Место под солнцем (СИ)

Одинокий Гавриил

Место под солнцем

Часть I

Пролог

(Одесса, 11 мая 1988 год)

— Ну что, засранцы — допрыгались, — тон голоса заместителя начальника Одесской мореходки не предвещал ничего хорошего двум молодым парням в курсантских форменках.

Последовавший за этим «большой боцманский загиб» казалось был способен заставить покраснеть портреты на стенах кабинета. Далеко не все конечно — большая их часть изображала известных Российских флотоводцев, которые не только слыхали, но и сами практиковали не менее забористые обороты. Замершие на вытяжку курсанты, вытянулись еще больше и стиснули зубы. Чем–то они были похожи. Высокие, еще по–юношески тонкие, но в то же время широкоплечие и мускулистые, коротко, но не наголо постриженные, в одинаковых робах с гюйсом на плечах. Оба старательно тянулись, но встать по стойке смирно при всем желании не могли. Стоявший справа брюнет, ростом примерно метр восемьдесят пять, с тонкими чертами лица, которые несколько портил крупноватый, мясистый нос, держал на отлете согнутую левую руку, закованную в гипсовый панцирь от шеи до запястья. Под правым глазом у него красовался шикарный лиловый бланш. Картину дополняла опухшая нижняя губа и пластырь на левом ухе, под которым угадывались металлические скобки. Второй курсант — рыжеватый шатен, чуть ниже ростом, но пошире в плечах, с квадратным подбородком и красноватым, обветренным лицом, обильно украшенным синяками, стоял слегка расставив ноги. Под его форменкой от груди и до пояса выпирали очертания медицинского корсета, а правая кисть была обтянута трубчатым бинтом.

Воспитательный процесс тем временем продолжался.

— Опозорились! Втоптали в грязь честь училища! Мало того, что устроили дебош и драку в День Победы у памятника Неизвестному матросу, так еще позволили каким–то сухопутным шпакам себя побить. Салабоны! Караси мудорванные, трехлапый якорь вам в задницу! Ну что ты лыбишься? Что я смешного сказал? — рявкнул офицер, заметив тень улыбки на губах у шатена, — я тебя Гальперин спрашиваю.

— Виноват, товарищ капитан второго ранга.

— Нет, ты скажи, чему смеялся. Я вроде не шутил?

— Ничему сказанному, просто вспомнилось. У Дюма в начале «Трех мушкетеров» капитан де Тревиль очень похоже отчитывал Портоса с Арамисом. Вот я и подумал — у вас за портьерой д'Артаньян случайно не стоит?

Кавторанг сам не сдержал улыбки и махнул рукой, — Тьфу на тебя, все настроение сбил, Портос, ядрена вошь. Ладно, гаврики, проходите и садитесь, вижу, что с трудом стоите. Милицейский протокол я читал, теперь хочу с ваших слов услышать, что там произошло. Не похоже это на вас. Вы же не салаги — первокурсники. Вам ведь всего один год–то остался до выпуска, так?

— Так точно, товарищ капитан второго ранга.

— Времени мало, так что давайте без чинов. В российском флоте офицеры издавна друг к другу по имени–отчеству обращались. Вы еще не офицеры, конечно, но и… Ладно, так кто же все–таки драку начал.

— Ну, если говорить, кто первый ударил, то я, — набычившись признался Гальперин.

— Та–а–а–к. И как же ты до такого додумался? Тебе, что, делать было нечего. Отличник, зам. комсорга курса, спортсмен. Ты же у нас чемпион училища в парусной регате, так?

— Так.

— И КМС по боксу?

— Ну, да.

— Ну вот, и потомственный моряк в четвертом поколении…

— В третьем, только. Мой прадед шорником был, в местечке под Балтой. В гражданскую войну в местечке почти всех гайдамаки вырезали. Дед в пятнадцать лет сиротой остался и на флот ушел.

— Неважно, пусть в третьем. Вот видишь, дед твой Борис Гальперин, кавалер ордена Красной Звезды, командир торпедного катера, геройски погиб в Великую Отечественную. Тебя же небось в его честь назвали?

— Именно так, — Борис выпятил челюсть и во взгляде его мелькнула гордость.

— Отец твой наше же училище окончил, в подплаве служит в одном звании со мной. Где он, кстати, сейчас — в походе?

— Нет, ему пятьдесят лет уже исполнилось, врачи запретили погружения. Отец на базе подплава начальником службы автоматизации служит. А на прошлой неделе в Севастополь в командировку на месяц уехал.

— А мать где? Я звонил тебе домой, хотел с отцом твоим поговорить, но трубку никто не брал.

— Мама умерла в позапрошлом году, — Борис на секунду опустил глаза, — острая лейкемия.

— Прости, не знал. В личном деле это не отмечено. Но все–же, как ты мог? Ты же отца и деда позоришь.

— Нет, — снова набычился Борис — Если бы не ударил, тогда бы опозорил.

— Это как? Давай рассказывай подробно.

— Ну так, девятого нам увольнительную дали. Мы с отцом в этот день всегда к Памятнику ходим — деда помянуть. Он же в море погиб, могилы у него нет. А в этот раз отец в отъезде — со мной Костя пошел, — легкий кивок в сторону второго курсанта.

— Пришли мы, — продолжил он. — Народу у памятника много. Люди подходят, цветы кладут. Мы тоже подошли, я свой голыш положил. Только отходить собрались, как за спиной слышу: «У–у жид поганый, на цветочек не разорился. Пошел вон от наших воинов со своей каменюкой».

— Стой, я не понял, при чем тут каменюка.

— Александр Степаныч, я вот тоже до маминой смерти этого не знал. По еврейскому обычаю на могилу цветы не приносят, а кладут камни. Вот и мы с отцом в последние годы всегда гальку крупную приносили.

— Так, понял. А ты пословицу «В чужой монастырь со своим уставом не лезут» слышал?

— А это не чужой монастырь, — Борис опять сердито выдвинул челюсть, — это памятник моему деду тоже.

— Ладно, не кипятись, дальше рассказывай.

— Ну, поворачиваюсь я, а там четыре шпака в черных футболках с Георгием—Победоносцем и надписью «Память». Один, мелкий такой, на нас пальцем показывает: «Ха — жиды–матросы! Щас помру». Я про этих перцев слышал, хотя и не сталкивался раньше и оскорбление решил проигнорировать, потому ответил как мог спокойно: «Это моему деду памятник. Он здесь воевал и в море погиб». Второй из них, покрупнее, мне и заявил: «Врешь! Жиды только на Ташкентском фронте воевали». Ну тогда я не выдержал и апперкотом ему врезал. Он сразу и вырубился. Чистой воды нокаут. А мелкий тут как заверещит, и ихних еще целая кодла набежала. Ну и…. Пришлось драться.

— Поня–я–тненько. Так, а ты Николаев здесь каким боком? — кавторанг повернулся ко второму курсанту.

— Александр Степанович, ну, во–первых, Борька…То есть Борис Гальперин мой друг, с детства еще. Мы в одном дворе выросли. Во–вторых, это явная провокация была. Они же дюжиной на нас двоих накинулись и не с голыми руками. У них цепи и арматурины были. Подготовились значит. И стало–быть пришли туда специально, чтобы какую–то пакость устроить. А у нас на форменках даже поясов с пряжками нет.

— Ну а чего они это на тебя полезли. Ты же у нас вроде русский, хотя… Да, на русака ты не слишком похож. Или ты как в том анекдоте — «Николаев–по–маме»?

— Нет, — обиженно усмехнулся курсант, — Николаев я как раз по папе, а по маме я Анастаниди и похож я на деда — маминого отца, так что нос у меня вполне себе пиндосовский.

— Грек, что–ли?

— Ах, ну да, вы же не одессит. А песню «Шаланды полные кефали…» вы знаете?

— Ну кто же ее не знает.

— Вот, моя бабушка всегда говорила, что эта песня про нее с дедом. Только, Бернес мол поет неправильно. Надо петь «В Одессу Коста приводил». Уж на Пересыпи Косту Анастаниди точно все знали. Он незадолго до моего рождения умер, так от ранения и не оправился, и меня тоже в его честь назвали.

— От ранения? А он тоже на флоте воевал?

— Да нет, не воевал он. Не успел. В первые дни войны, в порту после бомбежки пожар тушили, а тут еще один налет. Ну и деду осколком бомбы правую лопатку раскололо и позвоночник задело. Он три года ходить не мог, и правая рука у него до конца жизни плохо работала. Перед тем как Одессу сдали, его баба Соня из госпиталя забрала и на рыбачий хутор под Аккерманом увезла, и там сама выхаживала.

— Понятно, геройский у тебя дед, хоть в боях и не участвовал. Давай дальше про драку то…

— Ну что, окружили они нас и давай метелить. Только, друг другу больше мешали. Один на меня цепью велосипедной замахнулся. Ну а я, все–таки, в нашей футбольной команде по правому краю играю. Я по голени ему и пробил. А ботинки наши потяжелее будут чем футбольные бутсы. Он заорал, согнулся, а Борька у него цепь вырвал. Ну махались минут пять, я больше по ногам бил, а Борис по мордам, а потом меня арматуриной достали. И после того как я упал, Бориса массой задавили, и ногами нас пинать начали. А потом милиция подоспела, ну и…. повязали всех.

— Ясненько, повеселились…, — пошарив рукой по столу, кавторанг взял несколько сколотых листов бумаги и стал зачитывать:

«Николаев, Константин Дмитриевич — перелом левой ключицы, разорванное ухо, множественные ушибы и гематомы.

Гальперин, Борис Ефимович — перелом двух ребер, вывих правой кисти, множественные ушибы и гематомы, отек гениталиев» — он поднял глаза на курсантов.

— Что Борис, по яйцам врезали?

Гальперин засопел и уныло кивнул.

— Так, а с другой стороны, — он перевернул страницу, — Ну имена мы опустим, ушибы всякие тоже… Перелом голени, два выбитых мениска, вывих коленного сустава — это, я понимаю, твоя работа Константин. Так, вывих локтевого сустава — это неясно кто, дальше перелом челюсти в двух местах, контузия второй степени — это явно Борис. Сломанный нос и еще одна контузия — тоже ясно. Еще один сломанный нос и четыре выбитых зуба — ну Гальперин, ты даешь, как кисть–то не сломал?

— Ну–у, я цепь велосипедную на кулак намотал.

— Понятно, — капитан прошелся в раздумье взад–вперед и вновь остановился перед курсантами.

— Скажу честно — я вас ребята не осуждаю, Сам бы так поступил, но…, — последовавшая пауза заставила курсантов нервно поерзать на стульях, — к моему сожалению, защитить я вас не могу. Этот тип, которому ты, Борис, челюсть сломал — племянник второго секретаря Одесского обкома. И с его подачи, прокуратура заводит дело о злостном хулиганстве и нанесении телесных повреждений. Так, что светит вам хлопцы от пяти лет лагерей. И на оправдание не надейтесь. Ни прокуратура, ни суд против обкома не пойдут.

Курсанты уныло молчали, уставившись в пол.

— Ладно, не вешайте носы, еще не вечер, — продолжил кавторанг, — сегодня среда. Народ еще после праздников не раскачался. Меня вот, приятель из прокуратуры предупредил. Пока дело оформят да в милицию передадут, пару дней пройдет. Я сегодня же оформляю приказ о вашем отчислении за «поведение, не соответствующее моральному облику офицера ВМФ». А вы собирайтесь и, чтобы завтра, крайний срок в пятницу, духа вашего в области не было, пока вам подписку о невыезде не вручили. На БАМ езжайте или еще куда подальше. Во всесоюзный розыск вас объявлять не будут — не высокого полета птицы, но в Одессу вам года три возврата нет. Постарайтесь для начала в какой–то вахтовый поселок, там за пропиской не слишком следят. Если в армию вас призовут, так у военкома вопросы могут возникнуть. По поводу того, что не служили, а военный билет с отметкой о принятии присяги есть. Расспрашивать будет — расскажете как было, но без подробностей. Отчислены мол за драку — и все. Если со мной свяжутся, я вам характеристику приличную дам. Все хлопцы, идите собирайтесь, да родных предупредить не забудьте. У тебя Николаев, родители–то где?

— Они уже шесть лет как на севере, на кооператив зарабатывают. Я с бабушкой жил пока школу заканчивал.

— Вот к ним и езжай, а впрочем — как хочешь. Все, свободны.

Глава 1

(Париж, 20 августа 2004 г.)

Несмотря на приближающийся вечер, Париж изнывал от летней жары. Заходящее солнце косо освещало, украшенные лепниной и колоннами фасады домов бульвара Капуцинов и пыльную листву деревьев. Голоса людей перемежались с гудками сотен машин. Французы возвращались с работы. Высокий, плотный мужчина в джинсах и песочного цвета рубахе навыпуск стоял на углу бульвара Капуцинов и Пляс д'Опера и курил сигарету. При этом он внимательно вглядывался в лица проходящих мужчин. Докурив сигарету почти до фильтра он загасил ее плевком и метким щелчком отправил окурок в урну. Еще раз посмотрев по сторонам, он потащил было очередную сигарету из пачки в нагрудном кармане, но вдруг остановился, толкнул сигарету обратно в пачку и широкими шагами поспешил к выходу из метро.

— Борька, сукин ты кот, ну наконец–то. Я уже думал, что не придешь, — не доходя нескольких шагов закричал он.

Гальперин, заматеревший и с намечающимися залысинами над высоким лбом, прищурился, привыкая к дневному свету после подземного перехода, и широко улыбнулся.

— Ну здравствуй, Костя, — он облапил друга и хлопнул его по спине. — Жутко рад тебя видеть. А за опоздание — прости. Сначала заказчик задержал, а потом я в ихнем метро малость заплутал. И мобильник у них под землей не работает.

— Да ладно, не парься. Главное встретились. Пошли посидим, пивка выпьем. Мы же с тобой больше десяти лет не виделись.

— Во Франции — пиво пить? Не–е–е…. Во Франции надо пить вино. А вообще–то, Костя, я бы лучше поел. С этим гребанным клиентом у меня с утра во рту кроме кофе ничего не было.

— Ну что за вопрос, пошли. Я здесь на бульваре один ресторанчик знаю. Там отличный буйабесс[1] подают. И рачки[2] там — лучше, чем в Одессе. Я их вообще–то больше под пиво потребляю, но и под белое вино тоже хорошо пойдет.

Через несколько минут друзья устроились за столиком на открытой веранде «Старого капуцина».

— Ну рассказывай, — потребовал Константин, — мы же с тобой сколько не виделись, с начала 93–го. И как ты меня нашел–то?

— А я тебя долго искал. Одесское справочное бюро ответило, что такой не значится. Потом, случайно, через одного приятеля в пароходстве на Сашку Кривоножко вышел, вот он мне твое мыло и дал. Только ты очень долго не отвечал.

— Тю–ю, «Бешеный Хохол», значит. Так у него адрес старый. У меня этот ящик всяким спамом забит. Я его только изредка проверяю.

— Да, а помнишь, как мы с ним в училище…

Подошедший в этот момент официант–араб прервал воспоминания. Костя, не глядя в меню, на вполне приличном французском, хотя и с сильным акцентом, сделал заказ.

— Ну ты даешь, — поразился Борис, — с каких это пор ты по–французски так «парлеешь»?

— А то…У меня же здесь поставщики. Не будешь понимать — обдерут как липку. Вот и пришлось изучить. В общем–то не так сложно. У меня вроде как способности к языкам оказались. В грамматике немного путаюсь, но общаться или документы прочесть — проблем нет. Ладно, ты лучше про себя расскажи.

— Ну, что. Тогда в 88–м мы расстались. Ты на север уехал, а я отцу телеграмму отбил и к нему в Севастополь. Рассказал ему все в подробностях. Он меня к своему приятелю в Новороссийск отправил. Тот, как в отставку ушел, завкадрами в порту работал. Сначала в порту поработал пока все документы оформляли, а потом электриком на сухогрузе стал ходить. Ты же знаешь, я плавать всегда хотел.

— Как же — морская душа, грудь в якорях… Моряк в третьем поколении, — улыбнулся Костя.

В этот момент официант принес бутылку белого вина, откупорил ее и налив в бокал грамм двадцать, протянул его Константину. Николаев понюхал, пригубил и, посмаковав секунду, кивнул официанту. Тот быстро налил два бокала и удалился.

— Ты и в вине стал разбираться, — опять удивился Борис, разглядывая бутылку, — Мускадет Севре, 2001 год. Шато дю Жоней, — прочитал он этикетку.

— Приходится, «нобле — оближ». Неплохое вино — попробуй. Кстати, название произносится — Мускаде. Последняя 'Т' не читается. Лучше молдавского муската, да и крымского тоже, тот крепленный и слишком уж сладкий. Да и молдаване в последние годы халтурить стали по–черному. Да ты дальше рассказывай.

В это время официант расставил на столе холодные закуски и разговор прервался пока друзья накладывали себе в тарелки салат с креветками.

— Дальше что, — продолжил Борис, накалывая креветку — в 91–м с Надюшкой познакомился и через полгода поженились. А в девяносто третьем хреново стало, фрахтов почти не было, зарплату по три–четыре месяца не платили. А тут и отец умер. Его, как флот делить начали, на пенсию выперли. Выслуги–то у него с избытком хватало, но переживал он очень. Всё–таки всю жизнь флоту отдал. Сердце у него сдавать стало и все старые болячки повылазили. Инфаркт его и прихватил, а дома–то кроме него никого не было. Соседи только через день милицию вызвали — мол свет в квартире весь день горит, а никто не отвечает. Мы с Надей в тот же день и прилетели.

— Да, ты же меня тогда со своей женой и познакомил. Только мы так и не пообщались.

— Прости, но не до того было. Похороны организовать, кучу бумаг оформить, потом квартиру продавали. Папины сослуживцы все приходили. У меня от всех их соболезнований чуть у самого инфаркта не было.

Некоторое время друзья ели молча. Официант принес супницу и разлил по тарелкам горячий буйабесс. Только когда с супом было покончено, Борис вытер салфеткой губы и продолжил.

— Вернулись мы в Новороссийск. С работой — швах, полгода ни фига зарплату не платили. Деньги, что за квартиру выручили, кончаться стали. Тут мамин двоюродный брат из Израиля приглашение прислал. Вот Надюша мне и говорит: «Поехали, что мы будем у моря погоды ждать. Ни у тебя, ни у меня никого нет». Она у меня тоже сирота. Поехали мы. Сначала у дяди в Хайфе жили, потом в Кириат—Биалик переехали. На машканту[3] квартиру купили, однокомнатную. Там до Хайфы меньше получаса ехать. В порту полгода проработал, а потом меня в ЦАХАЛ[4] призвали. Мой начальник в порту, отставной морской офицер, мне рекомендацию дал и кому–то из своих бывших сослуживцев позвонил. Ну меня в береговую охрану и направили. Посмотрели на мой опыт и сразу чин расаля дали. Это как в российском флоте главстаршина. На патрульный катер попал. Новенький — прямо с верфи, типа Супер—Двора. Не машина — зверь. Понравилось мне на ней ходить. И в экипаже у меня ребята подобрались отличные. В море, правда, далеко не заходили. Вдоль берега в основном — арабские шхуны с оружием перехватывали, что палестинцы на территории везут. Иногда до стрельбы доходило, но редко. Палестинцы на конфликт лезут только когда в шанс в газеты или на телевидение попасть. А так что — им саудовцы еще денег отвалят, а Россия и Китай опять оружие продадут. Через полгода до мичмана повысили. Потом на сверхсрочную предложили остаться. Платят неплохо, ну я и согласился. Так я там почти десять лет и прослужил. По ходу дела Технион[5] окончил. Меньше года как в отставку ушел. Уговаривали меня еще остаться, но без офицерской школы старший мичман — это потолок, а я для той школы староват. К тому же «старички» вроде меня, после тридцати пяти в основном на берегу служат. Мне это не интересно. Вот сейчас в фирме, что медицинское оборудование поставляет, работаю. В основном томографы, УЗИ и прочую высокотехнологическую хрень налаживаю и обслуживаю.

Официант тем временем убрал со стола супницу и тарелки и взамен поставил мраморную дощечку с разными сырами.

— А как же море, ты же без него жить не мог? — разливая остатки вина по бокалам, спросил Константин.

— Для души я себе яхточку парусную завел. «Бермуда» одномачтовая, я на ней и до Кипра хожу. А частенько и до Греции.

— Даешь… Разбогател ты, я вижу, на армейских харчах, — Николаев удивленно покачал головой. — Неужто в израильской армии так хорошо платят, что яхту содержать можно?

— Платят неплохо, — Гальперин пожал плечами, — но дело не в этом. Ты не путай. У меня же не прогулочная яхта под сотню тонн водоизмещения, отделанная махогонью. Она у меня маленькая — тридцать футов и не больше пяти тонн. Больше двух человек там особо и разместить негде. Тем более, что я ее практически собственными руками сделал. То есть купил я развалюху, а потом ее полностью перебрал и восстановил.

Но, что это мы все обо мне, да обо мне. Ты–то как? Большим бизнесменом стал как вижу.

— Ну, — протянул Константин, крутя в пальцах ножку бокала, — в Одессу я вернулся сразу после путча, еще до распада Союза.

— Подожди, а до того, ты же на север уехал, так?

— Да я оттуда сразу смотался, как гипс мне сняли. Не понравилось мне там. На Дальний Восток поехал. В Петропавловске устроился помощником механика на холодильник–матку. Ну знаешь же, куда сейнера улов сдают. Вот там три года и проработал. В Одессу вернулся, в технологический сразу на третий курс поступил. Зачли мне мореходку. Окончил я его в 93–м, как раз по холодильному оборудованию. Я еще на Камчатке понял, какие там резервы таятся. Думал сначала на холодильник мясокомбината устроиться, но там все давно схвачено, не подобраться. Ну тут меня в кооператив один позвали. Ресторанов–то много пооткрывалось. Холодильники всем нужны. Деньги неплохие зарабатывать стал, но с дефолтом опять голяком остался. Хорошо, что квартиру бабы Сони успел приватизировать. Ну постепенно опять выправился. Но достали меня эти оранжевые и прочие самостийники. Лет пять назад уехали мы в Воронеж. Там постепенно раскрутился, свою фирмочку организовал. Сейчас у меня больше тридцати человек работает. Не бедствую. Считай по трем областям, то бишь губерниям по–нынешнему, промышленные холодильники обслуживаем.

— Мы?.. — зацепился за местоимение Борис.

— Ах, да я же не сказал. Женился я в 94–м. Извини на свадьбу не приглашал, но вы тогда уже уехали. Впрочем, ты меня тоже, но я не обижаюсь.

— Ну…, когда я женился ты еще на Камчатке был и контакта у нас с тобой не было. А кто она.

— Ха! Ты Динку Гитлевич с соседнего двора помнишь?

— Подожди, у которой отец в универе преподавал? Политэкономию, кажется. Так она же малявка.

— Была малявкой. На семь с чем–то лет меня младше. Выросла — такой красавицей стала. Двое детей у нас. Дочка вот, в этом году в школу пойдет, а сыну осенью четыре года стукнет.

Официант положил на стол счет. Константин придержал дернувшемуся было к нему Бориса.

— Сиди, я угощаю, — и бросил на стол кредитку.

— Вот так, — продолжил он, — ты — еврей, на русской женился, а я на еврейке. А дети у вас есть?

— Ну… — хмуро протянул Борис, — во–первых, Надя — терская казачка. Была. Теперь она еврейка. Гиюр прошла. Во–вторых, детей у меня нет. И жены тоже.

— Да ты что! — Константин даже привстал от удивления, — неужто разошлись. У вас же такая любовь была.

— Была… Понимаешь, Надюша очень детей хотела. Я тоже. Мы не один год пытались, но… У меня с этим, к сожалению, проблемы.

— Блин, и давно у тебя проблемы, — в голосе Константина звучало явное сочувствие, — мы же с тобой, помню, еще в училище в женское общежитие техникума в самоволку бегали. Девки на тебя не жаловались. Так и Виагра, в конце концов, есть.

— Да нет, это не то что ты думаешь. С потенцией у меня проблем нет. Меня же тогда по яйцам отпинали. Ну вот, после того спайки на семенниках образовались. Это уже в Израиле обнаружили. Проходимость плохая. Не так, чтобы полная безнадега, но вероятность зачатия довольно низкая. Лечился я, но не помогло. Даже к экстрасенсам ходил. Операцию мне предлагали, но я как–то решиться не мог, вероятность успеха там не слишком большая, зато можно совсем импотентом стать. Такие вот дела. А Надя за другого вышла. Неплохой мужик. Тоже из наших эмигрантов. У нее сыну уже полтора года. Поэтому она в еврейство и перешла, чтобы у сына все права были. Что поделаешь, такие у нас законы дурацкие.

