Кинг Стивен

Пьяные фейерверки

Пьяные фейерверки

Расскажу вам анекдот из жизни — такой забавный, что я постоянно вспоминаю его во время публичных выступлений. Обычно закупкой продуктов занимается моя жена (говорит, что иначе в доме бы не было ни одного овоща), но бывает, что она посылает меня в магазин со срочными поручениями. Поэтому, однажды вечером, я оказался в местном супермаркете с миссией раздобыть батарейки и сковороду с антипригарным покрытием. Приобретя еще несколько жизненно необходимых вещей, таких как коричные пирожные и картофельные чипсы, я забрел в отдел бытовых товаров. Вдруг в противоположном конце прохода появилась электрическая тележка, управляемая женщиной — типичной пенсионеркой восьмидесяти лет, которая, словно перелетная птица, на зиму перебирается в теплую Флориду. Идеально уложенная химическая завивка, загар настолько темный, что кожа была почти бордовой. Женщина подняла на меня взгляд, опустила, а потом снова посмотрела на меня.

— Я вас знаю, — сказала она. — Вы Стивен Кинг. Пишете те страшные рассказы. Это ничего, некоторым даже нравится, но не мне. Я люблю оптимистичные истории, типа «Побег из Шоушенка».

— Это тоже моя книга, — заметил я,

— Нет, не ваша, — ответила она и поехала дальше.

Дело в том, что писатель ужасов похож на девушку, которая живет в трейлере на краю города: оба имеют определенную репутацию. И пусть, пока у меня есть возможность платить налоги и получать удовольствие от работы. Как говорят, называйте меня, как хотите, но не забывайте звать на обед. Понятие жанра мало меня интересует. Да, я люблю ужасы. А еще мне нравится мистика, триллеры, морские рассказы, классические романы, поэзия… это только для примера. Также я с удовольствием читаю и записываю смешные случаи, и это вряд ли должно вас удивить, ведь юмор и ужас — сиамские близнецы.

Не так давно я услышал, как один парень рассказывал о гонке вооружений фейерверков на озере в штате Мэн, и эта история пришла мне в голову. И пожалуйста, не воспринимайте это как «местный колорит», ладно? Для вас это другой Жанр, для меня нет.

ПЬЯНЫЕ ФЕЙЕРВЕРКИ

Заявление мистера Алдена Маккозланда

Полицейский департамент округа Касл

Заявление принял начальник департамента Эндрю Клаттербак

в присутствии офицера Ардель Бенуа, которая проводила задержание

с 11:52 до 13:20

5 июля 2015 года

Да, можно сказать, что после того, как умер Батя, мы с Ма изрядно попивали, да и вообще били баклуши в нашем лесном домике. Закон этого не запрещает, не так ли? Если не садиться за руль, а этого мы никогда не делали. Кроме того, чем еще могут заняться двое богатеньких бездельников? Никогда не думал, что мне суждено так пожить, потому что Батя был обычным плотником. Он называл себя «умелым мастером», а Ма обязательно добавляла, что «не таким умелым, как опьянелым». Одна из ее любимых шуток.

Ма подрабатывала в «Цветах от Ройса», том магазинчике на Касл-стрит, а в ноябре и декабре выходила на полную ставку, потому что плела красивые рождественские венки, а также неплохо оформляла траурные мероприятия. Она сама сделала венок для Бати. С такой милой желтой лентой, на которой было написано: «О, МЫ ТАК ТЕБЯ ЛЮБИЛИ». Похоже на цитату из Библии, не так ли? Люди плакали, когда читали, даже те, кому Батя был должен деньги.

Я закончил школу, и пошел работать в «Гараж Сонни», где балансировал колеса, менял масло и шины. Были времена, когда я даже заправлял бензин, но теперь везде самообслуживание. Еще я приторговывал травкой, что греха таить. Давно уже бросил это дело, поэтому вряд ли у вас получится меня за это привлечь. Но в восьмидесятых это был неплохой источник быстрых денег, особенно в наших краях. У меня всегда было немного мелочишки, чтобы погулять в пятницу или субботу. Мне нравится женская компания, но к алтарю ни одна не смогла затащить, по крайней мере, пока что. У меня есть две заветные мечты: увидеть Большой Каньон и до самой смерти оставаться холостяком. Меньше проблем. Кроме того, надо присматривать за Ма. Сами знаете, что лучшие друзья всех мальчишек — это их…

Я перейду к делу, Ардель, но дай мне рассказать по-своему, иначе я вообще ничо не скажу. Кто, как не ты, любит пересказывать истории целиком и полностью? Когда мы учились в школе, то рот у тебя не закрывался. Как говорила миссис Фитч, языком строчила, как пулемет. Помнишь ее? Четвертый класс. Вот была чудачка! Помнишь, как ты прилепила жевательную резинку на носок ее сапожка? Ха!

Так о чем это я? Ага, о домике в лесу. На озере Абенаки.

Маленькая развалюха на три комнатки с клочком пляжа и старым причалом. Батя купил этот участок в девяносто первом, пожалуй, так, когда получил небольшие проценты за один заказ. Деньжат на первый взнос не хватило, но я доложил немного сбережений от травки, и мы подписали бумаги. Хотя, должен признать, участок дерьмовенький. Ма назвала ее Москитовым логовом, и мы так и не вложили ни цента на ремонт, хотя Батя исправно платил взносы. Когда у него не получалось, то подключались мы с Ма. Она ворчала, что ей приходится жертвовать свои цветочные деньги, но не злилась, потому что сама любила туда ездить, несмотря на дырявую крышу, клопов и прочее. Бывало, мы устраивали пикник прямо на причале: сидели, ели, наслаждались видами. Уже тогда она не отказывалась от бутылочки кофейного бренди или упаковки пива, хотя и выпивала только по выходным.

Мы полностью расплатились за домик уже где-то на рубеже веков, и это не удивительно. Наш участок находится на западном берегу озера, ближе к городу, и вы сами знаете, как там — низина поросла кустарником и камышом. Восточный берег лучше, там еще стоят большие дома, куда летом наезжают богачи. Представляю, как они смотрят на трущобы по другую сторону озера — эти лачуги, хижины и трейлеры — и удивляются, как местные бедолаги могут прожить без теннисного корта. Пусть думают что хотят. А нам и так хорошо. Батя частенько рыбачил на причале, Ма готовила его улов в дровяной печи, а после часа или двух дня давали воду, и нам не надо было выскакивать ночью в нужник на улицу. Жили не хуже, чем другие.

Мы думали, что как только выплатим последний взнос за участок, то появятся какие-то деньги на ремонт, но куда там! Куда деньги девались, сам не могу понять, потому что тогда банки свободно давали кредиты на строительство, а у Бати был постоянный заработок. Когда в 2002 году он умер от сердечного приступа прямо на рабочем месте в Харлоу, то Ма решила, что мы сели на мель. Она сказала: «как-то проживем. А если он тратил свои сбережения на проституток, то я не хочу об этом знать». А еще она добавила, что придется продать домик на Абенаки, если, конечно, нам попадется такой дурак, который захочет его купить.

«Выставим его на продажу следующей весной, — решила она, — пока мошкара не налетела. Согласен, Алден?»

Я ответил, что согласен, и даже начал наводить порядок на участке. Я успел поменять петли на дверях и несколько совсем гнилых досок на причале, когда нам привалило первое счастье.

Ма позвонили из страховой компании в Портленде, и она узнала, почему нам всегда не хватало денег, даже после того, как мы оплатили последний взнос за дом и два акра земли, на которых она стоит. Проститутки здесь были не при чем — Батя застраховал свою жизнь и все деньги ложил на накопительный счет. Может, у него было, что называется, предчувствие собственной смерти. Сичас в мире столько странности творится, взять хотя бы ливень из лягушек или двуглавого кота, которого я его видел на окружном ярмарке — мне после этого не одну ночь ужасы снились — или это лохнесское чудовище. Так вот, на нашем счету в «Банке Ки» оказались семьдесят пять тысяч долларов — свалились на нас невзначай, словно снег летом.

Это привалило счастье номер один. Через два года после этого, почти день в день, привалило счастье номер два. Раз в неделю, когда Ма ходила за продуктами в «Супершоп Нормы», то покупала там лотерейную скретч-карту за пять баксов. На протяжении многих лет, самым большим выигрышем было двадцать долларов. Но в один прекрасный день 2004 года на скретч-карте «Больших миллионов Мэна» номер 27 внизу совпал с номером 27 вверху, и пусть меня гром ударит, если это совпадение не принесло выигрыш в двести пятьдесят тысяч долларов. «Я чуть в штаны не напрудила», — сказала тогда Ма. Эту карту даже выставили на витрину «Супершопа». Вы, наверное, сами помните, она там месяца два пробыла.

