытые ворота — бампер БМВ упирался прямо в дверь, оттого и доски проломлены. Орви обошла машину сзади, лавируя и протискиваясь боком, чтобы не запачкаться о полки, где лежали ржавые железки, стояли канистры, бутылки и банки с краской.

Из машины ударило спертым воздухом. Очевидно, она все больше истлевает внутри и в какой-то миг рваные сиденья провалятся сквозь изъеденное днище.

Орви не решалась взглянуть Маркусу в глаза. Он дотронулся до ее затылка. Орви окаменела.

— Ты зачем покрасила волосы? — спокойно спросил Маркус.

Орви растерялась и почувствовала себя виноватой. У нее не хватало смелости ответить, что это никого не касается: делаю, что хочу. Рука Маркуса с силой давила ей на шейный позвонок.

— Знаешь, я всю ночь просидел здесь за рулем, — сказал Маркус.

— Зачем? — робко спросила Орви.

— Глупышка, — усмехнулся Маркус. — Разве ты не знаешь, с какими мыслями люди иной раз садятся в машину в закрытом гараже?

— Не знаю, — ответила Орви, притворяясь наивной. — Я ничего не смыслю в машинах.

— Смотри, — произнес Маркус, — если я сейчас заведу мотор, мы с тобой скоро окажемся — знаешь где?

— Двери закрыты, мы же не сможем выехать, — осторожно вставила Орви.

— Колеса останутся на месте, а мы отправимся в преисподнюю. В газетах появится объявление в траурной рамке: в результате несчастного случая безвременно ушли от нас Орви и Маркус. Скорбят… Кто будет скорбеть о нас?

— Перестань, ты же предусмотрительно сломал дверь, оттуда идет свежий воздух.

Маркус рассмеялся.

Только теперь Орви решилась взглянуть на него. Она через силу улыбнулась. Похоже, самое трудное позади.

— Как хорошо, что ты пришла, — вымолвил Маркус и кончиками пальцев погладил Орви по затылку, затем убрал руку.

Орви облегченно вздохнула.

— Да, увязли мы с тобой намертво.

— Вовсе нет! — с деланной живостью воскликнула Орви. — Чем плохо тебе? А мне чем плохо? Оба мы еще не старые и к тому же свободны, — заученно протараторила Орви.

— Кому нужна эта жалкая свобода?

— Если ты привык жить взаперти, то свобода, естественно, вызывает у тебя гнев, — осмелилась съехидничать Орви.

Маркус задумался. Он положил руки на руль, оперся подбородком на скрещенные пальцы и сквозь ветровое стекло стал смотреть на поломанные ворота гаража.

— Я без тебя — полчеловека. Не знаю, что и делать. В мыслях хаос, хожу как лунатик, качаюсь на своей крыше под ветром и ровным счетом ничего не понимаю. Сто раз себе говорил: черт, ведь Орви же не единственная женщина на белом свете!

В голосе Маркуса прозвучал гнев. Прислушавшись к тишине, он с нежностью добавил:

— Видно, ты и есть единственная.

Слова Маркуса растрогали Орви. От щемящего чувства на глаза навернулись слезы.

Маркус мельком взглянул на Орви, обнял ее за плечи и прошептал:

— Поплачь. Окончательно со всем рассчитаться намного труднее, чем мы полагаем. Я даже Сулли и детей не сумел пока сбросить со счета. А теперь еще ты. Я просто задыхаюсь, с каждым месяцем все больше, срываю с шеи галстук — все равно душит. Расстегиваю воротник рубашки — не помогает.

Орви закусила губу, пытаясь сдержать слезы. К счастью, Маркус смотрел в сторону, предоставив ей возможность взять себя в руки.

— Поедем куда-нибудь, — предложила Орви. — Здесь и я начинаю задыхаться.

— Хорошо, — согласился Маркус.

Он вылез из БМВ, протиснулся между крылом машины и стеной гаража, постучал молотком по задвижкам — они перекосились, когда он таранил ворота, и теперь с трудом поддавались.

Створки ворот со скрипом распахнулись, будто это раздвинулся занавес перед началом следующего действия.

Знакомая картина. Словно отмахав длинный с крутыми поворотами круг, они снова вернулись к исходной точке, чтобы начать все сначала. Двор, булыжники, торчащие из грязи, выщербленная дверь и за нею лестница, забор — перед ним контейнеры для мусора, глухая выцветшая стена дома без единого окна.

Знакомый пейзаж не вызвал у Орви никакого теплого чувства. В последние месяцы их совместной жизни она стала считать Маркуса неотъемлемой частью этого дома. Вялый, отставший от времени человек, так же тронутый гнилью, как и этот ненавистный дом. Все, кто были предприимчивее, давно выбрались отсюда. Для кого же вообще строились новые городские районы, как не для жизнедеятельных семей. Только Маркус никак не мог оторвать себя от насиженного места. Теперь он пытался предстать перед Орви в ином свете. Обман? «Не верь, — убеждала себя Орви, — он просто хочет подчинить тебя себе». И все же у нее затеплилась какая-то смутная надежда. Такое уж доверчивое создание человек — если кто-то протягивает к нему руку за помощью, он тут же мчится спасать бедствующего. Ведь каждому по душе, когда его считают сильным, да и что еще способно так возвысить человека в своих и чужих глазах, как не великодушие.

Переднее стекло машины запотело. Орви протерла его перчаткой, чтобы Маркусу было лучше видно.

Маркус поставил свой красный БМВ на краю многолюдной площади в центре города. Над машиной простирались голые ветви большого дерева, с них на жестяную крышу падали срываемые ветром крупные дождевые капли. Чтобы услышать этот странный звенящий звук, надо было уйти в себя и напрячь слух. Собраться с мыслями здесь было нелегко, снующие по площади люди невольно отвлекали внимание. Время от времени какая-нибудь машина с шумом отъезжала от стоянки и на ее место вскоре подкатывала новая. Хлопали дверцами, заводили моторы. Какая-то компания остановилась поблизости от БМВ и начала что-то нудно выяснять.

Люди пересекали площадь, и то, что они сновали туда-сюда, казалось бессмысленным, тем более что никто никуда не спешил. Кое-кто останавливался посреди площади, глядел в небо, снимал перчатку и, прежде чем открыть зонтик, подставлял руку дождю. Постепенно дождевые капли застлали стекло, покрыв его серой пленкой. Снующие по площади люди и проезжающие мимо машины растворились в пелене дождя. На этот раз шум дождя был приятен Орви. Внешний мир выпустил ее из своих пут; здесь, в машине, они с Маркусом были отрешены от всего.

Маркус заговорил. Его голос звучал то громче, то тише, он говорил о своей вине, которую до сих пор полностью не осознавал, жаловался, что задыхается, и умолял Орви высказать все, что лежит у нее на душе.

Орви поразила просьба Маркуса. Чего уж теперь сетовать или жалеть, — что было, то прошло. Внутри словно образовалась гулкая пустота, — как сделать так, чтобы ее услышали другие? Когда Паула заявилась в общежитие, Орви не пришло и в голову, что от нее потребуют вывернуть наизнанку душу. Если ее привели сюда, значит, ей хотели что-то сказать. Орви и подумать не могла, что Маркус захочет услышать ее запоздалые упреки. Когда в свое время их совместная жизнь стала неотвратимо подходить к разрыву, Маркус, взъерепенившись, холодно отверг все ее объяснения, он неоднократно повторял, что копаться в закоулках души не мужское занятие.

Теперь же именно он вызвал Орви на разговор, пообещав терпеливо все выслушать. Он поклялся оставаться благоразумным, что бы Орви ни сказала.

Тяжелые капли, падая с веток, скатывались по стеклу машины, оставляя на матовой поверхности темные полосы. Сквозь них мелькали обрывки кипящей на площади жизни. Но изморось тут же застилала стекло, полосы расплывались, и Маркус с Орви снова оказывались в своем замкнутом мире.

Они уже долгое время молчали. Приглушенный городской шум гулко отдавался в ушах. Каждый раз, когда о ветровое стекло ударял взрыв смеха прохожих, Орви вздрагивала. Странно, что люди могут так беспечно смеяться.

Слова Маркуса соскребли слой паутины с груды разочарований, которые годами накапливались в ней. В прежнее время Орви с жаром принялась бы выяснять отношения, предвкушая сладкую радость мести. Теперь она колебалась, хотя понимала, что и ее охватило странное желание покопаться в своем прошлом.

Голос Орви, когда она заговорила, звучал хрипло. Она с трудом подыскивала слова, боясь, что Маркус надменно рассмеется или прервет ее нетерпеливым жестом. Но ничего подобного не случилось. Может быть, Маркус на время отбросил свое самолюбие, эгоизм, свой повелительный тон, — трудно было допустить, чтобы он освободился от всего этого окончательно.

Может быть, Маркус просто устал после бессонной ночи и теперь не в силах спорить? Но что же тогда заставило его умолять Орви все высказать?

Орви уставилась прямо перед собой, словно произнесенные ею слова должны были в виде образа возникнуть на тусклом стекле. Уже почти полностью находясь во власти своих слов, Орви все еще не могла избавиться от страха. Где-то в затылке пульсировала безумная мысль: Маркус вертит в руках гаечный ключ, чтобы в подходящий момент ударить им жену по голове. Нет, нет, ее оптимизм восставал против этой жуткой картины, она, Орви, вовсе не такая беспомощная, как кажется. У нее хватит сил нажать на ручку дверцы и выброситься с сиденья на асфальт. Поблизости люди. В то же время Орви сознавала абсурдность своих мыслей — она прошла неплохую школу в доме у Паулы. С чего Паула взяла, что Маркус сошел с ума? Стоит человеку отклониться от своей обычной нормы поведения, как на него уже указывают пальцем. Маркус всю ночь просидел в машине, а Паула, не соизволив даже выглянуть из-за пелены своих предрассудков, самоуверенно провозгласила: так не поступают! Не она ли тысячу раз твердила: если у тебя плохое настроение, ляг и выспись — все как рукой снимет. Это верное средство, оно помогает во всех случаях жизни. Паула не допускала наличия сильных душевных потрясений. Что тебе самому не присуще или тобой позабыто, того не дано познать и другим. Тем более ее кровному сыну, которого она, как мать, должна была видеть насквозь.

Орви поразил душевный кризис, который разразился в Маркусе. Никогда раньше Маркус из-за таких вещей не проводил ночей без сна. Он бодрствовал только по каким-нибудь праздникам или когда просто случалась веселая выпивка и сам он был в приподнятом настроении. Время, отведенное для сна, он мог расходовать, только будучи в хорошем настроении, и тогда он кутил напропалую, пусть остальные хоть с ног валятся от усталости. Если ему что-то не нравилось, об уступках не могло быть и речи. Однажды — это было еще в первые годы супружества, когда они вдвоем поехали к морю, — Орви попросила мужа встать спозаранку, чтобы вместе посмотреть восход солнца. На рассвете Орви стала трясти мужа за плечо, но Маркуса с постели было не поднять. Спросонья он промычал, что когда пас в детстве коров, то вдоволь нагляделся на восходы солнца и, если Орви так этого недостает, пусть идет одна и любуется.

Орви несколько часов простояла одна на берегу, дрожа от свежего утреннего ветра. От обиды у нее перехватывало горло, и она чуть было не отправилась пешком в город. Почему она все-таки тогда не сделала этого?

Она давно уже привыкла к послушанию.

31

Будучи уже какое-то время замужем, Орви поняла, что она просто-напросто перешла из-под опеки Лулль под опеку Маркуса, не проявив сколько-нибудь значительного интереса к перемене в своей жизни. Иначе на нее не свалилось бы столько неожиданностей!

Незадолго до свадьбы Лулль рассказала Орви о Сулли. Вероятно, она сделала это по просьбе Маркуса. Орви устроила дома небольшую сцену, но Лулль не остановила ее и не напомнила о существовании соседей — пусть ребенок покричит, после непогоды снова проглянет солнышко. Лулль спокойно выслушала угрозы Орви и, как бы соглашаясь, кивнула, когда девушка объявила, что ни за что не наденет белого платья и не пойдет в загс.

На следующий вечер снова повторилась старая песенка. Мачехе пришлось напомнить девушке, что гостям уже разосланы приглашения. Орви лишь стонала, сжав зубы. «Подумать только, какой позор, если свадьба не состоится, — уговаривала ее Лулль. — К тому же мужчина, который женится второй раз, значительно лучше». У Лулль имелось про запас множество примеров, которые должны были убедить Орви, что вторично женящийся зрелый мужчина — просто клад.

Рассказывая свои истории, Лулль вошла в азарт. Слова ее текли безостановочно, губы пересохли. Время от времени она прихлебывала кофе. Орви видела на ободке чашки красный след от губной помады, и к ее горлу подступала тошнота. Наконец житейский опыт, позаимствованный из чужих уст, был исчерпан, и Лулль перешла к собственному. Орви выслушала, как хорошо Лулль ладит с отцом и что разница в возрасте ровным счетом ничего не значит. У Орви от обиды перехватило дыхание — как смеет Лулль сравнивать их, стариков, с ней.

Пылкие чувства и непреходящий праздник изо дня в день и из года в год — вот что должно было сопутствовать браку Орви. Они с Маркусом поедут по широкой дороге, окаймленной с двух сторон сочной зеленью, загорелые руки мужа будут держать руль, на запястье — часы с золотым браслетом. С лица Маркуса не сходит довольная улыбка волевого человека.

Таким представляла Орви свое будущее, а раз тут какая-то Сулли встает на ее пути, так пусть лучше уж все пойдет прахом.

Оскорбленная до глубины души, Орви выпалила мачехе все, что она думала о вялом и скучном браке таких пожилых женщин, как Лулль. Мачеха надулась, однако взяла себя в руки, прежде чем выдать Орви:

— А с чего ты взяла, что вообще заслужила пылкие чувства и непреходящий праздник?

Орви была потрясена. Та самая Лулль, которая то и дело без спроса лезла ей в душу, посмела теперь упрекнуть Орви в легковерности, покорности и отсутствии характера! У Орви возникло злое подозрение: не стремится ли Лулль во что бы то ни стало увидеть ее такой же, какой она стала сама? Возможно, Лулль догадывалась, что ее собственная жизнь не удалась, кто знает, обстоятельства ли вынудили ее пойти на уступки или она просто плелась на поводу своего равнодушия, но, ожесточившись, она не выносила, чтобы кто-то другой презирал серые будни.

Лулль на зависть владела собой, вскоре она улыбнулась, ласково посмотрела на Орви и вернулась к прежнему разговору.

Она повторила, что гости уже приглашены. Орви показалось, что под потолком их квартиры висит извивающийся клубок предрассудков. Последующая жизнь убедила Орви, что эти предрассудки расползаются повсюду, и смиренные поклонники венчают их золотыми коронами. Орви с малых лет привыкла прислушиваться к общему мнению и потому наконец уступила уговорам Лулль.

Выйдя замуж за Маркуса, Орви думала, что Сулли живет где-то очень далеко и что эта женщина не имеет больше ничего общего с ее мужем.

В одно из идиллических воскресений, когда молодая супруга лежала на кушетке с книгой в руках, прикрыв колени розовым халатом, раздался легкий стук.

Двери между комнатой и кухней не было. Когда Орви переехала сюда, дверной проем закрыли занавеской, так молодая чета отделилась от проживающей на кухне Паулы. Орви не отреагировала на стук, с первого же дня она пыталась внушить себе, что жизнь по ту сторону занавески ее не касается. Итак, она поправила подушку и украдкой взглянула на Маркуса, который, сидя за столом, читал газету — чего еще надо человеку в такое мирное воскресенье!

С кухни послышались детские голоса.

Какой-то мальчишка рассказывал о мяче, который угодил под машину и лопнул, девочка сообщила, что потеряла перчатку. Паула журила их, долго и поучительно твердила, что на улице не играют и что с перчатками надо обращаться бережно. Маленькая девочка захныкала, Паула принялась утешать ее и пообещала связать новые перчатки.

Орви рассеянно слушала этот разговор, она еще не знала всех жильцов дома и поэтому решила, что малыши живут где-нибудь по соседству.

Но тут до ее слуха ясно донесся вопрос, заданный звонким мальчишеским голосом:

— А папки разве нет дома?

Он так именно и сказал — папки, позднее Орви сообразила, что просторечие мальчик перенял от матери.

Орви бросила на Маркуса беспомощный взгляд, но тот закрылся газетой. Он перебирал ногами, обутыми в домашние шлепанцы, словно собирался оттолкнуться и раскрутить карусель. Он повернулся на стуле, газета, прикрывавшая его лицо, прошелестела, теперь головы Маркуса не было видно ни со стороны двери, ни со стороны Орви.

— А что, папки нет дома? — повторил дрожащий мальчишеский голос.

— Где папа? Где папа? — звонко воскликнула девочка; слова ее перемежались с постукиванием, — видимо, девочка прыгала со скакалкой.

Паула кашлянула, шмыгнула носом — она медлила. Но медли не медли, а отвечать надо.

— Нет его, — буркнула она.

Орви привстала.

Ее как обухом ударило по голове, но она все еще не понимала, что это дети Маркуса. Тут мальчик заглянул через занавеску в комнату. Маркус держал газету почти вплотную у лица.

— Да вот же он сидит, — воскликнул мальчик и сразу же рядом с ним появилась девочка.

— Папка в домике из газеты! — весело залепетала она.

Паула схватила озорников за шиворот и оттащила их от дверного проема.

До того, как за ними закрылась занавеска, мальчишка пристально посмотрел на Орви.

— Теперь пошли гулять, теперь пошли гулять, — как заведенная, повторяла на кухне Паула. Она надела калоши и сперва одной, потом другой ногой стукнула об пол, чтобы туфли лучше вошли в них.

У Орви перед глазами поплыли разноцветные круги. Наконец она догадалась расслабить руку, сжимавшую горло, хотя убрать руку совсем она тоже была не в состоянии. Лучше ничего не говорить и не плакать, хотя она с трудом сдерживала клокотавшие в горле слезы. Эти трое все еще возились за занавеской. При них она не издаст ни звука. Нельзя объявить во всеуслышание, что тебя обманули. Во что бы то ни стало надо держать себя в руках. Орви посмотрела на потолок — ну, конечно, там он висит, этот клубок предрассудков, что ей преподнесла Лулль в качестве свадебного подарка. Орви почувствовала, что цепенеет.

Газета, которую Маркус держал перед собой, слегка дрожала.

Наконец Паула с детьми выбралась из квартиры. Некоторое время в коридоре раздавались ребячьи голоса, потом заскрипела лестница.

Смертельная усталость свалила Орви. Она лежала, закрыв глаза. Единственное, что она ощущала, был запах капусты, проникавший в комнату. Точно ядовитый газ, медленно заполняющий помещение.