— Да, дела… — Константин подписал чек и спрятал кредитку. Друзья синхронно поднялись и направились к выходу, — Кстати, ты еще долго здесь быть собираешься?

— Нет, я с этим клиентом закончил. Отчет только надо отослать. Домой вернусь, возьму отпуск на недельку. В море пойду.

— А отчет — это долго? — приятели вышли на бульвар Капуцинов.

— Чего там долгого–то. Полчаса работы. У меня все здесь, на лэптопе. — Борис хлопнул ладонью по висящей на плече сумке, — Законнектиться только надо. Я собирался вечером в отеле это сделать. А к чему ты это спрашиваешь?

— А к тому, что коли ты в отпуск собрался, то поехали со мной. Я же в Париж только на день выбрался, с поставщиком переговорить и с тобой встретится. Мы тут с семьей на Средиземном море под Сент–Сиприеном уже третий год виллу снимаем. Не Ривьера, но и не Турция какая–то. Пляж там великолепный, по–моему, лучше, чем на Лазурном берегу. Развлечений не так много, как там, но имеются. Нудистская колония недалеко, может подцепишь кого–либо, — Константин шутливо ткнул друга в бок локтем, — И яхту, если захочешь, рентануть там можно.

— Ну… В принципе можно, — Борис почесал в затылке, — если не шутишь.

— Не можно, а нужно, — отрезал Николаев, — отдохнешь, с семьей моей познакомишься. А потом я тебя в Тулузу или Марсель заброшу, оттуда полетишь. Сейчас давай, дуй в свой отель, отчитывайся да шмотье собирай. Я за тобой заеду.

Через полтора часа, закинув сумку с ноутбуком и чемоданчик с вещами в багажник, Гальперин устраивался на пассажирском сидении рентованного «Пежо». Солнце уже скрылось и жара начала спадать.

— Сейчас по холодку до Лиможа доедем, — сказал Константин, защелкивая ремень безопасности, — там заночуем, а утречком часа за 3–4 до места доберемся.

— Интересно, — задумчиво протянул Борис, — помнит ли меня «Динозавра».

— Слушай, Борька, — Костя резко повернулся к другу, — не дай тебе бог при детях ее детскую кликуху помянуть. Они запомнят, а она мне потом дырку в голове проест. А я тебе, хоть ты мне и друг, морду лица начищу. Не посмотрю, что ты боксер.

— Что ты раздухарился, не бойся, не скажу. А побить ты меня вряд ли сможешь, хотя я с училища не боксировал. Я на флоте в Израиле айкидо заниматься начал. У меня сейчас второй дан.

— Ну, даешь…, впрочем, я в футбол тоже только по выходным с приятелями иногда гоняю. Зато на карате хожу. Редко правда — времени нет. До черного пояса не дорос еще, — Константин включил зажигание, и машина начала выбираться на Рю–де–Риволи.

Глава 2

(Юг Франции. 21 августа 2004 г.)

Солнце только–только показалось из–за холмов и, хотя безоблачное небо обещало жаркий день, ночная прохлада еще не отступила и заставила друзей поежиться.

— И надо же тебе выезжать в такую рань, — Борис зевнул так, что челюсть хрустнула, — Мы же около двух только заснули. Могли хотя бы нормально позавтракать.

— Ничего–ничего, раньше сядешь — раньше выйдешь. Мы же вчера из Парижа очень долго выбирались, черт бы побрал ихние пробки. А завтрак — вот тебе кофе, — Константин поднял правую руку с термосом, — а вот тебе круассаны, — в левой руке у него был зажат объемистый бумажный пакет, украшенный жирными пятнами, от которого восхитительно пахло свежей сдобой. — Или ты как англичане — без овсянки завтрака себе не мыслишь.

— Не… Я как американцы, предпочитаю яишню и оладьи с джемом, — засмеялся Борис.

— Обойдешься круассанами, а вместо джема я вот баночку шоколадного сиропа захватил — круассаны макать. Я хочу через Тулузу пораньше проехать, а то там тоже пробки могут быть. Французы–то многие на выходные из города линяют. А яичницу тебе завтра утром Динка сделает. Если заслужишь…

Друзья уселись в машину и выехали на автостраду. Движения по раннему часу почти не было. Солнце наконец оторвалось от вершин холмов на востоке и сразу начало припекать. По сторонам дороги тянулись сады и виноградники, изредка перемежаемые небольшими пастбищами, на которых в основном паслись овцы, козы и иногда лошади.

— Что–то коров не видно, — заметил Борис, доставая круассан из пакета, — Я понимаю у нас их мало — пасти особо негде, а здесь вон, смотри, трава какая.

— А это специализация у них такая. Здесь в основном овечьи и козьи сыры делают. Ну и вино, естественно, — придерживая руль одной рукой, Константин прихлебывал кофе из металлического стаканчика, — а коровы — это там, — отпустив на секунду руль, он махнул рукой на восток.

Борис отвернул крышечку с банки с шоколадным сиропом и макнул туда рогалик.

— Шарман, — откусив треть он начал наливать себе кофе из термоса в бумажный стаканчик. — Уй, ты что делаешь! — он затряс рукой.

От резкого торможения горячий кофе выплеснулся Борису на руку и на торпеду автомобиля.

— Да вот, не видишь, что ли, — махнул рукой Николаев.

Справа на дорогу выполз колесный трактор, волочащий за собой какое–то сельскохозяйственное приспособление, и не обращая внимания на правила движения, не спеша стал пересекать автостраду. Сзади раздался визг тормозов и тяжелый грузовик–рефрижератор в соседней полосе едва успел затормозить. Водитель высунулся из окна по пояс и разразился длинным ругательством. Фермер на тракторе молча согнул в локте левую руку в международном жесте и хлопнул себя по бицепсу.

— Ты понял, что он сказал, — рассмеялся Борис, вытирая руки салфеткой.

— Не, я в их ругательствах несилен. Разобрал только «мерде», впрочем, куда им до русского мата.

Водитель грузовика продолжал сыпать ругательствами до тех пор, пока трактор с прицепом не переполз на другую сторону.

— Хотя его можно понять, — продолжил Константин, кивая в сторону трогающегося рефрижератора, — десяток таких торможений и что резину, что тормозные диски менять надо. А если он, к примеру, яйца везет — таки хреново может быть. Да и холодильную установку повредить можно. У меня в фирме подобные машины тоже обслуживаются, так что я их слабые места знаю.

Он выжал сцепление и тронул автомобиль с места.

Когда с кофе и круассанами было покончено друзья некоторое время ехали молча. Константин закурил и, протянув руку, включил радиоприемник и начал лениво крутить настройку. Через пару секунд он убрал руку и салон машины заполнил мужской голос, исполняющий «Les Champs Elysees[6]».

— Ха, это же Джо Дассен. Он же лет двадцать как умер.

— Больше немного. Ну и что, вон Эдит Пиаф уже сорок лет как померла, а ее записи до сих пор крутят. Артист жив, пока его помнят, — Борис пожал плечом, — ты не устал за рулем? А то давай я тебя подменю.

— Да нет, ничего. Ты же дорогу не знаешь. А права–то у тебя вообще есть?

— Обижаешь начальник, есть, конечно — международные. Мне же по всей Европе мотаться приходится. Во Франции, правда всего второй раз, все больше Германия, Швейцария, Италия. А дорога, что — у тебя же навигационная система есть, — он ткнул пальцем в экранчик на котором курсор медленно полз вдоль синей линии автострады, помеченной значком А20.

— Ладно, может попозже, после Тулузы. А то там ажаны сильно суровые, — Константин сунул окурок в пепельницу, — Вот все никак курить не брошу. Жизнь больно нервная.

Какое–то время ехали, изредка обмениваясь малозначительными фразами. Борис мурлыкал себе под нос, подпевая очередному шансонье, а Константин молча следил за дорогой, так как машин стало намного больше. После Тулузы друзья на какое–то время поменялись местами. Теперь Борис сосредоточился за баранкой, пока Константин расслабился в пассажирском кресле. Проехали Тараскон, и Борис отпустил шутку про незабвенного Тартарена. Дорога заметно шла в гору. Чувствовалось приближение Пиренеев. Температура воздуха упала, и Константин выключил кондиционер.

Не доезжая Перпиньяна, остановились на заправке. Константин снова занял водительское место.

— Там дальше дорога петлять будет, особенно когда к морю спускаться будем. К тому же погода портится, — он показал на тяжелые тучи на юго–западе, низко висящие над холмами, — как бы в грозу не попасть.

— Ну вот — накаркал, — проворчал он через несколько километров, когда первые, тяжелые капли дождя ударили в ветровое стекло, — ничего, еще минут сорок пять и приедем, — Константин включил дворники и сбавил скорость.

Дождь, однако, усиливался. Дворники, даже переключенные на самый быстрый режим, не справлялись с потоками воды на стеклах. Видимость упала и, несмотря на утренний час, из–за низко висящих туч казалось, что наступили сумерки. Машина как будто плыла в потоках воды. Константин еще больше притормозил и включил фары. Их свет, однако, не пробивал пелену дождя. Небо как будто раскололось, и ветвистая молния ослепила на мгновение друзей и, последовавший за ней гром, ударил по ушам, несмотря на изоляцию автомобиля.

— Однако, разыгралось. Не пропустить бы поворот, — спокойно заметил Константин, выключая захрипевший радиоприемник, — а нет, вот он.

При вспышке очередной молнии, Борис увидел указатель, помеченный «D62» и какое–то французское название, которое он прочитать не успел. Машина свернула с автострады на узкую, двухполосную дорогу и поехала вдоль низкого берега речушки, по руслу которой, мутный поток воды тащил обломки досок, коряги и всякий другой мусор.

— Ни фига себе, — удивленно заметил Николаев, — этот ручей, сколько я видел, всегда пересохший стоял. Мощная гроза видать, ну да ничего — мы уже почти приехали.

В этот момент Молния — именно так, с большой буквы, обогнув по хитрой траектории громоотводы, ударила в трансформаторную подстанцию, стоящую прямо у обочины дороги. Ослепительный свет электрической дуги зажегся между рогами трансформатора. Константин невольно прикрыл глаза рукой. Машина вильнула и тут еще один разряд атмосферного электричества вонзился в самую середину дуги. Яркий белый свет залил все вокруг. Ослепшие на время, друзья ощутили, как автомобиль подпрыгнул. Что–то ударило в днище, скрежетнуло и они почувствовали, что машина летит в воздухе. Последовавший удар, сопровождаемый стоном сминаемого железа, бросил их вперед, но тут с хлопком сработали подушки безопасности и автомобиль замер на месте. От наступившей тишины казалось заложило уши.

Глава 3

(Неизвестно где и неизвестно когда)

— Блин, приехали! Борька ты как? — проморгавшись, Константин потер себе грудь в том месте где ремень безопасности перетянул ему торс.

— Чуть нос не сломало мне этой гребаной подушкой, — левой рукой Борис ощупывал упомянутую выдающуюся часть физиономии, а правой отряхивал с себя тальк от подушки безопасности, — и куда это мы влетели? Вроде и дождя не слышно, перестал что–ли или это я оглох. А ты как?

— Да вроде ничего. Я как раз глаза прикрыл и мне подушкой по руке вдарило. А дождь, кажется, действительно перестал. Давай выбираться. Сейчас позвоню, эвакуатор вызову. Ох, разбираться сейчас придется — со страховкой, с Херцем[7]…

Константин со скрежетом открыл покореженную дверцу, выбрался наружу и достал мобильник. Борис вылез с другой стороны автомобиля, но зацепился за помятый порожек и упал на одно колено.

— Смотри, земля сухая. Едрить твою… и темно как. Сейчас же еще одиннадцать утра. Слушай, Костя, куда это мы попали?

— Не пойму, и связи нет, — Константин озадачено смотрел на экранчик своего мобильника, — Неужто гроза всю сеть из строя вывела.

— Какая гроза, ты посмотри небо чистое, земля сухая, звезд вон сколько. Мы, что более полусуток без сознания были? И холодновато что–то. Как будто и не лето.

— Да нет, не может быть. Одиннадцать ноль восемь утра. Вот смотри, — Константин повернул к Борису экран мобильника, оглядываясь вокруг, — и действительно, где это мы?

Друзья осмотрелись. По всем признакам наступала ночь. Солнце зашло, видимо, часа полтора–два назад. На востоке висела луна в третьей четверти и на быстро темнеющем небе разгорались звезды. Вокруг простиралась совершенно незнакомая местность. Казалось одномоментно исчезли все признаки цивилизации. Исчезла дорога вместе с трансформаторной подстанцией и опорами высоковольтной линии электропередач. Исчез железобетонный мост через речушку и виноградники на холмах. Ни одного огонька, указывающего на наличие человеческого жилья также видно не было.

Они находились на склоне глубокого глинистого оврага, заросшего кустарником и осокой. По дну оврага журчал ручей. Машина стояла, наклонившись носом вниз метрах в трех ниже края буерака, упершись покореженным бампером в валун, наполовину ушедший в глину. Из развороченного радиатора сочилась тонкая струйка антифриза.

— Даже если сейчас ночь, должно было быть видно зарево, — задумчиво сказал Костя, — мы же до города всего километров десять не доехали. Черт, Динка же волноваться будет, а тут связи нет. Надо пойти куда–то где телефон есть. На въезде в город вроде заправка была. Пошли быстрее, по дороге часа за полтора дойдем.

— Не суетись, — Борис продолжал сосредоточенно осматриваться, — мне почему–то кажется, что заправки мы там не найдем. И где ты дорогу видишь?

Действительно, не только дороги, но и самой маленькой тропинки не наблюдалось поблизости. Мир казалось вымер. Ни птиц, ни животных слышно не было. Только легкий шорох осоки под ветерком нарушал тишину.

— Да…, дела. Нас, что молнией убило и мы на том свете, — Константин криво усмехнулся, — чего–то ни ангелов, ни чертей с вилами не видать.

— Ага, и автомобиль тоже на тот свет попал. Не неси чуши. Не знаю куда нас занесло, но мы на Земле и даже в северном полушарии.

— А откуда ты это знаешь?

— Ну Костя, ты совсем нюх потерял. Курс навигации вспомни, — Борис показал на небо, — Вот же тебе Орион, а вон там, дальше обе Медведицы.

— Действительно, — Константин взглянул на небо и почесал в затылке, — отвык я. В городе на звезды не очень–то посмотришь. Так где же мы тогда?

— Я‑то люблю на звезды смотреть, особенно в море. А где мы — сказать сложно. Широта, судя по возвышению звезд над горизонтом, где–то 40–45 градусов северной широты. Точнее без секстанта не скажу. А долгота — без точного времени не определиться, а наши часы, как ты сам понимаешь, хрен знает что показывают. Смотри, — Борис взглянул на свое запястье, а потом снова на небо и ткнул пальцем, — Орион видишь. Правая нижняя звезда — это Ригель. По ней часто штурманы определялись в до–спутниковую эру. Она во всех навигационных таблицах есть. Если мои часы показывают правильное время…, а с чего бы им вдруг его не показывать, у меня все–таки не штамповка китайская, а швейцарский хронометр — Омега Симастер, я за него почитай двухмесячную зарплату отдал. Так вот, выставлены они по Гринвичу и, если время правильное, значит мы сейчас где–то в Тихом океане, километров двести — двести пятьдесят восточнее Японии. Бред какой–то.

— Погоди–ка, — Константин вытащил из заднего кармана брелок с ключом зажигания, — сейчас послушаем радио и может как–то определимся. Надеюсь, аккумулятор не треснул.

Он со скрежетом распахнул покореженную дверцу и втиснулся на водительское сидение. Борис устроился рядом. Константин слегка повернул ключ в замке зажигания и приборная шкала осветилась. Одновременно зажегся экранчик навигатора и на нем загорелось сообщение о потере связи со спутником. Константин включил радиоприемник, но ничего кроме шороха не услышал. Пройдясь по всем диапазонам, он не обнаружил ни одной станции. В эфире стояла тишина, изредка прерываемая треском далеких атмосферных разрядов. Минут через пятнадцать, вконец разочаровавшись, Константин вытащил ключ, и друзья снова выбрались из машины.

— Ясно, что ничего не ясно, — резюмировал Борис, — боюсь, придется нам робинзонить. Кстати, открой–ка багажник. Я свитер достану, а то прохладно что–то, а нам ночь как–то перекантоваться надо. Может утром хоть что–то разъяснится.

— Хорошая идея, — согласился Константин, щелкая кнопкой на брелоке, — можно и костерчик развести, чтобы погреться.

— Неплохо бы, дров только нет.

— А вот, — Константин показал пальцем Борису за спину. Там, метрах в двадцати, чернел комель высохшего дерева, упавшего с края оврага, — жаль только топорика нет.

Друзья оделись. Борис натянул темно–синий шерстяной свитер, а Константин одел пижонскую замшевую куртку с подкладкой. В течение следующего часа друзья, изредка перебрасываясь малозначительными фразами, обламывали сучья с дерева и собирали сухую осоку. Когда недалеко от машины уже громоздилась приличная куча, Борис остановил друга:

— Хватит, я думаю, пока. Дай–ка мне зажигалку.

Используя вместо лопатки какой–то корявый сук, он быстро очистил от травы участок земли, сложил костер и, запалив от китайской одноразовой зажигалки пук сухой осоки, подсунул его под сучья. Когда огонь разгорелся и от костра ощутимо повеяло теплом, Константин принес из машины подножные коврики и друзья расположились на них у костра.

— А ты видать часто робинзонишь, ишь как шустро костер развел.

— Да нет, нельзя сказать, что часто, но бывает. Особенно в Эгейском море — там у греческих берегов островков мелких до черта. Многие необитаемые — только птицы, да изредка козы. Ночевать там мне приходилось. Костерок из плавника сложишь, мидий в камнях наберешь, в костре спечешь и…. Ну помнишь, как в детстве на Лонжероне?

— Да–а–а, — протянул Николаев, — где оно то детство. А мидии бы сейчас не помешали, а то круассаны уже давно переварились.

— Слушай, — Борис вскочил и заторопился к машине, — у меня же печенье есть. Он вернулся к костру неся небольшую жестяную коробку, разрисованную ветряными мельницами и коровами.

— Вот, голландское, — сказал он, сдирая с коробки целлофан, — на обратную дорогу купил, а то лететь часа четыре, а практически все авиакомпании на таких расстояниях ничего кроме напитков не подают. В сухомятку только придется, разве, что воды в ручье набрать.

— Можно и в ручье, вода вроде чистая, — Константин вытащил из коробки пару печенюшек и захрустел, — Слушай, а в Греции, что береговой охраны нет? Так просто на берег высадился и все?

— Ну может где и есть, — Гальперин тоже откусил печенье, — только мне не попадались. Там, в этих островах заблудиться легко можно. Контрабандистов я встречал, так они говорили, что греческая береговая охрана вообще мышей не ловит. Они больше пиратов боятся, чем береговую охрану.

— Пираты там тоже есть? — Константин удивленно поднял брови, — в Нигерии я знаю их полно, в Юго–восточной Азии тоже слышал водятся, а здесь, в Средиземном море, я думал их давно повывели.

— Везде они есть. В Средиземноморье их, правда, мало совсем. Слишком оживленное место. Но там, где крутятся деньги, всегда найдутся грабители, желающие прибрать их к рукам. Если, конечно, государство их не гоняет особо, ну как в Греции или бывшей Югославии. Албанцев, я слышал, среди пиратов много. Они на контрабандистах и паразитируют.

— А тебе они не попадались? Утопить ведь могут, — Костя вытащил из костра головешку и, прикурив от нее, затянулся сигаретой.

— Как говорится, бог миловал. Не встречал пока. К тому же, во–первых, я их вряд ли заинтересую. Видно же, что товар я не везу, и яхточка у меня дешевенькая. А во–вторых я тоже не беззубый. У меня и пистолет есть — Магнум .357, а еще я себе из конфиската ручной пулеметик заныкал, типа РПК, но чешский, под винтовочный патрон. Пятьдесят первого года производства, но не пользованный совсем был, в заводской смазке. Чехи видать тоже со складов неликвиды сбывают. Я его пристрелял и теперь ко мне так просто не сунешься. Жалко только, что все это добро дома осталось. Жопой чую — оружие бы нам совсем не помешало. А у тебя, кстати, ничего из оружия нет?

— Дома конечно есть, «Сайга» есть и двустволка, но с собой–то я их не брал. Дома мы иногда на уток охотиться ездим с одним приятелем. Но я рыбалку как–то больше уважаю. О, погоди, у меня же в багажнике коробка с ружьем для подводной охоты. Только вчера утром купил — еще не открытая. Не огнестрел конечно, но хоть что–то. И кстати, в бардачке у меня еще газовый баллончик лежит, так, на всякий случай.

— Давай тащи свое ружжо, его наверно собрать надо. Посмотрим, что это такое, а то у меня даже ножа приличного нет. Мултитул только да набор отверток. А в мултитуле лезвие не более пяти сантиметров, — Борис подкинул в костер пару сучьев.

Следующие полчаса прошли в чтении инструкции при свете костра и сборке ружья.

— Да… Игрушка это, — Борис повертел в пальцах легкий дюралевый гарпунчик, которых в наборе оказалось целых три штуки, — на рыбу может и сойдет, и то не на всякую, а зверя крупнее зайца даже и не напугает. Ладно, давай поспим что ли. Прошлой ночью мы не выспались, да и по здешнему времени уже заполночь. И костер уже почти догорел.

— Сторожить не будем? — спросил Константин, вкладывая собранное ружье в пластиковый чехол из комплекта.

— Да ну его, — Борис махнул рукой, — я думаю, что людей здесь и близко нет, а звери… На всякий случай в машине спать будем, двери закроем, только стекла чуть приспустить, чтобы воздух был. Если что — я думаю проснусь. Я вообще чутко сплю.

Загасив костер, друзья закидали вещи обратно в багажник и, опустив сидения устроились в автомобиле. Константин повернулся на правый бок, поджал ноги, чтобы не мешала рулевая колонка и, подложив руку по щеку, очень быстро засопел. Борис лежал на спине, закинув руки за голову и думал. Он пытался систематизировать скудные данные, чтобы понять, что с ними случилось и где они оказались. Ничего, однако, не вытанцовывалось — слишком мало было информации. Дремота постепенно затуманила мозг, и он заснул.

Ночь прошла спокойно. Лишь под самое утро, когда неяркий рассвет затопил приютивший их овраг, птичий гомон разбудил друзей.

Глава 4

(на следующее утро в том же месте)

Поеживаясь от утренней прохлады друзья выбрались из автомобиля и синхронно потянулись, разминая затекшее от неудобной позы тело. Наскоро умылись в ручейке. Холодная, почти ледяная вода быстро смыла остатки дремы.

— Ух, холодная, — Константин передернул плечами.

— Родник, наверное, рядом, — Борис задумчиво посмотрел вдоль оврага, вверх по течению ручья, — Это хорошо, значит чистая. Нам питьевая вода нужна, пошли поищем.

— И то дело, коли еды нет, хоть попьем. Сейчас посуду возьму, — Костя достал из машины термос и литровую бутылку из плотного полупрозрачного пластика.

Родник действительно оказался недалеко. Метрах в пятидесяти от места ночевки небольшой ключ выбивался из глинистого берега оврага и, журча, стекал по склону и присоединялся к ручью.

— Там дальше видимо еще один есть, — Гальперин махнул рукой вдоль оврага, — но нам и этого хватит.

Сполоснув термос и бутылку, они заполнили их водой. Затем, передавая друг другу металлическую крышечку термоса, напились холодной, чистой водой, от которой заломило зубы.

— Что дальше делать–то будем, — вернувшись к машине друзья уселись у холодного кострища, — неплохо бы понять все–таки куда нас занесло, — Костя запустил руку в шевелюру и поскреб себе голову, — у тебя идей никаких не появилось?

— Ну как тебе сказать, — Гальперин потер лоб, — я пока не заснул думал обо всем этом. Есть одна безумная идея. Похоже, что от удара молнии открылся какой–то портал и мы, как ни фантастично это звучит, туда провалились.

— Так что, мы не на Земле сейчас?

— Я думаю, что на Земле, но не на нашей.

— Как это?

— Ты про эвереттику слыхал?

— Понятия не имею, а что это такое?