Целая четверть миллиона! Правда, после уплаты налогов осталось не больше ста двадцати тысяч, но и так ничё! Мы вложили деньги в акции «Солнечной нефти», потому что Ма заверила, что это будет хорошее вложение, по крайней мере, пока нефть не закончится, а наши жизни уж наверняка закончатся раньше. Пришлось согласиться, и не зря. В те времена на рынке ценных бумаг было все тип-топ, да, и вот тут-то и началась наша праздная жизнь.

И тогда же мы стали регулярно выпивать. Иногда — дома, в городе, но не часто. Сами знаете, соседи любят посплетничать. Поэтому мы серьезно принимались за дело, как только переезжали в Москитовое логово. Ма бросила плести свои венки в «Цветах от Ройса» в 2009, а я, где-то через год после этого, распрощался с проколотыми шинами и сломанными глушителями. Возвращаться в город резона не было, по крайней мере, до заморозков, потому что на озере нет печи, вы же знаете. В двенадцатом году, когда начались проблемы с этими даго (презрительное прозвище для выходцев из Италии, прим. переводчика) напротив, мы выехали из города за две или три недели до Дня памяти и сидели там вплоть до Дня благодарения.

Ма немного располнела, фунтов до ста пятидесяти, а то и больше, и, скорее всего, виной тому было кофейное бренди, ибо не зря его зовут «бухло для жирной жопы». Она на это отвечала, что никогда не считала себя мисс Америкой или даже мисс Мэн. «Я всегда была аппетитной женщиной», — приговаривала Ма. А врач Стоун говорил, по крайней мере, пока Ма к нему ходила, что она умрет молодой, если не завяжет с «Алленом».

— Ты в шаге от сердечного приступа, Холли, — говорил врач, — или цирроза. У тебя уже и так диабет второго типа, неужели этого мало? Могу объяснить двумя буквами — тебе надо как следует протрезветь, а потом присоединиться к АА (Анонимным алкоголикам).

— Фух! — выдохнула она, когда приехала домой. — После такой встряски надо выпить. Не присоединишься ко мне, Алден?

Я ответил, что можно, поэтому мы, как всегда, вынесли свои складные стулья на причал и, пока любовались закатом солнца, успели круто нализаться. Не только мы так живем, бывает и хуже. Слушайте сюда: все равно мы все от чего-нибудь умрем, не так ли? Врачи постоянно об этом забывают, но Ма помнила.

— Скорее всего, проклятый поборник долголетия прав, — заметила она, когда мы брели к домику, это было уже после десяти, и комары кусали, как бешеные, хотя мы с ног до головы облились репеллентом. — Но я хотя бы буду знать, что перед смертью успела пожить. К тому же я не курю, а всем известно, что это хуже всего. Я не курю, поэтому проживу побольше, а ты, Алден? Что ты будешь делать, когда я умру, а деньги закончатся?

— Не знаю, но я непременно хочу увидеть Большой Каньон.

Она засмеялась, ткнула меня под ребра локтем:

— Молодец. С таким отношением к жизни у тебя никогда не будет язвы. А теперь пойдем спать.

Мы пошли в домик, и на следующий день проснулись около десяти, а в полдень начали лечить свое здоровье «Сломанным рулем». Я не так сильно волновался за Ма, как врач, потому что думал, что она слишком счастлива, чтобы рано умереть. Тем более, что она пережила доктора Стоуна, который как-то ночью разбился насмерть из-за пьяного водителя на Голубином мосту. Можете считать это иронией, трагедией или просто течением жизни — как заблагорассудится. Я не философ. Я просто рад, что с врачом не было его семьи. И надеюсь, что они получили хорошую страховку.

Ладно, это было вступление. Переходим к делу.

К Массимо. И этой сраной трубе, извините за мой французский.

Я назвал это Гонка вооружений Четвертого июля, и хотя мы как следует разогрелись только в 2013 году, на самом деле все началось на год раньше. Массимо жили прямо напротив нас, в большом белом доме с колоннами и газоном, который спускался до самого пляжа, покрытого чистым песком, а не гравием, как у нас. Вероятно, в том доме было не меньше дюжины комнат. А если считать с коттеджем для гостей, то и все двадцать. Они назвали это место Лагерем Двенадцати Сосен — из-за хвойных деревьев, которые окружали главную усадьбу.

Лагерь! Боже правый, это был настоящий особняк. С теннисным кортом, конечно же. А также с площадкой для бадминтона и лужайкой позади дома, на которой они бросали подковы. Они прибывали в конце июня и уезжали где-то на День труда, закрыв на зиму свой дворец. Такой здоровенный дом, а стоит пустой девять из двенадцати месяцев в году. Я просто не мог поверить. А Ма могла. Она говорила, что мы «случайные богачи», а Массимо — настоящие.

— Только деньги они заработали не честным путем, Алден, — говорила она, — и речь идет не о плантации конопли на участке с четверть акра. Всем известно, что Массимо имеют С-В-Я-З-И. — Она всегда так произносила это слово, отдельно каждую букву.

Предположительно, деньги у них водились от «Строительной компании Массимо». Я почитал о ней в Интернете, и все выглядело прилично и законно, но они итальянцы, а главный офис той фирмы располагался в Провиденсе, Род-Айленд, а вы ведь копы, и сами должны разбираться, что к чему. Как говорит Ма, если умножить два на два, то пять никогда не будет.

Только замечу, что когда они наезжали в этот большой белый дом, то занимали все комнаты. Даже коттедж для гостей. Бывало, Ма поглядывала на противоположный берег, здоровалась с ними, поднимая вверх бокал «Сомбреро» или же «Сломанного руля», и говорила о Массимо, что «толпой всегда дешевле».

Надо признать, они умели развлекаться. Устраивали пикники, бои на водных пистолетах, подростки гоняли на гидроциклах (детей было шестеро), окрашенных в такие яркие цвета, что было больно смотреть. Вечером они играли в регби, и иногда собиралось столько Массимо, что они образовывали две команды по одиннадцать человек, а когда темнело, и мяча не было видно, они заводили песни. Иногда начинали горланить так, обычно по-итальянски, что становилось ясно — они пропустили не одну рюмку.

У одного из них была труба, и он аккомпанировал на ней каждую песню, трубил это «уа-уа-уа», пока слезы на глаза не наворачивались.

— Диззи Гиллеспи недобитый, — говорила Ма. — Нада смазать трубу оливковым маслом и засунуть ему в задницу. Пусть пропердит на ней «Боже, благослови Америку».

Где-то в одиннадцать он трубил «Тепс» (американский военный сигнал к отбою), и на этом вечер заканчивался. Не думаю, что соседи начали бы жаловаться, даже если бы Массимо пели и играли на трубе до трех утра, потому что большинство жителей западного берега считали старшего даго натуральным Тони Сопрано.

На Четвертое июля того года — речь идет о 2012 — я прикупил несколько бенгальских огней, две-три упаковки петард «Черная кошка» и парочку вишневых бомб. Я приобрел их у Деда Андерсена, который торгует в лавке «Вишневая блоха» на выезде в Оксфорд. Я не вру. Вы же не слепые, а если слепые, то я вам не доктор. Черт побери, все знают, что в «Вишневой блохе» можно купить петарды. Дед торговал всякой мелочевкой, потому что тогда настоящие фейерверки были запрещены.

В этот день все эти Массимо носились по озеру, играли в регби и теннис, таскали друг друга за спасательные жилеты, малышня копалась в песке на берегу, взрослые прыгали с плавучего пирса. Мы с Ма разложили на причале стулья, плюхнулись в них, а рядом разместили все эти отечественные забавы. Как стемнело, я дал Ма бенгальский огонь, зажег, а потом поджег от него свой. Мы помахивали ими в темноте, и скоро дети на том берегу стала требовать и себе такие же. Двое старших Массимо выдали детям огни, и они помахали нам в ответ. Искры на свечах были больше и дольше, чем у нас, потому, что зажигательные головки были смазаны каким-то химикатом, от которого пламя переливалось различными цветами, а наши светились обычным желто-белым светом.

Даго протрубил в свою дудку: «Уа-Уа», словно говорил нам: «Вот как выглядят настоящие бенгальские огни».

— Это ничо, — сказала Ма. — Искры у них, конечно же, больше, а давай-ка запустим парочку петард, и посмотрим, что они на это скажут.

Мы поджигали их одну за другой и подбрасывали вверх, чтобы они взорвались, пока не упали в озеро. Малышня в Двенадцати соснах это увидела и опять начала канючить. Поэтому несколько взрослых Массимо двинулись к дому, и вернулись с картонной коробкой. В ней было полно петард. Вскоре старшие парни начали зажигать их целыми пачками. Видимо, у них там было не меньше пары сотен упаковок, потому что они выстреливали, как из пулемета, и на этом фоне наши огоньки казались довольно бледными.