Ядовитый газ или веселящий газ, во всяком случае, Орви вперемежку икала и всхлипывала. Маркус, опустив газету, посмотрел на Орви, его побледневшие толстые щеки обвисли, он сказал:

— Дети как дети.

Что он под этим подразумевал, Орви так и не поняла. В голосе Маркуса ей послышалось облегчение. Неужели он действительно не догадывается, что пережила Орви за эти несколько минут? Или он и не желал углубляться в переживания жены?

Раздражающий капустный дух и невидимые ледяные иглы — все это вместе терзало Орви.

Может быть, Маркус просто прятался за маской равнодушия? Как раз в тот момент, когда запах еды и молчание стали совершенно невыносимыми, Маркус засуетился. Он стал торопить Орви, потребовал, чтобы она переоделась. Им вдруг овладело непреодолимое желание пойти куда-нибудь повеселиться.

Доставая выходное платье, туфли и все прочее, Орви от спешки даже вспотела. Снедаемый нетерпением Маркус подгонял ее, словно горел дом и им надо было выбраться отсюда прежде, чем рухнет крыша.

Они бегом спустились по лестнице, Орви чуть не упала, зацепившись каблуком за ступеньку. Дверь осталась незапертой — Маркус не знал, взяла ли Паула с собой ключ, думать же о том, что могут забраться воры, было некогда. Да пошли они все к дьяволу! Маркус — такой уж у него был характер — должен был без промедления попасть туда, куда ему хотелось.

Они торопливо шли по улице. Маркус хотел взять Орви за руку, но она отпрянула и прибавила шагу. Маркус дышал ей в затылок. Орви прямо-таки летела, от безумной спешки мучительное чувство в груди стало проходить. Маркус несколько раз окликнул ее, прежде чем она услышала его и остановилась. Орви взглянула через плечо, улица и Маркус расплывались в ее глазах. Маркус придерживал открытую дверцу остановленного по дороге такси.

Они поехали в ресторан на берегу моря. Торопливо скинув с себя пальто, они тут же кинулись дальше, словно были актерами, у которых перед многолюдной публикой должно вот-вот начаться представление, а проклятые стрелки часов уже достигли критической точки. Они запыхались, взбегая по лестнице наверх. Взмокшие, стуча каблуками, прошли через зал и сели за столик у окна.

Оба тяжело переводили дыхание. Кончиками пальцев Орви потрогала лоб. С него скатывались капли пота. Орви выхватила из сумочки платок и вытерла лицо.

Было жарко, и это ощущение никак не проходило. Сквозь тонкие чулки просвечивали покрасневшие колени. Орви убрала ноги под скатерть.

Подскочил официант, Маркус заказал бутылку коньяка. Наполнив фужер до половины коньяком, Маркус залпом осушил его.

Орви последовала примеру мужа.

32

Орви старалась избегать встреч с детьми Маркуса и Сулли. Когда те приходили, Орви уходила. И хотя дети всегда приветливо и вежливо здоровались с ней, она оставалась неприступной.

Орви решила не мешать Маркусу. Она отдавала себе отчет в том, что при ней Маркус стеснялся бы возиться с детьми. Орви представила себе, как Маркус в ее присутствии принуждает себя быть немногословным и тщательно следит за своим поведением. Конечно, он постарался бы притвориться перед молодой женой, будто не испытывает никаких особых чувств к своим детям. Вероятно, он притворялся бы жестоким, ведь ему необходимо было сохранить Орви, а Орви едва ли доставлял удовольствие непринужденный смех мужа и его детей.

Так Орви и не знала, какие слова произносил Маркус, лаская детей, и о чем болтали дети с отцом. Пусть это останется между ними. Орви считала неуместным вмешиваться.

Когда с приходом детей Орви покидала квартиру, она всякий раз вспоминала Офелию Розин. Конечно, Офелия Розин часто навещала Орви, когда та была маленькой. Хотя сама Орви не помнит ни одного такого случая, но разве о возможности подобных визитов не свидетельствовала старая фотография? Несомненно, ее мама, вязавшая белую шаль, выходила в таких случаях в другую комнату. Что она там переживала, знала лишь она одна. Ни к чему выставлять свои чувства напоказ всем. По всей вероятности, великодушие, присущее благородному человеку, заслоняло у нее остальные, более низменные чувства. Мать должна была хоть немного побыть наедине со своим ребенком, чтобы высказать все те нежные слова, которые не предназначались для посторонних ушей.

Как-то мать Реди, не заметив Орви, назвала сына белым олененком. Все трое от этого покраснели и опустили глаза. А ведь в семье Реди царила атмосфера исключительной откровенности.

Интересно, называла ли Офелия Розин Орви белочкой? Или она была находчивее в выражении своей нежности?

Думая об этом, Орви пыталась примириться с создавшимся положением. Пусть лучше дети приходят в квартиру Паулы, чем Маркус пойдет к Сулли.

Как Орви ни старалась воспитать в себе душевную щедрость, однако после ухода детей она с ревностью поглядывала на Маркуса. Она искала на лице мужа следы счастливой улыбки или рассеянности — не мог же Маркус мгновенно оторвать от детишек свои помыслы.

К своему большому удивлению, Орви замечала, что Маркус — ловкий притворщик. Его лицо не отражало никаких эмоций, в его взгляде невозможно было уловить ни радости, ни грусти. Всем своим видом Маркус подчеркивал: с глаз долой — из сердца вон. Орви, которая не в силах была постичь внутренний мир Маркуса, считала его лицемером и порой очень злилась. Маркус делал вид, что не понимает причины плохого настроения Орви. Таким образом, после каждого визита детей следовала сложная игра в жмурки; несмотря на то, что глаза у участников игры оставались незавязанными, они не хотели видеть истинного положения вещей.

Орви казалось, что если какое-то время дети не приходили, Маркус начинал беспокоиться. И хотя он никогда не говорил с Орви о своих детях, она не сомневалась, что муж скучает по ним. Да разве и могло быть иначе!

Ревность, возникшая у Орви к детям Маркуса и Сулли, порой приобретала весьма неприглядный характер. Орви нарочно уходила из дому, когда должны были прийти дети. Решив избегать их, она стремилась к тому, чтобы и Маркус поступал так же.

Странно, что именно эта болезненная ревность притягивала Орви к Маркусу. Орви казалось, что она бы не пережила, если б Маркус забрал свое барахло и снова перебрался к Сулли. Орви как будто и не помнила уже, как Лулль перед свадьбой уговаривала ее выходить за Маркуса, а ведь тогда все висело на волоске и Орви порой относилась к своему будущему супругу, как к первому встречному с улицы. Теперь Орви вынашивала планы, как бы покрепче привязать к себе Маркуса.

Как и любая женщина, Орви знала, что появление в семье нового человечка приковывает к себе все внимание родителей, и старшие дети, сами собой, отходят на задний план.

Орви всей душой захотела иметь ребенка.

Внезапно пробудившееся желание вытеснило все прочие мысли. Стоило ей увидеть на улице какого-нибудь младенца, и Орви, не стесняясь, подходила поближе, заглядывала в коляску, блаженно улыбалась и так расхваливала ребенка, что некоторые матери начинали смотреть на нее с испугом, как на помешанную. Орви как бы присматривалась — каким должен быть ее будущий ребенок. Как будто малыша можно было заказать: дескать, будьте любезны, к такому-то дню запеленайте мне темноволосого мальчугана, и чтобы он весил не менее четырех килограммов. С младенцем — как оно еще будет, но вот что касается типов колясок, рисунков одеялец и покроя нагрудников — тут для Орви все было ясно. Орви представляла себе, как она поет своему идеально ухоженному младенцу колыбельную; мальчуган сладко засыпает и посасывает во сне крошечный кулачок. Однажды, увидев за каким-то окном маленького бледного мальчугана, прижавшегося носом к стеклу, Орви от жалости расплакалась. Она поклялась, что для своего будущего ребенка хоть из кожи вон вылезет, но сделает все, чтобы ему было хорошо. Она умерла бы от разрыва сердца, если б увидела, что ее ребенок, бледный и несчастный, стоит у окна, прижавшись носом к стеклу.

Орви было непонятно, когда женщины на работе жаловались на боязнь забеременеть. Не в силах сдержаться, она говорила им обидные слова, хотя в общем-то ладила со своими товарками по работе. Умудренные жизненным опытом женщины усмехались и пророчили Орви, что и она заговорит по-другому, когда у нее самой будут цепляться за подол двое-трое малышей. Орви не нужно было ни двоих, ни троих, ей нужен был один-единственный — тогда Маркус сбросит с себя двуличие и будет по-настоящему счастлив.

Когда человек чего-то очень хочет, ничто не в силах ему помешать. Ранней весной Орви поняла, что ждет ребенка.

Орви не могла дотерпеть до вечера, чтобы поделиться этой счастливой новостью с Маркусом. Муж должен был немедленно все узнать.

Орви побежала искать Маркуса. Несколько раз, перебегая улицу перед самым носом машины, она затем останавливалась на тротуаре и мысленно призывала себя к порядку. Она отчитывала эту ветреную девчонку и грозила ей пальцем: будь разумной, будь осторожной, думай о нем! Но едва сделав десяток шагов, снова мчалась, словно какая-то неведомая сила подталкивала ее. Задыхаясь, она добралась до места — здесь, на крыше пятиэтажного дома, Маркус должен был настилать кровлю.

Орви было не до того, чтобы на прикрепленных рядом с входной дверью дощечках прочитать, что за учреждения здесь находятся. Не все ли равно! Она не стала дожидаться лифта; минуя одну за другой лестничные площадки, она мчалась наверх. Когда от усталости начинало колотиться сердце, Орви хваталась руками за холодную белую стену и пропускала проходящих людей вперед. Среди них были весьма солидные мужчины. «По меньшей мере министры», — думала Орви. Лулль, несомненно, с большим интересом поглядела бы на этих внушительного вида людей, Орви же ощущала себя сейчас значительней их всех.

Позади оставался пролет за пролетом. Скоро она окажется рядом с Маркусом. Орви не помнила, чтобы она когда-либо раньше так стремилась к встрече с Маркусом. Маркус — настоящий, сильный и храбрый мужчина! Кто из этих мужчин с озабоченными лицами решился бы разгуливать по крыше такого высокого дома! Когда Орви порой восхищалась бесстрашием мужа, тот обычно отвечал — если начнет кружиться голова, держись за нос, и все пройдет.

Сердце у Орви трепыхалось от усталости и от счастья.

Поднимаясь по этой бесконечной лестнице и думая о муже, Орви чувствовала, как растет ее любовь, — кто еще мог быть для нее божеством, как не Маркус, отец ее ребенка!

Орви улыбнулась. Забравшись на крышу, она встанет на цыпочки, обнимет Маркуса и прошепчет ему на ухо что-то очень нежное. Потом они поцелуются и будут стоять просто так, на ветру, и смотреть на городские башни.

Когда Орви поднялась на последнюю ступеньку, кто-то снизу крикнул ей:

— Эй, там уже чердак!

Орви рассмеялась — не подвал же она ищет здесь наверху.

В полумраке чердака Орви вытянула перед собой руки и пошла туда, где мерцало пятно света, падающего из открытого люка. Порой там что-то ослепительно сверкало, потом набегало облачко и затягивало люк подобно тому, как крышка закрывает колодец.

Крыша громыхала. Временами на темном чердаке раздавались резкие звуки, они с размаху ударялись о пол, и он слегка дрожал. Орви казалось, что ей щекочут пятки. Орви остановилась, закрыла глаза и представила себе, что находится в пустом трюме огромного корабля. Приподнятое настроение порождало всевозможные ребяческие мысли: злые силы разлучили ее с Маркусом — и вот он без устали стучит в толстую стальную стену, чтобы добраться до своей Орви. «Пусть он только поскорее все узнает, — Орви пронзила сладкая дрожь. — Маркус горы свернет, лишь бы соединиться со своей бесценной маленькой семьей». Любовь — удивительное чувство, она удесятеряет в человеке решимость и силу. Только дайте ей немного отдышаться, и она снова, хоть сотню раз, пройдет по этим крутым ступенькам, если того захочет Маркус.

Орви оперлась руками о пыльную лестничную перекладину и начала подтягиваться к люку. Она высунула голову наружу, ее волосы разлетелись на ветру. Тогда они еще были светлыми и длинными.

Орви легла грудью на край люка и стала смотреть на Маркуса. Он стоял на коленях и вальцевал швы. Как красиво он работает! Маркус потихоньку, дюйм за дюймом, продвигался вперед вдоль жестяного шва и все время стучал.

Он не заметил, что за ним наблюдают. Последняя перекладина лестницы находилась намного ниже уровня крыши — Орви подпрыгнула и уселась на край люка. Встав, она почувствовала, что ее качает. Башни и трубы, возвышавшиеся рядом, почти на расстоянии вытянутой руки, раскачивались, как пьяные великаны. Хотя крыша была огромной и плоской, почти как городская площадь, Орви казалось, будто кто-то невидимый толкает ее в спину и заставляет двигаться к стрехе. Орви согнула колени, упираясь изо всех сил. Она ни на вершок не сдвинулась с места и тем не менее не могла избавиться от чувства, будто скачет, как кузнечик, и вот она уже на самом краешке крыши. Внизу, на дне пропасти, сновали крошечные человечки и ползли машины.

Орви долго стояла так, стараясь совладать с собой, пока наконец головокружение не прекратилось. К счастью, взгляд ее нашел точку опоры — у огромной, величиной чуть ли не с комнату, трубы валялся портфель Маркуса, из которого выглядывало горлышко молочной бутылки.

Маркус все еще не видел Орви. Шумел ветер, звенела и громыхала жесть, удар следовал за ударом, пронзительные звуки носились в воздухе, словно звенящие стрелы.

Орви все-таки следовало подать знак Маркусу. Она выждала, когда Маркус на минутку отложил молоток, и постучала каблуком по кровле.

Маркус обернулся. Прищурив от удивления глаза, он выпрямился и быстрым шагом подошел к Орви. Он расхаживал по крыше с естественной непринужденностью, словно мерил шагами пол в своей комнате.

— Что-нибудь с Паулой? — спросил он, подавляя тревогу.

Странно, что Маркус по примеру Орви стал называть свою мать Паулой.

Орви забыла встать на цыпочки, обхватить Маркуса за шею и поцеловать, как она намеревалась, поднимаясь по лестнице.

— Нет, — ответила Орви.

Маркус взял Орви за локоть и отвел жену, у которой дрожали ноги, к трубе, подальше от люка. Здесь ветер уже не дул с такой страшной силой. Маркус свернул рабочую куртку и усадил на нее Орви. Сам он присел на корточки, оперся рукой о лежащий рядом портфель и встревоженно посмотрел на Орви.

— На тебе лица нет, что же все-таки произошло? — спросил Маркус, и Орви почувствовала, что он сердится.

Только что пережитая боязнь высоты, которая и сейчас еще пульсировала где-то в затылке, дребезжание жести, звонкие удары, шум ветра и мучительное ощущение края пропасти — все это вместе взбудораживало чувства Орви. Она ничего не могла поделать с собой — от обиды на глаза навернулись слезы.

— Говори же!

Маркус поднял руку, чтобы встряхнуть за плечо глотавшую воздух Орви.

— У нас будет ребенок, — плача ответила Орви.

— Ты шутишь, — произнес Маркус, стараясь придать своему голосу бодрость. Очевидно, он решил, что Орви испугана возможной беременностью. — Ребенка, если он собирается появиться на свет, не спрячешь, — пошутил он.

Он, конечно, не мог предполагать, что его бодрый смех подействует на Орви, как удар молотком, унизит ее, лишит способности говорить.

— Не плачь, — продолжал Маркус. — Если есть какие-то подозрения, найдем выход.

Сидевшая спиной к трубе Орви увидела себя бегущей по краю крыши, она то смеялась, то плакала — сейчас вниз со свистом упадет тело. Завоют сирены, засуетятся люди, охваченные паникой, начнут хлопать двери.

Странно выглядела эта светловолосая Орви на фоне облаков; она держала в руках корзину с земляникой, на ручке которой сиял венок из одуванчиков. Хотя в тени домов еще сохранялась покрытая копотью наледь. Человек, собирающийся покончить с собой, абсолютно свободен — вон по той дальней трубе карабкается бесхвостая черно-бурая лисица, глаза ее призывно сверкают. Еще одна возможность: почему бы не броситься в закоптелый дымоход? Где-то там, внизу, очень темно и очень тихо — настоящее подземное царство.

— Свой ребенок, — пробормотала Орви, глотая воздух. Подбородок ее дрожал.

— Зачем он нам сейчас? — На лбу у Маркуса пролегла озабоченная складка. Он почесал затылок, закурил сигарету, при затяжке его толстые щеки запали. Точно так же он закуривал, когда надо было решать какое-нибудь пустяковое будничное дело.

— Маркус, — простонала Орви.

И хотя она больше ничего не сказала, ей показалось, что Маркус оглох.

— Не переживай, — успокаивал ее Маркус. — Вот увидишь, все будет хорошо.

Орви мучали какие-то неясные видения. На светлую картину будущего опустился черный занавес. Орви очутилась где-то в незнакомом месте и украдкой ощупывала за спиной у себя черную ткань. Ей не удалось найти волшебный шнур, чтобы отдернуть занавес.

Орви почувствовала, что ей нужно немедленно что-то сделать. Она нашарила рукой рабочую куртку Маркуса. Затем рука ее потянулась дальше, пока пальцы не коснулись холодного горлышка бутылки. Не отдавая себе отчета, Орви схватила бутылку, откупорила ее и поднесла ко рту. Она пила жадно, молоко с уголков губ стекало по воротнику, шарфу и пальто. Наконец белая струйка достигла чулок и замочила колени.

Когда Орви так напилась, что у нее перехватило дух, Маркус взял из рук жены наполовину опорожненную бутылку и отставил в сторонку. Орви не услышала от него ни единого слова упрека.

Более того, Маркус стал вдруг нежным и заботливым. Он обращался с Орви, как с больным, несчастным и сломленным человеком. Вынув из заднего кармана носовой платок, он стал вытирать пролитое молоко с одежды Орви. Более или менее приведя в порядок пальто жены, он чистым краешком платка провел по ее подбородку. Орви покорно дала проделать над собой все эти манипуляции.

Она смотрела мимо Маркуса. Недалеко от того места, где он работал, ветер раскачивал клубок тонких обрезков жести. Орви с огромным интересом разглядывала его, словно ребенок, который рассматривает первую в своей жизни игрушку.

33

Спустя несколько месяцев, когда Орви успокоилась и смогла трезво все обдумать, она пришла к убеждению, что Маркус был прав, решив не спешить с ребенком.