— Ну, я тоже не специалист, но читал пару лет назад кое–что. Был такой ученый Хью Эверетт в 50–х годах двадцатого века. То ли англичанин, то ли американец — не помню. Так вот, он разработал теорию на основе принципа квантовой неопределенности. Согласно его теории, существует множество параллельных миров и любое событие с вероятностным характером, создает новую ветку мироздания. К примеру, ты про бабочку Брэдбери знаешь?

— Читал конечно, там какой–то тип в прошлом раздавил бабочку и из–за этого в Штатах избрали не того президента.

— Вот именно, а по теории Эверетта, это событие создало бы новую ветку и если мужик из прошлого вернулся бы к себе, он никаких изменений бы не увидел. А в той, новой ветке все пошло по–другому. Не думаю, правда, что одна бабочка могла бы так круто изменить историю. Они все–таки живут очень мало, и инерция у мироздания какая–нибудь быть должна, но идею ты понял. То есть мир — это ветвящееся дерево, и никто не знает какая ветка главная. Я может быть и ошибаюсь, но мне кажется, что нас перебросило с одной ветки на другую.

— Тогда в этой ветке тоже должна быть Дина, — лицо Кости осветилось, но тут же погасло, — но значит, что и у нас здесь тоже копии есть и она за другим замужем. Вряд ли мы со здешними нашими копиями поменялись местами.

— Может и есть, хрен его знает. Если рассуждать в свете этой теории, а ничего другого мне пока в голову не пришло, пробой должен требовать сумасшедшего количества энергии и чем ветви дальше друг от друга — тем больше. Но сколько энергии было в той молнии — мы можем только гадать. Может ни нас ни Дины тут нет, а может мы попали в мир, где разумная жизнь вообще не зародилась. Птицы и насекомые тут точно есть, — Борис показал на стрекозу, опустившуюся на лист осоки, — да и кабаньи следы я в овраге видел. Будем надеяться, что и люди есть, хоть никаких следов цивилизации я не вижу.

— А со временем что за петрушка?

— Черт его знает, может здесь Земля чуть быстрее или медленнее вращается. А может быть и скорость течения времени другая. Тут мы опять можем только гадать.

— Слушай, а обратно к себе мы можем как–то попасть?

— Сомневаюсь я. Под еще одну молнию соваться мне как–то не хочется. Может и перенесет, только хрен знает куда, а скорее всего сожжет к чертям. Нет, надо как–то здесь устраиваться.

— Как же это? Мне обратно надо. У меня же жена и дети малые. Димке еще четырех нет. И Зойка тоже еще маленькая. Как они без отца–то будут. Да и бизнес у меня в конце концов. Дина, конечно, экономист опытный и дела вести умеет, но, если братки наезжать будут, может не справится. И как она без меня будет, да и я без нее не хочу.

— Знаешь Костя, здесь я тебе, к сожалению, ничем помочь не могу. Думаешь мне эта ситуация нравится? Таки нет. У меня тоже работа есть и друзья–приятели. Думаешь я бы не хотел вернуться? Если у тебя есть какие–либо идеи — выкладывай.

— Да нет у меня никаких идей, — Константин насупился и, сунув обе руки в шевелюру, начал ожесточенно ерошить себе волосы.

— Что же получается, Борька, — выдал он через минуту, — раньше нас в этой ветке не было, а сейчас мы есть. Значит, мы тоже какую–то развилку устроим?

— Ну и устроим, — Борис упрямо выдвинул челюсть, — что же вешаться из–за этого.

— Слушай, а эти ветки не могут как–то пересекаться? Может мы сможем своими действиями как–то эту ветку направить, чтобы она с нашей пересеклась, ну и перескочить.

— Не думаю, — Борис задумчиво почесал подбородок, — хоть я и не специалист, но, по–моему, если мир разветвился, то все — обратной дороги нет. Ты часто видел, чтобы две ветки дерева срастались в одну? И вообще, во–первых, это чистая теория — ни о каких экспериментах в этом деле я не знаю, а во–вторых это только моя гипотеза. Может то, что с нами случилось к этой теории отношения не имеет. Давай собираться, попробуем людей поискать. Хоть дикарей каких–то. Только вооружиться бы нам надо, так, на всякий случай, и машину бы спрятать не мешало бы. Мало–ли что…

Через пару часов, изрядно помучавшись, друзья затолкали покореженную машину в глубокую промоину в склоне оврага. Нависающий сверху глиняный козырек и заросли кустов практически полностью скрыли автомобиль от случайного обнаружения. После этого они переоделись и начали собираться. Борис сменил кожаные туфли на кроссовки и накинул куртку из плащевой ткани поверх свитера. Константин, вместо легкой летней рубашки одел более плотную футболку цвета хаки с длинными рукавами и, достав из сумки свитер, повязал его рукавами на пояс.

Затем Борис достал ноутбук из сумки и со словами «Это нам в ближайшее время вряд ли пригодится», отсоединил батарею и, замотав и то и другое в одежду, засунул на дно чемодана. Туда же отправился какой–то тестер, а мултитул перекочевал в карман джинсов. В освободившуюся сумку он переложил из чемодана две пары носков, дорожный несессер и полиэтиленовый пакет со сменой белья, затем вывалил в нее содержимое автомобильной аптечки. Добавил в соседнее отделение ключ для свечей зажигания и пару других железяк из стандартного набора автомобиля, а коленчатый торцовый ключ, предназначенный для смены колес, заткнул себе за пояс.

— Смотри–ка, что здесь есть, — обрадованно воскликнул он, вытаскивая из–под запасного колеса небольшую лопатку с трубчатой металлической рукояткой и нешироким, чуть больше ладони лезвием, — что же ты вчера мне не сказал, что у тебя такая штука имеется.

— Да кто ж его знал. Машина–то рентованая, а я туда и не заглядывал, — Константин выкладывал вещи из своей кожаной сумки на сидение автомобиля и критически их оценивал. Друзья решили не слишком загружаться.

— Ничего, наточим — не хуже топорика будет, — Борис засунул лопатку за пояс, а затем из запасного поясного ремня и наплечного ремня сумки смастерил петли, позволяющие одеть сумку на спину, как рюкзак.

— А чем точить будешь, — поинтересовался Константин, складывая обратно в сумку кое–что из одежды и мыльно–рыльные принадлежности, — дай–ка мне свой мултитул.

— Держи, — Гальперин протянул другу маленький кожаный чехольчик, — а наточить найдем чем. Точильного камня нет, но песчаник какой–нибудь, думаю, попадется. Из него в средние века жернова мельничные делали и оружие на нем точили.

По примеру друга, Костя сварганил из своей сумки рюкзак, прорезав для этого щели в коже. Потом опорожнил бардачок автомобиля. Документы на машину брезгливо забросил обратно, зато атлас дорог южной Франции бережно уложил в сумку. Газовый баллончик, светодиодный фонарик и пару шариковых ручек рассовал по карманам. Затем, сменяясь, приятели соорудили себе два импровизированных посоха, спилив маленькой пилкой из мултитула молоденький тополек и очистив его ножом от веточек.

Солнце стояло уже высоко, когда друзья, заперев дверцы машины и замаскировав автомобиль кустами, выбрались из оврага. Помимо посохов, Борис был вооружен торцовым ключом и лопаткой, а у Кости поверх самопального рюкзака висело ружье для подводной охоты в чехле и в кармане куртки покоился газовый баллончик. Сориентировавшись по солнцу, они направились на юго–запад вдоль края оврага.

— Ручей должен нас вывести к какой–нибудь речке, — заметил Борис, — а люди, если они здесь конечно есть, всегда селились по берегам рек и озер.

Они шли вдоль широкой долины между двумя грядами холмов. Под ногами шуршала жесткая, местами пожелтевшая и пожухшая от солнца трава. Высокие стебли полыньи осыпались семенами при малейшем прикосновении. Явно стояло позднее лето или начало осени.

Через минут сорок ходьбы, овраг действительно, вывел их к берегу неширокой речки, и друзья повернули вдоль нее на юг. Долина постепенно сужалась, местами среди глинистой почвы стали попадаться скальные выступы, а в траве скрывались отдельные камни. Очередной раз споткнувшись, Борис наклонился и поднял небольшой темно–серый ноздреватый камень.

— Вулканическая порода, что–то вроде туфа, — он покрутил его в руках, — не песчаник, но сойдет.

Зажав свой посох подмышкой, он достал из–за пояса лопатку и стал шоркать камнем по краю лезвия. Увлекшись этим занятием и, стараясь не споткнуться, он практически не смотрел по сторонам. Поэтому, Константин первый заметил изменение обстановки.

— Борька, стой, — он схватил друга за плечо, — по–моему, там дорога.

Друзья осторожно приблизились. Дорогой это назвать было трудно, скорее просто широкая тропа. Трава была сильно прибита и местами, вытоптана до основания. В пыли видны были следы небольших копыт и катышки овечьего навоза. Трава по сторонам тропы была основательно обгрызена.

— Овцы, — Борис заткнул лопатку обратно за пояс и посохом стал раздвигать полегшие стебли, — но вряд ли дикие — они не разбредались. Точно, смотри… — он ткнул посохом в отпечаток подковы с краю тропы.

— Так, значит люди здесь есть. И вроде как не совсем дикари. Животноводство у них есть, лошадей подковывают, — Константин почесал в затылке, — и стадо он гнали к реке. На водопой что ли?

— Похоже, что там брод, — Борис показал посохом вдоль тропы, — я думаю нам тоже туда.

Друзья свернули к реке. Тропа спустилась к песчаной отмели где речка разлилась мелким плесом. На противоположном, крутом берегу тропа продолжалась, поднимаясь вдоль узкой промоины между глинистыми увалами. Разувшись и закатав штаны выше колен, они перешли речку и, поднявшись по склону, увидели дорогу. Ничего похожего на автостраду — ни бетона, ни асфальта не было и в помине. Просто полоса рыжевато–серой глины, метров тридцать шириной, утоптанная множеством ног и копыт и покрытая толстым слоем дорожной пыли в которой были видны в изобилии овечьи катышки, конские яблоки и коровьи лепешки. Тропа, вдоль которой они следовали, вливалась в эту дорогу. Друзья отряхнули ноги и, обувшись, вступили в пыль, в которой во множестве были видны отпечатки всевозможных копыт и человеческих ног.

— Повозки тут тоже есть, — Константин показал на глубокую колею в глине, — но автомобилей точно нет.

— Ну что же, посмотрим куда ведет эта дорога. И давай быстрее пойдем. Может найдем там что–либо поесть, а то у меня уже кишка кишке бьет дубинкой по башке.

— Думаешь у меня в животе не бурчит?

Дорога шла вдоль берега реки и была пустынна по раннему часу. Долина постепенно сужалась и поросшие лесом холмы приблизились. Следов человеческого жилья пока не наблюдалось, только небольшие купы деревьев виднелись то тут, то там. Солнце поднималось и начало припекать. Борис стащил с себя свитер.

— Жарковато становится, — пожаловался он. Заведя руку за спину, он достал из своего рюкзака пластиковую бутылку, сделал один глоток и завинтил крышку, — вода пока есть, но вообще–то надо экономить, мало–ли что.

— Река же рядом, — Константин показал рукой, — наберем если что.

— А черт его знает, может там зараза какая. Дезинфицирующих таблеток у нас нет и вскипятить воду не в чем. Понос ни тебе ни мне не нужен, а тем более холера какая–нибудь.

Дорога, тем временем, вошла в небольшую рощицу.

— Смотри, вот это уже лучше, — Борис протянул руку, — колодец.

Шагах в десяти от дороги возвышалось на метр с небольшим каменное кольцо, сложенное из неотесанных булыжников. Рядом с ним находилось узкое и длинное каменное корыто, выдолбленное из того же туфа. Друзья приблизились и заглянули в колодец. Вода в нем стояла неглубоко, не более четырех–пяти метров, но ни ворота, ни веревки с ведром не было видно и в помине. Только на дне желоба блестела небольшая лужица.

— Видать ведро с веревкой они с собой носят, — Борис показал на желоб, — скотину поить.

— Да–а–а…. Близок локоть, да не укусишь, — разочарованно протянул Костя.

— Кстати об укусить, — Борис отошел от колодца на пару шагов, подпрыгнул и, наклонив ветку, сорвал несколько мелких, немного побольше вишни, диких яблок, раскусил одно и сморщился, — Кислятина, зато натуральная. Никаких тебе пестицидов, держи, — он протянул пару яблочек другу.

Съев, наверное, по дюжине дичков на нос они как–то заглушили чувство голода и уже было собрались продолжить путь, когда их внимание привлек посторонний звук.

— Кто–то едет, — Костя прислушался, — точно, копыта… И сбруя бренчит. Медленно едет, шагом.

Друзья отошли и стали за деревьями так, чтобы их не сразу было бы видно с дороги. Константин, на всякий случай, нащупал в кармане газовый баллончик, а Борис положил руку на черенок лопатки.

Из–за деревьев показался всадник и немедленно свернул к колодцу.

— Слушай, что за зверь такой? — еле слышно спросил Костя, — морда вроде лошадиная, низковат только — как пони, но уши больно длинные. И хвост какой–то странный.

— Мул это. Ты что, не видал их никогда, — также шепотом ответил Борис, — ты лучше на мужика смотри.

— Не–а, не видал. А мужик что — монах наверное. Католический. Вон — плешь выбритая.

Человек верхом на муле был, действительно, одет в запыленную коричневую рясу с откинутым капюшоном. На ногах у него были покрытые пылью веревочные сандалии на деревянной подошве. В стриженных под горшок черных волосах, пробивалась седина. Начавшая зарастать тонзура, подтверждала слова Константина. На обветренном, загорелом лице выделялись кустистые брови. На вид ему можно было дать лет 45–50.

— Видимо христианство тут также есть, — тихо сказал Борис, — надо бы с ним поговорить.

Тем временем, всадник спешился, отцепил от поклажи, громоздившейся позади седла, кожаное ведро, размотал веревку, заменявшую ему пояс, привязал ее к ведру и наклонился над колодцем. Первое ведро с водой он вылил в желоб, куда немедленно сунул свою морду мул. Затем он достал еще одно ведро воды и прильнул к его краю губами. Пил он жадно и не заметил друзей, которые вышли из–за дерева и приблизились к колодцу.

— Доброе утро, падре, — поздоровался по–французски Константин.

От неожиданности монах выронил ведро и, схватившись за висевшее на груди распятие, что–то забормотал на латыни. Секунд через пятнадцать, разглядев, что подошедшие путники не держат в руках оружия и, вроде как, не собираются покушаться на его жизнь, он успокоился и перекрестил обоих распятием. Затем, взглянув на посохи в руках молодых людей, он разразился длинной фразой, из которой Борис практически ничего не понял. Константин однако не растерялся и начал, хоть и запинаясь, что–то монаху объяснять. Тот кивал и задавал новые вопросы.

— Слушай, на каком это вы, — тихо спросил Борис, дождавшись паузы, — а то я только пару слов разобрал. Вроде на французский и похоже, но не совсем. И латинские слова вроде проскакивают.

— Это осситан — провансальский диалект. На юге Франции на нем многие говорят, а мы здесь уже три года отдыхаем, вот и я нахватался, — пояснил Костя, — он предположил, что мы паломники и идем поклонится мощам святого Сиприена. Я сказал, что да, мы идем именно туда и, что мы издалека, поэтому ты мол совсем языка не знаешь, а я знаю, но плохо. Он спросил откуда мы, а я сначала хотел сказать, что из России, а потом вспомнил, что там католиков не любят и сказал, что из Литвы. Он еще спросил в каких еще святых местах мы были, так я сказал, что ты мол был в святой земле, а потом мы вместе поклонялись ченстоховской богоматери, а потом мощам святого Морица. Это в Магдебурге, я случайно вспомнил, мы с Динкой в свадебное путешествие по Австрии и Германии ездили, так нас на экскурсию возили в это место. Он впечатлился, но не очень верит — говорит, что одеты мы больно странно и еще, что мы недостаточно поизносились для такого путешествия. Так я ему на твои джинсы потертые показал. Это его немного успокоило, а также то, что имена у нас христианские.

— Получается, что географически мы примерно в том же месте где и были, — Борис почесал голову, — давай расспроси его еще. У тебя вроде неплохо получается. Надо же понять куда мы попали.

Пока друзья объяснялись, монах одел мулу на шею торбу с отрубями и достал из седельной сумки несколько слегка зачерствевших лепешек и приличный кусок козьего сыра. Борис набрал в ведро свежей воды, и путники уселись на траву. Едва Борис вытянул ноги, как монах, выпучив от удивления глаза, начал тыкать пальцем в рифлёную подошву кроссовок и что–то спрашивать. Оказалось, что он интересуется из шкуры какого зверя сделаны эти подошвы. Он мол видел и слоновую кожу, но даже она не такая толстая. Константин, не растерявшись, начал впаривать ему басню про морского зверя — моржа, который водится далеко на севере и спит на льду, а потому ему нужна такая толстая шкура, чтобы не замерзнуть. Тот только восхищенно ахал и качал головой.

Монах оказался очень общительным и совсем не жадным. Друзья перекусили хлебом с сыром, запивая его колодезной водой и за это время узнали, что его зовут брат Антонин, что он второй помощник келаря бенедиктинского аббатства святого Сиприена и возвращается он из Авиньона, куда его посылал настоятель с письмом к епископу. На вопрос, почему дорога такая пустая, инок ответил, что сегодня воскресенье и все добрые католики сейчас в храме слушают мессу. Он тоже должен был вернуться еще вчера, но его мул расковался и, вообще упрямая скотина идет только с такой скоростью, с какой сама хочет. А в аббатстве у них более семидесяти братьев и еще две дюжины послушников и хорошо, что последние три дня он был в дороге, так как путешествующим пост соблюдать не обязательно, а настоятель с этим очень строг и кроме хлеба и воды по пятницам братьям ничего не позволяется. Еще они узнали, что Антонину сорок один год и всю жизнь он провел в монастыре. Сначала, конечно, в приюте при монастыре, поскольку мать его умерла при родах. А отца он своего не знает и знать не желает, поскольку это был один из богопротивных английских солдат, который снасильничал честную девушку в самом конце войны. И вообще жизнь в последние годы лучше стала, а то, после искоренения альбигойской ереси и начавшейся вскоре войны, Лангедок совсем запустел. Но сейчас крестьяне стали возвращаться. Разводят коз и овец, закладывают виноградники. С тех пор как парламент Тулузы получил право назначать баронов и, соответственно снимать тех из них, кто не наводит порядок в своих землях, разбойников в основном повывели, хотя из Баскии иногда еще набегают довольно большие шайки, да пираты тунисского бея шалят вдоль побережья.

— Слушай Костя, — Борис, выслушав перевод последней сентенции монаха, был серьезно обеспокоен, — он действительно сказал про «альбигойскую ересь»? Но это же было в 12–м веке, или начале 13–го, насколько я помню. Неужто нас в прошлое занесло. Надо срочно выяснить какой сейчас год.

— Сейчас попробую, — Константин дождался пока монах на секунду замолчал, чтобы перевести дух и влез с вопросом, — Падре, а кто же у вас здесь правит? Нежели парламент, как в языческом Риме?

— Что ты, что ты, — замахал руками монах, — как можно сравнивать христианнейшую Францию с погаными язычниками. Наш король Шарль VIII Валуа был помазан на царство по всем правилам в Реймсском соборе пять лет назад. А до него правил больше двадцати лет его отец Луи XI. Правда король еще очень молод и пока ему не исполнится 21 год регентом при нем его сестра, Анна Французская с мужем. А парламент подчиняется графу Тулузы и решает в основном земельные и налоговые вопросы. В Париже тоже парламент есть, и он подчиняется королю.

— Прошу прощения, падре, — Николаев извиняюще развел руками, — до наших мест эти новости не доходят, да и вообще, мы уже почти год как путешествуем по святым местам, так что даже счет времени потеряли. Не подскажете какой день нынче?

— Странные вы паломники, — монах преисполнился подозрительности, — как же молитвы–то святым возносите, не зная дней праздничных. Грех это. А день нынче воскресный, августа последний день и год от рождества спасителя нашего тысяча четыреста восемьдесят восьмой.

Борис, который понял числительные без перевода, только присвистнул.

Тем временем, монах собрал остатки еды, заново перепоясался и явно вознамерился продолжать свой путь. Пока он подтягивал упряжь своего мула друзья тихонько обсуждали полученную информацию.

— Да–а–а Костя, попали мы с тобой в средневековье, — Борис был явно шокирован, — ни фига себе. Вот уж не ожидал.

— Война фигня — маневры главное. Придумаем что–нибудь, обмозговать только это дело надо. Как бы нам сейчас еды раздобыть, да и отдохнуть где–то надо. А то загнемся. Давай с ним сейчас до города дойдем, а там и решать будем.

— Принимается, давай договорись с ним.

Бенедиктинец не возражал против попутчиков. Видно путешествие в одиночку не радовало его общительную натуру. Через несколько минут он вывел мула на дорогу и влез в седло. Молодые люди пристроились по сторонам и чуть сзади.

Глава 5

(Сент–Сиприен, 31 августа 1488 г.)

Мул двигался неспешным шагом, не обращая внимания на понукания монаха. Друзья шли молча, краем уха слушая разглагольствования брата Антонина. Константин тосковал об оставшейся в будущем семье и прикидывал, сумеет ли жена справиться без него с бизнесом. Борис чесал в затылке, пытаясь вспомнить все что он когда–либо читал о средневековой Европе.

— Слушай Костя, получается, что война, про которую он говорил — это столетняя война. Она как раз где–то в середине пятнадцатого века закончилась.

— Это что, та в которой Жанна Д'Арк геройствовала?

— Она самая. Надо бы Антошу спросить знает ли он про нее. Не мешало бы выяснить насколько этот мир от нашего отличается.

Константин прервал инока, который пересказывал, неизвестно кому, какие–то подробности из жизни святого Сиприена, и начал задавать вопросы. Монах охотно поведал, что война действительно продолжалась больше ста лет, и что Орлеанская Дева действительно способствовала перелому в ней и была сожжена на костре пособниками англичан по обвинению в колдовстве. А также то, что его святейшество позднее отменил приговор в колдовстве и полностью оправдал ее.

Тем временем, вдоль дороги появились кое какие поля, с которых уже собрали урожай, огороженные камнями пастбища с козами, овцами и редкими коровами. Между ними виднелись крестьянские домишки с тростниковыми крышами. Впереди показалась церковная колокольня. Бенедиктинец показал на нее рукой и объявил, что они уже почти пришли и как раз успеют к обедне.

Сент–Сиприен оказался совсем непохож на город. Так — не очень большое село. Меньше сотни не слишком презентабельных домишек за глинобитными заборами беспорядочно сгрудились вокруг немощёной площади на которой стояло единственное здание из тесанного камня — церковь. Чуть дальше, за окраиной, однако виднелось каменная стена высотой метров восемь, за которой была видна еще одна колокольня. Это и было аббатство ордена бенедиктинцев. Мул, почуяв родную конюшню, сам повернул к воротам и ускорил ход. Друзья последовали за ним.

Подъехав к тяжелым деревянным воротам, крест–накрест окованным железными полосами, брат Антонин стукнул, потемневшим от времени бронзовым кольцом. В воротах открылось маленькое окошко, в котором показалось лицо еще одного монаха. Увидев собрата, он молча кивнул и окошко закрылось. Минуты через две заскрипели плохо смазанные петли и одна створка ворот слегка приоткрылась, пропуская путников. Пройдя ворота, они оказались под каменной аркой. По обеим концам ее, на ржавых цепях висели железные решетки, а в потолке арки были оставлены отверстия с равномерным шагом. Из ниши у ворот выступил монах–привратник и заговорил с братом Антонином.

— Это, наверное, чтобы смолу горячую лить или кипяток, если враги прорвутся через ворота, — Борис кивнул в сторону отверстий, — серьезное оборонительное сооружение по нынешним временам. Кстати, Костя ты с курением воздержись пока. Табака в Европе еще не знают, испугаться могут.

Тем временем монахи закончили свой разговор и Антонин, махнув друзьям следовать за ним, провел их во двор аббатства. Прямо перед ними возвышался собор, раза в два больше деревенского. Справа за галереей просматривались многочисленные двери монастырских клойстеров. Однако Антонин показал им на узкое одноэтажное здание слева от собора и пояснил, что им туда. Это мол странноприимный дом, сиречь общежитие для паломников и там они могут заночевать всего за один денье[8] с носа. А еще за обол[9] они могут получить по миске каши или супа утром и вечером.