«Уа-Уа», — проиграла труба, будто говорила: «Попробуйте еще раз».

— Что ж, сладенький, — сказала Ма, — дай-ка мне одну из тех вишневых бомб.

— Ладно, но будь осторожна. Ты уже выпила лишнего, и было бы не плохо, если бы утром ты проснулась со всеми пальцами на руках.

— Дай мне эту штуку и не умничай. Я не вчера родилась, и мне не нравится гудение той трубы. Могу поспорить, что таких бомб у них нет, потому что Дед не продает их приезжим. Он видит номера на их машинах и сразу говорит, что товар закончился.

Я подал ей бомбу и поджег фитиль своим «БИКом». Вспыхнуло пламя, и Ма быстро подбросила петарду вверх. Та разорвалась с такой яркой вспышкой, что мы чуть не ослепли, а эхо прокатилось прямо до другого берега. Я зажег еще одну бомбу и швырнул ее, как настоящий Роджер Клеменс. Бах!

— Что, съели?! — воскликнула Ма. — Пусть знают, кто здесь хозяин.

Но затем Пол Массимо и двое старших сыновей вышли на край пирса. Один из них — высокий красивый парень в футболке для регби — имел при себе ту сраную трубу, которая висела в чехле на его поясе. Они помахали нам, и старик что-то выдал каждому парню. Они протянули руки, чтобы он смог зажечь фитили. Ребята метнули заряды, они полетели над озером и… о Боже! Не «бах!», а «ба-бах!» Два взрыва, громких, словно от динамита, и большие белые вспышки.

— Это не вишневые бомбы, — размышлял я. — Это М-80.

— Где они их взяли? — спросила Ма. — Дед такими не торгует.

Мы взглянули друг на друга, и нам даже не нужно было произносить этого вслух: Род-Айленд. Видимо, в Род-Айленде можно все достать. По крайней мере, если тебя зовут Массимо.

Старик раздал парням еще по заряду и снова их поджег. А потом и сам взял один. Три «ба-баха», таких громких, что, вероятно, распугали всю рыбу до северного берега Абенаки. Пол махнул нам рукой, парень с трубой достал инструмент из кобуры, словно револьвер, и протрубил три длинные ноты: «Уааа… Уааа… Уааа». Как будто хотел сказать: «Жаль, что так получилось, голопузые янки, удачи вам в следующем году».

С этим мы уже ничего не могли поделать. У нас еще оставалась упаковка «Черных кошек», но после тех М-80 они бы выглядели блекло. На противоположном берегу, компания даго хлопала в ладоши, а вокруг них прыгали девушки в бикини. Вскоре они затянули «Боже, благослови Америку».

Ма посмотрела на меня, а я — на Ма. Она покачала головой, и я тоже. А потом она сказала:

— В следующем году.

— Да, — повторил я. — В следующем году.

Она подняла свой бокал (насколько я помню, в тот вечер мы угощались «Ведрами счастья»), а я — свой. Мы выпили за победу в тринадцатом году. Так начались Гонки вооружений Четвертого июля. А все из-за этой сраной трубы.

Простите за мой французский.

В следующем июне я пошел к Деду и описал свою ситуацию: сказал, что надо отстоять честь всех жителей западного берега Абенаки.

— Ну, Алден, — ответил он, — не знаю, каким боком кучка пороха касается чести, но бизнес есть бизнес, поэтому, если ты вернешься где-то через неделю, я попробую что-нибудь для тебя подыскать.

Так я и сделал. Он повел меня в свой кабинет и выставил на стол коробку. На ней виднелись какие-то китайские иероглифы.

— Обычно я таким не торгую, — объяснил Дед, — но мы с твоей Ма ходили вместе в среднюю школу, и на переменах, сидя у дровяной печи, она учила меня таблице умножения. Поэтому я принес тебе хорошие бомбочки под названием М-120 — самые громкие в своем роде, если только тебе не захочется кидаться динамитом. А есть еще дюжина таких.

Он достал цилиндр, прикрепленный к красной палочке.

— Смахивает на высотную ракету, — заметил я, — только побольше.

— Ага, такая себе модель класса люкс. Называется «китайским пионом». Поднимаются вдвое выше и пускают замечательный салют красный, пурпурный, желтый. Вставляешь палочку в бутылку из-под колы или пива, как обычную ракету, но надо отойти как можно дальше, потому что на взлете искры летят по сторонам. Лучше иметь под рукой полотенце, если загорится трава.

— Вот и хорошо. Они точно бросят дуть в свою трубу, когда это увидят,

— Я отдам тебе всю коробку за тридцать баксов. Понимаю, что это дороговато, но я докинул еще пару «Черных кошек» и несколько бенгальских огней. Можно воткнуть их в кусок дерева и пустить по воде. Страх, какая красота.

— Ни слова больше, — решил я. — Я бы не прогадал, даже если бы заплатил за коробку в два раза дороже.

— Алден, никогда не говори такое людям моей профессии.

Я привез покупки на озеро, и Ма так обрадовалась, что сразу же захотела пустить по одной М-120 и «пиону». Я обычно не спорю с Ма, она может и больно укусить, но в тот раз я ей не позволил:

— Дай тем Массимо хоть один шанс, и они достанут что-нибудь получше. Она поразмышляла над этим, поцеловала меня в щеку:

— А ты ничо, сообразительный, как для парня, который едва закончил школу.

Приближалось Славное Четвертое июля. Как всегда, весь клан Массимо — дюжины две человек, а то и больше — собрался в Двенадцати соснах. Мы с Ма сидели в своих складных стульях на причале, у самой воды. Между нами стояла коробка с игрушками, а еще большой жбан «Оранжевой отвертки».

Вскоре Пол Массимо вышел на пирс со своей коробкой игрушек, которая на вид была чуть больше нашей, но я не волновался. Маленький пес громче лает. Рядом с Массимо встали двое взрослых парней. Они помахали нам, а мы махнули им. Солнце уже садилось, и мы с Ма стали поджигать «Черные кошки», но не по одной, а целыми пачками. Мелкие на другой стороне озера взялись делать то же самое, и когда надоело, то зажгли большие бенгальские огни и стали ими махать. Парень дунул в трубу пару раз, словно настраивал инструмент.

Несколько ребятишек услышали этот сигнал и вышли на пирс Двенадцати сосен, и после переговоров Пол и двое взрослых сыновей вручили каждому мальчику по большому серому шару — я догадался, что это были М-80. Звуки хорошо разносятся над водой, особенно когда нет ветра, и я расслышал, что Пол приказывает малышне быть осторожными, и показывает, как надо бросать бомбы в озеро. Затем Массимо поджег фитили.

Трое мальчиков метнули М-80 высоко, красиво, как надо, но самый маленький (ему, наверное, было не больше семи), такой себе Нолан Райан, кинул витую подачу, и заряд упал на пирс прямо ему под ноги. М-80 отскочил и малой непременно бы остался без носа, если бы Пол не оттянул его. Женщины закричали, но Массимо с сыновьями только прыснули от смеха. К тому времени они уже пропустили не одну рюмку, я так думаю. Хотя, наверное, это было вино, потому что даго любят пить вино.

— Ладно, — сказала Ма, — хватит баловства. Давай покажем им, пока тот здоровяк снова не заиграл на трубе.

Поэтому я достал несколько М-120 — черных и похожих на бомбы, которые рисовали в старых мультиках про воров, когда те подкладывали их под железнодорожные рельсы или бросали в золотые копи.

— Осторожно, Ма, — предостерег я. — Будешь долго держать эту штуку в руках, и тебе оторвет не только пальцы.

— За меня не переживай, давай покажем этим макаронникам.

Я поджигал заряды, и мы подбрасывали их друг за другом вверх — «ка-бум!». Стекла дрожали до самого Уотерфорда, я так думаю. Мистер Трубадур застыл, не успев даже поднести трубу к своему рту. Малышня заплакала. Все женщины выбежали на берег посмотреть, не произошло ли какого-то террористического акта.

— Пусть знают! — сказала Ма и отсалютовала бокалом молодому Трубадуру, который стоял растерянный и ошарашенный, словно в штаны наложил. Образно говоря.