Кто знает, что так всколыхнуло ее чувства в тот ветреный день ранней весной. Порыв легкомыслия, подобно шампанскому, ударил ей в голову, и она вспорхнула на хрупких крыльях радости, забыв про действительность и реальные возможности. Да разве мыслимо представить себе их чудо-младенца в квартире Паулы! «Я уподобилась Реди, — с негодованием подумала Орви, отрезвев. — Встроить нары, подвесить люльку под потолок…»

Поселившись в этой маленькой квартирке, где с трудом умещались трое, Орви стала гораздо острее подмечать все вокруг. В начале замужества она считала жилище Паулы временным пристанищем. Крыша над головой есть, стенка в комнате нагревалась от плиты, как банная печь, места на кушетке хватало для двоих, а утром разумнее всего было поскорее унести отсюда ноги. Где провести вечер — над этим не нужно было ломать голову.

В первые месяцы после свадьбы казалось, что жажда развлечений у Маркуса никогда не иссякнет. Порой ему становилось неловко из-за своего стремления к веселью, и он начинал оправдываться перед Орви. Маркус с глубоким сочувствием к самому себе рассказывал, что он с самого детства трудился как вол, а теперь пришло время вкусить более вольготной жизни. Орви знала, что прежде Маркус брал частные заказы, однако теперь он отмахивался от всех предложений. В некоторых кругах слава Маркуса как отличного работника все еще не меркла, время от времени за дверью их квартиры появлялись люди, нуждавшиеся в его помощи, они стояли перед Маркусом, теребя в руках шапку, и умоляли его не отказываться от возможности неплохо подзаработать.

Орви неловко было смотреть на униженно просящих людей. Когда чья-нибудь мольба особенно трогала ее, она тоже со своей стороны пыталась уговорить Маркуса. Но он оставался непреклонен. Поможешь одному — и за порогом появится целая толпа бедствующих, возражал он. К тому же он не хочет вечерами надолго оставлять молодую жену.

В ту пору у Орви не было поводов жаловаться на скуку. Маркус то и дело водил ее в рестораны. Там он вел себя как барин, развлекая Орви услышанными за день историями — ей не на что было сетовать.

Орви было приятно, когда знакомые швейцары встречали их подобострастными поклонами; они с Маркусом всегда проходили сквозь толпу ожидающих, и официанты — свои парни — всегда находили для них где-нибудь в уголке свободный столик.

В погожие ясные вечера они усаживались вдвоем в красную машину и ехали за город. Орви было трудно привыкнуть к этой бесцельной гонке, но Маркус испытывал удовольствие оттого, что сидел за рулем, и Орви молчала, стараясь не портить ему настроение. В конце концов, не все ли равно, где проводить время! Все это было частью современного темпа жизни, все люди без исключения стремились как можно больше передвигаться, не сидели на месте и Орви с Маркусом. В отмеренных по серой ленте асфальта километрах таилось свое очарование, и выразить его словами было невозможно.

Теперь, когда Орви уже не так сильно переживала свое горе в связи с ребенком, она вдруг обнаружила, что из их жизни исчез тот прежний праздничный блеск.

Маркусу надоело шататься по ресторанам. Оглушительные оркестры, доставлявшие когда-то такое удовольствие, гул голосов подвыпивших людей лишились в глазах Маркуса притягательной силы. Возвращаясь с работы, он жаловался на усталость, ложился и спустя минуту уже посапывал. В их маленькой комнате такому увальню, как Маркус, нечем заняться. Да и Орви казалось, что лучше не вставать из-за стола, не то наткнешься на что-нибудь и набьешь себе синяков. Иногда Орви от нечего делать придумывала, как переставить мебель, но, как ни думай, пространства от этого не прибавится. В комнате не было ничего лишнего — у задней стенки диван, налево шкаф, посреди комнаты стол, над ним лампа, у окна кресло и рядом с ним письменный стол. Им, правда, никто не пользовался, ни Орви, ни Маркус особой переписки не вели, просто стол был нужен Маркусу для чувства собственного достоинства. В ящиках письменного стола Орви держала всякую мелочь: перчатки, чулки, крем, бигуди, пудреницы и прочую ерунду.

Для детской кроватки в этой комнате и в самом деле не нашлось бы места.

Маркус рассудил правильно — наследником можно обзавестись и позже.

Орви надеялась, что Маркус наконец-то что-нибудь предпримет — только в собственной квартире их жизнь по-настоящему начнется. Нелегкое дело — набраться терпения и ждать, и тем не менее Орви не считала возможным докучать Маркусу. Мужчина сам должен был уразуметь, в чем заключаются его обязанности. Разумеется, став в очередь на квартиру, они имели бы не так уж много шансов получить ее, количество квадратных метров, поделенное на троих, отодвинуло бы их в самый конец списка нуждающихся в жилье. Но почему бы не действовать самому, на свой страх и риск!

Орви заметила, что с тех пор, как у Маркуса пропал интерес к увеселительным заведениям, он стал откладывать деньги. В каждую получку он клал определенную сумму на книжку. Орви была довольна бережливостью Маркуса. Эти деньги очень пригодятся, если в один прекрасный день им представится возможность купить квартиру.

Орви считала, что Маркус мог бы начать прирабатывать и сверхурочно — тем скорее у них будет свой дом. Но Маркус предпочитал после работы валяться на диване, и Орви с испугом стала замечать, что муж ее с каждым днем все больше толстеет.

Как невесть какого блаженства ждала Орви вечера, когда у Маркуса будет настроение обсудить перспективы их дальнейшей жизни. Раньше они то и дело на всю громкость запускали радио, чтобы Паула не слышала их разговоров, и часами могли обсуждать всякие пустяки.

Но такой вечер все никак не наступал. Дни становились все более однообразными. Когда Маркус лежал, Орви в перерывах между чтением разглядывала их жилье. Чем внимательнее она присматривалась к попорченному дождями потолку и стенам, углы которых закруглились от бесчисленных слоев обоев, тем муторнее становилось у нее на душе. Коснувшись пальцами ног пола под столом и почувствовав торчащие гвозди и сучки, Орви приходила к выводу, что эту убогую лачугу надо бы просто-напросто снести.

Порой ей казалось, что стены комнаты покосились и скоро обвалятся, подобно карточному домику. Придя вечером домой, она уже ждала утра, чтобы уйти на работу. С недавнего времени Орви стала работать шлифовщицей пуговиц.

Иногда она испытывала неловкость оттого, что всем недовольна и думает только о своих удобствах. Паула по сравнению с ними жила еще стесненнее. Ее владениями оставалась лишь длинная темная кухня. У стены под окном стояла старинная швейная машина, перед ней узкая кровать и стол. В другом углу — кухонный шкаф, вплотную придвинутый к плите, табуретка с ведром для воды и прочее непонятное Орви барахло. Но стоило Орви вспомнить о корзинке для картошки, неизменно стоявшей возле входной двери, как ее сочувствие к Пауле мгновенно улетучивалось. Привыкнув еще в пору своей жизни на хуторе к тому, что картофель приносят в дом в корзинке, Паула никак не могла отказаться от этой дурацкой манеры.

Разве в такой квартире Орви смогла бы мыть ребенка, полоскать пеленки и разогревать бутылочки с молоком?

На кухне Паула была полновластной хозяйкой. По субботам и воскресеньям Орви с утра до вечера приходилось терпеть ее возню.

Паула с грохотом снимала с плиты чугунные конфорки — настоящую еду надо непременно готовить на открытом огне. Она без конца передвигала взад-вперед сковороды и кастрюли. Чайник всякий раз перекипал, и к потолку поднимался пар. Из квартиры никогда не выветривался запах картошки, так как Паула каждый день варила ее в большом котле. Она гордилась своим весом — более пяти с половиной пудов. Что ж, такая туша требовала обильной пищи.

— Я в своей жизни все потеряла, — не уставала повторять Паула. — Муж погиб от несчастного случая, хутор отошел к колхозу, ничего-то у меня не осталось. Могу же я хотя бы есть столько, сколько хочется.

Вначале Орви смеялась над прожорливостью Паулы, но впоследствии это отождествление смысла жизни с количеством поглощенной пищи стало вызывать у нее отвращение. Жирные супы и огромные куски мяса, запеченные в духовке, отбивали у Орви всякий аппетит. Эта пища не лезла ей в горло, а еду, которая не оставляла бы в желудке чувства, будто его набили кирпичами, Паула презирала и не готовила.

Иной раз, по вечерам, голодная Орви тайком грызла хрустящий хлебец.

Орви с ужасом думала, что и ее чудо-малышу стали бы запихивать в рот кусок сала.

Хорошо, что ребенок не родился. Поскольку Паула считала, что только одна она умеет управляться с домом, Орви бы все равно ни к чему не подпустили. Она представила себе ту холодную войну, которая разыгралась бы у горячей плиты! Начни Орви что-то делать, Паула уселась бы тут же в углу и, выпучив на невестку глаза, следила бы за каждым ее движением. Время от времени она с убийственной самоуверенностью повторяла бы:

— Так не делают!

Все, кого поучала Паула, обязаны были следовать ее наставлениям. В противном случае инакомыслящие награждались неестественно громким взрывом утробного смеха.

Маркусу были непонятны намеки Орви, касавшиеся еды. Ему нравились жирные обеды Паулы, он с удовольствием уплетал свинину и картошку, — в конце концов, все настоящие эстонцы выросли на такой пище.

Орви приходилось со стыдом признаться себе, что именно желудок частенько гнал ее в гости к Лулль. Она сдерживалась, чтобы там, подобно Пауле, не набивать себе рот лакомыми яствами. Ей не хотелось жаловаться мачехе, что она страдает от кулинарной вакханалии Паулы, — что толку от таких жалоб!

Нет, ребенку Орви было не место в квартире Паулы. С малолетства он находился бы под опекой Паулы, его мозг был бы засорен ее представлениями о жизни. Когда Паула на кухне возилась с детьми Сулли, оттуда то и дело доносились понукающие возгласы — ешьте! Измученные приставаниями дети хныкали — не потому ли они стали приходить в последнее время реже?

Орви с отвращением представляла себе, как ее ребенок, научившись ходить, стал бы топать по комнате и кухне и без конца спотыкаться о перепачканную в земле корзину с картофелем. Как-то, набравшись мужества, Орви вынесла корзинку в коридор, в шкаф, но Паула тотчас же снова водворила символ своей жизни на прежнее место.

Орви, презиравшая Паулу за предрассудки, должна была еще быть благодарной ей — она здесь жила из милости Паулы, и та нередко любила поговорить о том, какой ценой ей в свое время удалось получить эту квартиру.

Чем ленивее становился Маркус, тем острее ощущала Орви скопившуюся в мышцах энергию. Она старалась придумать себе какое-нибудь занятие.

На работе женщины рассказывали, как они сами лакируют мебель, и Орви решила — чем она хуже их. Купив бутылку лака, кисть и наждачную бумагу, Орви на свой страх и риск взялась за нелегкий труд.

Пыль стояла столбом, когда она драила крышку стола. Ей не терпелось поскорее увидеть блестящую поверхность, и вскоре в ход пошла кисть. Но вот беда, лак застывал прежде, чем она успевала его как следует размазать по столу. Поверхность стола пошла буграми, хоть смейся, хоть плачь.

Орви трудилась так, что пот катился градом. Проклятие, хлопнула дверь, Паула вернулась домой. Не снимая пальто, она встала в дверях, подбоченилась и локтем отодвинула край занавески.

Она обозвала Орви дурой, она была в таком бешенстве, что даже забыла выдавить из себя язвительный смех. Паула с такой силой распахнула окна, что задребезжали стекла — и в самом деле, быстро схватывающийся лак ужасно вонял. Орви вдавила ладони в вязкую пленку — это помогало ей сдержаться. До сих пор еще на злополучной поверхности стола сохранились отпечатки рук Орви, особенно четко отпечаталась линия жизни.

В тот вечер Орви предъявила Маркусу свое первое категорическое требование: между комнатой и кухней должна быть дверь.

Маркус заворчал, он боялся, что Паула обидится, если отделить ее. На этот раз Орви проявила твердость. Она хочет иметь возможность хотя бы вволю поплакать, если вдруг на нее найдет такое настроение.

34

Чем более замкнутой становилась их жизнь, тем больше Орви начинала завидовать людям, у которых имелась своя квартира. Во сне она переносилась в обетованную землю — однокомнатная страна чудес, кухня и ванная, словно крепости, куда можно спрятаться от всех жизненных невзгод.

Все люди ставили перед собой какие-то цели и придумывали себе желания, подстегивая этим интерес к жизни.

Лулль страстно хотела иметь старинные часы с кукушкой. Пауле до сих пор не давала покоя мечта ее молодости — рессорная коляска. Товарка Орви по фабрике, тоже шлифовщица пуговиц, без конца говорила о зонтике, на который были нанесены заголовки газет. Увидев как-то раз подобное диво, она уже никак не могла забыть о нем. Человеческим желаниям нет предела, и тут фантазия людей бывает просто неисчерпаемой. Сын Сулли клянчил у Паулы перочинный ножик с изображением индейца — такого ножика, разумеется, было не достать; девчонка — тоже канючила — купи ей живого цыпленка. В свое время три «А» натерли себе мозоли на ногах в погоне за красными в белый горошек блузками.

Да и сама Орви радовалась, когда исполнялись ее маленькие желания. Однажды ей посчастливилось купить платье с золотистыми разводами. Когда Орви облачалась в эту блестящую тряпку; настроение у нее неизменно улучшалось. Ни у кого не было такого платья — а ведь если ты чем-то выделяешься в толпе, то кажешься себе значительнее других.

Поскольку разделенная радость не уменьшается, а, наоборот, возрастает, Орви каждую свою новую вещь обычно показывала и Пауле.

Паулу эти красивые вещи не трогали. Орви чувствовала себя виноватой, когда Паула, услышав, сколько стоит вещь, осуждающе покачивала головой. Для денег у нее было свое мерило: поросенок. Порой у Орви появлялось чувство, что, если б только Пауле позволили, их двор кишел бы хрюкающими поросятами и старыми раскормленными свиньями.

Орви поумнела и потихоньку стала прятать свои покупки в шкаф. Как ни странно, но после этого ее маленькие радости стали казаться ей довольно-таки ничтожными.

Хотя Орви уже не давала повода к подобным рассуждениям, Паула все же любила посокрушаться о людях, бессмысленно сорящих деньгами. В старое время человек вкладывал свой труд во что-то верное и прибыльное. Купил теленка — получил корову, та дает молоко. Привел с ярмарки жеребенка — выросла лошадь и тащит телегу. Приобрел в кооперативном магазине бидон — будет с чем ходить на маслобойню. Потратил столько-то крон на искусственное удобрение — вырастут высокие хлеба.

Деньги нельзя тратить попусту — что это за человек, который пускает на ветер плоды своего труда. Этак что останется для будущего поколения?

Орви махнула рукой и не стала спорить с Паулой.

Про себя же подумала — а что проку в скупости и корпении, ведь хутор Паулы все равно пошел прахом. Современный человек живет иначе, он понимает, что каждый прожитый день неповторим. Трать, транжирь, швыряй деньги, главное, чтобы ты имел от этого удовольствие.

После того как между кухней и комнатой появилась дверь, жизнь в квартире Паулы с каждым днем становилась все невыносимей. В отношениях появилась натянутость; что бы Паула ни делала, она шумно вздыхала, того и гляди начнут дрожать стены. Накрывая на стол, мать Маркуса со звоном кидала ножи и вилки рядом с тарелками, миска с картошкой, словно бомба, шлепалась на середину стола, просто удивительно, что старая деревенская посуда выдерживала подобное обращение.

Постепенно и Орви переняла кое-что из жизненных теорий Паулы. Что верно, то верно: довольно этих тряпок, надо вкладывать свой труд во что-то надежное. И Орви стала копить деньги. Приобретет Маркус квартиру, понадобится обстановка. К тому же Орви знала, что за большими мечтами стоят и ждут своей очереди тысячи мелких желаний. Во имя будущего стоило ограничивать себя в настоящем.

Когда Орви попыталась заговорить с Маркусом о новой квартире, тот высмеял ее. Маркус заверил, что у него и в помыслах нет тратить свои деньги на покупку квартиры. Все получают жилье даром — чего ради ему выкладывать на это свои кровные.

Для Маркуса оставалось загадкой, почему Орви не хочет жить в их уютной комнатке. Взгромождать на себя новые заботы именно теперь, когда Маркус решил пожить в свое удовольствие!

Нечего Орви забивать себе голову чепухой — если все только и делают, что охотятся за более благоустроенными квартирами, так это просто такое поветрие. Придет время, их дом пойдет на слом, и уж без крыши над головой их не оставят.

Принципы Маркуса были железными, и не Орви было ломать их. Да и как объяснить, что грудь стискивает тяжесть, которая становится все невыносимее. Маркус счел бы ее слабоумной, если бы она, например, рассказала о клубке предрассудков, который висит под потолком их квартиры. Да и все прочее, что тревожило Орви, показалось бы ему смехотворным. Попробуй похнычь из-за корзины с картошкой, что стоит возле двери! Орви поражалась, до чего бессильны слова по сравнению с тем, что стоит за ними. Если человек говорит: не хочу — это может означать как минутный каприз, так и всеобъемлющую пресыщенность жизнью.

Орви чувствовала, что изрядно запуталась в своей жизни. Она как будто все летела и летела, вдруг крылья ее парализовало, и она шлепнулась оземь. Судьба не перенесла ее на хутор Паулы в пору его процветания. Обещанное Маркусом светлое будущее, которое должны были выковать для них чьи-то руки, находилось за высокой стеной, и никто не удосуживался ломать ее. Сама Орви давно уже перестала быть тем человеком, который ломом прокладывает себе путь.

У Орви опустились руки, она почувствовала, что становится ко всему равнодушной.

Она бы помчалась, стала бы хлопотать, объяснять и требовать, но ведь ее никто не поддержит.

Странные мысли приходили Орви в голову. Может быть, во всем виновата их с Маркусом разница в возрасте? Годы, когда человек способен на какие-то свершения, у мужа уже позади, а Орви мучается оттого, что не знает, к чему приложить руки. Ей досталась неблагодарная участь — слушать сетования Паулы о золотом прошлом и восхищенно кивать, когда мамаша Маркуса рассказывает ей о подвигах, которые она в свое время совершала. Разве Орви не имеет права на жизнь? Ведь и в ней жило человеческое стремление к созиданию.

Орви казалось, что Маркус и Паула оттирают ее от главной жизненной артерии в сторону, как бы говоря: куда уж тебе, беспомощная букашка! Словно Орви и не была полноценным человеком, словно не было у нее такой же единственной и мимолетной жизни, в течение которой надо успеть что-то совершить. Ладно, Орви не ставила перед собой каких-то значительных целей, но создать свой дом — на это имеет право каждый человек.

Орви, как пленница, сидела в своих четырех стенах. Вечерние часы заполняло тревожное ожидание — когда же наконец прозвучит стартовый выстрел и она сорвется с места и устремится на дорожку, ведущую к новой жизни?