— Блин, Костя, — Борис озадаченно повернулся к другу, — у нас же денег местных нет. Что делать будем? Эти денье — они как, медные или серебряные?

— Да, — Константин почесал в затылке, — боюсь, что ни Визу, ни Мастер Чардж они не примут. Мелочь наличная у меня кое–какая есть. И российская и в евриках. Может сойдет?

— Мелочь у меня тоже есть, — Борис расстегнул молнию на маленьком часовом карманчике у пояса и выудил оттуда несколько монет. Глянул на них и быстро сунул обратно, — Боюсь не пойдет. На них же год явно выштампован.

Константин повернулся к монаху и принялся объяснять, что они за время паломничества поиздержались и нельзя ли как–то обойти этот момент с деньгами. Может быть можно отработать плату за постой. Монах в ответ разразился целой проповедью и раздраженно ткнул пальцем сначала в сторону Бориса, а затем указал на Костину правую руку.

— Его опять подозрения одолели, — Костя перевел другу, — мол какие–то мы неправильные паломники. Он мол с нами в пути хлебом поделился, так как Христос делиться завещал, а мы не то, что пожертвование в храм не хотим сделать как все нормальные католики, но даже за ночлег и еду мылимся не заплатить. И не такие мы мол бедные, если ты на шее сарацинский амулет носишь, в котором серебра не меньше чем на пять ливров[10]. И мое кольцо обручальное помянул — золота мол там на два–три экю[11]. Он бы, мол, еще понял бы, если бы это у тебя было распятие. Еще и про одежду с обувью упомянул, что очень даже не дешевая. А я, кстати и не заметил, что у тебя там что–то на шее.

— Это он мою хамсу[12] разглядел, — Борис потянул витую серебряную цепочку из ворота рубахи, — действительно, если другого выхода нет, то можно ее продать, хоть и жалко — это Надин прощальный подарок. Как бы только сделать, чтобы нас не очень надрали. Ты ему скажи, что нас обокрали, а потому с наличностью туго.

Константин повернулся обратно к монаху и помогая себе жестами стал объяснять, что у них был полный кошель серебра, но на рынке в Тулузе, куда они зашли купить провизию, у них этот кошелек украли и потому у них ни монет, ни хлеба. Но если уважаемый Антонин подскажет, кто может дать хорошую цену за приносящий удачу амулет из святой земли, то они с радостью пожертвуют монастырю пару ливров. Сменив гнев на милость, Антонин поведал друзьям, что здесь в округе монастыря никто у них такую вещь не купит. Поселок бедный и жители сами серебра не имеют. Разве, что у содержателя таверны пара ливров найдется. Даже за крестины или отпевание расплачиваются сырами, вяленой рыбой или, в лучшем случае, вином. Ближайшая ювелирная лавка находится в Перпиньяне — полдня пути верхом, но хорошую цену там тоже не дадут, потому как владелец лавки Хьго — отменный пройдоха и может вообще обмануть. Вызовет стражу и заявит, что это вы у него украли. А за хорошей ценой надо ехать либо в Каркасон, либо в Марсель, но туда хорошо если за неделю доберешься. Кроме этого продать или заложить серебряные, или золотые вещи можно у портовых менял в Канэ или у ломбардцев, но эти только на вес серебра возьмут. И вообще, с тех пор, как прадед нынешнего короля изгнал евреев из Франции, ювелиров стало совсем мало и хорошие украшения только из Италии или Андалузии привозят. Ничего больше он посоветовать не может, но может быть брат келарь подскажет что–либо путное.

Келарь оказался коротконогим толстяком с лиловым носом — явным поклонником Бахуса. Он долго разглядывал серебряную, украшенную цветной эмалью хамсу, удивленно цыкал и качал головой, но посоветовать ничего нового не смог. Однако, его лично заинтересовала цепочка. Он повосхищался витым плетением и потом предложил за цепочку десять су. Борис уже хотел было согласиться, но тут инициативу перехватил Константин.

— Ты что, сдурел, — он схватил друга за руку, — цепочка весит столько же, сколько и твоя хамса. Он нас за лохов имеет.

В результате получасовой торговли, цепочка перекочевала к келарю, а друзья разбогатели на два ливра и шесть су.

— Ну ты здоров торговаться, — Борис спрятал хамсу без цепочки в часовой карманчик, — прямо как цыган на ярмарке.

— А ты на его довольную рожу посмотри, мы еще продешевили. Он ее небось вдвое дороже продаст. Или подарит нужному человеку, чтобы получить что–либо подороже денег. Ничего, я кроме денег с него еще немного жратвы слупил. Хоть перекусим до ужина.

Действительно, келарь провел друзей в монастырскую кладовую, где выдал им небольшую буханку подового хлеба, маленькую, размером с апельсин, головку сыра, пару луковок и две пригоршни не слишком чистого изюма. Затем, отойдя к противоположной стене, нацедил из бочки вина в деревянную, полулитровую на вид, кружку и в один глоток высосал половину. Устыдившись, видимо, пить в одиночку, он поставил кружку на бочку, выудил откуда–то еще две такие же кружки, наполнил их и протянул приятелям. После этого, оценив собственную щедрость он пополнил свою кружку и удовлетворенно сунул в нее нос. Вино оказалось молодым и кисловатым, но на практически пустой желудок слегка ударило в голову. Келарь, тем временем, опять наполнил свою кружку и казалось потерял весь интерес к «паломникам». Друзья вышли из кладовки и сев ступеньку лестницы, ведущей на стену, стали закусывать хлебом, луком и сыром. Изюм решили сохранить на всякий случай и Константин ссыпал его во внутренний карман куртки. Борис открыл нож в своем мултитуле и, нарезав хлеб и сыр на ломти, разложил их на чистом носовом платке поверх снятой с плеч сумки. Костя тем временем очистил луковицы.

— Что делать–то будем, Борь, — Костя сунул в рот кусок сыра и зажевал его горбушкой хлеба, — а сыр–то островат. Пить будем потом как кони.

— Что делать, что делать. Я тебе что — Чернышевский, — Борис последовал примеру друга и закусил луковицей, — зато лук не острый. Сейчас вот поедим, а потом надо бы приличным оружием обзавестись. Мы все–таки в средневековье попали. Тут тебе полиции нет. Если сами себя не защитим, пропадем ни за грош. Узнаем где тут кузница, может купим какую–нибудь рогатину. Не знаю как ты, но я ни с мечом, ни со шпагой обращаться не умею. Что бокс, что айкидо только на короткой дистанции работают. Разве, что с шестом малость могу.

— Я тоже не реконструктор какой–либо, — Константин сунул в рот очередной ломоть хлеба, — о–о–у–ш–е о–о–ш–о а–п–е–е–в–и–е–ш–о.

— Ты прожуй сначала, — засмеялся Борис, — ничего не понятно.

— Я сказал, что оружие — это хорошо, а в перспективе что? — прожевав, Костя обвел рукой окрестности, — не собираешься же ты здесь до конца жизни прозябать.

— Нет, — Борис покачал головой, — мы здесь никто и звать нас никак. Здесь, как и в 21–м веке для того чтобы как–то преуспеть нужно как минимум одно из трех: деньги, титул и связи. И, для большей вероятности успеха, желательно иметь два компонента. А у нас, к сожалению, ни одного.

— Слушай, ты в пессимизм–то не впадай, — Константин закинул в рот последний ломтик сыра, — А как же наше послезнание? Мы с тобой образованные люди, достаточно головастые, да и здоровьем не обиженные. Вполне можем пробиться.

— И что мы с этим послезнанием делать будем. Ты что, предсказателем заделаться хочешь? А ты историю Западной Европы 15–го века хорошо знаешь? Я так не очень, в общих чертах только. К тому же, мы еще не выяснили как этот мир отличается от нашего. Может здесь каких–то исторических персонажей нет вообще. Но вот что я точно из истории знаю — это то, что пятнадцатый и шестнадцатый века — самый разгул Инквизиции. Ты чагой–то напророчествуешь, а тебя на костер. И с образованием тоже самое. Вон Джордано Бруно сожгли–таки, вернее еще сожгут лет через сто. Так, что с нашими знаниями осторожно надо быть. А насчет здоровья — идти в дружину к какому–то барону или графу и пробиваться снизу, мне как–то не улыбается. Пушечным мясом быть неохота.

— Слушай, давай тогда в Россию пробираться. Ее историю мы малость получше знаем и инквизиции там не было.

— Ты думаешь? А ну скажи мне на вскидку кто там сейчас правит и что там происходит.

— Вроде бы Иван Грозный где–то в это время начинал власть прибирать.

— Не–а…. Я и сам не помню точно, но Иван Грозный — это вторая половина шестнадцатого века. Он еще и не родился. А сейчас там его дед, тоже Иван Васильевич, но не четвертый, а третий. Хотя его тоже Грозным звали. Он такое творил, что степняки им детей пугали. И в это время он то ли с Новгородом воевал, то ли с Литвой. А насчет инквизиции, так православная церковь до Никонианского раскола и без нее неплохо справлялась. Еретиков и жгли, и топили только так. Еще когда я в Хайфе в порту работал, там крановщиком мужик один русский был из сектантов–субботников. У них в Израиле своя община есть. Вот уж кто православную церковь ненавидит. Я сначала не понял в чем дело, а потом прочитал про них. Они христиане, но больше придерживаются Ветхого завета. Не поклоняются иконам. Соблюдают субботу — отсюда и название. Их раньше еще «жидовствующими» называли и с пятнадцатого века их православная церковь жуть как преследовала. И в Греции, и в Болгарии, и на Руси. Как раз в начале шестнадцатого века в Московском княжестве больше пятисот человек сожгли в срубах. А еще я читал, что и в двадцатом веке староверы чуть не в каждом селе пальные избы имели.

— А это что еще такое. Никогда не слышал.

— Умные книжки читать надо. Это избушка такая, маленькая, из жердей на скорую руку сделанная и смолой обмазанная. Если ты, что–то не то сказал — решат, что ты еретик, свяжут, в избушку закинут и подожгут. А потом новую на этом же месте поставят. Так что, Костя, давай спешить не будем. Осмотримся сперва.

Закончив с едой, друзья пошли осматривать монастырь. Большинство встречных явно пялилось на необычно одетых людей, но не было предрасположено к беседам. Наконец они нашли Антонина на конюшне, где тот чистил своего мула после путешествия. Можно сказать, что монах обрадовался своим попутчикам и охотно стал отвечать на их вопросы. Друзья узнали, что монастырю больше двухсот лет и что стена вокруг него не просто так. Мавры неоднократно вторгались в Лангедок и несколько раз осаждали монастырь. А соседний городок Элне, в котором раньше был собор и епископский дворец, до сих пор разрушен. Но разрушили его не мавры, а войска тулузского герцога Раймонда и короля Луи XI за то, что жители городка взбунтовались и присягнули королю Арагона. А в городке рядом живет чуть более двухсот человек и промышляют в основном рыбалкой в лимане и в море, а также разводят коз да овец. Кузницы в монастыре нет и если надо что–либо сделать, зовут кузнеца из городка. Но оружие он не кует — не умеет. Разве, что нож может выковать. Но сегодня воскресенье и в кузнице никого нет. А за оружием опять же в Перпиньян надо идти. И библиотеки в монастыре тоже нет. Половина монахов неграмотна. Сам Антонин читать умеет, а вот писать не обучен. Имя свое написать может, а на большее не претендует. На все–про–все в обители есть три–четыре евангелия и десяток молитвенников, так как книги очень дороги. На одно евангелие нужно шкуры с трех волов. Это в Тулузе и в Авиньоне при больших монастырях есть скриптории, где монахи переписывают священные книги. А здесь большинство монахов просто заучивают молитвы на память. Нет, никто исторических записей не ведет. Записывают только детей при крещении и умерших.

Когда они вышли из конюшни Борис потянул друга к бревну возле коновязи. По–видимому, бревно это служило приступкой для посадки на коней. Кора сверху была ободрана и ствол носил глубокие царапины от шпор. В текущий момент коновязь была пуста и никого поблизости не было. Напротив коновязи, шагах в двадцати был виден сруб монастырского колодца. Колодец был оборудован воротом с толстой веревкой, однако ведра на конце веревки не было, один только железный крюк, тронутый ржавчиной.

— Знаешь что, — Борис уселся на бревно и потянул Костю за собой, — ты вот Антонину лапши на уши повесил, а он мужик болтливый. Надо бы нам с тобой легенду проработать — кто мы и откуда. А то начнут нас расспрашивать, а мы вразнобой плести чего–то будем. Так и спалиться недолго.

— Так ты у нас вроде как за немца пойдешь, — усмехнулся Константин.

— Какого еще немца? Ты же вроде ему сказал, что мы из Литвы, причем тут Германия?

— А я разве сказал германца? — Николаев расплылся в улыбке, — Немцами на Руси называли всех иностранцев, кто русский язык не знал. От слова немой, будь он хоть англичанин, хоть голландец или француз. А ты местный диалект не сечешь — значит немец.

— Уел думаешь, — ухмыльнулся Борис, — не все так просто. Я уже понемногу понимать начал. Еще пару дней и говорить смогу. У них в языке полно латинизмов. А у меня в экипаже, на флоте трое сефардов было из Марокко. Они между собой на ладино разговаривали. А командир должен знать, о чем его подчиненные за его спиной говорят. Я же старший на катере был после каплея. Пришлось освоить. Не так сложно, между прочим.

— Ладино, хм–м…. Не слышал никогда, — Константин наморщил лоб, — хотя погоди, ладино — латино… Латынь что ли?

— Правильно мыслишь, ноги оттуда растут, хотя это скорее похоже на старо–испанский с включениями иврита и арабского.

— Тю, так ты у нас король. Тут же рядом Испания и даже в 21–м веке в этих краях многие на Каталане говорят, сиречь каталонский диалект старо–испанского, а уж сейчас — тем более.

— Ага, король с голой задницей, — отмахнулся Борис, — ладино ближе к кастильскому диалекту. Впрочем, давай–ка вернемся к нашим баранам. Надо обговорить откуда мы родом, чем занимаемся, чего вдруг паломничать пошли. Согласуем все, чтобы от зубов отскакивало. Ты вот про Литву сказал, а я там никогда и не был. В Риге и в Таллине я был, они же на Балтике стоят. Мы туда пару раз заходили. Еще на Рижском взморье мы с Надей как–то отдыхали — в Юрмале, а вот в Вильнюсе как–то ни разу побывать не пришлось.

— Ну я там был, да и с историей Литвы немного знаком, — Константин почесал в затылке, вспоминая, — Как раз в это время Литва занимала также всю Белоруссию и почти всю Украину вместе с Киевом и до Черного моря. Дед мой с отцовской стороны со Смоленщины родом. Так она тоже под Литвой была. Ты вот про польские заявки «от можа и до можа» слыхал?

— Конечно слышал, так это же про польско–литовскую унию, а до нее еще лет семьдесят–восемьдесят.

— А здесь ты не прав. Это ты про Речь Посполитую говоришь. Ты роман «Крестоносцы» вспомни. Там же литовский князь Ягайло женился на польской королевне Ядвиге.

— Помню, как там автора–то… — Борис почесал в затылке, — А вот — Генрих Сенкевич. По нему еще фильм старый есть, черно–белый.

— Точно, и было это в тысячу триста затертом году.

— Ну хорошо, предположим. Что это нам дает?

— А дает это нам то, что там — в Великом Княжестве Литовском, в основном все по–русски разговаривали. Так, что на языке мы уже не проколемся. И то, что я Антонину сказал, что мы в Ченстохов ходили, тоже. Это все под одним князем. Если что, так я и по–польски могу немного говорить.

— Ладно, теперь давай про нас с тобой — кто мы такие и чего сюда поперлись.

— Как кто — паломники. Святым поклоняемся, от благочестия.

— Слушай Костя, — Борис рассмеялся, — благочестивый ты мой. Ты хоть одну молитву наизусть знаешь?

— Ну… «Отче наш», наверное, смогу прочесть. Как там — отче наш, иже еси на небеси, да святится имя твое, да придет царствие твое…

— Даешь курилка, а я и этого не знаю. Вот только ты забыл, что католики на латыни молятся. А тут я ничего, кроме «Патер нострис» сказать не могу. И сомневаюсь, что ты сможешь.

— Нд–а–а, тут ты прав. Что же делать–то?

— Я уже говорил, что с этим вопросом — к Чернышевскому. Но насколько я знаю, люди не только от благочестия паломничали, но и для искупления грехов. Давай подумаем где мы с тобой нагрешить могли. А также чем мы по жизни занимаемся.

— Согласен, только давай со второго начнем, а уже оттуда будем грехи выводить. Какой у нас выбор? В смысле профессии.

— Выбор, кстати, не такой уж и большой, — Борис снова поскреб в затылке, Давай сразу откинем то, что нам никак не подходит. Аристократия и духовенство — сразу два сословия не для нас. На крестьян мы не слишком похожи — да и не ходят они паломничать — их барин–феодал не пустит. Рабочего класса как такового тут еще нет. Даже мануфактуры только лет через триста появятся. Что остается — воины, купцы или скоморохи какие–нибудь. Ах да, еще врачи или алхимики всякие. Насчет воинов — тоже не слишком подходит. Современного оружия мы не знаем, сражаться им не умеем, на конях не ездим. Или ты можешь верхом?

— Ну… Усидеть, наверное, смогу, — Константин поскреб шею, — но целый день в седле — сомневаюсь. А если еще верхом сражаться — нет уж, увольте.

— Значит откидываем. В алхимики я думаю тоже не след соваться. Или золото заставят из свинца делать или на костре сожгут. Хотя химию припомнить не помешает в принципе. В будущем может пригодиться. Что остается — купец, врач или скоморох.

— Насколько я помню, скоморохов тоже преследовали, не так ли?

— Православная церковь их гоняла, а католическая вроде бы нет. Но это нам по другим параметрам не очень подходит. Ты жонглировать умеешь? А по канату ходить?

— Не, не умею. Я, если ты помнишь, еще в училище гимнастику терпеть не мог. Единственное, что я могу — это на гитаре сыграть, ну и спеть чего–то.

— У меня та же история, я еще на фоно немного могу. Мама меня в детстве к учителю музыки до шестого класса таскала как, наверное, каждого второго еврейского ребенка в Одессе. Вот только фортепиано еще тут не изобрели.

— Значит скоморохи тоже исключаются. А с врачами — ты что это, серьезно?

— Конечно мы с тобой не врачи. Но мама у меня врачом была и очень хотела, чтобы я им тоже стал. Она меня в детстве с собой в поликлинику брала. Книги мне про врачей подкладывала. Типа трилогии Германа «Я отвечаю за все»… Да и медицинская энциклопедия у нас дома стояла. Я больше картинки в ней рассматривал. Ну ты сам понимаешь, что подросток там ищет. Ну а потом, на флоте какую–никакую медицинскую подготовку дают. Так, что повязку наложить, рану обработать, из шока вывести могу. Даже роды принять. Тем не менее, по нынешним временам — это высший пилотаж. Они же пока ничего, кроме как клизму поставить или кровь пустить, не умеют. Ну травы еще может какие–то знают.

— Ох, что–то мне не по душе медицина, — Костя скривил кислую рожу.

— Понимаю, — улыбнулся Борис, — тебе, с твоими способностями торговаться, прямая дорога в купцы. Но я‑то так не умею.

— Слушай, — вдруг просиял Константин, — а давай–ка я буду купцом, а ты моим шкипером. Навигацию ты знаешь, людьми командовать умеешь. Пускай у нас какой–нибудь парусник будет. И давай он у нас разобьется, и вся команда кроме нас погибла. Вот тебе и причина для паломничества. И грехов особых не надо.

— Костя — ты гений. Великолепная идея. Так сказать, в благодарность за чудесное спасение. Надо только уточнить, что за корабль, откуда и куда шли, что везли. Да, кстати, и жить мы должны где–то на берегу. Вот только где?

— Ну какой корабль — это ты лучше меня знаешь. Везли мы, скажем, пеньку и меха из Новгорода по Волхову и на Балтику, например, в Люблин. А живем мы, ну скажем, в Клайпеде. То есть сейчас это Мемель.

— Заметано. А корабль у нас пусть будет, то есть был, когг одномачтовый, тонн так на сто шестьдесят — двести, с прямым парусом. Если я не ошибаюсь, сейчас в Европе в основном с прямыми парусами и ходят. Хотя нет, латинские паруса они косые, но на Балтике их не знали.

Около часа они отрабатывали легенду, вспоминали святые места в Европе и уточняли детали. А еще через пару часов друзьям пришлось отстоять вечернюю мессу в соборе монастыря вместе с монахами и полудюжиной других паломников. Служба шла на латыни и им оставалось только шевелить губами изображая молитву. На выходе все паломники бросали монетки в огромную медную кружку, прикованную к стене цепью толщиной в палец. Пришлось и Константину опустить монету в один су в эту кружку.

После этого, уплатив три денье за ночлег и ужин с завтраком, друзья получили по глиняной миске ячменной каши и тут оказалось, что ложками их никто обеспечивать не собирается. Все остальные паломники повытаскивали свои собственные ложки из–за пазухи или из котомок, и принялись за еду. Попытка выпросить ложки у монастырского повара не увенчалась успехом. Ложек у того, за исключением большого медного черпака, просто не было. Даже монахи приходили со своим инструментом.

— Ладно, — Борис потащил друга за локоть, — сейчас сообразим. Я тут кое–что видел.

За углом кухни стояла большая деревянная бадья со всякими очистками и объедками, а рядом немаленькая куча пустых раковин самых разных форм и размеров.

— Ну вот, — порывшись в куче, Борис вытащил две крупные раковины от мидий, — сейчас помоем и будет тебе ложка. Вот только ручку найду.

Действительно, через десять минут ложки были готовы. Борис выбрал из кучи хвороста, там же возле кухни пару прямых палочек с палец толщиной, быстро ошкурил их ножом и вставил раковины в расщепленный конец. Затем, достав из внутреннего карманчика сумки пару пластиковых стяжек для кабелей, он закрепил ими конструкцию.

— Готово, — он протянул импровизированную ложку другу, — на долго ее, конечно, не хватит. Завтра надо будет себе деревянные вырезать.

Они съели полу–остывшую кашу и, вернув миски на кухню, позаимствовали у повара деревянное ведро. Достав из колодца воды, умылись и, когда стемнело, устроились на нарах с соломенным тюфяком. Огня в странноприимном доме никто не зажигал. Только в ногах распятия у входа в барак теплились три небольшие свечки.

— Слушай, Костя, — Борис расшнуровал кроссовки и стащил их вместе с носками, — боюсь нам когти отсюда рвать надо. Что–то на нас и монахи и остальные паломники как–то косо смотрят.

— Так одежда и обувь наши для них непривычные, да еще ты их сам смущаешь. Они же в Европе два раза в жизни моются, а ты вдруг перед сном помыться решил, да еще с мылом. А когда зубы чистить начал — вообще туши свет.

— Да, это я не подумал. Привычка с детства перед сном зубы чистить. Ладно, давай спать — утро вечера мудренее.

Сунув свои сумки под голову вместо подушек, друзья растянулись на нарах. Обувь, от греха подальше, поместили между собой и стенкой. В полумраке возились, укладываясь спать паломники. Несмотря на сквозняки, дух в бараке стоял тяжелый. Пахло немытым телом, плохо выделанными кожами, какой–то плесенью. Да и сквозняк приносил не свежий воздух, а запахи близкой конюшни и хлева. Тем не менее, через какое–то время друзья перестали обращать внимание на вонь. Где–то через полчаса люди угомонились, но тут эстафету приняли мыши. Они с писком носились по полу, шуршали соломой, выискивая что–либо съедобное.

— Кошки на вас нет, — раздраженно почесываясь пробормотал Борис. Кроме мышей в бараке водились клопы или какие–то другие кусачие насекомые.

— Кошек в Европе пока мало, — Костя лежал на спине, закинув руки за голову, — это тебе не Египет с Персией. Там их всегда много было. Священные животные, блин. А у нас с Диной тоже кот есть — абиссинский, палевый. Красивый зараза и дети его обожают. И он их тоже любит. Никому себя тискать не позволяет, а им пожалуйста. Димка его за хвост таскает, а он только жмурится и мурлычет.

— Да, в Европе кошек еще и инквизиция тоже жгла, как дьявольское отродье, — Борис повернулся на бок и посмотрел на друга, — тем не менее, Костя, кончай комплексовать. Нельзя нам сейчас расслабляться, пропадем. Как там поется:

«Ты ж одессит Костя, а это значит,

Что не страшны тебе ни горе ни беда…»

Константин улыбнулся и шутливо ткнул Бориса кулаком в плечо. Несмотря на вонь и клопов, друзья вскоре задремали.