Пол Массимо вместе с двумя старшими сыновьями подошли к краю пирса, сбились в кучку и принялись что-то обсуждать, словно бейсболисты, когда все базы на поле заняты. Затем они двинулись к дому. Я решил, что соревнования закончились, а Ма вообще была в этом убеждена. Поэтому мы зажгли бенгальские огни, чтобы отпраздновать победу. Я нарезал квадратиков из пенопласта, который нашел в помойном ведре за домиком, и мы повтыкали в него огни и пустили по воде. В то время солнце почти закатилось за горизонт и небо стало темно пурпурного цвета — ужас, какая красотища. Зажглась вечерняя Звезда, другие звезды тоже начали просматриваться. Те минуты между ночью и днем всегда самые красивые, я так считаю. А с бенгальскими огнями — еще лучше. Они так красиво плыли — пуская красные и зеленые искры, словно пламя восковых свечей, трепещущих от ветра — и отражались в воде, как в зеркале.

Снова стало тихо — так тихо, что было слышно, как где-то в Бриджтоне запускают праздничный салют, а под берегом заквакали лягушки. Они думали, что на сегодня бардак кончился. Но хрен там, потому что через мгновение на пирс вышел Пол со своими двумя сыновьями и посмотрел в нашу сторону. Старик держал в руке что-то, похожее на мяч для софтбола, а парень без трубы — из-за этого я считал его самым умным из братьев — поджег фитиль. Массимо не терял времени и быстренько подбросил бомбу вверх. Не успел я сказать, чтобы она заткнула уши, как заряд разорвался. Боже, от вспышки все небо заиграло, а взрыв получился таким громким, как от артиллерийского снаряда. В этот раз на берег вышли не только женщины и девушки клана Массимо — чуть ли не все проклятые соседи повысыпали улицу. И хотя большинство из них, наверное, обосрались от испуга, когда бахнула эта сука, они начали хлопать в ладоши! Представьте себе!

Мы с Ма переглянулись, поскольку уже знали, что будет дальше. Так и случилось Капитан Трубадур прижал ко рту свою сраную трубу и выдал одну длинную ноту: «Уааааа!»

Массимо, как и все наши соседи по обе стороны озера, смеялись и хлопали в ладоши. Какое унижение! Ты же понимаешь меня, Энди? Ардель? Нас порвала кучка заезжих макаронников из Род-Айленда. Я и сам не откажусь от тарелки спагетти, но не каждый день это кушать, чур их:

— Ладно, хорошо, — сказала Ма, расправляя плечи. — Фейерверки у них громче, но у нас еще остались «китайские пионы». Посмотрим, что они на это скажут.

Хотя, судя по ее голосу, она понимала, что и здесь они могут нас обыграть.

Я выставил на причале дюжину пивных жестянок и вставил в каждую по «пиону». Мужчины Массимо наблюдали за нашими приготовлениями с противоположной стороны озера. Вдруг юноша, который не считал, что умеет играть на трубе, побежал к дому за очередной партией боеприпасов.

А я, тем временем, чиркал зажигалкой под пионами, и они без сучка и задоринки поднимались вверх одна за другой. Страх, как хороши, хотя горели не долго. Переливались всеми цветами радуги, как и обещал Дед. Люди заохали и заахали — среди них и несколько Массимо, надо отдать им должное, — но потом подоспел юноша, который притащил еще одну коробку.

Как оказалось, в ней было полно фейерверков вроде наших «китайских пионов», только больше. И каждый — с картонной подставкой для запуска. Мы все это видели, потому что на краю пирса Массимо включились фонари, похожие на факелы, только электрические. Пол поджег фитили ракет, и они взлетели, рассыпая золотистые искры, которые были вдвое крупнее и ярче наших. Опускаясь в озеро, они мерцали и трещали, как пулеметы. Люди снова зааплодировали, на этот раз с большим рвением, и мы с Ма также — чтобы о нас не подумали, что мы не умеем признавать поражение. Труба продудела свое: «Уаааа — уааа — уааа».

Немного погодя, когда мы уже выстреляли все наши ничтожные петарды, Ма переоделась в ночную рубашку и клетчатые тапки и сердито затопала на кухне. Дым из ушей так и валил.

— Где они достать эти боеприпасы? — сокрушалась она, но это был, так сказать, риторический вопрос, поэтому я не успел ничего ответить. — У своих друзей из Род-Айленда, вот откуда. Потому что они имеют С-В-Я-З-И. А их дед не любит проигрывать! Это же очевидно!

Я подумал: «Как и ты, Ма», но не сказал вслух. Иногда лучше промолчать, особенно когда Ма уже набралась кофейного бренди от Аллена и осатанела от гнева.

— Ненавижу эту трубу. Ненавижу ее всем сердцем.

С этим я согласился, потому решился поддакнуть.

Она схватила меня за руку и пролила последний за вечер бокал прямо мне на рубашку.

— В следующем году! — воскликнула она. — В следующем году мы им покажем, кто здесь хозяин! Обещай мне, что в две тысячи четырнадцатом эта труба заткнется навсегда, Алден.

Я пообещал попробовать, а что было делать? Пол Массимо мог достать в своем Род-Айленде все, что угодно, а кто поможет мне? Дед Андерсен, который держит небольшую лавку «Вишневая блоха» рядом с магазином дешевых кроссовок?

Я все равно пошел к нему на следующий день и объяснил, что произошло. Он выслушал и даже не поднял меня на смех, хотя я видел, что его губы пару раз дернулись. Да, забавные дела (по крайней мере, я так считал до прошлой ночи), но какие тут шутки, когда Холли Маккозланд дышит тебе в затылок.

— Да, я понимаю, отчего у твоей мамаши крышу сорвало, — сказал Дед. — Она всегда злилась, словно фурия, когда кто-то побеждал ее. Однако, Алден, ради всего святого, это же просто фейерверки. Она все поймет, когда протрезвеет.

— Не думаю, — сказал я, но не стал объяснять, что Ма теперь редко бывает трезвой, просто переходит из одного состояния в другое: сначала «под мухой», потом «до поросячьего визга», а дальше — сон и похмелье, и так день в день. Хотя чем я лучше?

— Понимаете, дело не в фейерверках, а в трубе. Если бы в следующее Четвертого июля Ма удалось заткнуть эту сраную трубу, она бы успокоилась, — пояснил я.

— Ну, в этом я тебе не помогу, — ответил Дед. — Конечно, можно раздобыть большие и лучшие фейерверки, но я не стану их сюда везти. Во-первых, у меня могут забрать лицензию на торговлю. А во-вторых, я не хочу, чтобы кто-то покалечился. Запуск салютов на пьяную голову залог несчастного случая. Но если ты такой упрямый, то тебе стоит проехаться до Индейского острова и найти одного мужчину. Здоровенный представитель племени пенобскот по имени Ховард Гамаш. Самый большой индеец штата Мэн, черт побери, если не самый большой в мире, ездит на мотоцикле «Харлей-Дэвидсон», а на щеках у набито тату в виде перьев. У него, как говорят, есть связи.

Наконец, связи! Именно то, что надо! Я поблагодарил Деда, записал имя Ховард Гамаш в своем блокноте и в апреле следующего года отправился в округ Пенобскот с пятью сотнями баксов в бардачке своего грузовика.

Я наткнулся на мистера Гамаша в баре отеля «Урожай», в центре города, и этот индеец был действительно таким огромным, как его описывал Дед, — где-то шесть футов восемь дюймов в высоту, а весом фунтов в триста пятьдесят. Он выслушал мое горькое признание, а когда я угостил его кувшином пива «Bud» (который он всосал минут за десять), то сказал:

— Ну, мистер Маккозланд, давайте-ка мы с вами прогуляемся до моего вигвама, где обсудим этот вопрос более детально.

Он уселся на «Харлей Софттейл» — огромный байк, но под ним эта тачка выглядела, как маленький велосипедик, на которых клоуны гоняют в цирке. Жопа свисала с сиденья по самые кофры. Его вигвам на поверку оказался хорошеньким маленьким ранчо в два этажа, а на заднем дворе был бассейн для целой стаи ребятишек.

Нет, Ардель, байк и бассейн не играют никакой роли в этой истории, но дай мне рассказать по-своему, потому что я вообще брошу рассказывать. Это интересные подробности. Там в подвале даже был кинотеатр. Чертовски хороший дом.

Фейерверки стояли в гараже, в деревянных ящиках под брезентом. Он показал мне несколько роскошных штукенций. «Если вас поймают на горячем, — заметил он, — то вы никогда не слышали о Ховарде Гамаше, по рукам?»

Я сказал, что по рукам, потому что он производил впечатление честного парня, которым меня не обдурит — по крайней мере, не на много, — поэтому я спросил, чего можно накупить на пятьсот баксов. В основном мне тогда достались «торты» — ракетные установки с охапкой римских свечей. Поджигаешь фитиль, и они взлетают целыми дюжинами. Три «торта» назывались «Пиро-обезьяны», еще два — «Декларация независимости», один «Психо-делик», который взрывался огромными яркими цветами, и еще один, особый. Я до этого дойду.