Иногда, приходя домой, Орви останавливалась в коридоре перед мраморной женщиной и смотрела на нее. Их объединяла схожесть судьбы: обе были по-своему забыты. Истинное место скульптуры было в выставочном зале, во дворцовом парке или в музее — красоту нельзя держать под спудом. Орви же хотелось попасть туда, где она могла бы, подобно веселому маленькому пони, тащить посильную поклажу. Правда, скульптура была гордостью жителей дома, они наверняка прослезились бы, случись, что высеченную из камня женщину унесли бы отсюда. Маркус уверял, что Орви — самое дорогое для него создание на свете. Но существовать для того, чтобы скрашивать жизнь одного человека, — нет, Орви не была столь жертвенной натурой.

У нее у самой должны были быть и цель, и направление. По сравнению с огромным и непонятным миром мир ее мечтаний был до смешного мал — подумать только: свой дом, свой ребенок, но Орви все же полагала, что она имеет полное право тосковать по ним.

К Пауле иногда заходила в гости ее приятельница. Эта женщина работала в цехе пластмассовых изделий и поэтому каждый раз приносила с собой в подарок Пауле комплект шашек без доски. Паула вежливо благодарила, внимание дороже подарка. Потом Паула запихивала коробку с шашками под кровать, к предыдущим. Там они копились, и никто никогда не передвигал эти шашки по черно-белой доске.

Орви начала и себя считать такой же никчемной шашкой. Ей тоже негде было делать осмысленные ходы.

Никакой особой разницы между ними не было — шашки лежали под кроватью Паулы, Орви лежала на кровати рядом с Маркусом.

Мрачные мысли одолевали ее, и она подумала, что дальше так продолжаться не может.

35

Друзей и знакомых у Орви и Маркуса почти не было. Связи с одноклассниками распались. К тому же она теперь стеснялась приглашать кого-либо в гости. Она ясно представляла себе, как покраснеет, впуская гостей в дом. Корзинка с картофелем непременно подвернется под ноги, человек с непривычки споткнется и, чего доброго, еще растянется. Кроме того, Орви казалось, что среди ее сверстников они с Маркусом выглядят людьми старомодными, не способными идти в ногу с другими. Вокруг без конца шли разговоры о том, как тот или иной умудрился устроить себе квартиру, как он ее обставлял и какие придумывал новшества. Кому не везло с квартирой, тот обзаводился дачей. Люди усердно занимались устройством своей жизни — в отсталой провинциальной среде все стремились мгновенно достигнуть бытового благополучия цивилизованного мира. Никто не мирился с теснотой и примитивными условиями, люди из кожи вон лезли, чтобы преуспеть. Но поскольку у Орви с Маркусом никаких планов и намерений на этот счет не было, они не знали бы, о чем и говорить с этими людьми. Орви не хотелось становиться мишенью для сострадательных взглядов. А что отвечать, если кто-нибудь поинтересуется: когда это, мол, вы наконец думаете выбраться отсюда?

День ото дня Орви все больше впадала в уныние. Она тосковала по собственному дому, мечтала о ребенке, жаждала общества приятных людей, потребность в общении становилась временами мучительной.

Когда Орви порой нерешительно заводила разговор о том, что неплохо бы завести с кем-нибудь более близкое знакомство, Маркус с готовностью кивал. Кинув фразу, что и он не медведь в берлоге, он тут же забывал о своем обещании. Маркус удовлетворял свою потребность в общении просто и без особых хлопот. Иногда он приходил домой под хмельком, добродушно хлопал по спине понуро сидящую за столом Орви и объяснял, что ходил с мужчинами пропустить по маленькой. В этих случаях он становился словоохотливым и рассказывал Орви всякие новости. Как раз в ту пору ходили анекдоты про льва и зайца. Кроме того, Маркус не забывал похвастаться, что его ждет большая премия и что к праздникам ему вручат почетную грамоту.

Но выпивал Маркус все же чрезвычайно редко. Свои крыши он сколачивал большей частью один и поэтому почти не встречался с товарищами по работе. Привыкнув, подобно ремесленнику былых времен, корпеть в одиночку, он не любил брать кого-то в долю. «Начнут баклуши бить, а ты отдувайся, — думал Маркус. — Всегда у них найдется повод отложить в сторону рабочий инструмент. То им захочется пить, то понадобится в уборную, потом отправятся в магазин или вздумают покурить где-нибудь в подветренном месте». Маркус не любил бездельничать: делать, так делать — таков был его основной принцип. К тому же он не враг собственного кармана, любил добавить Маркус.

Как-то в дождливый день у Маркуса произошла крупная неприятность. Оставив верхнюю одежду на чердаке дома, он, как всегда, полез на крышу. В конце рабочего дня, когда, переодеваясь, он пошарил по карманам, оказалось, что кто-то украл у него деньги и документы.

В тот вечер в доме царила крайне нервная обстановка.

Паула, прислонившись к косяку двери, рассказывала одну за другой истории о кражах. Где-то неподалеку якобы обчистили подвал, унесли старый матрац, несколько банок с вареньем и санки. Совсем недавно вломились в квартиру знакомого ее приятельницы — и откуда только вор мог знать, что хозяева держат деньги в бельевом шкафу под полотенцами? О кражах скамеек с кладбищ Паула знала целую серию случаев. Бог с ними, со скамейками, но эти подонки не стесняются воровать и цветы с могил. Теперь те, кто поумнее, выдумали новый способ сохранять цветы на кладбище — их мнут и опрыскивают чернилами из авторучки.

Историям Паулы не было конца.

У Орви звенело в ушах. Стащили ковер, унесли белье с веревки, укатили колеса от машины, сняли с петель открытое окно, оторвали дверь. Орви, которую уже воротило от этих рассказов, казалось, что вот-вот появится рука в черной перчатке. Схватит Паулу за шкирку и запихает в большущий мешок.

Паула считала, что вдобавок к крючку и замку следовало бы повесить на их дверь еще и цепочку. Ходят тут всякие, говорят, что из домоуправления, а откроешь — ворвутся, стукнут по голове и унесут все до последней тряпки. Когда-то на хуторе днем и ночью двери стояли настежь и никто ничего не трогал, теперь времена другие, да и люди испортились.

На следующий день вечером к Маркусу заявился гость.

Поскольку на их двери цепочки еще не было, женщины не пошли открывать на стук. Орви, у которой не успели выветриться из головы страшные истории Паулы, на всякий случай заглянула на кухню: вдруг кто-то собирается укокошить Маркуса? Встав на цыпочки, она через плечо мужа увидела какого-то подозрительного субъекта. На улице подобные оборванцы попадались весьма редко. Да Орви и не появлялась в таких местах, где шатались подобного вида мужчины, она делала большой крюк, обходя пивные подвальчики и рыночные забегаловки.

Из ворота заношенного пальто торчала волосатая шея, незаметно переходившая в заросший щетиной подбородок. Поломанный козырек кепки отбрасывал на глаза пришедшего глубокую тень.

«Сейчас сверкнет нож», — цепенея от страха, подумала Орви.

Мужчина сорвал с головы кепку, сощурил мутные глаза, шмыгнул лиловым носом пьяницы и многозначительно произнес:

— Есть одно дело, надо бы с глазу на глаз поговорить с хозяином.

Орви захотелось крикнуть: захлопни дверь, не впускай этого типа, но она не решилась. Трусливые люди становятся подобострастными перед лицом зла — авось пронесет! Покорность и медоточивая речь должны были успокоить убийцу — как только не приходится изворачиваться, чтобы сберечь свою шкуру! Орви стало противно.

Маркус вел себя по-идиотски. Он пригласил незнакомца войти.

— Ну, хозяин, — хрипло произнес пришелец, — придется тебе выставить на стол пол-литра и как следует спрыснуть это дело!

Незнакомец почти по локоть опустил руку в бездонный внутренний карман и, вытянув шею, попытался было проследить взглядом за движением своей руки. Недоуменно свистнув, он примирительно пробормотал: «Кутя, кутя», — как будто у него там, за пазухой, сидел какой-то зверек. В конце концов он со стуком, словно игральные карты, кинул на стол документы Маркуса.

Пальцы Маркуса жадно растопырились, он тут же сгреб документы. Заглянув для верности в паспорт, Маркус просиял.

— Ну и молодец! — Маркус хлопнул незнакомца по плечу. — Одна секунда — и будет тебе пол-литра.

Еще раз бросив взгляд на документы, Маркус согнал с лица улыбку.

— Как они к тебе попали? — спросил он.

— Идешь мимо мусорного ящика, загляни на всякий случай, — хрипло рассмеялся человек.

Маркуса ответ удовлетворил.

Паула тоже стала любезнее. Она вынула из кладовки холодец и нарезала полбуханки хлеба.

Орви отодвинулась, но не спускала глаз с незнакомца.

— Видишь ли, — осушив первую рюмку, заговорил заплетающимся языком гость. — Воры-то переводят деньги на горючее, а документы просто выбрасывают. От греха подальше.

Водка сняла преграду отчуждения, и Маркус начал чуть ли не брататься с этим субъектом. Вскоре Маркус как заведенный стал повторять: какая, мол, удача встретить порядочного человека. Вокруг сплошные жулики, и как, дескать, приятно иногда выпить по рюмочке с настоящим человеком.

Нетрудно было догадаться, что развалившийся за столом незнакомец и есть вор, обчистивший карманы Маркуса. Ну и обнаглели эти бродяги — обкрадут тебя и затем приходят к тебе же, словно благодетели, пои их еще в придачу! Очевидно, Паула тоже поняла, с кем имеет дело. Она стояла теперь в дверях, словно на часах. Обычно такая вспыльчивая, она на этот раз не стала размахивать кочергой и устанавливать в доме порядок.

Да и Маркус на самом деле не был таким дураком, каким старался казаться, нахваливая вора.

В силу какого-то молчаливого и непонятного для Орви соглашения о том пришельце никогда не вспоминали. Как ни странно, но Маркус, который в последнее время становился все более скупым, не жалел об утраченных деньгах.

Он радовался, что ему вернули документы и тем самым избавили от лишних хлопот и неприятностей.

Орви же могла на какое-то время перестать сетовать на жизнь — у них в доме побывал гость.

Настолько солидный, что даже не обратил внимания на отвратительную корзину с картофелем.

36

И снова было лето — земляничная пора.

День рождения Орви выпал на конец недели.

Они проснулись поздно, Маркус поцеловал ее в щеку и поздравил. Затем вышел в переднюю и принес оттуда две красные розы, влажные от воды. Орви была тронута. Они провозились все утро — стояли, потягиваясь перед открытым окном, сидели за столом, пили кофе. Маркус курил. Орви, подперев руками подбородок, глядела на мужа. Паулы не было дома, и никто им не мешал.

Детям Сулли и Маркуса было невдомек, в какой день они пришли навестить своего отца.

Маркус смутился, открыв дверь. Орви увидела, что муж остановился в какой-то странной позе, расставив ноги, — очевидно, хотел отослать детей обратно. Она подошла поближе, приветливо взглянула на Маркуса и пригласила ребятишек войти.

На этот раз Орви не оставила Маркуса и детей наедине.

Вначале Орви никак не удавалось преодолеть смущение. Она судорожно искала подхода к детям, но ничего лучшего не придумала, как выставить им всевозможные сласти. Маленькая девчушка с редкими волосенками недоверчиво разглядывала Орви. Она ела, не раскрывая рта, и сунутое целиком в рот печенье оттопыривало то одну, то другую ее щеку.

Орви улыбнулась детям. Когда-то и она сама исподлобья разглядывала Лулль — с какой же стати ждать от детей Сулли большего умения приспосабливаться.

Орви пыталась расспросить их о том о сем, но дети отвечали односложно. Мальчишка глядел себе под ноги и время от времени постукивал ботинком о ножку стула. Пошарив в кармане брюк, он осторожно вынул оттуда большой носовой платок. Орви с интересом наблюдала, как мальчик разворачивал платок. В нем были спрятаны старинные часы, они громко тикали. Мальчик поглядел на часы, видимо намекая этим Орви, что пора бы ей убираться.

Орви смотрела на ребят, какая-то пронзительная нежность охватила ее. Ей казалось, что за детьми сидят в ряд три женщины: Лулль, Офелия Розин и мама, вязавшая белую шаль. Орви задумалась. Три матери, слившиеся в ее воображении в один туманный образ, восседали неподвижно, печать торжественности на лицах — точь-в-точь как на старых фотографиях.

Орви чувствовала, что по сравнению с этими тремя женщинами сама она какая-то мелкая и ограниченная. Разве в наши дни так уж существенно, кто народил детей?

Но что делала Лулль, чтобы в свое время привлечь на свою сторону Орви?

Орви порылась в памяти. Она вынуждена была еще раз задним числом отдать должное мудрости Лулль. Добрая Лулль! Следуя ее примеру, не останется в беде и Орви.

Орви выпрямилась и почувствовала, как ее сердце забилось от какого-то радостного возбуждения. Осмелев, она повернула голову, тряхнув волосами, увидела в зеркале, как блеснули ее голубые глаза, и прерывающимся голосом объявила:

— Теперь поедем кататься в красной карете! Кай — принцесса, а Юри — принц, все вместе мы — королевская семья!

Дети слышат не столько слова, сколько угадывают искренность настроения. Взрослый может хоть из кожи вон лезть, ползать на четвереньках и изображать собаку, ребенок все равно отвернется от него, если за всем этим нет настоящих чувств.

Орви увидела, как девчушка с любопытством поглядела на нее и незаметно закинула за ухо прядь волос. Мальчонка нагнул голову и тихо рассмеялся — дети ведь обязаны относиться снисходительно к причудам взрослых.

Маркус с серьезной миной стоял в стороне и рассеянно почесывал подбородок.

Какие-то давно задавленные чувства вдруг всплыли на поверхность. Обычно робкая и застенчивая, Орви сейчас не думала о том, какое впечатление производит на остальных ее поведение. Лишь время от времени в голове ее проносилась тревожная мысль: только бы Маркус слушался и не вмешивался.

Взяв детей за руки, Орви стала кружиться вместе с ними. Старые, прохудившиеся половицы и те словно затаили дыхание и прислушивались — не слышно было ни единого раздражающего скрипа.

В коридоре Орви подвела детей к мраморной женщине и, наклонясь, прошептала:

— Это фея, которую злая колдунья превратила в камень. Когда все люди станут хорошими, она оживет. Тогда в ночь под Новый год зацветут подснежники и никому не придется так долго ждать весны.

Дети внимательно слушали Орви. Рука девочки похолодела. Она преодолела страх, храбро подошла к изваянию и погладила ногу превращенной в камень феи.

Спускаясь по лестнице, мальчишка с неподдельной злостью сказал:

— Так почему же люди не станут наконец хорошими?

Тогда Орви еще не знала, что ступавший следом за ними Маркус, позвякивая на пальце ключами от автомобиля, разглядывал темное родимое пятно под коленкой у мальчика.

Орви села с детьми на заднее сиденье, ей не хотелось быть рядом с Маркусом. Испытующий взгляд мужа мог испортить все веселье.

Увлекшись своей выдумкой, Орви вскоре забыла все тревоги. Этот день казался ей восхитительным, все люди, сновавшие по улице, были красивы и приветливы.

— Королевская семья справляет праздник, никто не грустит, сегодня исполняются все желания, — прошептала она детям и подтолкнула их к прилавку в магазине игрушек.

Орви купила все, на что дети показали пальцем.

Переднее сиденье оказалось целиком забитым пакетами.

Затем маленькой принцессе понадобилось красное платье.

Они отправились в другой магазин и нашли красное, как мак, платье. В машине все засверкало, когда девочка уселась на сиденье. Маркус повернул руль, светлый город поплыл за окнами, дома, казалось, дружелюбно кивали им.

Поскольку королевские отпрыски всегда были отважными охотниками на тигров, изображение хищника с оскаленными зубами должно было украшать их охотничьи штаны. В действительности удалось найти лишь обыкновенные синие джинсы. Но Орви в таких живых красках описала полосатого тигра, что мальчишка поверил ей и незаметно похлопал себя по карману, словно хотел утихомирить рычащего хищника.

Затем красная карета примчала их в волшебный ледяной дворец. В теплом зале принцесса и охотник на тигров стали наперегонки уплетать мороженое.

Потом, держась за руки, они отправились к фонтанам и лебедям. Орви рассказала, как однажды, в лунную ночь, она видела танец лебедей. С тех пор птицы не дают ей покоя, она без конца просыпается и жалеет, что у нее нет крыльев.

Прекрасная тайна лунных ночей заворожила и детей.

Тоска по крыльям забылась, когда они оказались на берегу моря и, перекликаясь, принялись носиться вдоль кромки воды. Потом все вместе пили шипучку. Рядом, как настоящий океан, рокотало море.

Маркус помалкивал. Орви продолжала рассказывать сказку. Увлекшись, она вдруг услышала тихое позвякивание — Маркус на кончике пальца крутил ключи от машины.

Терпение Маркуса истощилось, он хотел ехать дальше. Нетерпение мужа было единственным, что порой портило Орви этот прекрасный день.

Под вечер дети были доставлены к дверям их дома. Когда красная карета стала удаляться, дети положили пакеты с игрушками на пыльный тротуар и стали махать вслед машине.

Возвратившись в квартиру Паулы, Орви все еще светилась от радости. Бросившись на кровать, она принялась напевать.

Маркус мрачно сидел за столом и курил сигарету за сигаретой.

Когда постучали, Орви вскочила. Ей показалось, что радости сегодняшнего дня еще не кончились. В ней все время жило какое-то смутное ожидание — нет человека, который не любил бы приятных сюрпризов. Вдруг за дверью стоит корзинка с земляникой и ручку двери украшает венок из одуванчиков!

На коврике лежал большой узел, небрежно перевязанный лохматой веревкой. Орви не сразу поняла, что это. Лишь спустя мгновение она узнала помятые коробки из-под игрушек, меж них виднелось красное, как мак, платье и тигровые штаны без тигра. Орви хотела отступить в комнату, однако не сдвинулась с места. Вечернее солнце падало на скульптуру, и Орви увидела на ней толстый слой пыли, на котором кто-то провел пальцем полоску. Мужчина где-то за стеной что-то зло и настойчиво говорил. Слабый женский голос возражал ему. От солнечного света стало резать глаза, и Орви повернулась к окну спиной. Возле лестницы, в полумраке, стоял сын Сулли.

Орви нерешительно шагнула в сторону ребенка, от волнения ее трясло, хоть хватайся за стенку.

Глаза у мальчишки были заплаканы, он в упор смотрел на Орви.

Орви ощупью приблизилась к нему. Ребенок попятился с лестницы вниз. Орви хотела крикнуть ему, чтобы спускался осторожнее, так нетрудно и упасть, но предостерегающие слова как-то не вязались со сказкой.

Орви осталась стоять на верхней площадке, мальчишка благополучно спустился. Бывший храбрый охотник на тигров еще раз, прищурив глаза, посмотрел на эту дурную женщину, которая смутила его покой. Затем он исчез за рассохшейся входной дверью.