Где–то заполночь, чутко спящий Борис проснулся, услышав сопение над ухом. Приоткрыв глаза, он разглядел в полумраке физиономию одного из паломников, глазевших на процедуру их вечернего туалета. По–видимому, соблазнившись блестящими аксессуарами из несессера Гальперина, тот решил прихватизировать содержимое его сумки. Борис проснулся, когда воришка, пытался сообразить, как открывается застегнутая на молнию сумка. Так и не поняв, он достал из–за пояса нож и собрался было разрезать сумку. Борис, не вставая, схватил его за волосы и со всей силы припечатал мордой о топчан. Охотник до чужого добра на пару секунд впал в нирвану. Затем опомнившись, тихонечко заскулил, рванулся, и оставив в руках Бориса клок волос ретировался на четвереньках, капая кровью из носа. Борис, брезгливо отбросив сальную прядь, стал оттирать руку соломой. Больше друзей никто не беспокоил до самого утра.

Глава 6

(Бенедиктинское аббатство Сент–Сиприен, 1 сентября 1488 года)

Поутру паломников разбудил церковный колокол. Кряхтя и почесываясь люди потянулись в церковь — к утренней мессе. Друзьям ничего не оставалось делать как последовать за всеми. После ночного происшествия, вещи в бараке решили не оставлять, поэтому в храм пришли с сумками через плечо, в которые также поместили свое импровизированное оружие. Отстояв службу с изображением благочестия на лицах, они, с чувством исполненного долга, вместе с другими паломниками отправились к монастырской кухне, где получили еще по одной миске каши и по кружке кислого, не добродившего яблочного сидра. Сев на корточки у стены кухни, по примеру других паломников, они начали есть, когда Борис почувствовал, что на него кто–то смотрит. Подняв голову, он натолкнулся на полный злобы взгляд невзрачного мужичка с распухшим носом. Встретившись с Борисом глазами, незадачливый ночной гость уткнулся в свою миску и усердно замахал ложкой. Поев, друзья вернули миски на кухню и отправились к монастырскому колодцу. Почти одновременно с ними к колодцу подошел послушник — худой парнишка лет двенадцати на вид, в серой рубахе из грубого домотканого полотна и коричневых штанах чуть ниже колена, завязанных вокруг голени шнурками. Приволакивая деревянными опорками на босу ногу, он тащил два деревянных же ведра. Поставив одно на землю у колодца, он нацепил второе на крюк и начал раскручивать ворот. Достав ведро с водой, он отцепил его от крюка, поставил на землю и начал проделывать ту же операцию со вторым ведром.

— Антисанитария, гидрид их через ангидрит, — поморщился Борис, — не удивлюсь если они тут все животами маются.

Костя разговорил послушника и тот поведал, что у него задание наносить воду в конюшню, а также напоить скотину в хлеву. Да, животами братия мается довольно часто, но морового поветрия в округе не было уже больше пяти лет. А зовут его Поль и сам он из рыбацкой семьи. Отец со старшим братом три года назад попали в шторм и больше их никто не видел. Они после этого голодали целый год, так как мать со своим ткацким станком не могла их прокормить. Потом сестра ушла с житанами[13], а его мать уговорила пойти в послушники, чтобы с голоду не пухнуть. Жизнь в монастыре ему нравится. Работать, конечно, приходится много, зато кормят два раза в день. А в поселке многие живут впроголодь, так как налоги в королевскую казну и в казну графства плюс церковная десятина съедают три четверти доходов.

— Ну что Борь, рискнем водички набрать? — спросил Константин, когда послушник поволок ведра на конюшню.

— Придется, видимо, — Борис пожал плечами, — Делать нечего, родниковую мы уже выпили. Эх, котелком бы разжиться. Может у кузнеца купить можно будет.

Друзья притащили от поленницы несколько чурбаков и на скорую руку соорудили подставку для ведер у колодца. Когда послушник вернулся с пустыми ведрами, Константин объяснил ему, что ставить ведра надо не на землю, а на чурбаки, тогда грязь не будет попадать в колодец и животами они маяться будут меньше. А лучше вообще привязать одно ведро насовсем и из него переливать в другие. Подросток слушал их открыв рот. Пока Костя ездил ему по ушам гигиеническими речами, Борис вынул из его руки одно из ведер, достал воду из колодца и стал переливать ее в пластиковую бутыль. Полупрозрачная темно–зеленая бутылка ввела послушника в очередной шок. Причем больше всего его поразила завинчивающаяся пробка. Как выяснилось, стеклянные бутылки не были для него новинкой, но такой ровной и легкой, да еще и завинчивающейся, он никогда не видал. Костя показал ему клеймо «Made in China» и объяснил, что сделана сия бутылка на краю света в империи Цин и в здешних местах является большой редкостью.

Расставшись с потрясенным послушником, приятели решили отправиться в деревню, навестить кузницу. По дороге к воротам монастыря они задержались возле монашеских келий. На площадке собралось более двух десятков монахов, среди которых друзья заметили своего знакомого — брата Антонина. Подойдя ближе, они увидели одного из монахов сидящим на деревянном чурбаке в центре группы. Второй монах в подоткнутой рясе скоблил ему тонзуру, жутковато смотрящейся бронзовой бритвой. Вместо намылки использовался кусок бараньего жира. Тем не менее, орудовал монах шустро и умело, так что через пару минут его клиент поднялся с чурбака, протирая свежевыбритую тонзуру подолом своей рясы. Его место тут же занял другой монах. «Парикмахер» провел ладонью по его щетинистому подбородку, что–то буркнул и не спеша стал править свою бритву на куске воловьей кожи.

— Нам тоже не мешало бы побриться, — Константин поскреб свою собственную щетину.

— Но только не у него, — поежился Борис, — Бритвы–то у нас свои есть. Водички бы согреть надо. Вот котелок купим и побреемся.

Подошедший Антонин поведал им, что в монастыре эта регулярная процедура выбривания тонзуры происходит раза два в месяц. Кроме того, брат Поль — большой мастер и был когда–то известным цирюльником в Тулузе. Бороды братьям он тоже бреет и мозоли удаляет. А здесь, в монастыре он замаливает грех, так как перестарался, пуская кровь пациенту, так что тот помер.

Попрощавшись с Антонином, друзья продолжили путь к воротам, но тут их перехватил какой–то монах и велел следовать за собой. Выяснилось, что настоятель монастыря имеет обычай исповедовать всех новоприбывших паломников. Несколько ошалев от изумления, приятели безропотно последовали за монахом. Войдя в собор, они проследовали насквозь в его дальний предел. Указав на каменную скамью рядом с зарешеченным окошечком исповедальни, провожатый буркнул: «Дожидайтесь здесь», после чего развернулся и удалился не оглядываясь.

— Борь, а ты когда–нибудь исповедовался, — Николаев ткнул друга в бок, — мне так ни разу не приходилось. И вообще я не верующий.

— Не–а, не приходилось. Во–первых, меня тоже верующим назвать нельзя, а во–вторых в иудаизме нет вообще обычая исповеди, как в христианстве.

— Как это нет исповеди? А чем же тогда раввины занимаются? Ну кроме молитвы.

— Рабби — это вообще–то в переводе означает учитель. Имеется ввиду — учитель закона. Он может разъяснить, дать совет. Если на душе хреново — можешь прийти к нему, поговорить. Если рабби хороший — он пару слов скажет и как–то душу облегчает. Отец вот у меня тоже неверующий, коммунист был. А после маминых похорон он сидел неделю как каменный, в одну точку глядел. Дядя мой, мамин брат, привел к нам рабби. Тот с отцом часа три говорил, и он как–то ожил. Даже улыбнулся мне. И я сам один раз ходил. Когда мы с Надей разошлись. Вроде по–хорошему расстались, а на душе муторно. Поговорил и легче стало. Так, что умеют они кое–что. Я так понимаю, что и попы, и муллы этим тоже владеют. Конечно, если на догматика не попадешь, а таких в любой религии хватает. Но исповедоваться регулярно, с тем, чтобы тебе грехи отпустили — этого в иудаизме нет. Твои грехи — сам и искупай. Это Иисус придумал — на себя все грехи человечества взвалить.

В этот момент шторка на окошке исповедальне поднялась. Сквозь частую деревянную решетку был виден смутный силуэт человека в сутане.

— Подойди сюда сын мой, — сухой, надтреснутый голос из окошка выдавал человека в летах.

— Давай ты первый иди, — Гальперин подтолкнул Костю, — тебе все–таки объясниться с ним легче будет. И смотри не проколись. Держись нашей легенды. И обаяние свое включай.

— Ладно, не учи ученого, — Константин поднялся и направился к окошку.

Окошко исповедальни пришлось Николаеву на уровне груди и ему пришлось опуститься на колени на узенькую, обитую войлоком, скамеечку перед окошком. Теперь он находился лицом к лицу со священником, хотя лицо в деталях как раз разглядеть было невозможно. Лишь общие черты проглядывались сквозь частую решетку. Напряженное молчание повисло в воздухе. Священник молчал, перебирая четки и ожидая ритуальной фразы начала исповеди, а Костя молчал, так как не имел абсолютно никакого понятия что говорить. Минуты через полторы священник не выдержал.

— Что же ты молчишь сын мой? Покайся в грехах своих перед лицом спасителя нашего Иисуса Христа и пречистой девы Марии.

— Прошу прощения, монсеньор, — Костя был явно озадачен, Незнание формулы выбило его из колеи, — Не знаю я, что сказать. Грехов вроде на мне особых нет, не убивал, не обманывал, родителей почитаю, жену и детей своих люблю.

— Не называй меня так сын мой, — голос священника звучал мягко, — я не удостоен епископского сана. Я всего лишь настоятель этой скромной обители. Обращайся ко мне просто «падре». И именно сейчас впадаешь ты в грех гордыни, ибо безгрешны лишь Иисус и мать его — пресвятая дева Мария. Даже святые апостолы грешили. Человек рожден в грехе и не грешить не может. Лишь святая церковь наша может очистить раскаявшегося грешника. Для этого и существует таинство исповеди. Я постараюсь помочь тебе. Как давно ты не был на исповеди?

— Давно падре, даже не припомню, когда это было. Я же купец — почти все время путешествую.

— Не ищи себе оправдания сын мой. Ты же не с сарацинами только торгуешь, но и в христианских городах бываешь. Везде храм найти можно, а в храме священника. К мессе–то, ты когда последний раз ходил?

— Как раз в прошлое воскресенье, в Тулузе, — Костя быстро прикинул расстояние, которое можно было одолеть пешком, — а до того, месяц назад в Париже, в Нотр Дам.

— Хорошо, повторяй за мной: «Прости меня падре, потому как грешен я», и перекреститься не забудь.

Константин повторил за священником сакраментальную фразу и обмахнул себя крестным знамением. Борис тем временем внимательно следил за другом и, напрягая слух, пытался уловить каждое слово.

— Погряз ты в грехе сын мой, — в голосе аббата прорезался металл, — даже крестишься ты как византийские схизматики. Скажи мне, сомневался ли ты в господе нашем Иисусе Христе?

— Не сомневался, падре.

— Признаешь ли ты католическую церковь, как единственную истинную церковь?

— Признаю, падре, — Константин был слегка напуган своей ошибкой и решил поддакивать священнику как можно больше.

— Признаешь ли ты папу Иннокентия VIII наместником господа на земле?

— Признаю падре.

Последующие две дюжины стандартных вопросов прошли для Кости более–менее благополучно. Он признался лишь в грехе поминания имени господа всуе и нерегулярном посещении мессы. К концу обязательной процедуры голос монаха снова подобрел и когда вопросы закончились Николаев облегченно вздохнул, предвкушая окончание исповеди, но не тут–то было.

— Расскажи мне о себе, сын мой, — решил утолить информационный голод настоятель, — что подвигло тебя на паломничество? Как ты в нашей скромной обители оказался?

— Купец я падре, начал Константин изложение легенды, — живем мы в Мемеле, на берегу Балтийского моря. Торгую я с Германией и Польшей, с Московией и Данией. Со свеями и уграми, с армянами и сарацинами. Даже с узкоглазыми из империи Цин пересекаться приходилось.

— А король у вас кто, — поинтересовался настоятель.

— Даже и не знаю точно падре, — искренне затруднился с ответом Константин, — из Ягеллонов кто–то, а как зовут — не помню. Дело в том, что в наших местах власти у короля нет на самом деле. Магистр у нас правит. Тевтонского ордена рыцари. Они язычников в христианскую веру обращают по болотам литовским. А у нас замок орденский стоит. И торговый посад рядом. Вот там я и живу. Жена у меня, детей двое. Только я их давно не видел.

— А что же так? — спросил аббат.

— Прошлой осенью плыли мы в Любек с товаром, как тут буря разыгралась. Ветер паруса сорвал. Носило нас по морю пол дня. Корабль и не выдержал, рассыпаться начал. Только мы с напарником моим и спаслись. За мачту уцепиться успели. Товар весь погиб и казна корабельная. Но не этого жалко, а двенадцать человек из команды без покаяния сгинули. Мы тоже спастись не чаяли, окоченели совсем. Но господь смилостивился, подобрала нас на утро ладья из Данцига. Вернулись мы домой, пришли в костел, чтобы свечку за спасение поставить, а священник наш и говорит: «Господь вам милость свою даровал, но должны вы матросов своих отмолить перед богом». Посоветовались мы с ним и решили по святым местам пойти, иконам чудотворным и святым реликвиям поклониться. Просить за товарищей наших, что без отпущения грехов умерли.

— Богоугодное дело, — одобрил настоятель, — куда же вы направились?

— Первым делом пошли мы в Ченстохов. Поклонились там святой иконе богоматери, которую сам Лука–апостол писал. А оттуда в Вену пошли. В соборе святого Стефана у мощей великомученика молитву вознесли.

— Помню, помню, — одобрительно молвил священник, — был я там много лет назад, когда в Риме учился. Оттуда, наверное, в Рим пошли?

— Нет, падре, — Константин покачал головой, — оттуда мы в Магдебург отправились. Поклонились мощам святого Морица–великомученика. А потом мы в Кельн пошли, где мощи волхвов хранятся.

— Знаю, — подтвердил аббат, — собор еще там строят вместо сгоревшего. Уже лет сто, наверное. Закончили наконец?

— Что вы падре, — Константин помнил, что строительство Кельнского собора завершилось только в девятнадцатом веке, — уж очень собор огромный. Его еще и на половину не построили. А затем мы Трир и Аахен посетили. Там много святых реликвий хранится. А потом мы в Париж направились, поклониться мощам святой Марии Магдалены. Оттуда, через Орлеан и Лимож мы в Тулузу больше месяца шли. Там нам про вашу обитель рассказали и мы, по дороге в Марсель решили к вам зайти.

— А дальше куда направитесь? — поинтересовался настоятель.

— В Риме мы хотели наше паломничество закончить, — Константин наклонил голову и перекрестился, на этот раз правильно, — если Господу будет угодно.

— Долгий путь вы прошли и благое дело делаете, — монах перекрестил его распятием, — отпускаю тебе грехи и буду молиться за вас.

Наконец аббат отпустил Костю, наказав прочесть по пять раз «Pater Nostris» и «Ave» и предложив сделать пожертвование во славу церкви.

— Прошу прощения святой отец, — Константин решил хоть как–то задобрить аббата, — у нас, к сожалению, не осталось серебра на приличное пожертвование. В Тулузе на рынке украли у нас кошель. Позволительно ли будет сделать церкви в вашем лице подарок в виде заморской диковины, которой даже у короля нет?

— Безусловно, — в голосе аббата прозвучало любопытство, смешанное с осторожностью, — но только если это не связано с колдовством и прочими происками врага рода человеческого.

— Что вы, падре, ничего богопротивного. Вы можете проверить это с помощью святой воды, — Константин вытащил из кармана куртки одноразовую гелевую ручку и пропихнул ее сквозь решетку исповедальни, — это чудесное перо, привезённое с Востока, может писать целый год без чернил и не ставит кляксы. Только осторожно, оно хрупкое и может сломаться.

— Благодарю тебя сын мой, — аббат явно был доволен подарком, — ты можешь идти. И позови своего спутника.

— Но мой спутник не знает языка, — попытался отмазать друга Константин.

— Ничего, зато я знаю шесть языков. Как–нибудь мы сумеем с ним объясниться.

Костя вернулся к скамье и вкратце передал Борису суть разговора. Гальперин занял место перед окошком исповедальни, и решил взять инициативу в свои руки. Он обратился к аббату по–русски. Прокол — аббат явно не знал этого языка и ответил Борису на латыни. С грехом пополам построив фразу, Гальперин дал понять, что латынью он владеет недостаточно хорошо. Монах перешел на греческий, но тут дела обстояли еще хуже. На испанском дело пошло чуть лучше, чем на латыни, но, по мнению аббата, недостаточно хорошо и он перешел на арамейский, который для Бориса прозвучал как искаженный иврит. Ответ на иврите аббат также понял. Процесс, что называется, пошел. Для каждого из участников, собеседник говорил с ошибками, но более–менее понятно. Настоятель, видимо утомившись языковыми поисками, не слишком прессовал клиента, а Борис, пользуясь опытом предшественника, старался следовать формуле и согласованной легенде. В дополнении к Костиным грехам он покаялся в использовании проклятий в отношении своих матросов. Попытку оправдаться тем, что все шкиперы ругаются и иначе, мол матросы не будут выполнять команды, аббат не принял. В результате, наложенная епитимья содержала в два раза больше «Ave».

— Откуда ты язык знаешь, — поинтересовался настоятель после завершения исповеди.

— Я и по–арабски объясняться могу, — не растерялся Борис, — был я в святой земле, падре. Попал я в плен к османам и продали меня в рабство в Акко. Пока не выкупили, три года там провел.

Аббат заинтересовался и начал расспрашивать. В ответ, Гальперин описал ему в подробностях старый Иерусалим. Упомянул, что спускался в темницу в которой содержали Иисуса перед казнью и прошел его крестным путем по виа де ла Росса.

Монах слушал с большим интересом, благоговейно прижимая распятие к губам. Тем не менее, к концу рассказа аббат начал понемногу ерзать. Видимо сидение на жесткой скамье исповедальни утомило его.

— А что за процедуру ты выполнял после ужина, сын мой? — поинтересовался аббат, когда Борис закончил.

— Зубы я чистил, падре. Обычай у нас такой — толченным мелом зубы чистить. Из рта не пахнет и зубы меньше портятся. Из Индии этот обычай пришел. Только там для этого палочки сандалового дерева используют. А у нас сандал не растет, поэтому щетки из щетины делают. Вот мне уже почти тридцать пять лет и все зубы целые, — Борис оскалился, демонстрируя зубы, благоразумно умолчав про четыре фарфоровые коронки.

— Зубную боль господь посылает за грехи наши, — наставительно изрек монах.

— Значит немного я грешил, — развил сентенцию Гальперин, — раз у меня зубы не болят.

Аббат хмыкнул и, благословив, отпустил Бориса.

Время уже приближалось к полудню, когда друзья, облегченно вздохнув, вышли из храма и вновь направились к воротам.

— Уф–ф–ф, утомил — Константин демонстративно смахнул пот со лба.

— Это мы еще легко отделались. Видимо подарок твой его впечатлил. Да и я ему про святую землю баки залил. — Борис раздраженно поморщился, — Ох, не люблю я притворяться. Не нравится мне этот цирк. Чтоб я так жил, если еще раз пойду исповедоваться.

— А–а–а, ну его к монахам, — махнул рукой Костя, — а притворяться нам все равно придется. Нельзя же нам объявлять, что мы из будущего.

— Ну к монахам ему далеко идти не надо, — Борис усмехнулся, — он и сам монах и вокруг него почти одни монахи. А насчет притворяться — ты прав. Хотя опасность здесь имеется. И опасность очень серьезная.

— Какая же тут опасность? Легенду мы, вроде, хорошую сочинили. Не думаю, что они нас расколоть могут.

— Дело не в легенде. Я вот только что сообразил, что притворяться католиками — опасно. Когда этот поп засек, что ты по православному перекрестился, у меня, честно говоря, душа в пятки ушла. Дело в том, что если ты себя католиком объявляешь, то при нарушении канона тебя инквизиция за очко может взять только так. Вот возьми евреев — просто потому, что я историю своего народа немного лучше знаю. Их изгоняли, погромы устраивали, просто вырезали всех, включая младенцев, как Богдан Хмельницкий. Ваня Грозный, к примеру, всех, кто креститься отказался, в Десне утопил. Но это все хоть и с одобрения церкви, но не самой церковью. А вот выкрестов, которых засекли или просто заподозрили в тайном исповедовании иудаизма — инквизиция на них отрывалась по полной и дело заканчивалось костром почти без исключения. Да и с протестантами аналогично поступали. Вспомни «Тиль Уленшпигель». Хорошо еще, что мы к бенедиктинцам попали. У доминиканцев, боюсь, мы бы уже на дыбе висели.

— Ну Борь, ты загибаешь, — Костя явно не воспринял угрозу всерьез, — по–моему, не так все страшно. Какая в конце концов разница? Ну станем католиками, будем «Pater Nostris» бормотать. Как еще скажет Анри IV: «Париж стоит мессы».

— Нет Костя, — Борис покачал головой, — я креститься не буду. Я — еврей и им останусь.

На этом разговор прервался. Дежурный монах открыл им калитку. Друзья вышли за пределы монастыря и направились к городской площади.

Глава 7

(Сент–Сиприен, 1 сентября 1488 года)

Городок производил довольно унылое впечатление. Единственная улица, она же дорога, по которой они пришли, пересекала городок параллельно берегу речушки, от которой ее отделял один ряд подворий. По другую сторону улицы дома располагались в хаотическом беспорядке, разделенные узкими, кривыми проулками, поднимавшимися вверх по склону пологого холма. Дома, сложенные из неотесанных камней, скрепленных каким–то раствором, были в основном крыты тростником или осокой. Только церковь в центре площади, да два–три дома вдоль реки выделялись черепичными крышами. Глинобитные заборы и, обмазанные той же глиной, тростниковые плетни, высотой метра полтора разгораживали подворья. Во дворах в пыли копались куры и поросята, почему–то исключительно черной масти. На площади несколько босоногих пацанов, лет пяти–шести гоняли палками шелудивого пса. Детей постарше видно не было. Наверное, были заняты по хозяйству. С десяток домов в конце улицы имели явно заброшенный, нежилой вид — с провалившимися крышами, полуразрушенными заборами, пятнами копоти на стенах.

— Пожар тут что ли был, — кивнул в ту сторону Николаев.

— Может и пожар, только давно видать, — Борис прищурился и приложил руку козырьком ко лбу, защищаясь от полуденного солнца, — Странно, что погорельцы не отстроились. Видимо погибли или уехали куда–либо. Впрочем, это не наша забота. Давай кузницу искать.

— А давай вон мужика спросим, — Константин показал на третий дом от начала улицы.

Во дворе дома возвышались деревянные вешала высотой в рост человека с растянутыми на них сетями. Невысокий, коренастый мужчина неопределенного возраста, с загорелым обветренным лицом и в холщовом колпаке, ловко орудовал утком, латая прореху размером с человеческую голову. Он явно заметил направляющихся в его сторону друзей, но, не подавая виду, продолжал работу пока его не окликнули. Аккуратно положив свой инструмент на землю, он подошел к забору. Оглядев посетителей, он удивленно поднял брови — люди, одетые в добротную, явно дорогую, но необычную одежду, на вид безусловно не бедные, путешествуют пешком. Оружия не видно — значит не дворяне. И головы у них не покрытые как у сервов[14]. Так и не поняв с кем имеет дело, рыбак решил быть нейтрально вежливым.

— Добрый день, господа, — поприветствовал он гостей, — желаете купить рыбку? Есть свежие ракушки, сардины, только сегодня выловлены. Есть также вяленая камбала, сардины и макрель.

— Вообще–то рыбка не помешала бы, — вполголоса заметил Гальперин, — а то мы второй день кроме каши и сыра ничего не пробовали.

— Может быть попозже, — Константин развел руками, — видишь ли, любезный, мы паломники. У нас не на чем рыбу готовить. Не подскажешь, где здесь кузнец находится? Вот если у него котелок купим, тогда к тебе за рыбой придем.