— Думаешь, с этими фейерверками мы переплюнем тех даго? — спросил я.

— Еще бы! Только учитывая мою национальность, я, например, предпочитаю термин «американский индеец», а не «краснокожий» или «Том Томагавк». Поэтому мне не нравятся бранные выражения, такие как: даго, жабоед, жид или нигер. Мы все американцы, равны в своих правах и обязанностях, поэтому не надо никого унижать.

— Я понимаю, о чем вы говорите, и прислушаюсь к вашему совету, но те Массимо уже достали, и если вы на это обижаетесь, то я вам не доктор.

— Разумеется, я приму во внимание ваше эмоциональное состояние, бледнолицый друг. Но позвольте дать вам одно наставление — не гоните по дороге домой. Если вас поймают с этими штуками в багажнике, нам обоим несдобровать.

Когда Ма увидела, что я раздобыл, она вскинула над головой кулаки, а потом налила нам по глотку «Грязной покрышки», чтобы это отпраздновать.

— У них сраки по шву разойдутся, когда мы пустим наш салют! — воскликнула она. — располовинятся! Вот увидишь!

Да только хер там. Да вы и сами знаете, правда?

Четвертого июля прошлого года на озеро Абенаки понаехало народу по самую ватерлинию. Прошел слух, что Янки Маккозланд и Даго Массимо будут соревноваться за звание лучшего пиротехника. На нашем берегу собралось около шести сотен зрителей. На противоположном была не такая большой толпа, но больше, чем всегда. Пожалуй, каждый Массимо на восток от Миссисипи появился на торжества четырнадцатого года. В этот раз мы даже не покупали мелочи вроде петард и вишневых бомб, а вместо этого стали ждать темноты, чтобы запустить большие фейерверки. Мы с Ма принесли на причал коробки с китайскими иероглифами, и Массимо тоже. Ребятишки высыпали на восточный берег и принялись махать бенгальскими огнями — выглядело так, будто звезды с неба упали. Иногда мне кажется, что можно спокойно обойтись одними огоньками, сегодня утром я даже проснулся с этой мыслью.

Пол Массимо махнул нам рукой, а мы махнули ему. Тот идиот с трубой подал протяжный сигнал: «Уааааа!». Пол указал на меня, будто говоря: «Вы первый, мсье», и я запустил «Пиро-обезьяну». Небо вспыхнуло, люди ахнули. Потом один из сыновей Массимо запустил нечто подобное, только ярче и продолжительнее. Толпа охнула, и вновь заиграла та сраная дудка.

— Оставь тех «Недо-обезьян», или как их там, — сказала Ма. — Дай-ка им «Декларацию независимости». Покажи им.

Я так и сделал, салют получился очень хорошим, но Массимо превзошли и его. На каждый наш выстрел они отвечали лучше, ярче и громче, а тот придурок все дул и дул в трубу. Мы с Ма чуть не изошлись пеной черт побери, тут бы и папа римский пришел в ярость. Зрители получили роскошный салют, пожалуй, не хуже, чем в Портленде, и поехали домой счастливыми, но в Москитовом логове никто не радовался, это я вам точно могу сказать. Обычно когда Ма напивается, то находится в хорошем настроении, но не в ту ночь. Тогда уже совсем стемнело, на небе сияли звезды, а над водой стелился дым от пороха. У нас остался один-единственный фейерверк.

— Запускай, — велела Ма, — посмотрим, смогут ли они его переплюнуть. Скорее всего, смогут. Но если он затрубит еще раз, то взорвется не ракета, а моя голова.

Последний «торт», тот самый особый, назывался «Демон безумия», и Ховард Гамаш его сильно нахваливал. «Очень хороший, — говорил он мне, — и точно нелегальный. Когда подожжете фитиль, мистер Маккозланд, отойдите подальше, потому что искр будет целый фонтан».

Тот фитиль был чертовски большим, толщиной с запястье. Поэтому я поджег его и отошел. Так оно горело несколько секунд, ничего не происходило, и я уже решил, что ракета бракованная.

— Ну, все, прячься, — сказала Ма. — Щас он вновь начнет трубить, чтобы его черти схватили.

Но он не успел, потому что «Демон безумия» проснулся. Сначала посыпался фонтан белых искр, потом заряд стал подниматься и загорелся розовым. Из него начали выстреливать ракеты, которые взрывались снопами ярких звездочек. Мерцающий фонтан на нашем причале покраснел, вытянулся, и фейерверк взлетел футов на двенадцать. От него отделялись все больше и больше ракет, которые неслись прямо в небо и разрывались так громко и звонко, словно эскадрилья реактивных самолетов пыталась преодолеть звуковой барьер. Ма заткнула уши, но качалась от смеха. Фонтан начал опадать, напоследок брызнув — словно старик в борделе, сказала Ма — в небо пышным желто-красным цветком.

Вокруг воцарилась тишина — даже не мертвая, а благоговейная, — а потом люди начали неистово хлопать в ладоши. Те, которые жили в трейлерах, даже сигналили своими клаксонами, но после последних взрывов звук казался слабым и невыразительным. И Массимо аплодировали, будто свидетельствовали, что они также уважают честную игру, хотя я этого не ожидал, обычно ребята, которые любят побеждать, плохо воспринимают поражение. Тот парень с трубой ни разу не достал из кобуры свой проклятый инструмент.

— Получилось! — закричала Ма. — Алден, поцелуй свою мамочку!

Я ее чмокнул, а потом посмотрел на противоположный берег и увидел, что Пол Массимо до сих пор стоит на краешке своего пирса, где горели те два электрических факела. Он поднял палец, словно говорил: «Подождите минутку». От этого жеста мне стало дурно.

Сынок без трубы (тот, у кого имелось хоть немного здравого смысла) поставил на пирс пусковую установку — медленно и осторожно, словно служка приносил на алтарь Святые Дары. А в ней стояла сама ракета, которую я видел за всю свою долбаную жизнь, разве что в передаче о мысе Канаверал. Пол опустился на колено и поднес зажигалку к фитилю. Как только полетели искры, он схватил обоих парней и бросился прочь с пирса.

Не было никакой паузы, как с нашим «Демоном безумия». Эта проклятая штука взлетела, будто «Аполлон 19», таща за собой хвост синего огня, который сменился на пурпурный, а потом покраснел. Через мгновение звезды заслонила гигантская пылающая птица, которая расправила крылья от одного берега озера до другого. Она сияла и мерцала, а впоследствии взорвалась. И пусть меня гром ударит, если от того взрыва не поразлеталась по сторонам стая маленьких птичек.

Толпа неистовствовала. Взрослые ребята обнимали папу, хлопали его по спине и хохотали.

— Пойдем, Алден, — сказала Ма таким грустным голосом, которого я не слышал со смерти Бати. — Мы проиграли.

— В следующем году сочтемся, — ответил я и похлопал ее по плечу

— Нет, те Массимо всегда будут на шаг впереди. Так уж повелось, потому что у них есть С-В-Я-З-И. А мы с тобой — просто двое сирот, на которых случайно свалилось богатство, да и только.

Пока мы поднимались по лестнице к нашей проклятой избушке, из белого красивого здания на том берегу озера раздался завершающий звук трубы: «Уаааа-аааа!» Даже голова разболелась, честное слово.

Ховард Гамаш рассказал мне, что тот последний фейерверк назывался «Петухом судьбы». Сказал, что видел видео на Ютубе, но комментарии всегда были на китайском языке.

— Как те господа Массимо завезли эту штуку в США — понятия не имею, — молвил Говард. Это произошло где-то в августе, прошлым летом, когда я, наконец, набрался духу, чтобы совершить поездку к двухэтажному вигваму на Индейском острове и рассказать Ховарду, что произошло на озере: как мы задали жару, но в конце все равно немного не хватило горючего.

— Оно и не удивительно, — заметил я. — Видимо, его китайские друзья забросили пару таких штукенций в очередную партию опиума. Такой себе маленький презент в знак благодарности за успешную сделку. Может, у вас найдется что-то круче? У Ма душа не на месте, мистер Гамаш. Она даже не хочет соревноваться в следующем году, но я подумал, что если случится что-то… ну, сами знаете, чтобы всем фейерверкам фейерверк… я выложу за него штуку баксов. Мне не жалко, просто хочу увидеть, как моя Ма улыбается на следующее Четвертое июля.

Говард сидел на ступеньках позади своего ранчо, а по обе стороны его ушей, словно два утеса, торчали колени — Боже, вот здоровый был детина. Он подумал, поразмыслил, все взвесил и, наконец, молвил.

— Есть такой слух, что…

— Какой такой слух?