37

Маркус, который до сих пор сидел опустив руки на баранку и молча слушал Орви, вдруг заерзал. Нервно пошарив в карманах, он завел мотор. Мотор фыркнул и закашлялся, машина подрагивала — а ведь было время, когда автомобиль Маркуса работал как часы.

Маркус нашел под сиденьем тряпку, нажал на ручку дверцы и вышел. От сырого воздуха, ворвавшегося в машину, Орви знобило. Маркус протер стекла машины, и городская площадь, опоясанная голыми деревьями, постепенно начала проступать, словно переводная картинка. Маркус, протянув руку в машину, включил фары, затем обошел вокруг БМВ, чтобы проверить их. Орви приподнялась — ей хотелось видеть лицо Маркуса. Он стоял, наклонившись к свету, будто грелся у очага.

На площади по-прежнему сновали люди. Они появлялись и исчезали, у всех были какие-то дела, или им просто казалось, что у них дела. По воскресеньям людей угнетает обязанность отдыха, но мало кто умеет по-настоящему расслабиться.

Компания обитателей общежития, часто проводившая свой досуг в ресторане, шла туда каждый раз с твердой уверенностью, что перемена обстановки, легкая болтовня, музыка и пестрая толпа людей прогонят усталость и дадут необходимый заряд на следующую рабочую неделю. В действительности же на следующий день с трудом удавалось заставить себя поднять с постели налитое усталостью тело.

Разогревшийся мотор начал постукивать тише и равномернее. Маркус потянул на себя рычаг, БМВ вздрогнул и тронулся с места. Машина заскользила, лавируя меж людей.

Маркус не объявил, куда он собирается ехать. Когда он с перекрестка свернул направо, Орви решила, что он подвезет ее к дверям общежития и скажет: убирайся к черту — неужели ты на самом деле думаешь, что я в состоянии и дальше слушать твой бред.

Орви украдкой взглянула на Маркуса. Он сидел с сосредоточенным видом, хотя движение на этой улице было редким и дорога не выглядела скользкой.

Маркус остановил машину перед маленьким подвальным кафе, тем самым, где они то ли случайно, то ли нет встретились накануне. Выключив мотор, Маркус вылез из машины, захлопнул за собой дверцу и исчез.

Орви оскорбило поведение Маркуса. В течение нескольких часов она безостановочно говорила, Маркус же и двух слов не сказал, чтобы что-то объяснить. Орви пошевелила онемевшими от долгого сидения ногами, она тоже может хлопнуть дверцей и уйти — пусть Маркус сам стережет свою ржавую рухлядь!

«Свободна, свободна», — повторяла Орви. Почему она так часто внушает себе это? Когда о свободе много думают или говорят, значит, что-то решительно не в порядке.

А вот и Маркус. В одной руке он нес завернутый в белую бумагу пакет, в другой — термос. Орви не заметила, чтобы Маркус, выходя из машины, захватил с собой термос. Или он предусмотрительно отнес его в кафе заранее?

Когда в нос ударил запах пирожков и пирожных, чувство голода охватило ее.

Маркус открутил от термоса пробку и налил в стаканчик кофе. Орви протянула вперед обе руки. Из жестяного стаканчика по пальцам растекалось тепло.

Орви давно не получала от еды такого удовольствия, как сейчас, жуя пирожок. Отхлебнув кофе, она нерешительно протянула стаканчик Маркусу. Маркус, поколебавшись, взял его.

Он сделал несколько глотков. Орви следила за ним.

Внезапно на обоих напал безудержный смех. Они уминали пирожки и, не успев прожевать, снова разражались смехом, который они тут же заглушали глотком кофе. Маркус то и дело подливал из термоса кофе, стаканчик переходил из рук в руки.

Вскоре, словно по уговору, они умолкли, каждый задумался о своем.

Затем Маркус вытащил из-за пазухи чистый платок, и они вытерли пальцы. Рука Маркуса коснулась Орви, и та вздрогнула. Орви попыталась через переднее стекло взглянуть на улицу, но ничего не увидела. Маркус снова протер тряпкой стекла, зарево огней над городом окрасило небо в желтый цвет.

Остывший мотор завелся с трудом. На этот раз Маркус вел машину твердой рукой, они направились к черте города.

Орви снова обуял страх. Ведь Паула вполне уверенно заявила — Маркус сошел с ума. Почему Маркус смеялся? Почему не объяснил своих намерений? Как ему пришло в голову принести в термосе кофе? Это было так не похоже на него.

Может быть, он приглядел где-либо подходящую канаву и собирается бросить туда труп Орви?

Какое-то непонятное чувство бравады вдруг проснулось в Орви. Вечно она чего-то боялась, вечно с кем-то считалась; она всегда скорее отступала, нежели атаковала. Отныне к чертям все страхи! Пусть Маркус услышит, что Орви о нем думает! Она не намерена выдавать черное за белое, лишь бы успокоить сумасшедшего. Все только и хотят, чтобы их оберегали и лелеяли. Только и делай, что сдерживай себя, замалчивай правду и сглаживай острые углы. Довольно! Будь что будет! Пусть Маркус послушает, Орви имеет право оценить прошлое со своей точки зрения! Маркус кое-что рассказал вчера вечером — перед глазами Орви замелькало овальное родимое пятно под коленкой у мальчишки. Ведь и Орви не деревянная, кое-что и ей довелось пережить.

Орви ждала, чтобы Маркус снова остановил красный БМВ где-нибудь на обочине дороги. Не имело смысла начинать разговор во время езды. Маркус не сможет достаточно внимательно следить за ним.

Потом пусть делает, что хочет.

Чтобы стать по-настоящему свободной, надо было рассказать свое прошлое. Может быть, невидимая магнитная буря именно потому и терзала по ночам женщин их комнаты, что все они — Малле, Эбэ, Сайма и Орви — были лишены возможности излить душу.

Странное понятие независимость. Маркус тоже хотел быть свободным от обязанностей, от дома и детей. Он освободился. И от второй жены тоже. А теперь вот уже довольно давно он преследует Орви — для него свобода обернулась нестерпимым одиночеством. Нет, нет, Орви постарается устроить свое будущее поумнее. Но как? Наверное, найдутся люди, кто, не ограничивая твоей свободы, сумеет в то же время избавить тебя от чувства одиночества.

Уж этот некогда столь самоуверенный Маркус! Когда Орви, взбунтовавшись, потребовала развода, Маркус не принял этого всерьез. Он посчитал слова Орви пустой угрозой. Такой разговор мог произойти в любой семье, особенно в наше время.

Что-то оборвало нить мыслей Орви. Какой-то неизвестно откуда исходивший глухой звук. Как будто где-то за пазухой ударили в гонг.

Да, Маркус может возразить Орви, он может спросить — так неужели у них не было ни единого светлого и запомнившегося дня?

Пока их семейное здание еще держалось, оттуда порой раздавался и смех. Теперь же, когда они понуро сидят на развалинах, следует искать причину катастрофы.

В самом деле, выдавались ведь и хорошие дни — иначе Орви не вынесла бы десяти лет рядом с Маркусом.

38

Маркус выключил мотор, машина, шурша, еще немного пробежала вперед, прежде чем он нажал на тормоз. Орви приникла лбом к переднему стеклу. Прошло некоторое время, пока она поняла, что они находятся над обрывом. Раньше они, бывало, приходили сюда в хорошую погоду полюбоваться силуэтом города. Очевидно, и сегодня Маркус остановил свою машину где-то в нескольких метрах от обрыва. Орви, которую, словно тени, преследовали кошмары, представила себе, как на следующее утро, в дождь, ее труп найдут в кустах под обрывом. А возможно, пройдут недели, прежде чем ее начнут искать. Маркус, разумеется, поедет домой и отравится в гараже выхлопными газами. Два трупа, и никому невдомек, что же произошло. Посторонний, услышав их историю, пожмет плечами: вот ведь чудаки, из-за таких пустяков! Неужели человек в наше время не в состоянии достичь даже небольших целей, которые он перед собой поставил? А ведь все кажется так просто: хочет женщина ребенка, она его рожает. У всех есть дом, одна только нашлась такая беспомощная, что не сумела справиться со столь простым делом. Молодая, здоровая, руки-ноги есть, чего ей не хватало, что могло помешать ей?

Два трупа — нет, видно, эта пара сошла с ума, что еще могли подумать люди. Никаких серьезных забот у них не было, муж — человек порядочный, жена тоже не шлялась, жили в свое удовольствие. От хорошей жизни тронулись, не иначе.

— Я слушаю тебя, — напомнил о себе Маркус.

Орви вздрогнула и повернула голову. Муж сидел, как и прежде, на своем месте, положив руки на руль и ссутулившись. Стекла машины постепенно снова покрылись пленкой мелкой измороси, далекие огни города потускнели и скрылись во мгле. Вновь возникло чувство, будто в этом мире они совершенно одни, сидят, понурившись, в своей ржавой жестяной оболочке, которая отделяет их от всего остального. Здесь шумел ветер, такой же примерно звук рождали шорох подметок и обрывки разговоров там, на площади.

Никто нигде не ждал их.

А ведь было когда-то место, где Орви и Маркуса считали желанными гостями.

Кто знает, сам ли Маркус начал испытывать потребность в обществе, или это было его уступкой Орви, во всяком случае, он возобновил одно давнее знакомство.

Конец недели они стали проводить на взморье — у Бритты и Алара.

Маркус поступил умно. Орви невероятно истосковалась по людям. Как раз в то время потерпела крушение попытка Орви наладить более близкие отношения с детьми Маркуса и Сулли. После того дня сказок дети долгое время не появлялись у них. Вероятно, Сулли испугалась, что новая жена Маркуса переманит ребят и они предадут свою мать. Позже Орви и сама поняла, что не имела никакого права баловать детей. Орви представила себе, как, заупрямившись, дети стали бы кривить рот и угрожать Сулли бросить ее и уйти к Орви. Добрая Орви покупает красные, как мак, платья, игрушки, штаны с эмблемой тигра и без конца заказывает им все новые и новые порции мороженого.

Когда нет нужды соприкасаться с буднями, можно создать себе ореол удивительного человека и носить его как шапку. Когда-то давно и Реди должен был осудить Маркуса: за Маркусом, когда он появился, тоже тянулся фальшивый душок. Почему его красная машина так призывно сверкала под окном у Орви? Сулли заботилась о том, чтобы у ее мужа всегда была чистая рубашка, и он только тем и занимался, что крутил баранку, и на его загорелом запястье тикали часы с золотым браслетом.

Так и повелось, что, когда являлись дети, Орви опять стала уходить из дому.

Теперь, когда Орви знала действительное отношение Маркуса к своим детям, в особенности к сыну, отцом которого он не был, она могла быть уверена, что там, в квартире Паулы, с ребятами не цацкались. Орви считала Паулу вообще не способной к нежностям. Она относилась к детям как к животным, — главное, чтобы они с аппетитом поели, только в таком случае будут расти и людьми станут.

Таким образом, приятное общество надо было искать на стороне. Они стали ездить к морю, где жили Бритта и Алар.

Там их всегда встречали с радостью.

Когда Бритта, открыто улыбаясь, протягивала руку, у Орви каждый раз возникало чувство, будто через холодную и порожистую реку перебросили мост. Зато от барской манеры Алара, от его устало опущенного рта и цепкого взгляда Орви становилось не по себе.

Там, на прибрежном хуторе, их каждый раз настойчиво упрашивали обязательно приехать на следующей неделе снова.

На самом деле и Бритта, и Алар были горожанами. Алар, так же как и гости, приезжал домой в пятницу вечером. Жена жила на хуторе круглый год, она поселилась здесь не так давно, после того как умерла мать и больной отец остался один в доме.

Орви поражало, что Бритта не сожалеет о своей городской квартире и городской жизни. Утешало ли ее то, что это временно, или она просто была жертвенной натурой — Орви не знала.

Благодаря простоте и непосредственности Бритты гости очень быстро осваивались в ее доме. По вечерам в пятницу всех ждала натопленная баня. Бритта ходила по двору с ворохом льняных полотенец, точь-в-точь как некогда хозяйка большого хутора. Согласно неписаному закону, на Маркусе лежала обязанность привозить из города пиво. Ящик с пивом стоял в предбаннике под вешалкой с полотенцами, и мужчины подолгу нежились на полке.

Женщины шли мыться поздно вечером, как это принято в деревне. Когда разморенные мужчины вразвалку возвращались из бани, все усаживались за стол. Ужин с большим усердием и любовью готовили Бритта и Орви.

За столом шел неторопливый разговор, который никого не утомлял. О делах обычно не говорили. Алар что-то проектировал в какой-то конторе, Маркус тоже не мог рассказать ничего интересного о своей работе кровельщика. Да и Орви — что особенного в том, что пуговица за пуговицей падают в ящик. Заработок есть заработок.

Все трое уже вышли из возраста, когда хочется непрестанно говорить о своей работе. Пока Бритта водила старика в баню и хлопотала на кухне, гости чесали языками просто так. Алар, обладавший прекрасной памятью, знал массу пикантных историй из жизни знаменитых людей, в этом смысле он походил на Лулль, в обществе которой гости никогда не скучали.

Закончив хлопоты по хозяйству, Бритта брала нить разговора в свои руки. Хотя она жила здесь относительно уединенно и редко встречалась с людьми, ее истории были самыми занимательными. Старый дом, берег моря, сад и лес превращались в рассказах Бритты в какие-то поистине необыкновенные места. Благодаря красноречию Бритты они становились средоточием маленьких чудес. Она тепло говорила о собаке, кошке, поросенке, о яблонях. Даже грядки с капустой и морковкой приобретали какую-то значимость, но лучшим другом Бритты было море. С вечера она начинала ждать встречи с утренним морем. Его постоянно меняющееся лицо будило в Бритте все новые и новые переживания. Цвело ли море или лениво колыхалось, светлое и бескрайнее, Бритта говорила, что она счастлива. Если же волны с шумом набегали на берег — то и в буре Бритта находила радость. Она утверждала, что море никогда не бывает злым или жестоким, подобные слова не вязались с природой, природа всегда права.

Неизменно радостное настроение Бритты вызывало у Орви недоумение. В особенности когда она замечала, что старик отец, ради которого Бритта оставила свою городскую квартиру, душевнобольной.

— Я самый зажиточный человек во всей волости, — хихикая, говорил старичок и похлопывал себя по груди, когда Орви принималась разглядывать груду камней, поросших крапивой.

Старик без конца рассказывал о своем невиданном богатстве. Он словно и не замечал тихого хуторского дворика — вместо этого в поле его зрения были мощные молотилки, не покладая рук работали рослые батраки, за капустными грядками пышно зеленели хлеба, хотя в действительности там рос можжевельник. Когда отец Бритты, поднеся руку к глазам, смотрел на море, он видел свой рыболовецкий флот, многочисленный и великолепный, под стать старинной армаде.

Иной раз он вспоминал о каком-то золоте, принадлежавшем некоему капитану, которое надо вырыть из-под фундамента. Порой он просто бродил вокруг дома, стучал палкой по звонким бревнам сруба и искал спрятанные там сокровища.

Если случалось, что дятел начинал долбить сосну с высохшей верхушкой, старик приходил в бешенство. Зрение у него было неважное, он не различал птицы, но его душу грызло подозрение, что кто-то в поисках сокровища ломает стены построек. Он взволнованно бегал вокруг, держа наготове палку, и грозился все сжечь.

Когда окружающим не удавалось утихомирить старика, словно из-под земли появлялась улыбающаяся Бритта и уводила его в комнату. Упирающийся старик сразу становился покорным, как только Бритта напоминала ему о главном сокровище, которое можно уберечь от разбойников, только лежа в постели.

Орви казалось, что от Бритты исходит какая-то удивительная сила. Однако сама Бритта была не столь уверена в своих незаурядных способностях — коробок со спичками в этом открытом и гостеприимном доме всегда был спрятан.

Возможно, Бритта и могла жить, не сетуя, что воспринимала старика как море, — силы, действующие в природе, ведь тоже лишены разума, а поступки старика не были ни злостными, ни преднамеренными.

Орви, беря пример с Бритты, ни разу не пожаловалась ей на свою жизнь. Не годилось ныть — Бритта была в гораздо худшем положении и ничего, справлялась. Хотя они и не изливали друг другу душу, тем не менее Орви в ту пору считала Бритту своим самым близким другом. Бритта вселяла в Орви покой и уверенность. Достаточно было Орви взглянуть на Бритту, как ее мрачное настроение сразу же улетучивалось. В те дни, что Орви проводила у Бритты, она забывала о всех своих неприятностях — даже Паула растворялась где-то в небытии. Вечно действующая на нервы корзина с картофелем возле дверей Паулы, змеиный клубок предрассудков под потолком их квартиры — все это вызывало здесь лишь смех. Стыдно было даже вспоминать о подобных вещах.

У Орви созрело решение: ей хотелось как можно чаще бывать в обществе Бритты. Рабочая неделя казалась угнетающе длинной — Орви нервничала, не в силах дождаться момента, когда красный БМВ, миновав кучу камней, снова завернет на тщательно ухоженный двор Бриттиного дома. Увидев, что Бритта бежит навстречу, Орви выпрыгивала из еще катящейся машины. По пятам хозяйки следовал пес, да и кот, гордо подняв хвост, шел поглядеть на гостей.

Но нельзя же было без конца пользоваться гостеприимством Бритты.

Орви обдумывала положение и решила — надо приобрести дачу где-то поблизости от Бритты.

39

Теперь было о чем помечтать.

Орви бродила по окрестностям дома Бритты в поисках подходящего места для своей будущей дачи. Для нее, выросшей в городе, эти походы были своеобразным открытием мира. Она запоминала каждое дерево, каждый куст и камень; даже полусгнивший пень обретал новое содержание: как он впишется в окрестности ее будущей дачи?

Выбрать подходящее место было не так-то просто. Где было слишком ветрено, где высокие деревья заслоняли послеобеденное солнце, а один прямо-таки великолепный участок загромождали огромные валуны.

В то время Орви не имела ни малейшего представления о строительстве, однако она сообразила, что очистить площадку от валунов обойдется дороже, чем построить целый дом.

Орви старалась тщательно все продумать. Разумеется, место, где будет стоять ее будущий дом, должно быть красивым. Хорошо, если бы поблизости росли сосны. Орви предпочла бы приземистые. Под окнами мог бы быть можжевельник, а у крыльца — большие камни. Орви представляла, как, вернувшись с купанья, разложит на раскаленном от солнца валуне свой купальник. Грунт должен быть мягким, чтобы легче было рыть котлован под фундамент. И Орви загрустила, — может быть, это вообще черта ее характера — обращать больше внимания на здание, чем на прочность фундамента? Каждому свое. Признавшись самой себе в легкомыслии, Орви тем не менее продолжала бродить вокруг с длинным железным щупом в руках. Она проверяла, не скрываются ли под ровной поверхностью камни.