— Кузнец сейчас у себя в кузнице — это вон там. Последний дом под черепичной крышей видите? Вот сразу за ним. А может вяленую рыбку сейчас купите — ее готовить не надо.

— Хм–м–м, может и купим, — Костя почесал в затылке, — ну покажи, что у тебя есть на продажу.

Рыбак повернулся к дому и крикнул. Из дверей дома показалась женская голова в белом чепце. Хозяин дома перебросился с ней парой фраз, и голова скрылась, чтобы через минуту явить женщину в полный рост. Достаточно миниатюрная, не более ста пятидесяти сантиметров ростом, он была одета в болотного цвета длинное, до щиколоток босых ног, платье без рукавов поверх рубахи из беленного домотканого полотна с закатанными до локтей рукавами. Поверх платья на ней был передник, неопределенного цвета, украшенный местами застарелыми пятнами. На левом бедре, вцепившись ручонками в рубашку и поддерживаемый матерью, восседал черноволосый мальчонка, примерно полутора лет от роду. На правом бедре она несла большую ивовую корзину. Подойдя к забору, она позволила мужу перехватить у нее корзину, а сама, взяв ребенка на руки, слегка поклонилась потенциальным покупателям. Рыбак, тем временем, опёр корзину о забор и, придерживая ее левой рукой, достал оттуда вяленую камбалу, размером со среднего размера поднос. Костя взял ее в руку и поднес к носу. Рыба была явно провялена качественно. Запаха тухлятины не чувствовалось совсем. Плоская как тарелка камбала почти просвечивала на солнце и казалась сочилась желтоватым жирком.

— Ух, хороша рыбка, — протянул Борис из–за спины Кости, — ее бы к пиву.

Следом, рыбак протянул друзьям связку крупных, не менее 20 сантиметров сардин, также качественно вывяленных.

— И сколько же ты хочешь за свою рыбку, — спросил Константин? — А копченной рыбы у тебя нет?

— К сожалению нет, сеньор, — рыбак сокрушенно развел руками, — я копчу рыбу только раз в неделю и почти всю отдаю в монастырь, а что остается забирает Гастон — владелец таверны. А вяленную рыбу я вам могу уступить всю корзину за один су.

— Нет, — Константин покачал головой, — нам не надо так много рыбы.

После непродолжительной торговли, друзья получили за один обол две камбалы и небольшую связку сардин. Рыбак был явно доволен провернутой сделкой и предложил зайти завтра утром за свежей рыбой, так как он скоро уходит на лов на всю ночь.

Друзья упаковали камбалу в полиэтиленовый пакет и уложили к Борису в «рюкзак», а связку сардин повесили на Костину сумку и, оторвав по штучке, направились в кузницу, жуя по дороге.

Близость кузницы они ощутили шагов за сто пятьдесят по запаху дыма и железной окалины, а еще через пару метров, также по звону металла. Сама кузница представляла собой довольно большой каменный сарай, над сланцевой крышей которого возвышалась на два с лишним метра, сложенная из камня дымовая труба. Из нее тянулся к небу жиденький дымок.

— Ни фига себе трубу отгрохал, — показал на нее Борис, — больше самой кузни ростом.

— Ну это–то понятно, — Костя обвел рукой окрестности, — во–первых тяга лучше, а во–вторых, чтобы искры погаснуть успели. Тут же крыши тростниковые кругом. Пожароопасное производство.

Войдя в кузницу, друзья остановились на пороге, ожидая пока глаза привыкнут к освещению. После яркого, полуденного солнца задымленная кузница, освещаемая через узкие оконца, казалась темной. От тускло светившегося горна веяло жаром. У входа были выставлены наиболее востребованные, по–видимому, продукты кузнечного производства.

У стены стояла деревянная лопата с наполовину окованным железом лезвием, Рядом пристроился колун и оголовок мотыги. На вбитых в стену деревянных колышках висели пара серпов, пружинные ножницы для стрижки овец и связка подков. В плетенной тростниковой корзине лежали граненые кованые гвозди в палец толщиной. Освоившись, они разглядели трех человек. Возле горна, голый по пояс подросток лет пятнадцати методично тянул за веревку, качая меха. Два других персонажа, также без рубах, были облачены в кожаные фартуки. Они были примерно одного роста, крепкие, мускулистые и очень похожи внешне, хотя и различались возрастом, да наличием коротко стриженной курчавой бороды у одного из них. Видимо отец со взрослым сыном или дядя с племянником. Старший, достав клещами из горна раскаленную докрасна полосу металла, бросил ее на наковальню. Придерживая ее клещами в левой руке, он взял другие, маленькие клещи и, ухватив ими пробойник приставил его к металлу. По его сигналу, младший обрушил на пробойник удар молота. Кузнец передвинул пробойник и снова кивнул своему молотобойцу. И так восемь раз. После чего кузнец достал из горна две железных скобы и вставил их в пробитые отверстия. Помощник, сменив тяжелый молот на инструмент поменьше, быстро расклепал их с обратной стороны. Затем железная полоса была передвинута на край наковальни и в несколько ударов согнута в виде узкой и длинной буквы П, а затем брошена в бочку с водой. Тем временем кузнец достал из горна еще одну заготовку и процесс пошел по новой. На пришельцев внимания никто не обращал.

— Борь, ты понял, что они куют? — Константин кивнул в сторону наковальни.

— А хрен его знает. Вот закончат — можешь спросить.

Только когда второе изделие зашипело в бочке с водой, кузнец положил клещи на край наковальни и что–то сказал помощникам. Подросток у мехов отпустил веревку и, смахнув пот со лба, молча вышел из кузницы. Кузнец подошел к посетителям и прищурился, разглядывая гостей.

— Опять, наверное, у какого–то проезжего шевалье либо купца что–то сломалось, — вполголоса сказал он на каталане через плечо своему подмастерью, — вот слуг прислал.

— Чем мастер Жильбер может услужить вашему господину? — обратился он к посетителям, перейдя на осситан.

— Какому господину? — удивился Костя.

— Наверное тому, кто приказал вам найти кузнеца, — мастер Жильбер криво усмехнулся и продолжил на каталане, обращаясь к своему помощнику, — вот же тупица, и кто только таких в услужение берет. Небось за рост выбирал — повыше чтоб.

Хотя настоятель монастыря и не был удовлетворен познаниями Гальперина в испанском, он прекрасно понял тираду кузнеца.

— Слушай Костя, — Борис ткнул друга локтям, — он нас за чьих–то слуг принимает. Да еще и лается при том — тупицей обозвал.

— Сам ты болван, — Константин не полез за словом в карман, — у самого руки из жопы растут. Делать ни хрена не умеешь, а гонор как у благородного.

Выражение «руки из жопы» было кузнецу явно незнакомо, но он быстро въехал в суть и со всей страстью южного темперамента начал сыпать ругательствами, перемежая осситан с каталаном. Не удовлетворившись вербальными оскорблениями, он было решил перейти к физическим, но тут Борис, поднырнув под его широкий замах, взял его на болевой прием. Кузнец заорал. Подмастерье отпрыгнул обратно к горну, подхватил молот и бросился на обидчиков, но тут Константин ткнул его посохом в солнечное сплетение. Парень, задохнувшись, сел на задницу, но молот из рук не выпустил.

— Скажи своему щенку, чтобы бросил железяку, — сказал Борис кузнецу на ладино, но тот его понял, — а не то я сломаю тебе руку.

Кузнец крикнул своему помощнику и тот, поднявшись на ноги, отставил молот обратно к наковальне.

— Ну что, можно тебя отпустить — не будешь больше руки распускать?

Мастер Жильбер кивнул, и Борис разомкнул захват. Кузнец развернулся лицом к посетителям. Агрессивности у него поубавилось, но миролюбия в его взгляде не было и в помине.

— Убирайтесь из моей кузницы, — кузнец указал друзьям на дверь, — не буду я ничего чинить вашему хозяину. Пускай он прикажет вас выпороть.

— А кто тебе сказал, что у нас есть хозяин? Или что нам что–либо чинить надо?

— У меня что, глаз нет или я только на свет родился? С непокрытой головой только сервы ходят, причем из самых низких. И одежда дорогая, но потертая — наверняка господские обноски донашиваете.

— Ошибаешься ты мастер Жильбер. Нет у нас господина. Мы сами по себе — паломники. Поизносились в дороге слегка. А то, что голова непокрыта — так мы издалека, с северных краев. У нас мужчины только зимой, когда очень холодно, что–либо на голову одевают. Зашли к тебе купить кое–что, да видно зря. Нет у тебя хорошего товара.

— Как это нет? У меня самый лучший товар. Лучше меня в округе кузнеца нет, — почуяв запах денег, кузнец сразу переменил тон.

— Наверное просто другого кузнеца нет. А если я тебе докажу, что товар у тебя плохой, — Константин прищурился, — что ты сделаешь?

— Любой товар за полцены отдам, — мастер обвел рукой выставку своей продукции, — а если нет у меня того, что вам надо — откую за бесплатно, только за материал возьму.

— Ну что же, ты сам сказал. При свидетелях.

Константин повернулся к стене и снял с колышка связку подков. Проведя большим пальцем по торцевым сторонам, он выбрал одну из них. Взявшись за рога подковы обеими руками, Костя напрягся и с хрустом разломил ее пополам. Глаза у кузнеца полезли на лоб. Он схватил одну из половинок и вгляделся в излом металла. Затем, взявшись за другую подкову, легко разломил ее. После чего, развернувшись, влепил своему подмастерью смачную затрещину так, что тот отлетел к верстаку. Кузнец бросил ему вслед связку подков.

— Переделаешь все, а я проверю, — рявкнул он, поворачиваясь обратно к посетителям.

— Простите люди добрые, — мастер был смущен и зол одновременно, но выданная оплеуха видимо окончательно разрядила его агрессивность и тон голоса стал значительно более доброжелательным, — сын ковал, а я не проверил. Вроде умеет уже, не один раз делал, да видно к девкам торопился — не проковал железо как следует. Но мастер Жильбер свое слово держит. Выбирайте, что вам угодно.

— Ничего из того, что тут лежит нам не надо. Нужен нам котелок походный — пищу варить, да оружие какое–то. Ножи хорошие, да …, — Константин запнулся, не зная перевода слова 'рогатина', но быстро вышел из затруднения, — навершие на посох какое–нибудь.

Кузнец запустил обе руки в шевелюру и с пол минуты чесал в затылке. Наконец приняв какое–то решение, он прошел в дальний угол кузницы и вынес оттуда холщовый сверток. Положив его на верстак он жестом подозвал друзей. Борис с Костей приблизились. В свертке оказалась куртка из толстой кожи с нашитыми металлическими, судя по зеленоватой патине — бронзовыми, бляхами. Кузнец распахнул куртку. Внутри оказались два кинжала без ножен и, слегка тронутый ржавчиной, почти полуметровый наконечник, напоминающий трезубую вилку у которой средний зуб был раза в три длиннее остальных. Кинжалы, в отличие от наконечника были хорошо вычищены и смазаны каким–то жиром. Отсутствие украшений указывало на то, что это рабочее оружие солдата, а не нечто церемониальное. Один из них, сантиметров тридцать длинной и не менее пяти шириной, напоминал формой маленький меч. Второй был сантиметров на пять короче, с узким четырехгранным клинком и простой деревянной рукояткой, практически без гарды.

— Это, по–моему, мизерикорд, — Константин взял в руки меньший клинок, — раненых добивать. Острый, — он потрогал пальцем лезвие, затем поднес кинжал к уху и щелкнул по нему ногтем, — и сталь неплохая. Твоя работа? — обратился он к кузнецу.

— Нет, — мастер Жильбер покачал головой, — мне такого не сделать. Это толедская работа — вот знак их гильдии, — он показал на малозаметное клеймо у основания лезвия, — Этой весной, раненный наемник–неаполитанец возвращался из Кастилии. Они там лет триста уже с маврами воюют. Рана у него в дороге загноилась и когда он сюда добрался, совсем плох уже был. Так и умер в таверне у дядюшки Гастона. Это оружие после него осталось, а Гастон мне его отдал в уплату за новую решетку очага и пару чугунных сковород. Я в следующем месяце на ярмарку в Перпиньян собирался, думал там продам. За один такой клинок не меньше ливра дадут, а то и все полтора. А второй ничуть не хуже. А может и лучше — трофейный видимо.

Борис взял упомянутый клинок в руки и подошел к окну. Кинжал был остер и хорошо сбалансирован. Стерев пальцем слой жира с лезвия, он увидел волнистые линии, струящиеся вдоль клинка. Вдоль гарды видна была арабская вязь. «Нет бога кроме Аллаха» — прочитал он.

— Действительно, мавританский клинок, — Борис вернулся к верстаку, положив кинжал, вытер руку о холстину, а затем ткнул пальцем в вилообразный наконечник, — а это откуда?

— Да это того же наемника оружие. Только древко я снял — оно треснутое было. А такой рансор[15] и я сковать могу. Даже может лучше. У этого и железо неважное и работа так себе. Если хотите, я за четыре ливра вам все вместе с курткой отдам.

— Многовато просишь, мы подумаем, — Константин поскреб щетину на подбородке, — а что насчет котелка?

— Есть у меня казанок чугунный, — признался кузнец после короткого раздумья, — только тяжеловат он для походного будет.

— А полегче чего–нибудь нет? Медного, например?

— Так кто же медный котел[16] в поход берет? — совершенно искренне удивился мастер Жильбер, — отравиться же можно. Большой медный котел я дядюшке Гастону в прошлом месяце сделал. И в домах у многих есть, но их же песком да пемзой почитай каждый день драят.

— Залудить что ли трудно, — вполголоса, по–русски пробормотал Борис. Константин, однако моментально просек идею и обратился к кузнецу уже на осситане.

— Ничего, — махнул он рукой, — сделай–ка нам медный котелок где–то на полведра, а дальше посмотрим.

— Ну что же, это я могу. Медь у меня еще есть, — он поднял глаза к потолку и с полминуты что–то прикидывал, — как обещал — работа за мой счет, а за материал три су заплатить придется. Приходите часа через три.

— Договорились, — Константин протянул ему монету, — вот тебе один су в задаток. Между прочим, что это ты ковал перед нашим приходом?

— А это новый засов для конюшни дядюшки Гастона, — кузнец подошел к бочке, вытащил обе заготовки, положил их рядом и продемонстрировал как оно должно работать, просунув в скобы железный прут в три пальца шириной и палец толщиной, — у него раньше деревянный был, так третьего дня у него два шевалье останавливались. Вот один рыцарский жеребец ворота копытами выбил, да запор сломал.

Мастер Жильбер кликнул своих помощников и отдал распоряжения. Подросток приволок из угла лист кованой меди и сунул его в горн, а сын–молотобоец вытащил из–под верстака и поставил на него гранитный валун размером с две головы и стал готовить инструменты.

— Пошли, — Константин кивнул мастеру и потащил Бориса к выходу.

— Ну Костя, ты даешь, не перестаю тебе удивляться, — сказал Борис, выходя за ограду, — как ты с этой подковой его уел–то.

— А что ты думаешь. Во–первых, нам в институте курс металловедения очень неплохо читали, — он обломил с куста длинный прут и хлестнул себя по штанине, — во–вторых, ты бы знал сколько раз мне поставщики дерьмо всякое пытались подсунуть, а холодильная техника безалаберности не терпит, вот и пришлось научиться это дело распознавать. Железо здесь у них грязноватое, примесей много. Если его не проковать как следует, чтобы примеси выдавить, оно слоиться будет — прочность не та и ржавеет быстро. Ну а дальше — дело техники.

— Хорошо, теперь и ушицу сварить можно будет, — Борис довольно потер ладони, — жаль, что на оружие у нас денег не хватит. Может хотя бы один мавританский кинжал сторгуешь, сталь уж больно хорошая — дамасская, с узорами.

— Ха, погоди, будет тебе и белка, будет и свисток, — ухмыльнулся Николаев, — и оба кинжала возьмем и эту хреновину, как он ее назвал — рансор. Может он нам еще и приплатит.

— И как это ты собираешься делать? — удивился Борис

— А это ты мне идею подал, — Костя шутливо ткнул друга пальцем под ребро, — они же лужения еще не знают. Вот и попрогрессорствуем.

— Как же так, бронза же кажется с третьего тысячелетия до нашей эры известна, а это сплав олова с медью.

— Вот именно — сплав. А сплав и покрытие — это, как у нас на Дерибасовской говорят, две большие разницы. Сплавить легко а, чтобы покрытие надежно пристало, поверхность надо качественно очистить. Интересно, кислота у них есть.

— Серную кислоту еще до нашей эры знали, вот только есть ли она у этого кузнеца — сомневаюсь.

Так беседуя, друзья дошли до конца улицы. Дома закончились, но дорога продолжалась дальше вдоль рощицы невысоких деревьев с корявыми стволами и мелкими, серебристыми листьями, сквозь которые проглядывали черные ягоды.

— Маслины, — кивнул на них Борис, — мелковаты правда.

— Что, так прямо и растут, — удивился Николаев, сорвал одну из ягод, сунул в рот, но тут же выплюнул скривившись, — тьфу, горечь какая. Они что — дикие.

— Да нет, обычные, — рассмеялся Борис, — ну кто же маслины с дерева ест. Их же в солевом растворе черт знает сколько вымачивают, чтобы горечь убрать. Или масло давят. Здесь для них вообще–то холодновато будет. Потому и деревья, и ягоды мелковаты. На Сицилии или юге Испании им комфортнее. В Израиле оливковых деревьев тоже много. В Иерусалиме на Масличной горе очень старые есть, по тысяче лет и больше. В Гефсиманском саду арабы шустрят — по десять шекелей продают туристам маленькие веточки с дерева, под которым якобы Христос сидел. Врут конечно. Оливы там безусловно старые, но не настолько. Тем более, что римляне, когда Иерусалим осадили, Гефсиманский сад полностью вырубили.

Константин вытащил сигарету и убедившись, что поблизости людей не видно, закурил.

— Хоть так горечь собью, — пробормотал он, — все равно скоро бросать придется.

За рощей дорога слегка свернула, и друзья пересекли реку по каменному мосту шириной метра три. Константин затянулся последний раз и швырнул окурок в воду. Сразу за мостом начался частокол, огораживавший немаленькую усадьбу. Над открытыми воротами висел деревянный щит с изображением быка в короне.

— Ага, это, наверное, и есть таверна дядюшки Гастона, — предположил Константин, — зайдем?

— Давай, — согласился Борис, — только знаешь, не охота чтоб нас за слуг каких–то принимали. Надо что–либо на голову нацепить. У тебя что есть в этом смысле?

— Панама есть от солнца, — Костя снял с плеча сумку, достал оттуда песочного цвета панаму и одел на голову.

— То, что доктор прописал. А у меня бейсболка есть, — Борис натянул бело–голубую кепочку с длинным козырьком и эмблемой 16–й Маккабиады[17].

Друзья поднялись на крыльцо и зашли в таверну. Большой зал был практически пуст. Только в дальнем конце молодая женщина в длинном коричневом платье и переднике скребла один из четырех массивных столов, за каждым из которых могла спокойно поместиться дюжина человек. Она равнодушно взглянула на вошедших и продолжила свое дело. У другой стенки, рядом со стойкой, мальчишка лет восьми выкладывал поленницу дров возле очага. Увидев посетителей, он прекратил свое занятие и нырнул в дверь за стойкой. Через полминуты оттуда вышел относительно высокий по нынешним временам — где–то за метр–семьдесят, шатен в серой рубахе и штанах цвета хаки. Объемистую выпуклость на месте талии обтягивал фартук из небеленного полотна. Увидев гостей он расплылся в улыбке и всплеснул руками, как будто встретил давно пропавших родственников. Вне всякого сомнения это был сам дядюшка Гастон. С явно выраженным сангвиническим темпераментом он начал хлопотать вокруг наших друзей. Усадил их за стол, послал служанку в погреб за вином а сам в это время принес тарелку с копченным окороком, глиняные миски и горшок с гороховым супом в котором плавали кусочки баранины. Только тут Борис с Костей вспомнили, что их «временные» ложки не пережили завтрака. На вопрос Константина трактирщик совершенно не удивился и моментально принес две слегка щербатые оловянные ложки. Тем временем, служанка принесла кувшинчик с вином, а трактирщик выставил на стол глиняные стаканчики емкостью примерно грамм на сто двадцать. В кувшинчике оказалось на удивление неплохое бордо. Через полчаса друзья почувствовали, что впервые за двое суток наелись досыта, причем настолько, что даже отказались от предложенного на закуску сыра.

Слегка осоловев от сытного обеда и выпитого вина, Борис жестом подозвал трактирщика, который следил как мальчишка разводит огонь в очаге.

— Зачем, — удивился Константин, — ты хочешь еще чего–то заказать? Мы же вроде наелись.

— Не хлебом единым… — Борис назидательно поднял палец, — я хочу его на информацию раскрутить.

Дядюшка Гастон шустро подскочил к столу, рассчитывая получить еще какой–либо заказ. Узнав, что посетители хотят просто поговорить, он сначала состроил рожу и заявил, что ему надо готовить ужин, да и других дел много. Потом, щелкнув ногтем по опустевшему кувшинчику заявил, что разговаривать всухомятку вредно для горла но, если уважаемые гости закажут еще один кувшинчик вина, он с удовольствием посидит с ними за стаканчиком.

— Вот же пройдоха, — засмеялся Константин и махнул рукой — давай, мол, неси.

Гастон подхватил кувшинчик и шустро метнулся в дверцу за стойкой. Вернулся он значительно быстрее служанки, с полным кувшинчиком, с тарелкой с нарезанным сыром и еще одним стаканчиком для себя, любимого. Разлив вино он присел за стол и стал охотно отвечать на вопросы. Друзья узнали, что в молодости он был копейщиком в баронской дружине, но уже лет двенадцать как осел в этом городишке. Женился на дочери прежнего владельца таверны и вложил в его дело свои накопления. Тесть умер пять лет назад, и он сейчас полноправный хозяин. У него есть три сына, старшие двое уже помогают по хозяйству — он кивнул в сторону мальчугана у очага. Дела пока идут неплохо, но через месяц начнутся дожди и до весны путешественников почти не будет. Только местные будут иногда заходить, чтобы пропустить стаканчик вина. Монастырь рядом — это хорошо. Паломники из благородных, или просто кто побогаче, останавливаются у него. Сдает он четыре комнаты по три денье за сутки. Конечно в монастыре может и дешевле, но у него не в пример уютнее и чище, и безопаснее. Вот прошлым летом мавританские пираты налетели на городок. Пограбили малость. Убили всего двоих, но больше дюжины увели в рабство — в основном молодых девушек и мальчишек. Они их в гаремы продают, а из мальчиков евнухов делают. А у него частокол стоит. Ворота закрыли и отсиделись. Конечно, полноценную осаду им бы не выдержать, но пираты тоже торопились, пока их графские войска не перехватили. Им отсюда до моря шесть лье идти. Конечно, несколько домов они пожгли. Таверну тоже поджечь пытались, но Гастон того лучника, что зажигательными стрелами кидался, из арбалета подстрелил. Жаль не убил, а только ранил, ну да ладно, главное, что свою семью и постояльцев защитил. Так, что если господа хотят ночевать в кровати, а не на топчане, то у него как раз есть свободная комната.

— Может и захотим, — согласился Константин и пояснил Борису по–русски, — разница в один денье, так может без клопов и не рядом с хлевом.

— Я конечно не возражаю, — задумчиво протянул Гальперин, — только что–то мы слишком резво тратим нашу небогатую наличность. Как бы совсем на мели не остаться. Мы еще за обед не расплатились.

— Не бойся, со мной не пропадешь, — Костя был полон оптимизма.

Следуя заветам Дейла Карнеги и Глеба Жеглова, что для человека нет более интересной темы чем он сам, Константин расспрашивал дядюшку Гастона о семье, делах и ненавязчиво о том, что вообще происходит в городке. Они узнали, что примерно через неделю начнется сбор винограда и все будут давить вино, а сразу после этого придет пора собирать яблоки и делать сидр.

— А что, вы тоже этим занимаетесь, — поинтересовался Константин.

— А как же, у меня и сад есть и виноградник на двести кустов. Моего вина правда на весь год не хватает. То, что мы сейчас пьем — это я у соседей купил пяток бочек по двенадцать су за штуку. В прошлом году у меня незадача вышла. Несколько бочек вина пропало — плесенью вино покрылось. Пришлось свиньям споить. Не у меня одного, у многих вино пропало. Поговаривали, что ведьма какая–то вино сглазила, но никого конкретно обвинить не смогли.