Существует фантастическая штука под названием «Близкие контакты четвертой степени», или БК4 — ответил он. — Слышал от одного мужчины, с которым я переписываюсь на предмет пиротехники. Настоящее имя — «Светлый Путь», но в миру его зовут Джонни Паркер. Индеец из племени кайюга, живет неподалеку от Олбани, штат Нью-Йорк. Я могу дать вам его электронный адрес, но он не будет отвечать, пока я не предупрежу, что вы от меня.

— А можно?.. — попросил я.

— Конечно, но сначала заплатите — несколько красивых ожерелий из ракушек будет достаточно, бледнолицый. С вас пятьдесят баксов.

Деньги перешли из моей маленькой ладони в его большую, он отправил мейл Джонни «Светлый Путь» Паркеру, и когда я вернулся на озеро и прислал ему свое сообщение, то он сразу ответил, Он отказался обсуждать БК4 иначе, как при встрече, сказал: «Спецслужбы перечитывают все письма американских индейцев». Возразить было нечего, могу поспорить, что те засранцы читают все наши письма. Поэтому мы договорились встретиться, и я поехал к нему где-то в начале октября.

Понятно, что Ма пожелала узнать, какие дела привели меня в сельскую глушь штата Нью-Йорк, и я не стал ничо выдумывать, потому что она всегда видела, когда я вру, еще с детства. Она только покачала головой:

— Езжай, если тебе от этого будет легче. Но ты знаешь, что у них всегда найдется кое-что получше, а мы будем слушать, как этот петушок-макаронник дудит в свою трубу.

— Ну, может и так, но мистер Светлый Путь заверил, что это будет всем фейерверкам фейерверк.

Как сами видите, чистую правду сказал.

Я доехал без приключений, а Джонни «Светлый Путь» Паркер оказался отличным парнем. Его вигвам располагался на Зеленом острове, где почти все дома были величиной с усадьбу Массимо в Двенадцати соснах, а его жена сделала чертовски вкусные энчиладас.(блюдо мексиканской кухни) Я съел три штуки с острым зеленым соусом, и по дороге домой на меня напала изжога, но поскольку это не касается нашей истории, а у Ардель сейчас опять терпение лопнет, то я промолчу. Скажу только, что хвала Господу за влажные салфетки.

— БК4 — это особый заказ, — сказал Джонни. — Китайцы ежегодно производят их всего три или четыре штуки, во Внешней Монголии что ли, там, где снег лежит девять месяцев в году, а детей выращивают вместе с волчатами. Обычно эти взрывные устройства приходят в Торонто. Думаю, что у меня получится заказать один экземпляр и привезти его из Канады, но вам придется оплатить горючее и мое время. Потому что если меня поймают, то я наверняка загремлю в тюрьму Ливенуорт за терроризм.

— Господи, я не хочу, чтобы с вами такое случилось.

— Ну, может, я немного преувеличиваю, — продолжил он, — но БК4 — это чертовски красивый фейерверк. Такого еще не было. Я не верну деньги, если тот приятель на другом берегу озера найдет что-нибудь лучше, но отдам вам свой процент за сделку. Вот какая моя гарантия.

— Кроме того, — добавила Синди «Светлый Путь» Паркер, — Джонни любит приключения. Не хотите еще одну энчиладас, мистер Маккозланд?

Я отказался — только благодаря этому не взорвался где-то под Вермонтом, и на некоторое время я вообще забыл тот разговор. Потом, сразу после Нового года… мы уже подходим к сути, Ардель, улыбнись! Так вот, мне позвонил Джонни.

— Если вам нужна та штука, которую мы обсуждали прошлой осенью, — сказал он, — то она у меня, и стоит это счастье две тысячи.

Я затаил дыхание:

— Ничего себе!

— Я с вами согласен, но взгляните на это с другой стороны — вы, бледнолицые, получили Манхэттен за двадцать четыре бакса, поэтому мы до сих пор ждем отмщения, — он засмеялся. — Но если говорить серьезно, то можете за ней не приезжать, если не хотите. Может, ваш приятель с противоположного берега заинтересуется.

— Даже не думайте, — сказал я.

Он засмеялся еще сильнее:

— Скажу вам честно, это очень крутая штука. Я уже много лет продаю фейерверки, но не видел ничего подобного.

— Так какое оно? — спросил я. — Что это?

— Сами увидите. Я не собираюсь отправлять компромат через Интернет. Кроме того, оно выглядит неприметно, пока… ну… лежит без дела. Если вы приедете ко мне, я покажу вам видео.

— Я приеду, — пообещал я и через два-три дня добрался до места: трезвый, выбритый и причесанный.

А теперь слушайте сюда, вы двое. Я не собираюсь оправдываться за то, что наделал, и мою Ма не впутывайте, потому что я сам купил ту проклятую штуку и сам ею пальнул. Но я вам говорю, что БК4 на видео, которое показал мне Джонни, выглядело иначе, чем то, что я запустил прошлой ночью. Фейерверк на видео был намного меньше. Я даже обратил внимание на размер ящика, в котором пришла моя штука, когда мы с Джонни тащили его к грузовику

— Они, видимо, слишком много бумаги туда напихали, — заметил я.

— Думаю, они просто хотели, чтобы ничего не взорвалось во время перевозки, — ответил Джонни.

Видите, он тоже не знал. Синди «Светлый Путь» Паркер спросила, не хочу ли я, по крайней мере, распаковать ящик и проверить, все ли на месте, но крышка была наглухо прибита гвоздями, а я хотел вернуться домой до наступления сумерек, потому что мои глаза уже не так хорошо видят. Но поскольку я сегодня сам пришел к вам, чтобы снять грех с души, то расскажу все по правде. Вечером я начинаю пить, поэтому не хотел терять времени. Вот в чем дело. Знаю, так жить нельзя и я должен что-то с этим делать. Видимо, представится случай, когда меня посадят в тюрьму, да?

На следующий день мы с Ма выдрали гвозди, и стали разглядывать, что же я такое купил. Это было в нашем городском доме, потому что мы говорим о январе, и дни были такими холодными, как ведьмина сиська. Бумага там была, а также какие-то китайские газеты, но не так много, как я думал. Моя установка БК4 занимала по периметру футов семь, и была завернута в коричневую бумагу, какую-то промасленную, что ли, и плотную, словно холст. Снизу торчал фитиль.

— Думаешь, оно взлетит? — спросила Ма.

— Ну, — ответил я, — если не взлетит, хуже все равно уже не будет.

— Мы полиняем на две штуки баксов, — возразила Ма, — но не это главное. Хуже будет, если оно поднимется на два три фута и нырнет в озеро. А потом этот молодой макаронник, похожий на Бена Аффлика, заиграет на своей трубе.

Мы отнесли установку в гараж, и там она стояла вплоть до Дня памяти, когда мы забрали ее с собой на озеро. В тот год я больше не покупал фейерверков, ни у Деда Андерсена, ни у Ховарда Гамаша. Мы все поставили на БК4. Или пан, или пропал.

Ладно, подошли мы к событиям минувшей ночи. Четвертого июля пятнадцатого года — никогда не было такого вечера на озере Абенаки, и надеюсь, никогда не будет. Мы знали, что лето было чертовски засушливое, естественно знали, но не обратили на это внимания. С чего бы? Мы же запускали их над водой, не так ли? Что могло произойти?

Все Массимо были на берегу и развлекались: пели, играли в свои игры, жарили сосиски на пяти разных жаровнях, купались в озере и прыгали с пирса. Все соседи тоже вышли, по оба берега. Даже на северном и южном концах, где начинаются болота. Они все хотели увидеть нынешний спектакль из Больших гонок вооружений Четвертого июля, Янки против Макаронников.

Смеркалось, показалась вечерняя Звезда, она всегда в ту пору появляется, и на пирсе Массимо загорелись два электрических факела, словно пара прожекторов. Среди них вышел Пол Массимо, по бокам — его старшие сыновья, и пусть меня гром ударит, если они не оделись, как на званый ужин! Отец был в смокинге, а парни — в белых парадных пиджаках с красными цветами в петличках. Двойник Бена Аффлика повесил трубу на бедра, словно пистолет.

Я оглянулся вокруг и увидел, что народу по берегам собралось гораздо больше, чем всегда. Целая тысяча, не меньше. Они приехали увидеть шоу, и те Массимо оделись соответственно. Ма была в обычном домашнем халате, а я надел пару старых джинсов и футболку с надписью: «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ В ЗАДНИЦУ, ДО ВСТРЕЧИ В МИЛЛИНОКЕТЕ».

— У них нет коробок, Алден, — сказала Ма. — С чего бы это?