Главное, чтобы дом стоял как можно ближе к морю.

Орви переполняли всевозможные идеи и сомнения, и от этого по вечерам ее одолевала бессонница.

Поначалу Орви никому не рассказывала о своей мечте.

Прежде чем выступить с вполне реальной программой, она хотела взвесить все «за» и «против». Как и всякий человек, Орви мечтала хоть о небольшом, но признании — пусть все восхищаются ее проницательностью и предусмотрительностью.

Орви продолжала настойчиво искать подходящее место.

В конце концов, перебрав все возможные варианты, она остановилась на двух участках, расположенных вблизи от дома Бритты. Довольная улыбка осветила ее лицо, когда она представила, как бежит босиком к Бритте и Алару и окликает их у ворот; «Эй, соседи, идите пить кофе!»

После бесконечных споров, которые Орви вела сама с собой, было принято окончательное решение. Сразу отлегло от сердца. Какое счастье, когда трудные сомнения остаются позади! В самом деле, место было отличное. Пригорок, поросший соснами, защищал от резких северных ветров, послеобеденное солнце опаляло кусты можжевельника, при сильном ветре между ними, словно какие-то неведомые зверьки, резвились маленькие темные тени. Возле будущего крыльца лежали два валуна, ледниковый период очень удачно расположил их — один повыше, другой пониже.

Орви влюбилась в свой участок. Ей казалось, что этот лоскут земли у моря всю жизнь ждал ее. И не потому ли кусты можжевельника высовывались из-за камней, чтобы спросить друг у друга: когда же придет наша Орви?

Орви то и дело бегала взглянуть на свой клочок земли и по ступеням, созданным природой, поднималась в несуществующее здание. Просто поразительно, как много обликов у этого места. По утрам, когда солнце освещало кроны деревьев, камни казались обессилевшими, словно это были отдыхающие животные. К полудню валуны как бы поднимались из земли. Закат раскидывал яркие блики, и тогда камни принимали зловещий вид. Казалось, глыбы напрягались, чтобы в подходящую минуту оторваться от земли и подпрыгнуть вверх.

Радость открытия превращала Орви в ребенка. Она провела на песке линии, обозначавшие контуры будущего дома, и покрыла их белыми камушками. Собирая гальку, Орви напевала.

Постороннему человеку ее пение могло показаться странным: не закончив одной песни, она с половины куплета начинала другую.

Так как Орви и Маркус приезжали на взморье в основном отдохнуть, то каждый проводил свое время, как ему нравилось. Поэтому никто не обращал внимания на бурную деятельность Орви. Маркус и Алар без конца возились с машинами. То они копались в моторе красного БМВ, а когда эта повозка им надоедала, они принимались за драндулет Алара, правда, не такой старый, как машина Маркуса, но тоже повидавший виды. Хлопотам Бритты, этого доброго домашнего духа, не было ни конца ни края. Свободного времени у нее хватало лишь на то, чтобы искупаться на закате. Она тоже ходила на пляж одна, и никто ей не мешал.

Старались не тревожить и выжившего из ума старика. Пусть топчет крапиву за домом и стучит палкой по бревенчатым стенам. Бритта полагала, что это даже хорошо, по крайней мере, крысам некогда будет обзаводиться потомством.

Как-то утром, когда с суши дул пронизывающий ветер, Орви взяла под мышку одеяло и отправилась к месту своего будущего дома. В этот день она решила испробовать, как в нем будет житься. Когда она шла к своему воздушному замку, ей хотелось смеяться. Если бы человек не был наделен даром воображения, рухнули бы в воду строящиеся мосты и опрокинулись бы башни. Орви не хотелось, чтобы предпринятое ею дело пошло насмарку.

Орви набрала целую охапку сухих водорослей, завернулась в одеяло и легла в воображаемой спальне, обозначенной белыми камушками.

Море шумело, навевая дремоту.

Орви не могла нарадоваться, что выбрала такое место. В последнее время ей плохо спалось в квартире Паулы. Нередко она просыпалась под утро с бьющимся сердцем и прислушивалась. Ей почему-то мерещилось, что Паула чиркает на кухне спичками, замышляя что-то недоброе. Проснувшись окончательно, Орви поняла, что испуг ее вызван отцом Бритты, все время стремившимся разжечь пожар. Но странное дело — здесь, у Бритты, всякие страхи исчезали. Спокойствие хозяйки их как рукой снимало.

Орви задремала под ласковый шум моря…

Когда она проснулась, солнце уже припекало вовсю. За это время потеплело. Орви откинула одеяло. Она представила себе, как, просыпаясь в своем домике, она вот так же откидывает одеяло и потягивается. Маркус еще сладко посапывает, а за стеной шумит неугомонное море.

Орви потянулась и посмотрела в сторону будущей двери. Вечером они оставили ее открытой настежь. Здесь, на берегу, никогда не слонялись негодяи из зловещих рассказов Паулы.

За открытой дверью кружили чайки.

Стену напротив двери Орви непременно завесит красным ковром — в лучах утреннего солнца он будет полыхать, наполняя комнату медным отсветом.

Маркус подвесит к потолку колесо от телеги. По вечерам они будут зажигать на нем красные свечи. Трепетные огоньки наполнят комнату теплым светом, и даже в осеннюю непогоду обитателям дома здесь будет уютно. С воображаемой свечи на лицо Орви упали горячие капли.

40

Орви с головой ушла в свою затею.

Услышав от соседки по работе, тоже шлифовщицы пуговиц, что механик нижнего этажа продает пиломатериалы на целый дом, Орви в тот же вечер отправилась к нему. Она ходила как завороженная вокруг штабеля досок, постукивая на манер отца Бритты по брусьям и балкам, и думала, что в самом деле в них запрятано сокровище: свой дом.

На следующий день Орви сняла со сберкнижки все свои сбережения и совершила самую крупную в своей жизни покупку.

Настало время обнародовать задуманное.

Сидя за столом в доме Бритты, Орви боролась с охватившей ее лихорадкой. Как ввяжешься с таким серьезным разговором в неторопливую беседу! У Орви пересохло во рту, кусок не шел в горло. Время от времени, как бы ища опоры, она хваталась за край стола, будто стояла на трибуне перед толпой народа.

Вино придает человеку смелости, и, хоть Орви пила стаканами лишь пиво, лица сидевших за столом слегка расплывались у нее в глазах — и лицо Алара, который сидел, подперев щеки руками, и лицо Бритты, смущенно уставившейся в тарелку. На Маркуса Орви на всякий случай не смотрела, дабы он не сбил ее с толку, на этот раз муж не должен был убить ее мысль в самом зародыше.

Сказав все, что она хотела, Орви прижала влажные ладони к пылающим щекам.

Почему никто не вскочил из-за стола? Почему они не побросали из рук ножи и вилки и с ликующими возгласами не помчались на берег посмотреть участок для дома?

У Орви от нетерпения горели ступни, она ломала под столом пальцы, чтобы побороть волнение. Но никто не сказал ни слова о будущем строительстве.

Мужчины снова отправились заводить моторы: они принялись настраивать их так, словно это были концертные рояли. По двору стлался чад, проникая через окна в дом. Шум отдавался у Орви в ушах.

Сгорая от нетерпения, Орви переходила от одного цветочного куста к другому. Какой бы цветок она ни нюхала — от всех разило бензином.

К Орви боком подошел отец Бритты. Пола его пиджака была усеяна в ряд головками репейника, словно почетными знаками. Сняв с груди одну колючку, он нацепил ее Орви на платье.

Выразив таким образом свое доверие, старик сказал ей на ухо:

— У самих ноги грязные, а лезут в душу и топчутся там.

Орви не знала, что ответить. Она оторвала от куста листик и поднесла к лицу. Лист пахнул хлоркой.

— Ладно, пусть, — произнес старик и кашлянул. Украдкой оглядевшись, он добавил: — Запрет-то сняли. Только уж больше не приходит.

Старик решил, что Орви чересчур тупа, чтобы продолжать разговор с ней. Отобрав у нее репейник — знак почета, он снова вернулся к своим повседневным делам.

Сквозь шум мотора доносилось мерное постукивание.

И поздним вечером никто не проронил ни слова относительно планов Орви. Может быть, эти трое объединились в молчаливом заговоре, в который Орви не посвящали. Особенно пугало ее поведение Бритты — как она, такой чуткий человек, не понимает, что Орви мучается? Может быть, Бритта боялась, что строительные работы нарушат ее покой? Или не хотела волновать старика — ведь он считал, что вся земля и море до горизонта принадлежат только ему.

Впервые Орви почувствовала себя у Бритты неуютно. Алар, раскрасневшийся после бани, пространно рассказывал подробности бракоразводного процесса какой-то знаменитости — сведения были почерпнуты у одного знакомого адвоката. Маркуса рассмешил упрек той женщины, брошенный своему знаменитому супругу: «Я должна была быть тенью, которая круглый год цветет».

Орви легла спать с тяжелым сердцем.

Ей приснилась дочь Маркуса и Сулли — Кай, девочка с редкими волосенками. Она бродила по помещению с высоким потолком, держала на ленте змею с золотой короной, на змее был ошейник, как у собаки. Змея, извиваясь, ползла перед девочкой, слышно было царапанье, словно под животом у ползучего гада росли когти.

Солнце стояло уже высоко, когда Орви и Маркус проснулись.

Муж бесконечно долго плескался у колодца, докрасна растер полотенцем спину, увидев Орви, поморщился и, словно что-то припоминая, сказал:

— Пойдем посмотрим участок.

Орви бежала впереди Маркуса. Когда она перепрыгивала через камни, юбка ее развевалась.

Увидев, что Орви стоит на пне и раскачивается, Маркус пробормотал:

— Какой же ты еще ребенок.

Орви приподнялась на цыпочки, взмахнула руками, оттолкнулась и с размаху повисла у Маркуса на шее. Запечатлев на щеке мужа звонкий поцелуй, она вдруг начала волочить ноги и, вытянув губы, стала проситься на закорки. Так хорошо было чувствовать себя ребенком.

Орви перепрыгнула через обозначенную белыми камушками стену и, тяжело дыша, остановилась на середине будущей комнаты.

Маркус сунул руки в карманы. Его лицо не выражало ни малейшего восторга. Орви не мешала ему. Пусть попривыкнет. От постоянного копания в моторе зрение у Маркуса притупилось, ясно, что красота не сразу доходит до него. Орви решила подогреть воображение Маркуса. Она засеменила по камушкам — контурам их будущего дома, объясняя, где будет дверь, где окна, показала место, отведенное для кровати, и даже не забыла упомянуть о светильнике из колеса телеги.

Маркус присел на ступеньке будущего крыльца и закурил.

— Бритта вчера вечером жаловалась Алару: неужели им так плохо у нас? — с упреком сказал Маркус.

Упаси бог, Орви никого не хотела обидеть!

— Ты еще совсем ребенок, — повторил Маркус, выдохнув дым, ветер отшвырнул струю назад, в лицо, Маркус наклонил голову.

Орви повернулась к морю, раскрыла рот и стала глотать свежий морской воздух. Было такое чувство, что легкие вот-вот разорвутся.

— У тебя как будто руки чешутся поскорее растранжирить деньги, — через некоторое время сказал Маркус. — К чему нам надрываться? У Бритты и Алара для нас всегда найдется местечко. Не станем же мы круглый год киснуть на берегу моря.

Орви показалось, что она видит в море тысячи тонущих, вода лилась в открытые рты; и у всех у них было ее лицо.

— Я понимаю, — примирительно произнес Маркус, — дачи сейчас в моде, они растут как грибы, одна конура уродливее другой. Что поделаешь, и тебе в голову ударило. У человека должна быть своя голова на плечах, ты еще слишком молода, но с годами это пройдет.

Легкие превратились в тяжелые мехи, здешняя морская вода обжигала как лед.

— В таком месте никто никогда домов не строит. Сейчас море спокойное и далеко от берега, ну, а когда вода начнет прибывать? Раздобывай лодку, чтобы спасать тебя; чего доброго, и вертолет придется вызывать на помощь. Вода вымоет из-под фундамента песок, и вся эта штуковина рухнет.

Маркус кинул камушек, он упал у кромки воды.

— Не понимаю, что за собственническая страсть тебя обуревает? Будет желание — приедешь сюда в любое время, и тогда гляди на этот пустой пляж сколько влезет. А поставишь хибару — опять новая забота. Все лето только и делай, что стучи молотком да чини, к осени приведешь в порядок, весной вернешься — опять все сначала. Ведь основная работа ляжет на меня, ты это понимаешь?

Орви закашлялась. Она отвернулась от моря. От кашля из глаз побежали слезы, только бы не расплакаться. Орви глотнула, стала искать слова, чтобы возразить Маркусу, но не нашла их. Страсть к собственности достойна осуждения, тут уж ничего не скажешь. Неужели она в самом деле так же тяготеет к собственности, как слабоумный отец Бритты?

— Бритта говорила, что какой-то ее знакомый из города тоже думал построить в этих местах дачу. Он безусловно выбрал место разумнее, подальше от воды, у самого леса, где почва надежная. Но председатель колхоза отказался выделить горожанину участок. Уж не хочешь ли ты жить в деревне?

Орви была окончательно сбита с толку словами Маркуса. Ей было стыдно за свою бестолковость. Глупо было бы кричать: я хочу творить! Я хочу создать себе дом. Я хочу иметь такое место на земле, где мы были бы одни! Маркусу этого не понять. Ему Паула не мешала. У Бритты они спали в отдельной комнате. Комната была неплохой, только по углам скреблись мыши. Да и в красном БМВ они были большей частью вдвоем.

Над Орви и ее планами стоило посмеяться.

Она села у куста можжевельника, спиной к Маркусу, и, стремясь вернуть себе душевное равновесие, стала думать о Реди. Он был единственным, кто горел желанием создавать что-то на пустом месте. В тот раз Орви испугалась. Ее страшила вереница трудных лет, которые пришлось бы прожить с ним прежде, чем они бы чего-то достигли.

Орви хотела жить беззаботно, а теперь ее мучило отсутствие стремлений и усилий. Она не сделала в этой жизни ничего хоть сколько-нибудь значительного, работа, которой она зарабатывала на хлеб, в счет не шла. Даже кочана капусты она не вырастила. Ни один цветок не расцвел благодаря ее заботам. За чем бы ни тянулась Орви, в ее руках каждый раз оказывалась пустота. А еще в школе учили, что долг человека — украшать жизнь.

Где-то в сумраке с лестницы пятился маленький мальчик, он сердито смотрел на нее.

Орви вонзила ногти в ладони и повторила про себя: главное, сдуру не расплакаться. Она превозмогла себя. Потом она ходила по двору Бритты, смеялась над собой и говорила, что порой ей приходят в голову ребяческие идеи. Представьте себе, она хотела построить дом на песке! Разве не глупая затея! Все соглашались, что Орви в самом деле приходят порой в голову нелепые мысли, и тоже смеялись.

Под вечер Орви прокралась на берег. Оглядевшись вокруг и убедившись, что ни одной живой души поблизости нет, она бросилась уничтожать контуры дома. Орви разбрасывала по песку аккуратно уложенные в ряд голыши. Страсть разрушения распалила ее, она повернулась к морю и стала швырять камни туда, где днем тонула в тысяче обличий.

С наступлением сумерек от ее замка на песке ничего не осталось. Песок, испещренный тысячами следов, выглядел так, будто здесь в неистовом танце пронеслась толпа женщин.

Вечером пошел дождь. Он барабанил в окна. Орви слушала монотонный стук и тихо вздыхала. Душа болела.

Дождь смоет все, и на берегу не останется никаких следов того, о чем мечтала Орви.

В эту ночь Орви спала в своем новом доме на берегу моря. С шумом приближалась огромная волна, брошенные в воду камни кружились в ураганном вихре и стучали о крышу. Водная толща обрушивалась на окна и заливала дом.

Орви проснулась с бьющимся сердцем. Дождь перестал. Отдельные капли со звоном падали со стрехи в бочку.

Орви не о чем было беспокоиться, но и мечтать ей было не о чем.

41

Орви продала строительный материал, заготовленный для дома. Она ходила с новым покупателем смотреть доски и балки, и тот обещал в ближайшее время увезти их. Механику она сказала, что собирается купить готовую дачу, отпадут заботы о строительстве.

Таким образом, Орви провернула все это дело, не утруждая Маркуса. Глядя на новенькую сберегательную книжку, Орви не знала, что делать с полученными деньгами.

Она избегала ездить к Бритте. Погода стояла дождливая, настала осень. Да и Маркус не рвался в деревню, рано темнело; возвращаясь с работы, он заваливался на кушетку и дремал. Орви сидела за столом под лампой и читала. Так и проходили вечера.

Однажды, когда Орви, как обычно, возвращалась после смены домой, что-то вдруг заставило ее замедлить шаг. Внезапно она почувствовала отвращение ко всему — к Пауле, к ее квартире, хотя старалась и не думать о них. Орви решила побродить по городу просто так. Устав слоняться, она зашла в кафе. Сидя за столиком, Орви лениво жевала что-то, прихлебывала кофе и разглядывала людей.

Из вечера в вечер прогулки Орви становились все длиннее. Она бродила по паркам, затем снова погружалась в суету улиц, а когда становилось холодно, шла в кино и смотрела там все без разбора.

Маркус забеспокоился. Он начал обиняком расспрашивать ее, стараясь разузнать, где это Орви пропадает. Взгляд Маркуса оставался подозрительным, хотя Орви и утверждала, что просто гуляет после работы.

Если Маркусу хочется спать, не может же она сидеть рядом и сторожить его сон. Во время прогулок из головы Орви выветривались все мысли, и это было приятно; приходя домой, она ныряла в постель и спала тяжелым сном до утра. Утром снова вскакивала и бежала на работу, затем гуляла по городу.

Когда Орви надоедало бродить, она порой заходила в парикмахерскую. Она не торопилась и сидела просто так, перелистывая журналы и вполуха слушая болтовню женщин. Затем подходила ее очередь и она усаживалась в кресло. Жалко было с красивой прической идти домой киснуть, и так получалось, что в иные дни Орви посещала кафе дважды.

Ей редко удавалось побыть одной, всегда кто-нибудь подсаживался за ее столик. На первых порах Орви утомляла болтовня посторонних, но вскоре она заметила, что с жадным любопытством ловит обрывки разговоров случайных соседей. По долетавшим до нее словам она старалась угадать, чем живут эти люди, какие у них интересы и цели. У нее возникло желание сравнить себя с другими, но цельного впечатления не получалось, — видимо, потому, что еще ребенком Орви не умела составлять картинки из мозаики.

Как-то вечером она увидела в кафе Алара с какой-то женщиной. Алар пил коньяк и то и дело заглядывал своей привлекательной спутнице в глаза.

Орви стало противно. Она отвернулась, чтобы не смотреть на эту парочку: и он тоже!