— Небось бочки грязные были, — скептически усмехнулся Борис, — на ведьму оно конечно проще свалить. Эх не знают они про бритву Оккама.

Константин перевел трактирщику сентенцию про грязные бочки, но дядюшка Гастон возмущенно замахал руками — бочки моют, скребут и пропаривают каждый год перед тем как заливать молодое вино. А у него, так вообще бочки новые были.

— А бочки вы окуривали, — Костя вспомнил процедуру домашнего виноделия, с которой сталкивался в юности у своих Белгород—Днестровских родственников.

Трактирщик не понял, о чем речь и Николаев сразу просек возможность улучшить их финансовое положение.

— А если я тебе расскажу, как сделать, чтобы вино никогда не плесневело, — Константин наставил на него палец, — а кроме того вино у тебя будет чистое, без мути и вкус будет лучше. Что ты нам за это дашь? А еще я секрет знаю, как сделать чтобы вино не скисало.

Дядюшка Гастон задумался, поглаживая свою коротко стриженную, курчавую бородку.

— Ты что ему впариваешь, Костя, — поинтересовался Борис.

— Сульфитирование и пастеризацию. Пастеризация — понятно, до нее еще лет триста, но удивляюсь, что они сулфитирования не знают. Его еще древние греки использовали.

— Эх, чего только греки в вино не совали — и орехи и яблоки, и молотые бычьи рога. Далеко не все, что они делали нашло распространение. Вот выдерживать вино в дубовых бочках они не додумались. А сульфитирование, если я не ошибаюсь широко распространилось, то ли в восемнадцатом, то ли в девятнадцатом веке. А пастеризацию, я читал, китайцы еще в двенадцатом веке использовали.

В этот момент трактирщик вышел из своих раздумий и предложил зачесть за секрет стоимость обеда и ночлега.

— Так дело не пойдет, — покачал головой Костя, — ты нас за дураков не держи. Сколько обед стоит?

— Один денье плюс еще один денье за вино.

— Значит с ночлегом это будет пять денье. А вино ты купил по двенадцать су за бочку, а продашь по кувшинчику ливров, наверное, за пять.

— Не получится, — замотал головой Гастон, — Это с приезжих я беру по оболу за кувшин вина, а с местных вполовину меньше, а то ко мне никто ходить не будет.

— Не важно, — отмахнулся от возражений Константин, — все равно ливра три прибыли с бочки имеешь. А нам предлагаешь секрет, который тебе несколько бочек в год спасет отдать за десяток кувшинов вина. Борис, — обратился он уже к другу, — отдай ему его пару денье и пошли. Продадим секрет кому–либо пощедрее.

— Ха, — усмехнулся трактирщик, — а здесь в городке вы ни у кого больше десятка денье не найдете. Ну может у кузнеца с пол–ливра наскребется.

— Ну не здесь, так в следующем городке найдем, — продолжал блефовать Николаев.

— А сколько же вы хотите за свой секрет, — в глазах Гастона желание не упустить выгоду боролось с жадностью и природной осторожностью, — И вообще может у вас и секрета никакого нет. Как я проверю. Молодое вино только недели через три будет. Если я вам заплачу, а вино до весны не доживет?

Константин задумался. Борис, который уже понимал осситан почти без проблем, шепнул на ухо другу: «Можем показать на пастеризации молока, технология та же».

— Молоток, — Костя хлопнул его по плечу и повернулся к трактирщику.

— А если мы тебе докажем, заплатишь нам десять ливров?

— Что вы, — замахал руками Гастон, — у меня при всем желании таких денег нет. Да и как вы докажете?

— Молоко у тебя есть?

— Сейчас нет, то, что утром надоили уже заквасилось. Вот солнце сядет, скотину с пастбища пригонят, тогда и свежее молоко будет. А зачем оно вам?

— Этот секрет если к молоку применить, оно дольше храниться будет. Вот тебе еще одна выгода. Сможешь молоко на продажу возить.

— Все равно не могу, — дядюшка Гастон явно впечатлился, но продолжал торговаться, — за такие деньги можно пару хороших коней купить.

В результате последовавшей получасовой торговли они договорились, что секретная технология никому больше в округе не достанется, а приятели получат за нее три ливра, четырехлетнюю кобылку и небольшую бричку. А также продукты и вина на дорогу. Кроме того, они будут бесплатно жить и питаться у Гастона три дня, и еще тот оплатит расходы на оборудование. Наконец ударили по рукам и Константин, получив пять су задатка и четыре оловянные ложки, потащил друга обратно в кузницу.

— Слушай Костя, зачем тебе столько ложек?

— Как зачем, две ложки нам с тобой кушать, а еще две — ты уверен, что у кузнеца олово есть?

— А черт его знает.

— Вот, а если вдруг нет, чем котелок лудить будем? А еще пастеризатор лудить надо.

— Костя, а ты уверен, что в тебе еврейской крови нет? — засмеялся Борис, — ты на один вопрос двумя отвечаешь.

— Да ну тебя. Ты же одессит, Борька. Сам знаешь — в Одессе все кровя так перемешались… Да и не верил я никогда в эти теории чистоты крови. Смердит от них.

— Зато ты видно слишком долго в Воронеже живешь — шутки перестал понимать. Ладно, не бери в голову. Ты, кстати, уверен, что мы пастеризатор сможем сделать?

— Да там ничего сложного нет. Конечно, четырехкамерный пастеризатор с температурной стабилизацией, да тонн на пять молока в сутки, мне при этой технологии сварганить было бы затруднительно. Но на пару крынок — раз плюнуть. Можно было бы и в нашем котелке пастеризовать молоко. Поставить его в горячую воду на полчаса, а потом охладить. Это медленная пастеризация, у нее свои недостатки есть. Но тонкостенный лучше. Быстрее работать будет. Интересно, кузнец трубки умеет делать?

— А мы как в армии сделаем, — опять засмеялся Борис, — не видел — покажем, не умеешь — научим, не хочешь — заставим. Но думаю, что заставлять не придется. Он хоть и с гонором мужик, но за своим словом стоит и, мне кажется, новыми вещами интересуется.

Когда они зашли в кузницу, их заказ был уже практически готов. Полукруглый котелок отсвечивал красным на верстаке под лучами заходящего солнца, в то время, как подросток–подмастерье надраивал его бока мокрым песком. Изготовлен котелок был качественно. Конечно с литым сравниться ему было сложно, но стенки были прокованы до одинаковой толщины миллиметра в четыре по всей поверхности, с бортиком по краю. Константин внимательно осмотрел его и недостатков не заметил кроме одного — подвешивать котелок было не за что. Кузнец слегка удивился замечанию, сказав, что котелок либо ставят в печь, либо на камни, между которыми разжигается огонь и продемонстрировал деревянную ручку с тремя железными крючками. Цепляясь этими крючками за бортик, можно было снять горячий котелок с огня не обжигаясь. Тем не менее, спорить он не стал и, руководствуясь Костиным рисунком, за несколько минут вырубил из обрезков медного листа и приклепал к котелку ушки. Затем из тонкого железного прута согнул ручку.

— Ну что ж, хорошая работа, — Константин принял готовый котелок и протянул мастеру Жильберу и протянул ему две маленькие монетки, — вот твои остальные два су. А хочешь узнать, как сделать медную посуду безопасной — чтобы ее не надо было драить каждый день?

Кузнец заинтересовался, но, когда Николаев дал ему понять, что за знания надо платить, его интерес резко пошел на убыль. Он явно предпочитал, чтобы платили ему. Даже обещание нового заказа не слишком подвигло его в нужном направлении. В свою очередь Косте совсем не улыбалось искать другого кузнеца, который бы мог сделать пастеризатор. Наконец, вдоволь наторговавшись, они сошлись на том, что кузнец уступает доставшееся ему по случаю оружие всего за два ливра и в дополнение получает секрет лужения медной посуды и способ изготовления ножниц, которые в отличие от пружинных не требуют многократной закалки и отпуска.

— Ох, утомил, — вытер взопревший лоб Константин, пока кузнец ходил за свертком.

— Но зато мы теперь с оружием, — Борис передал ему деньги, — плохо только, что у нас всего пару су с мелочью осталось.

— Ничего, вот пастеризатор сделаем, — Костя махнул рукой, — Гастон нам и заплатит и транспортом обеспечит. Дальше как белые люди поедем.

— Его сначала сделать надо, — Гальперин оставался настроен скептически, — поверхность перед лужением протравить бы не мешало.

Кислоты у кузнеца не оказалось, равно как и олова. Пришлось отшлифовать внутреннюю поверхность котелка мелким песком и промыть для обезжиривания шампунем, маленький пузырек которого Борис прихватил, уходя из мотеля в Лиможе. На лужение котелка ушла всего половина ложки. Красноватый снаружи и белый внутри котелок смотрелся красиво. Мастер Жильбер с интересом осваивал новую технологию и выглядел довольным. Однако, когда Константин нарисовал ему современные ножницы, он хлопнул себя по лбу, выругался, а затем рассмеялся.

— У меня же клещи так сделаны, — объяснил он друзьям, — а ножницы все продолжают делать по старинке. Но колечки на концах мне нравятся. Я себе на маленьких клещах такие сделаю. Одной рукой удобнее работать будет.

Затем друзья растолковали мастеру, что они хотят в плане пастеризатора — медную кастрюлю раза в два больше своего котелка и змеевик из тонкой луженой меди с воронкой. Кузнец заверил их, что он все понял и к утру сделает. Они заплатили ему авансом запрошенные пять су и, оставив полторы ложки на нужды лужения, уже в сумерках отправились обратно в таверну.

Дядюшка Гастон ждал их и живо поинтересовался, когда он получит обещанные секреты. Заверив его, что демонстрация состоится завтра утром они потребовали приготовить для нее два кувшина свежего молока.

На ужин трактирщик предложил жаркое из осьминога с чесноком и анисом. Блюдо оказалось на удивление вкусным и сытным. Распив еще кувшинчик вина, друзья поднялись на второй этаж, в выделенную комнату и огляделись. В комнате было чисто и пахло мятой. Пружинного матраса правда не было. Вместо него был сенник, положенный на натянутые на широкую раму кожаные ремни и покрытый войлоком. Пуховых перин тоже не наблюдалось, но зато было тонкое шерстяное одеяло. По сравнению с предыдущей ночью это был большой прогресс. Друзья с удовольствием скинули пропыленную и пропотевшую за два дня одежду и, отдав ее стираться, растянулись на единственной кровати. Усталость и полный желудок тянули в сон. Клопы в эту ночь не кусались.

Глава 8

(Сент–Сиприен, 2 сентября 1488 года)

Разбудил друзей петух, приветствующий восход солнца на заднем дворе таверны. Почти сразу же в дверь постучали, и молоденькая служанка протянула им выстиранные вещи. Натянув штаны и не заморачиваясь с рубахами они, захватив свои посохи, спустились вниз. Во дворе таверны, между колодцем и коновязью была посыпанная песком площадка, вполне подходящая для их цели. Попрыгав и помахав руками, чтобы разогреть застывшие за ночь мышцы они устроили небольшую тренировку. Борис провел короткий «бой с тенью», пока Костя выполнил несколько ката, завершив их не совсем четким «маваши гери». После чего Борис начал объяснять другу технику работы с шестом. Константин, орудуя своим посохом как боккеном, раз за разом пытался пробить его оборону, но Гальперин неизменно успевал блокировать или отвести его удар. Затем они поменялись местами, и Борис хорошенько погонял друга пока не признал, что «кое–какой прогресс имеется». После чего он показал Косте пару приемов по обезоруживанию противника, но отработку их решили отложить на потом. Слегка умаявшись, они достали из колодца пару ведер воды — умыться. Их экзерсисы уже давно привлекли внимание содержателя таверны и его работников. Дядюшка Гастон уважительно смотрел на блестящие от пота мускулистые тела. Из–за его плеча осторожно выглядывала средних лет женщина в чепце — по–видимому его жена. У ее ног, цепляясь за подол, стоял, вылупив глазенки, малыш лет трех–четырех в одной полотняной рубашонке. Чуть дальше, у дверей кухни столпилась вся остальная дворня — двое подростков, одного из которых они уже видели вчера — скорее всего старшие сыновья Гастона, а также три женщины. Одна, пожилая, полная матрона с поварешкой в руках — явно кухарка, вторая — протиравшая столы костлявая служанка, с симпатичным лицом, но равнодушным, рыбьим взглядом. Третьей была утрешняя прачка — молодая девушка, не более пятнадцати лет, с не слишком красивой внешностью, но живыми глазами и обаянием юности.

Когда Борис с Костей обтерлись и натянули рубахи, Гастон жестом пригласил их к завтраку.

— Ни за что не поверю, что вы простые паломники, — сказал он, пока приятели усаживались за стол, — по ухваткам видно воинов. Если не сейчас, то совсем недавно в какой–то армии или дружине служили.

— Да нет, ошибаешься любезный. Я — купец, — Константин ткнул себя пальцем в грудь, — а мой спутник — мой напарник и шкипер. А если драться уметь не будешь, пираты тебя живо на дно пустят. Вот только корабль наш бурей разбило, только мы вдвоем и спаслись.

— Да, бывает, — Гастон поскреб шею с правой стороны, где из–под воротника рубахи был виден кривой шрам, — все мы под богом ходим. Ну как, будете свой способ показывать — молоко свежее уже принесли.

— А вот сейчас поедим, — Костя кивнул на свежий, еще исходящий паром, киш–лорайн[18], который повариха поставила на стол перед ними, — к кузнецу сходим и сразу покажем. А пока мы ходить будем, ты приготовь жаровню с углями, чистый кувшин и ведро с холодной водой.

Через час друзья забрали свой заказ в кузнице. Хотя и пришлось дополнительно пропаять подтекавшие в нескольких местах трубки, устройство было выполнено согласно спецификациям. Вернулись в таверну, неся завернутый в рогожу пастеризатор.

— Пока ты нам не заплатил, мы тебе эту штуку не покажем. Вот смотри, — Константин взял в руки один из кувшинов молока, — это у нас будет контрольный объект.

С этими словами он накрыл горловину кувшина полотном и, обмотав его веревкой, поставил его на полку над стойкой. Заметив недоумевающий взгляд трактирщика, пояснил:

— Это значит, что ничего мы с ним делать не будем. Оно просто для сравнения. А вот это молоко мы обработаем у себя в комнате, принесем вниз и поставим рядом, — он взял в руки второй кувшин молока и передал его Борису, — Посмотрим, какой из них быстрее скиснет. Где то, что мы тебя просили приготовить?

Они отнесли в свою комнату пастеризатор, молоко и жаровню с горящими углями. Затем Костя спустился вниз за пустым кувшином и холодной водой.

— Э, нет, так дело не пойдет. Ты, что жульничать решил, — понюхав пустой кувшин, Константин протянул его Гастону, — в такой посуде молоко сразу скиснет.

— Так что, чистый кувшин как вы просили, — заюлил Гастон, — вы же сами из него вчера вино пили.

— А ты его и не помыл, — недобро осклабился Николаев, — нет уж, давай чистый молочный кувшин, желательно пропаренный, без дураков.

Получив требуемое, он ушел наверх и закрыл дверь в комнату. Друзья налили в пастеризатор воду и поставили его на жаровню. Борис начал раздувать угли, а Константин полез в их походную аптечку. Достав пилюли от изжоги, он раздавил одну и растворив в воде еще раз хорошенько прополоскал кувшин.

— Не сода, конечно, но сойдет, — проворчал он, — вот же жук, кувшин из–под вина подсунуть хотел.

Когда вода почти дошла до кипения и от дна кастрюли потянулись струйки мелких пузырьков, Костя поставил пустой кувшин в холодную воду, под нижний патрубок, выходящий из пастеризатора, а сам начал вливать молоко тонкой струйкой в верхнюю воронку. Молоко пройдя через разогретую горячей водой спиральную трубку охлаждалось в кувшине. Еще через четверть часа, когда пастеризованное молоко вернулось к комнатной температуре друзья, прибравшись, спустились вниз. Константин отлил немного молока из кувшина и дал Гастону попробовать.

— Убедился, что мы молоко не подменили? — он пометил кувшин крестиком и поставил его рядом с первым на полку, — а теперь только наблюдать осталось. Надеюсь жулить больше не будешь?

Трактирщик заверил, что ничего дурного он ввиду не имел и выставил на стол кувшинчик вина и сыр на закуску. Выпив с друзьями стаканчик, он умотал заниматься своими хозяйственными делами, оставив их сидеть в пустом зале таверны.

— Как ты считаешь, Борь, куда нам отсюда двигаться? — спросил Константин, потягивая вино, — похоже, что местные ресурсы мы исчерпали.

— Да, денег в этой деревне явно немного осталось, — улыбнулся Борис, — ты, со своими талантами, практически всю наличность выкачал.

— Ну, ты их не оскорбляй. Здесь церковь есть, значит, как минимум, это село, — ухмыльнулся в ответ Николаев, — а если серьезно…

— А если серьезно, то это зависит от того, чего мы хотим. Давай–ка наши приоритеты сперва обговорим.

— Какие могут быть приоритеты? Если уж мы сюда с концами попали, надо как–то устраиваться и жить.

— Жить можно по–разному. Можно вон в монастырь уйти и остаток жизни провести в молитвах и благочестивых размышлениях. Или можно каким–либо графом или королем карманным заделаться. Сейчас как раз период феодальной раздробленности. Княжество типа Монако или Лихтенштейна можно себе оторвать и живи не горюй.

— Да ну тебя к бесам. Из меня монах, как из тебя папа римский. Да и за властью я никогда не тосковал. На хрен мне эти интриги, войны, заговоры. Правда и подчиняться особенно никому не хочу. Я независимый предприниматель, ну и инженер думаю неплохой. На этом стою и стоять буду. А ты сам–то чего хочешь?

— Именно этого я от тебя и хотел — определить свою позицию. Что меня касается, то я тоже как будто неплохой инженер–электрик и немного программист. Без этого в наше время… Тьфу, не в наше нынешнеее, а в двадцать первом веке, нельзя. К сожалению, мою квалификацию еще лет пятьсот применить будет затруднительно. Но больше всего я плавать хочу. Как говорится, душа моря просит.

— Так кто тебе мешает. Сколько Гастон сказал тут до моря — шесть лье[19]. Это меньше чем двадцать пять километров. На бричке за час доедем. Хотя нет, по этим дорогам наверное часа два займет.

— Ага, а плавать на пузе, или плот сделаем, чтобы бричку загрузить?

— Можно и корабль сделать. Было бы желание.

— Это Ной с сыновьями ковчег делал. С божьей помощью и то сколько лет возился. А у нас ни сыновей, ни божьей помощи нет.

— Ты не утрируй, верфи тут где–то есть, значит можно заказать и тебе за пару месяцев судно построят.

— Чтобы корабль на верфи заказать — деньги нужны. А у нас в кармане — вошь на аркане.

— Ничего, деньги найдем. Потому и двигать надо туда где они есть. Это значит в город покрупнее. А раз мы хотим, чтобы верфь была, то, наверное, в какой–либо портовый город — Марсель, например.

— Ну вот мы кое с чем и определились, — Борис поставил стаканчик и начал загибать пальцы на левой руке, — первое — во власть мы не рвемся и в отшельники тоже. Второе — служить кому–либо трамплином, чтобы потом об нас ноги вытерли, мы также не хотим. Работать для того, чтобы кого–то там возвеличить нам влом. Спасать мир, Россию, Францию, Польшу и прочих, включая гроб господень, не будем. И вообще, прогрессировать или спасать кого–либо, кто об этом не просит — верный способ огрести по самое не балуйся. Я, конечно, не против спасти кого–либо конкретно, если ситуация так сложится, но чрезмерным альтруизмом страдать не будем, а будем устраивать свою собственную жизнь покомфортнее с учетом обстановки. Третье — для этого нам нужны денежные средства, которых у нас пока нет, но мы их надеемся заработать своими руками и головой. Для чего выдвигаемся в крупный, желательно портовый, город.

— Все правильно, — Константин почесал в затылке, — добавим только, что зарабатывать будем на неизвестных пока здесь технологиях, но раздавать их не будем, разве, что за большие деньги. И четвертое — деньги собираем тебе на корабль. Легенду мы придумали, но почему бы нам ее не воплотить в жизнь. Минус кораблекрушение и паломничество, конечно. Сделаем тебя шкипером и будем торговать.

— Идея неплоха, — Борис налил им обоим еще по стаканчику вина, — но есть сложности…

— Сложности есть всегда, — отмахнулся Костя и сделал глоток, — что ты имеешь ввиду?

— Во–первых, — снова начал загибать пальцы Борис, — чем торговать и с кем. Дело в том, что все кругом схвачено и поделено. Пряностями с востока — тут арабы монополисты, Лес, пенька, меха из России — там Ганзейский союз рулит. Чужаков никто приветствовать не будет. Во–вторых, ты сам знаешь, чтобы торговать — оборотный капитал нужен, которого у нас нет. А в–третьих, насколько я знаю, сейчас корабли в одиночку не ходят. Только большими караванами, потому что пиратов — как грязи. На этом мальтийский орден и поднялся. Знаешь какие бабки они за охрану от пиратов гребли? Вот то–то…

— Ладно, — Константин допил вино и поднялся, — будем решать проблемы по мере их поступления. А сейчас я предлагаю побриться, а то заросли как черт знает, что.

— Хорошая идея. Давай ты водичку греть поставь, а я пока принесу все, что надо, — с этими словами Борис направился к лестнице.

Бриться друзья устроились на свежем воздухе, у колодца. В помещении явно не хватало освещения. Котелок с горячей водой поставили на землю, а на скамеечке Борис развернул свой несессер, в крышку которого было вставлено зеркало. Покрыв лицо пеной из баллончика, они начали скрести свою трехдневную щетину, по очереди смотрясь в зеркальце. Молоденькая служанка, выйдя из дверей кухни с ведром пищевых отходов, застыла столбом, переводя восхищенный взгляд с постояльцев на блестящие аксессуары и обратно. Откуда–то нарисовался младший сынишка Гастона, отцепившийся от мамкиной юбки. Сунув в рот палец, он с интересом смотрел за процессом. Потом появился сам держатель таверны. Шуганув служанку в сторону хлева, он, проворчав что–то вроде «Богато люди живут», скрылся в конюшне. Впрочем, через пару минут он появился снова и, подойдя ближе, стал наблюдать с не меньшим интересом чем его сынок. Когда друзья закончили с бритьем и, ополоснув лицо, вытерлись полотенцем, он наконец решился задать вопрос.

— Странно вы господа бреетесь и бритвы у вас совсем не острые, я погляжу. Надеюсь никакого колдовства тут нет?

— Не беспокойся, дядюшка Гастон — никакого колдовства, — Константин выдавил на ладонь немного лосьона и, передав тюбик Борису, стал растирать подбородок и щеки, — а бритвы у нас очень острые. Намного острее ваших. Просто это конструкция такая — смотри…

Смыв остатки пены со своего «Жилетта», он продемонстрировал Гастону пять тонких режущих кромок. Тот недоверчиво провел по ним пальцем. На подушечке выступили капельки крови и, удивленный трактирщик сунул раненный палец в рот.

— Тонкая работа, — Гастон поднес бритву к глазам и внимательно ее рассмотрел, — ювелир небось делал, дорогая, наверное. Но зачем нужно так много лезвий? И как их точить?

— Я думаю, не надо объяснять ему, что мы эти головки выкидываем, — откомментировал Борис другу по–русски, — не поймет–с.

— Несколько лезвий нужно, чтобы за один раз чисто брило, — пояснил трактирщику Костя. — Меньше рожу царапать надо. А точить действительно сложно, тут особый мастер нужен. Но тут сталь такая хорошая, что ее пару месяцев без заточки использовать можно. А если дольше надо, то головка эта меняется, — он продемонстрировал трактирщику сменный картридж. — Мы их с собой несколько берем, а потом все сразу мастеру на заточку отвозим. И вообще такие бритвы всего два мастера делать могут. И каждый своим именем работу метит.

С этими словами Константин указал на выдавленную на рукоятке своей бритвы марку «Gillette» а затем на клеймо «Schick» на бритве Бориса.

— Вот я и говорю, — продолжил Гастон, — вещи у вас какие мудрёные, дорогие, я таких в жизни не видел. За одно такое зеркало не меньше экю можно взять, а вы пешком путешествуете и за каждое су торгуетесь.