Я покачал головой, потому что не знал. Наш одинокий фейерверк уже примостился на краю причала, накрытый старым одеялом. Весь день там стоял.

Массимо махнул нам рукой, такой весь вежливый, как всегда, и попросил нас начинать. Я покачал головой и указал на него, словно говорил: «на этот раз ваша очередь, месье». Он пожал плечами и крутанул в воздухе пальцами, словно судья, который засчитывает хоум-ран. Секунды через четыре ночь наполнилась длинными искристыми хвостами ракет, и над озером стали взрываться фейерверки: звездопады, огнеметы и бесчисленные разрывные снаряды, которые выстреливались цветами и фонтанами и еще бог знает чем.

— Ну, старый лис! — охнула Ма. — Он нанял целую команду пиротехников! Профессионалов!

Да, именно это он и сделал. Он, видимо, потратил на это шоу в небе тысяч десять или пятнадцать долларов, особенно с тем «Двойным мечом короля Артура» и «Волчьей стаей», которые были в конце. Толпа на берегу орала, свистела, пыталась перекричать оркестр, гудела в клаксоны, радовалась и веселилась. Двойник Бена Аффлика дул в свою трубу так сильно, что не знаю, каким чудом у него не произошло кровоизлияние в мозг, но даже его было не слышно за канонадой, которая гремела в небе, которое светилось, как днем, и переливалось всеми цветами радуги. Над пляжем, там, где пиротехники установили свои прибамбасы, поднимались столбы дыма, но над озером его не было видно. Зато, ветер гнал его на дом. На Двенадцать сосен. Скажете, что я должен был это увидеть, но я ничего не видел. И Ма тоже. Никто не заметил. Мы были слишком потрясены. Понимаете, Массимо дал нам знать: гонки кончились. Можете не мечтать про следующий год, голопузые янки.

Потом возникла пауза, и я уже решил, что он отстрелялся, когда вверх взлетели новые вспышки, и небо заполонил гигантский пылающий корабль, с парусами и прочим гамузом! Ховард Гамаш рассказывал мне, что это — «Великолепная джонка». Такая китайская лодка. Когда он, наконец, догорел и толпа по оба берега озера прекратила бушевать, Массимо подал последний сигнал своей команде пиротехников, и на берегу замерцал американский флаг. Он искрился красным, белым, синим, и метал огненные шары, пока из колонок звучал гимн «Америка прекрасна».

Когда флаг погас, и от него не осталось ничего, кроме кучки багровых искр. Массимо все так же стоял на краю своего пирса, протягивал к нам руку и улыбался. Будто говорил: «Давайте, отстреливайте то дерьмо, которое вы собрали, Маккозланды, и покончим с этим. И не просто на этот год, а навсегда».

Я зыркнул на Ма. Она — на меня. Потом она вылила то, что осталось на дне ее стакана (а прошлой ночью мы пили «Лунотряс») в озеро и сказала:

— Заряжай. Может, оно выйдет плохонькое и куцее, но мы купили эту проклятую штуку, поэтому давай ее запустим.

Помню, что было очень тихо. Лягушки еще не начали квакать, а бедные старые гагары, наверное, уже легли на ночь, а то и до конца лета. На берегу до сих пор было полно народу, который остался посмотреть, что же мы там наготовили, хотя большинство уже подалась в город, как будто фанаты со стадиона, когда их любимая команда продула и не имеет шансов попасть в высшую лигу. Я видел, что вереница габаритных огней тянется от озера и до Лейк-роуд, а потом выворачивает на трассу 119 и до Прэтти-бич, где люди выезжали на трассу 90, которая ведет к Честерз Милл.

Я решил, что если уж возьмусь за дело, то сделаю из него целый спектакль, а если не получится, то те зрители, что остались, могут смеяться, пока не лопнут. Я даже мог смириться с той проклятой трубой, потому что знал, что мне не придется слушать ее гудение на следующий год. А еще я устал и по лицу Ма видел, что она тоже. Даже ее сиськи как-то приуныли, повесили головы, может, потому, что она прошлой ночью сняла лифчик. Постоянно говорит, что он ей страшно мозолит.

Я сорвал кусок лоскутного одеяла, словно фокусник, исполняющий трюки, и открыл публике штуку, которую я купил за две тысячи долларов — мизерную часть от платы за все барахло Массимо — завернутую в промасленную бумагу, с коротким толстым фитилем, торчащим из неё.

Я указал на нее, затем указал на небо. Все три разодетые Массимо рассмеялись, и один дунул в трубу: «Уаaaа-аааа!»

Я поджег фитиль, и он начал искриться. Я схватил Ма и оттащил ее подальше, на случай если та долбанная штука решит взорваться прямо в пусковой установке. Фитиль догорел до бумаги и скрылся в ней. Та сраная коробка просто стояла на причале. Младший Массимо поднес свою трубу ко рту, но не успел он в нее дунуть, когда из-под бумаги повалило пламя, и она начала взлетать, сначала медленно, а затем быстрее, когда включились реактивные — думаю, это действительно были реактивные — двигатели.

Все выше и выше. Десять футов, двадцать, сорок. Потом я различал только маленький квадрат на фоне звезд. Та штука достигла пятидесяти футов, люди чуть шеи себе не вывернули, а потом взорвалась — так же, как на том видео, которое мне показывал Джонни «Светлый Путь» Паркер. Мы с Ма закричали от радости и стали хлопать в ладоши. Все хлопали. Массимо недоуменно стояли на своем пирсе, а может — с противоположного берега плохо видно, — даже пренебрежительно поглядывали на наш фейерверк. Такое впечатление, будто они думали: «Разрывная коробка? Что это к черту такое?»

Но БК4 только разогревался. Когда глаза привыкли к темноте, толпа ахнула от удивления, потому что бумага начала разлагаться и разворачиваться, а одновременно гореть всеми возможными и невозможными цветами. И проклятая штука превращалась в летающую тарелку. Она разворачивалась и разворачивалась, словно Бог открывал какой-то небесный зонтик, а когда развернулась, то стала метать во все стороны огненные шары. Каждая пуля взрывалась более мелкой, образуя над тарелкой нечто вроде радуги. Я знаю, вы оба смотрели видео с мобильных, наверное, все зрители с телефонами снимали себе ролики, которые потом непременно появятся на суде как вещественные доказательства. Но говорю вам, надо было видеть ту диковинку воочию, чтобы постичь ее красоту.

Ма вцепилась в мою руку.

— Как красиво, но я думала, что оно будет не больше восьми футов в диаметре. Не так ли говорил твой индейский друг?

Так и говорил, но штука, которую я выпустил на волю, была двадцать футов в диаметре и продолжала расти, пока не выбросила дюжину маленьких парашютов и не поплыла на них по небу, выпуская искры, фонтаны и световые бомбы. Скорее всего, она не переплюнула салют Массимо в целом, но точно была лучше, чем «Великолепная джонка». И понятно, ведь это был заключительный фейерверк. Люди всегда лучше помнят то, что они увидели последним, не так ли?

Ма заметила, что Массимо пялятся на небо, что у них челюсти поотвисли, словно дверь на сломанных петлях, и что они вообще выглядят самыми большими идиотами в этом проклятом мире, поэтому пустилась танцевать. Труба покачивалась в опущенной руке Бена Аффлика, словно он забыл о ее существовании.

— Мы победили! — закричала мне Ма, потрясая кулаками. — Мы наконец-то победили! Гляди на них! Мы им показали, и это стоило каждого проклятого пенни.

Она хотела, чтобы я потанцевал с ней, но тут я увидел то, на что раньше не обращал внимания. Ветер относил летающую тарелку над озером на восток, прямо на Двенадцать сосен.

Пол Массимо тоже это заметил и махнул мне, словно говорил: «Ты запустил эту штуку, ты ее и спускай, пока она еще летит над водой».

Только понятно, что я этого не мог сделать, та долбанная штуковина шла себе полным ходом, выплевывая по дороге ракеты, канонады и крученые фонтанчики, словно и не собиралась останавливаться. А потом — я понятия не имел, что это произойдет, потому что на видео Джонни «Светлый Путь» не было звука — оно начало играть музыку. Всего пять нот, снова и снова: «Ду-ди-ду-дам-ди». Это была мелодия, которую издает звездолет в фильме «Близкие контакты третьей степени». Поэтому оно дудидумкало и дудидамкало, пока эта гребаная тарелка не загорелась. Не знаю, то ли это было случайно, или это был такой прощальный спецэффект. Парашюты, которые удерживали ее в воздухе, тоже загорелись, и все это феерическое падло начало опускаться. Сначала я думал, что оно успеет упасть, пока, так сказать, озеро не закончилось, может упадет на их плавучий пирс, но не дальше. Вдруг подул сильный ветер, словно матушка-природа сама устала от тех Массимо. А может, старой даме надоела эта проклятая труба.