Увидев Алара с той женщиной еще несколько раз, Орви начала постепенно изменять своим железным принципам. Подумаешь, грех! Она бы тоже не имела ничего против, если б какой-нибудь интересный мужчина подсел к ее столику и принялся рассказывать разные занимательные истории.

Но у Орви не было никого, кто бы подошел для такой роли.

По вечерам Маркус со злостью смотрел на Орви.

— Все гуляешь? — то и дело спрашивал он.

— Все гуляю, — равнодушно отвечала Орви.

— Зачем? — требовательно спрашивал Маркус.

— Скучно, — искренне отвечала Орви.

На этот раз упрек жены подействовал на Маркуса. Вечером следующего дня на письменном столе возвышался телевизор. Теперь Орви не смела жаловаться! Пусть смотрит, сколько влезет, и получает удовольствие от достижений современной жизни.

Теперь Орви совестно было шататься одной по городу.

Возвращаясь с работы, Маркус по-прежнему заваливался спать. С этих пор ящик с картинкой сторожил его жену, и жена не имела права капризничать. Орви послушно сидела за столом и смотрела все передачи подряд. Когда она ложилась спать, комната превращалась в каюту на пароходе и ужасно качалась. Орви и не предполагала, что движение и разговоры там, на экране, могут вызывать тошноту.

Изо дня в день Орви обязана была глазеть на экран — не будешь же смотреть в сторону, если аппарат включен! Выключить телевизор было нельзя — Паула каждый вечер усаживалась в домашнем кино и не двигалась с места, пока не кончались передачи.

Паула пришла в такой восторг от телевизора, что перестала рассказывать страшные истории. Ей даже некогда стало разговаривать с подругой, дарившей ей шашки, и она старалась поскорее отделаться от гостьи. Еду Паула готовила заранее и совала в духовку, чтобы не остыла. Как человек настойчивый, она устраняла все препятствия, которые могли бы испортить ей удовольствие.

Она прочно занимала середину комнаты, и уже никакая сила не могла оторвать ее от движущихся на экране картин.

Отделявшая комнату от кухни дверь, которую в свое время отвоевала Орви, окончательно потеряла всякий смысл. Теперь она была открыта настежь, и Орви казалось, что она живет на улице.

Жизнь снова катилась в пропасть.

Напрасно Маркус искал на лице Орви выражение радости и довольства. Жена становилась все мрачнее и молчаливее. Иногда, возвращаясь с работы, Орви забегала в кафе и торопливо выпивала там стаканчик-другой вина. Одурманенной, ей легче было вынести долгий вечер с телевизором. Орви готова была бежать куда глаза глядят, лишь бы избавиться от стоящего в углу орудия пытки. Но она боялась гнева Маркуса и потому снова и снова возвращалась в свою тюрьму с говорящей стенкой.

Вечно недовольное лицо Орви стало раздражать Маркуса, и он решил развлечь свою жену. Почему бы снова, как в былые времена, не заглянуть в ресторанчик?

Орви оживилась и с умилением вспомнила те дни, когда они частенько проводили вечера в каком-нибудь шумном месте.

У Орви была доверчивая душа, как у щенка, который, невзирая на пинки, подбегает, как только его опять поманят. Маркус снова стал мил Орви — муж старается быть внимательным. Да и другие чувства как будто вновь всколыхнулись в ней, где-то в глубине души скребло ощущение вины перед Бриттой. Надо вырвать Алара из сетей той красивой женщины. Нельзя равнодушно смотреть, как оскорбляют твоего самого близкого друга.

Орви попросила Маркуса пригласить в ресторан и Алара.

Маркуса удивила просьба Орви. Жена стала уверять его, что надо же чем-то ответить на гостеприимство Алара и Бритты. Этот довод убедил Маркуса, и он согласился.

Предвкушая веселье, Орви оживилась и принялась с жаром готовиться к нему. Примерив все свои платья, она выбрала самое красивое. Парикмахерша соорудила на голове Орви потрясающую прическу, которая была бы под стать самой изысканной невесте. Впервые за долгое время Орви любовалась собой в зеркале — когда человек в унынии, ему неприятно видеть себя.

Втроем они отправились в самый лучший ресторан.

Орви разрумянилась, ей хотелось заразить своей радостью и других. Она хохотала, ее глаза сверкали, она требовала, чтобы Алар рассказывал разные истории.

Они ели, пили, разговаривали, глядели на танцующих людей и слушали певцов. Орви казалось, что она вдруг попала в какую-то иную, куда более насыщенную и полноценную жизнь. Теперь будущее стало вырисовываться перед ней — она постепенно снимает с книжки деньги, шьет себе множество великолепных нарядов и начинает снова выводить Маркуса в свет. Орви испугалась — может быть, всему виной ее собственная безучастность? Рядом с ней и Маркус выбрал путь наименьшего сопротивления, он становился все ленивее и толстел. Долг Орви, как более молодой, внести в жизнь задор, искру, Орви должна вся пружинить от веселья, как доска под ногами прыгуна.

Придя от этих радужных планов в еще более приподнятое настроение, Орви, улыбаясь, смотрела на Алара. Какой он все-таки милый, без конца готов рассказывать всякие истории, чтобы поддержать веселье. Сегодня на повестке дня у него любовные похождения.

На столе появились новые бутылки, и это еще больше подняло настроение. Алар пригласил Орви танцевать. Войдя в раж, он снова и снова тянул Орви на круг. Во время танца Алар смотрел на нее прищуренными глазами и рассыпался в комплиментах. Орви без конца смеялась. Покачиваясь в такт музыке, она совсем позабыла о Бритте. Чего ее жалеть — сама виновата. Алар неоднократно жаловался, что Бритта словно приросла к хутору. «Старика можно было бы куда-нибудь определить, — промелькнуло у Орви, — нельзя же бросать своего мужа на произвол судьбы».

Алар наклонился к уху Орви и жарко прошептал:

— Я скоро навещу тебя.

Орви стала хохотать, она не могла остановиться. Она представила себе, как Алар войдет и споткнется о корзину с картошкой. От смеха на нее напала икота. Из глаз побежали слезы — подумать только, Алар в их кухне на четвереньках.

Уставшие от танца, они присели за стол передохнуть. По предложению Алара снова чокнулись и пропустили еще по рюмочке. Рука Маркуса вяло поднялась ко рту.

Вдруг Алар бросил взгляд на часы и, словно протрезвев, сообщил, что ему надо немедленно идти. Орви пыталась его удержать — ее снова охватило беспокойство за Бритту: поди знай, что надумал этот Алар!

Маркус в упор посмотрел на Орви и, как бы призывая ее к порядку, строго сказал:

— Нам тоже пора.

Орви не хотелось покидать это веселое место. Опять пролезать через зияющую щелями дверь в дощатую хибару, подниматься по скрипучей лестнице наверх, в кухне ударит в лицо застоявшийся запах сала. Паула, вздохнув, повернется на другой бок. Крадись в свою комнату, как преступник, и скорее залезай в постель, не имея возможности даже помыться. Нельзя нарушить сон Паулы стуком тазов и ведер.

— У нас еще есть шампанское, — возразила Орви и упрямо сложила губы.

Она повернулась и, блаженно улыбаясь, стала смотреть на танцующие пары. Она бы с удовольствием осталась здесь хоть до самого утра и прямо отсюда отправилась бы на работу. Ничего, она выдюжит, отшлифует свою норму пуговиц. Нет, она не заснет, свет лампы можно будет направить прямо в лицо, этот способ знаком ей еще со времен работы на штамповочном прессе.

Орви услышала, как из горлышка бутылки с бульканием полилось. Она быстро взглянула на Маркуса. Муж наливал шампанское в фужеры, вероятно, он все же изрядно выпил, если позабыл правила хорошего тона. Пустая бутылка стукнула о стол. Орви смотрела на мужа. Он взял наполненный до краев фужер в правую руку.

Орви испуганно следила за его движениями.

Маркус поднял стакан на свет, словно хотел сосчитать появившиеся на поверхности пузырьки, а затем выплеснул содержимое в лицо Орви.

Орви почувствовала невероятную слабость.

За соседними столиками встрепенулись. Сидевшие сзади вытянули шеи. Интересно, вспыхнет ли сейчас громкий скандал?

Маркус встал из-за стола.

Орви осталась одна, привлекая к себе всеобщее внимание.

Затем она тоже встала и пошла следом за Маркусом в фойе. Руки Орви странно болтались по бокам, как будто они были переломаны.

42

Орви стала избегать людей. На работе она сторонилась всех. Когда к ней обращались с вопросом, она или кивала, или отрицательно мотала головой. От однообразия вечеров Орви с каждым днем становилась все безразличнее.

Женщины на работе делились своими радостями и горестями; порой ожесточенно спорили — Орви недоумевала: неужели это доставляет им удовольствие?

Картина жизни едва ли была бы полной, не будь у нее исключений — например, Орви, которой некуда было спешить в этом суматошном мире. Она приходила на работу, а когда кончалась смена, размеренным шагом шла домой. Остальные сетовали на недостаток времени и наперебой тараторили о своих мужьях, детях, собраниях, общественной работе, свадьбах, днях рождения и просто вечеринках, из-за которых каждая минута у них была на счету. Стоны по поводу загруженности перемежались со счастливыми вздохами, но безразличная ко всему Орви была не в состоянии завидовать занятости этих женщин.

С тех пор как Маркус плеснул ей в лицо шампанским, Орви чувствовала, как внутри у нее с каждым днем растет пустота. Правда, где-то глубоко, под толстым слоем, еще бился маленький комочек чувств, но он был безликим и бесформенным. Орви поразилась себе, когда, вернувшись в ту ночь из ресторана, спокойно скинула платье и бросилась в постель. На следующее утро она почти не вспоминала о вчерашнем инциденте. Даже смущенный взгляд Маркуса свидетельствовал о том, что что-то неладно. Почему Орви не шумит, не кричит или не изливает свою злость как-то иначе.

Внешне больших перемен в их жизни как будто и не произошло. Неизвестно, кто кому помог в усугублении безразличия, но Маркус позабыл свои прежние интересы. Даже о деньгах он больше не говорил. Однажды хрустящие бумажки несколько дней пролежали возле телевизора, и, как ни странно, Маркус не спешил положить их на книжку.

И дома, и на работе Орви держалась особняком. Ей нравилось стоять в самом темном углу, где ее никто не замечал. Иной раз, устав от сидения перед телевизором, Орви шла в коридор, к скульптуре, и сосредоточенно старалась принять такое положение, которое соответствовало бы позе высеченной из камня женщины. Тренировка принесла плоды. Позже Орви на работе и дома часто принимала позу мраморной женщины и подолгу стояла так. Мышцы не уставали, — по-видимому, у Орви не было больше нервов, даже звуки она почти не воспринимала. Только запахи еще действовали на нее. В трамвае или в автобусе она выходила на несколько остановок раньше, если чувствовала, что от кого-то исходит резкий запах. Дома она держала окно открытым до тех пор, пока ее не начинала пробирать дрожь. Проветривая, она не обращала внимания на ворчанье Паулы и Маркуса.

В последнее время Орви стал преследовать и запах Маркуса. Она не понимала, почему от мужа пахнет торфом. Ведь Маркус все дни проводил на свежем воздухе, на ветру, скорее — поскольку время было зимнее — к нему мог бы пристать запах сажи и дыма от находившихся поблизости труб.

Орви опрыскала свою подушку лавандовым маслом, однако стоило ей лечь, как в нос ударял все тот же запах торфа. Во сне Орви видела себя погребенной под комьями торфа.

На работе женщины стали чураться Орви. Любительницам посудачить неприятно, если кто-то постоянно молчит и к тому же принимает какие-то странные позы. Она что — занеслась и воображает, что ей уже не годится общаться с ними?

— Ей-богу, она немного чокнутая, — долетали до слуха Орви озабоченные фразы.

«Да — нет, да — нет, да — нет», — мысленно повторяла Орви.

Но вот однажды Орви разбудили от летаргии.

Они втроем сидели, развалясь, перед телевизором и как раз переваривали тяжелый ужин, когда в дверь постучали.

Маркус, подтянув штаны, поплелся открывать.

Орви с трудом повернула голову, у нее было такое ощущение, будто в шею ей всадили гвоздь.

Разумеется, Алар споткнулся о корзину. Он вовремя успел ухватиться за плечо Маркуса и поэтому не упал. Гость расхохотался, хотя ничего смешного в том, что он стоял посреди рассыпавшегося картофеля, не было.

Орви оцепенела. Стыд парализовал ее на этот раз не из-за корзины с картофелем — она боялась, что Алар скажет что-нибудь про запах торфа.

Орви встала. Ее холодные, как ледяшки, пальцы утонули в теплой ладони Алара.

— Ну вот, сидят здесь оба спокойные и веселые, а как там друзья — им и дела нет!

В упреке Алара не было ни одной серьезной нотки.

Левой рукой Алар придерживал что-то за пазухой.

Орви подумала о субъекте, приходившем к ним вернуть документы Маркуса. Смешно было задним числом вспомнить, как этот оборванец, скривив шею, заглянул за пазуху и примирительно пробормотал: «Кутя-кутя».

Чего только не оседает в памяти, если гость в доме — редкость, да и впечатлений почти не бывает.

— Бритта прислала тебе подарок, — таинственно прошептал Алар и вынул из-за пазухи щенка.

В руки Орви шлепнулся маленький теплый комочек, у щенка были такие же светло-голубые глаза, как у Орви.

— Наша собака ощенилась пятерыми! — произнес Алар. В его голосе звучала гордость.

Орви натянула полу кофточки на свои холодные руки, чтобы собачке было теплее.

— Бритта сказала: как они там живут без живности, — словно извиняясь, пробормотал Алар, смущенный мрачным видом Маркуса.

Паула откинулась на спинку стула и сердито смотрела на кухню.

Орви нежно прижала щенка к груди. Он просто чудо, тот милый зверек! Коричневая с белыми подпалинами шерсть складками собиралась на затылке, щенок мотал головой, и его бархатистые обвислые уши болтались из стороны в сторону. На толстых лапках крошечные, острые, как иголки, растопыренные коготки.

— Бумаг у него нет, но порода хорошая, верная. Аж слезу прошибает, до чего нежная душа у этих собак, — рассмеялся Алар, однако далеко не так храбро, как вначале, когда входил в дом.

В конце концов Маркус догадался предложить Алару снять пальто. Внезапно руки у Орви согрелись, где-то внутри как будто прорвалась плотина. Орви быстрыми шагами подошла к Алару, свободной рукой обхватила за шею и поцеловала. Алар похлопал Орви по плечу и удовлетворенно сказал:

— Я знал, что ты обрадуешься. Собака — друг человека.

Оба рассмеялись.

Орви слышала, что человек, побывавший в когтях у смерти, всегда стремится впоследствии жить в свое удовольствие. Он как бы вдвойне наслаждается подаренными ему днями. Так и Алар, переживший недавно тяжелую операцию.

Потом они втроем сидели на кушетке. Маркус извлек на свет божий бутылку и разлил вино по стаканам. Орви не решалась спустить щенка с коленей и закапала себе грудь вином.

Внезапно она испуганно вскочила: может быть, песик голоден! Она бросилась на кухню, налила полное блюдце молока и поставила его перед щенком. Малыш шатался, его коротенький хвостик непрерывно вилял, но тем не менее щенок жадно вылакал блюдце.

Орви присела рядом со щенком и прошептала:

— Кушай, малыш.

Испугавшись своих нежных слов, Орви посмотрела в сторону комнаты. К счастью, никто не обратил на нее внимания. В противном случае Паула выжала бы из себя презрительный смех и сказала, что так с собаками не разговаривают.

Вылизав все до последней капли, щенок наступил лапой на край блюдца, и оно звякнуло. Щенок отступил и ощетинился. Из горла послышалось что-то похожее на рычание.

Какое счастье иметь собственное животное! В детстве у Орви не было ни кошки, ни собаки. Ей хотелось усесться на пол и до самозабвения возиться со щенком, но она не решалась — боялась, что ее еще раз высмеют за ребячество.

Алар заторопился.

Орви проводила гостя до самой входной двери. Там она остановила его и долго и путано говорила о том, как она уважает Бритту. Орви подчеркнула, что Бритта исключительно хороший человек и что она никогда ее не забудет. Внезапно Орви почувствовала смущение, собственный разговор показался ей невнятным лепетом, она словно поняла, что в течение долгих месяцев молчания почти разучилась говорить. Совершенно неуместно звучало утверждение, что она Бритту никогда не забудет. Будто она уезжала на край света и до конца своих дней собиралась жить где-то под северным сиянием.

Все последующие часы этого вечера казались Орви как бы наполненными музыкой. Она еле удерживалась, чтобы поминутно не предлагать щенку поесть. Она приготовила для него место рядом с кушеткой — на подушку было постелено хрустящее от чистоты полотенце. Маркус и Паула не обращали внимания на ее хлопоты, их взгляды были прикованы к экрану телевизора. Маркус курил сигарету за сигаретой, хотя никогда не слыл страстным курильщиком. Оба они не замечали переваливающегося по комнате щенка. «Тем лучше, — думала Орви, — пусть щенок будет совсем моим, только моим, самым теплым, любимым и смешным зверьком, который когда-либо жил на свете».

Безымянный пес полностью овладел мыслями Орви. Ночью она несколько раз вставала, чтобы взглянуть на него.

Пес с обвислыми ушами временами попискивал во сне. Орви пощупала влажный нос щенка. От прикосновения он проснулся и крошечным шершавым языком лизнул Орви палец.

На следующий день Орви удивила женщин необычной болтливостью. Щенок давал массу тем для разговоров. Орви искала общества других владельцев собак, чтобы посоветоваться с ними в сложных вопросах воспитания. Пожалуй, нет на свете человека, который не любил бы поговорить о животных, — стоит только поинтересоваться, и тебе расскажут бесконечное количество занятных историй. Всех трогает преданность животных. Видимо, потому, что в отношениях между людьми не так уж много беззаветной привязанности и жертвенности.

43

Когда впоследствии у Орви спрашивали, почему она разошлась с мужем, она неизменно отвечала: из-за щенка.

Люди не принимали ее слов всерьез. Хотя смеяться и представлялось неприличным, многие не могли сдержать улыбки. Когда женщины разводятся, их толкают на это гораздо более веские причины: муж пьет, бьет, скандалит или распутничает. А тут вдруг — щенок!

Орви не кривлялась, она отвечала совершенно искренне. Можно бы, конечно, пораскинуть мозгами и вместо истории о безымянном и беспородном щенке сочинить что-то другое, но Орви было безразлично, что подумают люди об ее интеллекте.