Ну, вы знаете, откуда пошло название их имения, от дюжины высоких, к черту, сухих сосен. По обе стороны от величественного парадного крыльца стояли два дерева, и именно в них врезался БК4. Те сосны мигом вспыхнули, словно два факела на краю пирса Массимо, только большие. Сначала иголки, потом ветки, а потом и сами стволы. Массимо засуетились, забегали, словно муравьи, когда кто-то пнет ногой их жилище. Горящая ветка упала на крышу величественного крыльца, и вскоре его охватил радостный, оживленный костер. И все это время играла мелодия: ду-ди-ду-дам-ди.

Звездолет развалился на две половины. Одна упала на траву, что было не так плохо, но вторая опустилась на крышу усадьбы. От нее до сих пор отлетали ракеты, которые пробили стекла на верхнем этаже и подожгли шторы на окнах.

Ма повернулась ко мне и сказала:

— Плохи дела.

— Да, — ответил я, — дела действительно плохи.

— Пойди позвони пожарным, Алден. Собственно говоря, звони сразу в два или три отделения, потому что лес может выгореть до границы штата.

Я уже хотел бежать к избушке за своим телефоном, когда она поймала меня за руку. На ее лице играла странная улыбка.

— Пока не ушел, — посоветовала она, — взгляни на это.

Она махнула рукой на противоположный берег озера. Тогда уже горел весь дом, поэтому не трудно было понять, на что она показывает.

На пирсе не было ни одной живой души, но одну вещь Массимо забыли: свою проклятую трубу.

— Скажешь им, что это была моя идея, — сказала Ма. — Я сяду в тюрьму, но мне безразлично. По крайней мере, мы заткнули эту долбанную дудку.

— Слышишь, Ардель, можно мне глоток воды? Во рту сухо, словно в пустыне.

Офицер Бенуа принесла Алдену стакан воды. Она и Энди Клаттербак смотрели, как он жадно глотал воду — долговязый мужчина в хлопчатобумажных штанах и майке, с тонким седеющими волосами и лицом, отекшим от недосыпания и вчерашнего вливания «Лунотряса» в шестьдесят оборотов.

— По крайней мере, никто не пострадал, — сказал Алден. — И это хорошо. А еще мы не сожгли лес. И это тоже хорошо.

— Вам повезло, что ветер утих, — заметил Энди.

— А еще вам повезло, что рядом находились пожарные бригады из всех трех городов, — добавила Ардель. — Конечно, так и должно быть в ночь Четвертого июля, потому что всегда найдутся какие-нибудь болваны, готовые пускать пьяные фейерверки.

— Это все моя вина, — сказал Алден. — Я хочу, чтобы вы это поняли. Я сам купил ту проклятую штуку и сам ее запустил. Ма здесь ни при чем, — добавил он, немного помолчав. — Только надеюсь, что Массимо это тоже поймет, и оставит мою Ма в покое. Потому что у него есть СВЯЗИ, сами знаете.

Энди ответил:

— Эта семья уже двадцать лет проводит лето на озере Абенаки, к тому же, по моим данным, Пол Массимо — честный бизнесмен.

— Ага, — буркнул Алден, — как Аль Капоне.

В окошко комнаты для допросов постучал офицер Эллис, указал на Энди, выставил большой палец и мизинец в форме трубки и поманил коллегу. Энди вздохнул и вышел из комнаты.

Ардель Бенуа не спускала с Алден а глаз.

— С тех пор, как я работаю в полиции, успела вдоволь насмотреться на всевозможных тупиц, которые любят беду себе прикупить, — сказала она, — но это точно первое место.

— Знаю, и не собираюсь оправдываться, — ответил Алден, и подняв голову, вдруг просиял: — Но чертовски хороший спектакль был, то есть пока не было пожара. Люди этого никогда не забудут.

Ардель насмешливо хмыкнула. Где-то вдали завыла сирена.

Наконец Энди вернулся и сел на свое место. Сначала он ничего не говорил, только задумчиво поглядывал куда-то в сторону.

— Это касается Ма? — спросил Алден.

— Это, собственно, и была твоя ма, — ответил Энди. — Хотела с тобой поговорить, но когда я объяснил, что ты немного занят, она попросила передать сообщение. Звонила из «Обедов Лаки», где только что вкусно отобедала вместе с твоим соседом с противоположного берега озера. Она сказала, что он до сих пор был в смокинге и что он заплатил за ланч.

— Он ей угрожал? — вскрикнул Алден. — Этот сукин сын…

— Сядь, Алден. Расслабься.

Алден успел встать, но теперь опустился на стул. Он до сих пор сжимал ладони в кулаки. У него были большие руки, которыми можно наделать много беды, если их владельца на то спровоцировать.

— Холли также просила передать, что мистер Массимо не имеет к вам никаких претензий. Он сказал, что обе семьи начали то глупое соревнование, поэтому обе семьи виноваты в том, что произошло. Твоя мама рассказала, что мистер Массимо хочет все забыть.

Кадык Алдена дергался вверх и вниз, напомнив Ардель детскую игрушку с прыгающей обезьяной на палочке.

Энди наклонился вперед. Он как-то болезненно улыбался, словно не хотел этого делать, но ничего не мог поделать.

— Она передавала, что мистеру Массимо очень жаль, что такое случилось с остальными вашими фейерверками.

— Остальными? Я же говорил, что в этом году не покупал ничего, кроме…

— Помолчи, и дай мне договорить. Иначе я забуду сообщение.

Алден кивнул. На улице зазвучала вторая сирена, потом третья.

— Те фейерверки, которые стояли на кухне. Твоя ма сказала, что ты, видимо, поставил коробки слишком близко к дровяной печи. Не помнишь?

— Э-э…

— Советую вспомнить, Алден, и поскорее, потому что мне очень хочется опустить занавес в конце этого сраного спектакля.

— Пожалуй… типа… да, — выдавил Алден.

— Я даже не буду спрашивать, почему вы зажгли печь в эту жаркую июльскую ночь, ибо я уже тридцать лет служу в полиции и знаю, что в голову пьяницам приходят просто невероятные идеи. Ты с этим согласен?

— Ну… да, — признал Алден. — Пьяницы — люди непредсказуемые, А «Лунотряс» — вообще смертельное пойло.

— Именно поэтому твоя хижина на берегу озера Абенаки сейчас пылает до неба.

— Господи Иисусе!

— Не думаю, что к этому как-то причастен Сын Божий, Алден. Вы были застрахованы?

— Боже мой, еще бы, — ответил Алден. — Страховка — хорошая вещь. Я этому научился после смерти Бати.

— Массимо также были застрахованы. Твоя мама попросила это тебе передать. Она сообщила, что за яичницей с беконом они решили, что так будет честно. Ты согласен?

— Ну… его дом был чертовски большим, больше нашей лачуги.

— Допустим, что в его страховом полисе эта разница обозначена, — сказал Энди и поднялся. — Думаю, какое-то слушание все равно состоится, но сейчас ты можешь идти.

Алден поблагодарил. И ушел, пока они не передумали.

Энди и Ардель сидели в комнате для допросов и смотрели друг на друга. В конце концов, Ардель заговорила:

— А где была миссис Маккозланд, когда начался пожар?

— Пока Массимо не пригласил ее на яйца-пашот с омаром и жареным картофелем в «Лаки», она была прямо здесь, в участке, — ответил Энди. — Ждала, отправят ее мальчика в тюрьму, или арестуют до судебного заседания. Надеялась выкупить его в случае с арестом. Эллис сказал, что, когда они с Массимо ушли, он обнимал ее за талию. Видимо, у него длинные руки, потому что талия у нее необъятная.

— А кто же, по-твоему, поджег хижину Маккозландов?

— Мы этого никогда не узнаем, но если ты хочешь услышать мое мнение, то это сделали сыновья Массимо, еще до рассвета. Положили свои неиспользованные фейерверки возле печи или же просто на нее, а потом подбросили в ту печку дров, и она сильно разгорелась. Очень похоже на бомбу замедленного действия, если подумать.

— Черт побери.

— Вот какие можно сделать из этого выводы: когда пьяницы фейерверки запускают — это плохо, а когда рука руку моет — это хорошо.

Ардель подумала над этим, а потом вытянула губы трубочкой и просвистела мелодию из пяти нот из «Близких контактов третьей степени». Она попыталась повторить, но засмеялась, и ничего не получилось.

Неплохо, — сказал Энди. — А на трубе сыграешь?

С мыслями о Маршалле Додже

Content

Кинг Стивен Пьяные фейерверки

Пьяные фейерверки