Этот маленький звереныш с первого дня действовал Маркусу на нервы. Маркус ворчал, что в комнате пахнет псиной. Просто у них с Орви было разное обоняние — Орви по-прежнему чудился в квартире Паулы запах торфа. Когда она прижимала щенка к лицу, тот пах молоком. Маркус приходил в совершенное бешенство, когда случалось, что щенок пускал на полу лужу. Орви пыталась, правда, предотвратить подобные казусы и, держа щенка под мышкой, выносила его во двор, но, когда она была на работе, уход за щенком ложился на Паулу. Паула ворчала по вечерам, что щенок без конца крутится у нее под ногами и что вообще псам положено жить во дворе, на то и конура.

Однажды щенок помочился в корзинку с картофелем. Придя домой, Орви обнаружила скулящего щенка на лестничной площадке, в углу. Спустя несколько дней после этого щенок порвал носок Маркуса. Маркус вышел из себя и начал орать, что у него нет больше ни дома, ни своего угла, все заполонил щенок. Глупый щенок — надо же было ему прогрызть дырку еще и в кожаных перчатках Маркуса.

На следующий вечер Маркус, как обычно, лежал на кушетке, щенка нигде не было. Орви в волнении обежала весь дом и даже заглянула в подвал старика Сасся, но все напрасно.

На приставания Орви Маркус признался, что утопил щенка.

Никогда и никого Орви так горько не оплакивала, как своего безымянного щенка. Что ж, судьба берегла Орви, ей не пришлось пережить ни одной утраты близкого человека. Когда ушла из жизни мама, вязавшая белую шаль, Орви была слишком маленькой, чтобы что-то понять.

В тот вечер Орви закрыла дверь и не включила телевизора. Она смотрела на серый экран, думала и плакала, плакала и думала.

Чаша переполнилась.

Впоследствии легкомысленная Орви рассказывала всем любопытным, что разошлась с мужем из-за щенка.

Приняв это решение, Орви почувствовала, что должна перестроить всю свою жизнь. Все прежнее — к черту! Шлифовка пуговиц вызывала теперь только отвращение. Орви нужна была совершенно другая работа. Взвесив все, она поступила на курсы маляров. В общежитии строителей ей дали койку.

Уже будучи квалифицированной работницей и окрашивая где-нибудь окно или дверь, Орви думала: интересно, проникнет ли когда-нибудь в эти новые квартиры запах торфа?

Орви нравилась ее новая профессия. Из-под кисти выходили ровные и чистые поверхности. Впервые в жизни Орви порой останавливалась, чтобы поглядеть на сделанное, и были мгновения, когда она испытывала радость труда. Профессия ей нравилась — вот только эти запахи. Вечером, когда она ложилась в постель, ей казалось, что волосы пропахли краской. Чтобы заснуть, она повязывала голову платком. Когда запахи окончательно одолели ее, Орви коротко подстриглась и выкрасила волосы в темный цвет. На какое-то время это помогло. Орви изо всех сил старалась не замечать запахов, и порой ей это удавалось…

Орви стала потихоньку потягивать сигары. Для ее обоняния этот запах был как бальзам. Ароматный табак слегка пьянил, в груди поднималось блаженное чувство, как некогда на берегу моря, когда она лежала в своем воздушном замке. Эти минуты опьянения надо было красть, Орви не решалась брать в рот сигару при ком-то. От одной только мысли, что сейчас раздастся презрительный смех и прозвучат слова: так не делают, это не принято, горло сводила судорога.

И хотя Паула постепенно отходила все дальше и дальше в прошлое, ее утробный смех и полные презрения слова часто звучали в ушах Орви. К тому же многие люди казались ей похожими на Паулу.

Поскольку Орви не выпало счастья стать творцом самобытных предрассудков, отвечающих ее взглядам и представлениям, ей приходилось довольствоваться уже существующим «змеиным клубком».

Орви страдала из-за своей наивности, ей было неприятно, что ее мучили запахи, раздражали ее и негритянские губы — таких не было ни у кого. Орви радовалась, что ее голубые, как льдинки, глаза постепенно становились мутновато-серыми, теперь она могла смело смотреть на кого угодно.

Орви с радостью восприняла уклад жизни в общежитии и стремилась душой и телом походить на остальных.

Ребяческие порывы чувств, пыл, способность восхищаться, желание создать свой дом, тоска по собственному ребенку — все это Орви затаила глубоко в сердце, куда никому не было доступа. Хотя Орви и не забыла своего щенка с обвислыми ушами, она никогда не говорила, что грустит по нему.

Орви устала быть смешной. Ей не хотелось, чтобы где-то кто-то пожимал плечами по поводу ее поведения или высказанного ею мнения.

Пусть день за днем катится в пучину прошлого. Что может быть приятнее, чем жить незаметно? Ты свободнее всего, когда на тебя никто не обращает внимания.

Да пошли они к дьяволу, все те, кто собирается нарушить с таким трудом завоеванный душевный покой Орви. Она презирает чувства и не хочет больше, чтобы ее захлестывала большая любовь. Зачем мучиться в плену ложных представлений, надежд и ожиданий?

Орви и так была счастлива, только бы исчезли все запахи на свете.

Она вынуждена была признаться, что до сих пор еще в ней нет-нет да и вспыхивала прежняя ребячливость — точно застарелая болезнь.

Возле общежития часто бродил какой-то бесхвостый кот. Орви тайком ходила смотреть на него. Когда никого не было поблизости, она садилась на корточки и гладила всклокоченного кота. Он терся о ее колени, фыркал и мурлыкал.

Однажды, когда они компанией, весело болтая, выходили из дверей общежития, кот подбежал к Орви и стал тереться о ее ноги, ожидая ласки.

Все громко захохотали.

— Ты вроде как старая дева, — воскликнула компания хором.

Орви пнула кота ногой.

Весь вечер у нее было такое настроение, что хоть в петлю полезай. Орви пошла в туалет, вытащила из сумочки сигару и закурила. Орви наклонилась совсем близко к зеркалу и стала разглядывать свои черные накрашенные ресницы. Они все время моргали, словно норовя прикрыть глаза Орви от нее самой.

Как человек безвольный, Орви никак не могла полностью преодолеть свое ребячество. На следующий вечер она, дрожа от холода, стояла за углом общежития и ждала бесхвостого кота, карман ее пальто был набит колбасой.

Когда кот явился, Орви нерешительно протянула вперед руку, она боялась, что животное в отместку вопьется когтями и зубами ей в лицо.

К удивлению Орви, кот снова потерся о ее ноги, словно и не получил накануне вечером пинка ногой.

Люди должны были бы поучиться у зверей великодушию. Кот напомнил Орви, как она клялась, что никогда в жизни не забудет Бритту. Пустые слова!

Однако сердце у нее защемило. Орви попыталась найти оправдание своей черствости: почему Бритта отнеслась с неодобрением к ее воздушному замку там, на берегу? И вообще Орви могла бы обиженно скривить рот и обвинить Бритту, что она поссорила их с Маркусом. Ведь это она прислала с Аларом щенка — из-за пса дальнейшая совместная жизнь оказалась невозможной.

Орви могла упрекнуть многих и во многом — начиная с Офелии Розин. Зачем она родила ребенка, который никогда не узнает даже имени своего настоящего отца!

Орви всей тяжестью тела откинулась на спинку сиденья и представила себе, как почтенный седой человек расхаживает по розарию своей виллы и даже не вспоминает давнишнего маленького приключения с какой-то Офелией Розин.

Или же ее отец был бездомным бродягой, нашедшим на одну ночь приют у Офелии Розин и околевшим в водовороте смутных времен где-нибудь в придорожной канаве.

Да что говорить об отце, Орви никогда не пыталась разыскать даже Офелию Розин. Может быть, потому, что Орви всегда чуралась своей настоящей матери и презирала ее, все и обернулось так глупо. Теперь поздно жалеть об этом.

Может быть, где-нибудь в темном углу влачит еще существование некая старушка, она поглаживает пальцами стеклянные глаза бесхвостой лисицы, некогда сверкавшие на раскисшей от слякоти аллее.

44

Орви приподняла руку и прислушалась — часы тикали.

Пора бы уже возвращаться в общежитие, завтра понедельник, надо рано вставать.

Кто знает, может быть Этс, Вильмер, Олав и Йорус снова заявятся — вроде бы есть повод, надо помириться с женщинами. Вообще-то они по воскресным вечерам не приходили, отпугивала предстоящая рабочая неделя. День, разумеется, завершится приходом Лауры. Она сядет на постель Эбэ и начнет рассказывать последние новости из жизни общежития. Когда много людей под одной крышей — всегда у кого-то дела идут плохо, а кому-то везет.

Вдруг тихий Джо Трилль наберется храбрости и придет перед сном проведать Орви! Человеку нужно что-то для души. Утром снова начнут хлопать двери, все станут торопиться и никому ни до кого не будет дела. Даже над Реги Эртсом некогда будет посмеяться. А может, Реги Эртс носится не просто так, ради удовольствия, а убегает от собственного прошлого?

Маркус сидит за рулем, как немой, и глядит в темноту. О чем он думает? Что он намерен предпринять? Безразлично ли ему все или внутри у него бушует гнев? Что их еще объединяет друг с другом? Неужели они действительно в чем-то похожи?

Нет, пусть Маркус оставит ее в покое, Орви не переступит порога квартиры Паулы.

Может быть, своими жуткими рассказами Паула хотела дать понять Орви и Маркусу, что они трое живут значительно лучше многих других. Это тоже один из способов забыть о своем убожестве. Переживая несчастья других, можно постепенно уверовать в миф о собственном счастье.

Нет, Орви еще не хотела надевать на глаза шоры, рано еще.

Маркус заерзал на сиденье, и у Орви похолодели руки. Сейчас он кинется на нее! Если и не убьет, то уж поколотит обязательно. Два проведенных вместе дня не могут после такого разговора иметь иного исхода.

Орви протянула руку к дверце. Она была не настолько храброй, тяжелые испытания были не для нее. Орви собралась бежать. В своем воображении она уже мчалась по темной дороге, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Разумеется, Маркус заведет машину и начнет преследовать свою бывшую жену. Орви слышала за собой рев мотора, сейчас БМВ собьет ее с ног. Нет, она свернет в кусты, туда машине не проехать. Орви не заяц, она не станет метаться между огнями и догадается свернуть в сторону.

Маркус кашлянул и спросил:

— Что же мне теперь делать?

Его голос был хриплым, он слишком долго молчал. Маркус громко глотнул, откашлялся, словно прочищая горло перед большой речью.

— Что тебе теперь делать? — повторила Орви и отдернула руку от дверцы. Она разминала свои холодные пальцы и глубоко дышала. Запах истлевшей обивки ударял в ноздри.

Все началось с этого красного автомобиля. Очень давно, в один из погожих летних дней, девчонка-школьница села рядом со взрослым мужчиной, чтобы обновить машину.

А что, если во всем виновата машина?

Орви еще несколько раз глубоко вздохнула, уже не замечая затхлого воздуха в машине. Одна-единственная мысль целиком овладела ею.

— Столкни эту колымагу под откос, — совершенно спокойно произнесла она.

Маркус не ответил.

Орви снова, на всякий случай, протянула руку к дверце. Уходящие минуты гулко стучали в ее мозгу.

— Думаешь, это поможет? — наконец спросил Маркус.

— Может быть, так мы освободимся от своего прошлого.

Маркус начал возиться у арматурного щитка. Он потянул за рычаг, рванул ручной тормоз, заглянул под сиденье. Орви вздрогнула, когда ей на колени положили термос.

С термосом в руках она вышла из машины.

Под ногами хлюпала сырая земля.

Глаза быстро привыкли к темноте. Где-то вдали сверкали огни города, кидая в небо отсвет. И здесь, поблизости, за голыми деревьями, покачивался одинокий уличный фонарь, время от времени выхватывая из темноты красный корпус автомобиля.

От резкого ветра у Орви заныли ноги. Она взяла термос под мышку и спрятала пальцы в рукава пальто. Где-то внизу, в проводах, гудел ветер, сюда доносилось лишь отрывистое завывание.

Ссутулившаяся фигура Маркуса появилась у машины не сразу.

Кто знает, о чем он думал там в одиночестве, склонившись над рулем, может быть, он просил прощения у своей верной машины. Люди скорее угробят себя в машине, чем саму машину.

Орви с интересом наблюдала за Маркусом. Он нажал на крышку капота и подошел к багажнику, где проволока давно уже заменила замок. Кажется, он собрался приподнять крышку, но потом отказался от своего намерения. Чего там только не было — рваная запаска, несколько тряпок, два-три гаечных ключа и лопата на случай непроезжей дороги.

Маркус всем телом налег на заднее крыло. БМВ заскрипел, словно взывая о помощи, колеса на два дюйма продвинулись вперед.

Маркус выпрямился. Он посмотрел через плечо на Орви; она сутулилась, ее закоченевшие руки по-прежнему были засунуты в рукава пальто.

Орви не пошевельнулась и не произнесла ни слова.

Чего он там медлит! Топить щенка — тут он не раздумывал! Отказываясь от ребенка, он не колебался и не изучал выражения глаз Орви!

Маркус снова подтолкнул машину поближе к краю откоса.

Затем распрямился. Точно хилый старик, у которого от малейшего движения дух вон! Впрочем, неуклюжая фигура в широченном пальто производила впечатление, что человек этот давно оставил позади молодость.

Почему он так рано состарился?

Возможно, он сам торопился навстречу старости? Кто-то сказал о ком-то: он любит старость.

Почему бы и нет, если поставить знак равенства между старостью и уютом, покоем, безразличием.

Маркус снова подтолкнул машину и тут же отстранился. Эти его движения напоминали какой-то странный ритуальный танец. Метания Маркуса вызывали у Орви одновременно и смех, и слезы. Видимо, она действительно много значила для этого бесчувственного существа — неслыханное дело, чтобы Маркус всю ночь просидел в гараже! Орви никогда не поверила бы, что Маркус и впрямь начнет толкать под откос свое детище, свой красный автомобиль, чтобы он превратился там в груду обломков. Как у него не дрогнуло сердце послать на гибель свою машину, своего единственного старого друга? Он мог забыть всех на этом свете, но только не машину. Приходя домой, Маркус часто со стуком кидал в угол какие-то свертки — детали для своего БМВ. Летом, бывая у Бритты и Алара, Маркус не замечал ни деревьев, ни цветов; прекрасный сад, море и лес — все это было хорошо только как обрамление для его красной кареты. Маркус мог до самозабвения говорить о машинах, были бы слушатели. Орви не замечала, чтобы женщины могли так пространно говорить, например, о детской коляске, плите, ковре или о каком-нибудь другом предмете обихода.

Маркус дюйм за дюймом подталкивал машину и одновременно, казалось, старался попридержать ее. Он часто поглядывал на жену. Но темнота как бы надела на обоих черные очки. Орви было жаль, что она не видит выражения глаз Маркуса. Интересно было бы знать, как выглядит отчаяние в зрачках Маркуса. Да, это действительно было бы занятно.

Орви подняла воротник. Холодный ветер проникал за пазуху. Снова спрятав пальцы в рукава, Орви вдруг поняла, что упивается страданием Маркуса.

«Какая я мелочная», — с удивлением подумала Орви. Осознав внезапно, что она плохой человек, Орви с ужасом подумала: вдруг она сама не меньше Маркуса во всем виновата.

Маркус никогда не упивался страданиями Орви. Возможно, он просто не в силах был понять ее душевных терзаний и поступал так, как велела ему совесть, доверяя своему жизненному опыту взрослого мужчины и главы семьи. Разве и Орви не слышала бессчетное количество раз от многих, что слово мужчины должно торжествовать, что бремя принятия решений должно ложиться на мужчин как на более умных? Разве сама Орви своей уступчивостью не поддерживала в Маркусе самоуверенность? Несправедливо так жестоко судить его теперь. Достаточно того, что, подчиняясь приказу Орви, он принялся толкать машину к краю откоса. Больно смотреть, как он то и дело останавливается и ждет. Но Орви непоколебима. Она смеется и плачет про себя, но в глазах ее нет слез и губы ее неподвижны. Станет ли ей легче жить, если на этот раз ее слово восторжествует? Обязательно ли должен союз людей зиждиться на том, что один повелевает, а другой подчиняется? Разве совместная жизнь должна быть тюрьмой? Разве одиночество равноценно свободе?

Орви охватила дрожь.

Термос упал на землю. Орви не торопилась поднять его. Если вокруг так пронизывающе холодно, едва ли эта капелька консервированного тепла поможет изменить климат.

Сейчас машина скатится под откос. Еще несколько дюймов — и сила тяготения неумолимо сделает свое дело. Не каждому дано увидеть столь великолепное падение. Можно ли таким путем уничтожить все плохое, что было в прошлом? Часто людям становится не под силу терпеть неуловимые проявления своих настроений, и они стараются отождествить внутреннюю дисгармонию с какой-нибудь вещью.

В действительности же автомобиль ни в чем не виноват. Во всем, определяющем ход жизни человека, сам человек в большей или меньшей мере всегда принимает участие. По отношению же к тому, кто полагает остаться сторонним наблюдателем, недействительно старое, мудрое изречение: каждый человек — сам кузнец своего счастья. Для тех, кто сложа руки ожидает прихода лучших времен, эти лучшие времена так никогда и не настанут. Орви даже оторопела, сообразив вдруг, что она до сих пор позволяла дню за днем безучастно проплывать мимо так, словно она и не была рождена на свет с двумя крепкими руками и с ясной головой на плечах. И когда это ее угораздило так растерять самоуверенность и волю к действию?

Неужели уже поздно что-либо изменить?

Маркус повернулся к Орви. Ни один из них не различал глаз другого.

— Подожди, — тихо сказала Орви. Она не знала, доносится ли ее голос сквозь шум ветра до Маркуса.

В лицо била изморось.

Колеблясь, Орви сделала несколько шагов по направлению к Маркусу. Закоченевшие ноги не слушались ее.

— Подожди, — повторила Орви.

Маркус, казалось, шатался. Он медленно склонялся к закрылку машины.

На сырой земле Орви заметила извилистые следы колес. Неужели красный БМВ действительно сопротивлялся?

— Все-таки крыша над головой, — останавливаясь за спиной Маркуса, сказала Орви. — В нашем климате нельзя без крыши, — добавила она. — Пусть даже ржавой. Ведь мы не знаем, кого эта ржавчина разъедает больше — машины или людей.

От звука собственного голоса Орви стало легче. Она представила себе, как стоящая на краю откоса машина благодарно вздыхает и в этот дождливый и ветреный час сбрасывает с себя пласты ржавой коросты. Из-под нее выступает светлая и нетронутая поверхность.

Если сбросить с себя коросту обид, унижений и ожесточенности — не выглянет ли из-под нее чистая и нетронутая душа?

Таллинн, 1976–1977

© «Советский писатель», 1973 г. Перевод Т. Теппе (главы 1–21) и Е. Лейт (главы 22–44)

Content

Эмэ Бээкман

Возможность выбора (Роман)

Возможность отречения (Роман)

Час равноденствия (Роман)

Суббота

Воскресенье