— Ах вот ты о чем, — засмеялся Константин, — пешком мы шли, потому как обет дали дюжину святых мест посетить в ознаменование нашего чудесного спасения на море. Но сейчас наше паломничество закончилось и отсюда мы уже поедем на бричке, что мы у тебя выторговали. Вообще–то люди мы не бедные. Я вот купец — торговлю веду и со свеями и с московитами и даже с узкоглазыми язычниками далеко на востоке. Но незадача у нас случилась, кошель с деньгами украли, потому и медяки считаем.

Объяснение Гастона удовлетворило, и он поинтересовался как скоро они результаты теста продемонстрируют.

— А ты сам скажи, — наставил на него палец Николаев, — молоко, что мы на полку поставили, уже свернулось?

— Вроде не должно еще, солнце еще за полдень не перевалило. Вот когда оно над теми холмами будет — тогда точно свернется.

— Ну значит будем ждать. А пока давай нашу новую бричку объездим.

— Не–е–е, — засмеялся Гастон, — она еще пока не ваша. Может никогда вашей и не будет.

— Посмотрим, но только чур не мухлевать.

— Я хоть и не благородного происхождения, но честь у меня своя есть, — обиделся Гастон, — да мне и самому интересно, что получится.

С этими словами он удалился на кухню, оставив друзей вдвоем во дворе. Собрав бритвенные принадлежности, они отнесли их наверх, а затем вышли пройтись. У ворот их перехватила молоденькая служаночка. Поклонившись, она что–то быстро затараторила, обращаясь к Борису.

— Слушай Костя, — слегка ошалев обратился Борис к другу, — я на такой скорости еще не могу. Ни бельмеса не понял. Чего она хочет?

— Ты произвел на нее неизгладимое впечатление, — засмеялся Константин, — она предлагает свои услуги, если тебе вдруг что–то понадобится.

Борис взглянул на девушку. Та слегка потупилась, но тут же игриво стрельнула глазками, глубоко вздохнула и еще раз поклонилась, так что взгляд Бориса невольно скользнул в проем ее расчётливо расшнурованного корсажа.

— Ага, как–же, — усмехнулся Гальперин, — содержимое несессера на нее произвело впечатление. Не она первая, в монастыре один тип тоже на него намыливался пока по носу не получил.

— Ты смотри — это у нас сейчас одна из главных ценностей. За одно только зеркальце можно пару дюжин таких девиц купить.

— Да знаю я, — Борис ласково потрепал девушку за ушко, а затем, развернув ее в сторону таверны, шлепком по обтянутой юбками заднице придал ускорение в направлении к кухне, — я еще от спермотоксикоза не умираю. И «гусарский насморк» подхватить мне пока не хочется.

— Ты что думаешь у нее триппер? На вид здоровая деваха.

— Не знаю, но опасаюсь. Моются они здесь явно нечасто, да и девка по поведению явно не невинная.

— Это да, хотя кто знает — молоденькая такая. На вид не больше пятнадцати лет.

— Наверное меньше, но они в эти времена рано начинали. Поговорка еще такая была в дореволюционной России: «В нумерах служить — подол заворотить». У Куприна кажется я вычитал или может у Достоевского — не помню. Ладно, пошли. Нам еще пару дел сделать надо до полудня.

— Каких дел? — удивился Константин.

— Нам на этот, как его, рансор древко надо приспособить. Я вначале думал на посох его посадить, но померил — тонковат посох будет. Надо хотя бы на палец потолще палку найти, и подлиннее тоже. А еще я хочу часы на время местное поставить.

— А где же ты время возьмешь? Тут даже в монастыре часов нет.

— Ты книгу Жуль Верна «Таинственный остров» помнишь? Вот я по методу Сайруса Смита и сделаю. Сегодня погода безоблачная — должно получиться.

Они вышли на дорогу и пошли в сторону, противоположную городку. Где–то через километр дорога стала взбираться на холм и пейзаж вокруг поменялся. Густую траву и кустарники вдоль дороги сменил редкий соснячок. Среди невысоких и каких–то хилых сосенок иногда встречались, возвышающиеся над ними, зонтики кипарисов.

— Борька, ну куда ты поперся, — Константин обвел рукой окрестности, — тут же одни хвойные деревья. Кто же из сосны древко делает?

— Да вижу я, — отмахнулся Гальперин, — ладно, древко чуть позже найдем. Я хочу успеть на вершину холма пока солнце до зенита не дошло. Чтобы время засечь мне и посоха хватит.

Дорога свернула налево, в обход холма, а друзья, сойдя с нее на какую–то узкую тропинку, полезли напрямую в гору. Минут через двадцать они выбрались на свободную от растительности вершину холма и оказались на песчаной прогалине метров сорок в диаметре.

— Самое то, — Борис воткнул свой посох в песок и, подобрав какой–то сучок, отметил черточкой положение тени, — вовремя успели. Я думаю, минут сорок осталось, не больше, — он вытащил из кармана маленькую рулетку.

— Тю, у тебя и рулетка есть, — удивился Константин, закуривая сигарету, — а синхрофазотрон ты в кармане не носишь, по случаю.

— А что мне с ним делать? Синхрофазотрон мне как–то без надобности. А рулетка мне часто нужна бывает. Она маленькая — на пять метров всего, много места не требует. Заказчики наши, особенно если это маленькая клиника, всегда норовят место сэкономить и оборудование в какой–то закуток запихать. Ты ему говоришь — не влезет, а он не верит, пока рулеткой проем не померяешь и в нос ему не ткнешь. Вот и сейчас пригодилась.

Он измерил длину тени и накарябал цифры прямо на песке. Затем, каждую минуту по часам он отмечал положение поворачивающейся тени и измерял ее длину. Наконец тень чуть–чуть удлинилась.

— Стоп, полдень, — Борис отжал шпенек на своем хронометре и выставил время 12:01. Затем аналогично выставил день и месяц.

Костя проделал то же самое на своей электронной Сейке.

— Последняя сигарета осталась, — сказал он, затаптывая окурок в песок, — а потом хоть в Америку за табаком плыви.

— Что ты такую дешевку таскаешь? — удивился Борис, только сейчас обративший внимание на часы друга, — денег то у тебя небось хватает.

— Понимаешь, хронометр мне как–то не нужен. Я в море не хожу, — усмехнулся Костя, — а вообще–то у меня Ролекс есть, но я его только на презентацию одеваю. А в отпуске он мне зачем — поцарапаю еще. И такие сойдут. У них кстати через полгода батарейка сдохнет и все. Надо будет до того кому–нибудь сплавить.

— Не спеши сплавлять, — урезонил Борис друга, — часы нам еще пригодятся. Особенно если в Новый Свет плыть захотим. Америку пока еще не открыли. Колумба, если он в этой реальности есть, португальцы уже два раза послали, а в Испанию он еще не добрался.

Друзья наконец осмотрелись вокруг. Сосновый лесок остался позади. Противоположный, более крутой склон холма был покрыт зарослями барбариса. Далее простиралась скошенная луговина со стоящими в нескольких местах стогами сена. Еще дальше виднелись купы каких–то лиственных деревьев. Обогнувшая холм дорога, за луговиной пересекалась под углом с другой дорогой идущей вдоль берега лимана у заканчивалась у маленькой рыбацкой пристани. У пристани, возле лодок крутились фигурки людей — по–видимому рыбаки. Дальний берег лимана едва просматривался в легкой дымке.

— Так, у нас еще часа три как минимум, — Борис посмотрел на солнце, — давай к пристани сходим. Хочу на ихнии лодки поглядеть. И вон в той рощице, я думаю, древко себе найдем.

— Согласен, — кивнул Костя, — только через кусты я не полезу. Давай обратно на дорогу выйдем.

— Как хочешь, — с этими словами Борис развернулся, и друзья начали спускаться с холма.

В таверну они вернулись около четырех часов пополудни. Рыбачьи лодки благоприятного впечатления на них не произвели. Это были либо долбленки с наращенными досками бортами, либо плоскодонки. И те и другие годились только для плавания в спокойной воде лимана, либо у самого берега в море в хорошую погоду. Только самоубийца мог рискнуть уйти на такой лодке далеко от берега. Зато они обзавелись двумя древками — прямыми ореховыми стволиками выломанными в прибрежной роще. На одно из них Борис насадил почищенный и наточенный рансор. На второе он пристроил лопатку с остро заточенным лезвием, создав нечто вроде укороченной глефы[20].

Дядюшка Гастон ожидал их с нетерпением. Константин снял с полки оба кувшина и освободив горловины от полотняных крышек заглянул внутрь. В контрольном кувшине молоко, как и ожидалось, уже скисло. Во втором же кувшине особых изменений не наблюдалось. Молоко лишь слегка подернулось пенкой.

— Вот видишь, — Костя удовлетворенно продемонстрировал результаты трактирщику, — как, заработали мы свои денежки?

— Ну–у–у, — протянул Гастон, — иногда молоко и само по себе до этого времени не киснет.

— Так вот это же скисло, — Константин возмущенно ткнул в сторону контрольного кувшина, — это же молоко с той же дойки от той же коровы. Ты чего крутишь?

— Так я что, — стал оправдываться трактирщик, — если я деньги плачу, так и знать должен насколько эта ваше колдовство действует. Может молоко через час скиснет.

— Хорошо, подождем до вечера, — Николаев закрыл обратно кувшин с пастеризованным молоком и поставил его на полку. Контрольный кувшин он пододвинул к Гастону, — это можешь забрать. Свою службу он уже сослужил. А колдовства, кстати, тут не больше чем в колодезном вороте. Можешь святой водой побрызгать или священника позвать, чтобы освятил машину. А пока давай кушать неси. Давно пора было поесть.

Друзья отдали должное обеду, после чего под руководством Гастона осваивали искусство запрягания кобылки и хитросплетения упряжи, чем снова вызвали удивление трактирщика.

— Как же вы там у себя живете если лошадь запрячь не умеете?

— А ты рифы на бизани взять можешь? — парировал Борис, довольно быстро разобравшийся в хитросплетениях лошадиных ремешков и, глядя на ошарашенное лицо Гастона, рассмеялся. — Вот видишь — ты даже слов таких не знаешь. Мы же в море почти все время. Там лошадей нет, а на суше обычно нанимаем кого–либо.

Вместе с Гастоном они прокатились до перекрестка дорог и обратно. Низкорослая кобылка мышастого окраса бежала довольно резво и хорошо слушалась вожжей. Бричка, однако, поразила друзей своей примитивностью. Длиной около двух метров, она могла вместить не более четырех человек, либо пару человек и какой–то груз. Трясло в ней неимоверно. Даже намека на рессоры не было. Задняя ось была закреплена жестко, а передняя слегка гуляла в проушинах, позволяя совершать некрутые повороты.

— Ох, всю задницу отбил, — пожаловался Константин, вылезая из своего будущего экипажа, — надо будет подушки на сидение прихватить, а то не доедем.

— Вот тебе еще область прогрессорства, — хохотнул Борис, — Можем каретную мастерскую открыть. Рессоры клепать.

— А из чего ты их клепать будешь? Стали приличной еще нет, — возразил Николаев, — можно конечно ременные делать, но их постоянно подтягивать надо, да и идею тут же слямзят.

— Наверное слямзят, — почесал в затылке Гальперин, — к тому же гильдия каретников попытается нам козью морду устроить, если мы сами в нее не вступим. А это не так просто, как я читал.

— Это точно, — Константин начал загибать пальцы, — во–первых, за вступление надо деньги платить, которых у нас пока нет. Во–вторых, в этих гильдиях всегда очередь на вступление из бывших подмастерьев на несколько лет. В–третьих, ты каждый год там должен приличные взносы платить, поболее, чем в профсоюз. В–четвертых, если я не ошибаюсь, обязуешься следовать ихней технологии, чтобы у всех членов гильдии один продукт был, и друг у друга заказчиков не отбивать.

— Тогда нафиг нам это надо, — Борис разочарованно сплюнул, — ладно придумаем еще как заработать. Хотя свою задницу жалко. Надо хотя бы себе какую–то амортизацию сделать.

— Можно с автомобиля рессоры снять, — предложил Костя, — только всю подвеску брички переделать придется.

— С автомобиля много чего снять можно, — махнул рукой Борис, — те же зеркала выгодно продать можно, и кое–что еще для дела приспособить. Только знаешь Костя, я предлагаю пока там не светиться. Давай сначала устроимся где–нибудь на постоянно, а потом фуру большую возьмем и весь автомобиль вывезем. Тогда и разбирать его потихоньку будем.

— Не возражаю, — согласился Костя входя в таверну.

Убедившись, что пастеризованное молоко до сих пор не скисло, дядюшка Гастон признал победу разума и вручил друзьям честно заработанные три ливра. Договорившись, что передача новой технологии состоится на следующее утро они поужинали и поднялись к себе в комнату, прихватив с собой пару кувшинчиков вина.

За обсуждением способов заработать на жизнь и вариантов устройства в новом мире они засиделись далеко заполночь. Улеглись только когда закончилось вино и приобретенная накануне вяленая рыба.

Глава 9

(Сент–Сиприен, 3 сентября 1488 года)

Как и накануне, друзей разбудил петушинный крик.

— Бр–р–р, в суп тебя, — Константин потряс головой спросонья и взглянул на часы, — шесть двадцать только. Борька, давай еще поспим. Мы же еле–еле пять часов спали.

— Вставай, нечего валяться, — Борис вскочил и прыгая на одной ноге натягивал джинсы, — антрепренёрам спать можно когда бизнес уже налажен и доход приносит. А у нас еще конь не валялся.

— Чего тебе неймется, — Николаев сел на кровати, поскреб в голове и стал натягивать носки, — подумаешь, начнем на день позже.

— Знаешь Костя, — Борис остановился напротив друга и посмотрел на него со смущенным выражением лица, — можешь назвать меня идиотом или перестраховщиком, но вот, хоть убей, есть у меня ощущение, что надо нам отсюда уматывать в темпе. К тому же, кажется мне, что за нами кто–то следит.

— Хм… Интуиция — великое дело. Меня тоже скребет, что слишком гладко у нас все получается, — Константин поднялся, заправил футболку в джинсы и застегнул пояс, — как бы нам пушистого северного зверька не прозевать. Ладно, в таком деле — давай собираться.

— Ну гнать душу может и не стоит. Нам еще Гастону все объяснять надо. Пошли до завтрака пока помашемся.

Друзья спустились во двор и, как в предыдущий день, размявшись начали отрабатывать вчерашние приемы. В дополнение к этому они попрактиковались со своим новым оружием. В основном отрабатывали нанесение рубящих ударов глефой и перехват ее на развилку рансора.

После завтрака занялись передачей «высоких технологий». Константин принес сверху пастеризатор, поставил его на стол и детально объяснил дядюшке Гастону его устройство и принцип действия.

— Смотри, — наставительно предупреждал он, — нельзя чтобы вода кипела. С молоком еще ничего, а вино созревать не будет. И лить надо тонкой струйкой, а то не прогреется.

После чего наступил черед сулфитирования. Опасения Бориса, что найти серу будет не просто, не оправдались. Как объяснил Гастон, горящие серные палочки служат средством выведения крыс, поэтому у любого трактирщика или мельника сера всегда найдется. Так что демонстрация окуривания бочки серным дымом прошла без запинки.

Дядюшка Гастон был доволен. Вместо трех дней уложились в два. Пообещав собрать продукты на дорогу к полудню, он подхватил пастеризатор и понес его в кладовку.

— Погоди, — придержал его Борис, — у вас в городке шорник или кожевенник есть?

— А как же, — удивился трактирщик, — кто–то же должен упряжь делать и ремонтировать. Не будешь же за каждой мелочью в Перпиньян тащиться. Как через мостик перейдете, направо по переулку и до конца. А там по запаху найдете. Он сам кожи выделывает.

— Зачем тебе шорник, Борь? — спросил Константин, когда они вышли со двора, — вроде упряжь у нас в порядке.

— А я не за упряжью, хотя пару ремешков для нее иметь в запасе не помешает. Я хочу на нашем новом оружии древко сыромятным ремнем обмотать, чтобы рука не скользила. Да и ножны под кинжалы сделать не помешает. А то как бы самим не порезаться.

Кожевенную мастерскую действительно легко нашли по запаху. От кожевенных чанов резко несло аммиаком. К счастью в саму мастерскую заходить нужды не было. Ремесленник — лысый как колено, невысокий, крепкий мужик, под навесом обрабатывал скребком растянутую на раме лошадиную шкуру. Он прервал свое занятие и молча приветствовал посетителей легким поклоном. Кожевенник оказался очень неразговорчивым. За все время, пока друзья объясняли, что им надо, он не произнес ни слова. Затем кивнул и безапелляционным тоном произнес: «Два денье». Ясно было, что торговаться с ним не получится и Константин решил даже не пытаться.

— Договорились, — махнул он рукой и выложил на верстак кинжалы.

Ремесленник выудил откуда–то тонкий ремешок и обмерил клинки, завязав на нем узелки. Затем он достал из ящика под верстаком кусок толстой кожи и принялся кроить его серповидным ножом. Пока Борис наблюдал за работой, Николаев с любопытством оглядывал мастерскую и образцы готовой продукции, выложенные на скамье у торцовой стены. Среди всяких–разных ремней, лошадиной и воловьей упряжи его внимание привлек длинный жилет из плотной, но мягкой на ощупь кожи. Костя примерил его на себя. В груди жилет был как раз, но по длине явно был рассчитан на более короткого человека. По замыслу он должен был доходить до середины бедра, но у Константина даже не прикрывал задницу. Костя с сожалением вернул жилет на место и подошел к товарищу. Кожевенник уже закончил кроить и шилом протыкал отверстия по краю заготовки.

— Нашел что–то интересное? — поинтересовался Борис.

— Жилетик неплохой есть, но на меня коротковат.

— А нафиг он тебе нужен? У тебя же куртка замшевая есть. Я думаю она получше качеством будет чем все, что тут могут сделать. Да и не только тут.

— Да знаю я, — отмахнулся Константин, — просто мысль у меня возникла. Если огнестрела здесь нет, то какую–то защиту от холодняка нам не мешало бы заиметь.

— Вообще–то огнестрел уже появился. Вроде, какие–то карамультуки с фитильными замками еще в Столетней войне использовались. А сейчас уже, по–моему, и с кремниевыми есть. И пушки бронзовые тоже имеются. Хотя они еще не слишком распространились.

— Вот–вот. Я подумал, что вместо того, чтобы кольчугу себе заказывать, можно из автомобильной дверцы пластинок нарубить и в перехлёст на кожаную куртку нашить. Как чешую. Сталь там хотя и тонкая, но все же получше чем ихние железные кольца. Да и легче будет. Как она бишь называется… Кажется бригантина.

— Хм–м…. Подумаем, — Борис почесал в затылке, — хотя тяжесть все равно приличная будет.

Тем временем, ремесленник закончил изготовление их заказа. Открытые ножны выглядели грубовато, но сделаны были основательно и своей цели должны были послужить. Друзья нацепили их на пояс и вложили клинки. Константин взял себе толедский кинжал, а Борису достался мавританский.

— Я вот худее тебя, — пошутил Николаев, — потому мне и кинжал тонкий носить.

— Зато ты длиннее меня, а клинок у тебя короче, — в тон ему ответил Гальперин.

Друзья расплатились и захватив связку сыромятных ремней, направились обратно. Сделав крюк, зашли к знакомому рыбаку и за пару денье купили корзинку вяленной рыбы.

К их возврату трактирщик приготовил две корзины продуктов и бочонок вина, литров на пятнадцать. Пока Борис обматывал самопальные древки сыромятными ремнями, Константин обследовал запасы провизии и остался вполне доволен. В корзинках был копченный окорок, круг домашней колбасы, три головки сыра, стопка свежевыпеченных лепешек, несколько луковиц, огурцы, репа или что–то ей подобное, и на закуску — килограмма два яблок.

Немного поторговавшись, он за два денье купил у Гастона еще мешок шерсти, который пристроил на сидение брички, закрепив остатками ремней.

К часу дня сборы были окончены, бричка подготовлена и все вещи уложены. Друзья попрощались с трактирщиком и устроились на сидении брички. Борис хлопнул кобылку вожжами по крупу, и они выехали со двора.

Когда городок и рыбачья пристань скрылись за поворотом дороги, Константин достал сигарету и, скомкав пустую пачку, запустил ее в придорожные кусты.

— Все, последняя, — констатировал он, — теперь ничего не остается, как бросать.

— Ну и правильно, — отозвался Борис, — никогда не понимал, что в этом люди находят. Только здоровье гробить.

— Наркотик… Затягивает… А ты что, никогда не пробовал, разве?

— Ну почему, — Гальперин усмехнулся, — в школе, когда был в классе седьмом кажется, попробовал раз, так мне плохо стало. А отец еще унюхал и мне такой разнос устроил — мама не горюй. У него как раз друг незадолго то того от эмфиземы загнулся. Я ему тогда обещал, что курить не буду и не курю.

— Да, он же у тебя подводник. Из них очень мало кто курит. Под водой не раскуришься.

— Это да. Хотя, я слышал, что на атомных лодках специальное помещение — курилка есть.

— Я вот в училище тоже практически не курил, так баловался иногда в увольнительную. Уже потом, студентом втянулся. Зато теперь точно брошу.

Пару минут друзья ехали молча. Закончилась поросшая кустарником луговина и дорога вошла в очередную рощицу. Константин загасил окурок о подошву, бросил его на обочину и повернулся к Борису с вопросом. Но не успел он открыть рот, как из придорожных кустов выскочил какой–то человек и схватил лошадь под уздцы. Кобылка всхрапнула и остановилась. В тот же момент из–за деревьев на дорогу, не особо торопясь, вышли еще четыре человека — по двое с каждой стороны. Один из них — высокий и тощий, с лицом изуродованным шрамом, проходящим через лоб, переносицу и всю правую щеку до нижней челюсти, был вооружен чем–то вроде косы–литовки. Лезвие у нее было короче и шире, чем у нормальной косы и сидело на древке под тупым углом. Трое других –пониже и помассивнее, поигрывали суковатыми дубинами, причем у одного из них она была утыкана гвоздями. Одеты все четверо были в какие–то лохмотья, но на поясе у каждого висели внушительного вида ножи. Только тот, что остановил бричку, не выглядел вооруженным. В нем Борис легко узнал своего ночного «гостя» в монастыре.

— Бандиты, блин, — слегка удивленно, вполголоса протянул он, подтягивая рансор со дна брички.

— Ага, братки местные, — в тон ему ответил Николаев, наклонился и подхватил правой рукой самопальную глефу, а левой достал из–под сидения свое ружье для подводной охоты.

Разбойники держались уверенно, рассчитывая на свое численное превосходство. К тому же, борта брички пока скрывали от них оружие путешественников. Тощий — по–видимому главарь банды, что–то крикнул друзьям и сделал знак рукой — слезайте мол. «Джентльмены удачи» видимо рассчитывали получить добычу без боя и повреждений.

— Ага, сейчас, — Константин взвел пружину и положил гарпунчик на направляющие.

Бандиты уже находились почти на расстоянии вытянутой руки. Костя поднял арбалет и, направив его главарю в лицо, нажал на спуск. Промахнуться с расстояния в полтора метра он просто не мог. Гарпун пробил разбойнику неповрежденную щеку и видимо застрял в языке или нёбе. У того глаза полезли на лоб. От боли он выпустил из рук свое оружие и невнятно замычал, хватаясь за лицо. В то же время, Борис, бросив вожжи, перехватил рансор второй рукой и с короткого размаха всадил все три лезвия в грудь своему старому знакомому. Тот коротко, как–то по щенячьи, взвизгнул и упал под копыта лошади, не выпуская из рук уздечки. Кобыла заржала и попятилась, разворачивая бричку. При этом она толкнула одного из оставшихся трех нападавших так, что тот упал на спину. Тем временем, Константин бросил на сидение разряженный арбалет и схватив глефу ударил громилу, который уже поднял свою, оснащенную гвоздями палицу. Удар остро заточенной лопатки пришелся ему по кисти правой руки. Два пальца отлетели в сторону, а третий повис на лоскуте кожи. Дубина вылетела из его рук и откатилась в кювет. Разбойник зарычал от боли, но, не обращая внимания на хлещущую из обрубленных пальцев кровь, схватился левой рукой за тесак на поясе. Борис, тем временем, вырвав свой трезубец из тела упавшего, выпрыгнул из тележки и немедленно подвергся атаке еще одного налетчика. Двигался тот, правда, значительно медленнее Гальперина и Борис, отбив удар его дубины древком, попытался ткнуть его рансором в бок. Тот отскочил, но не слишком удачно. Средний зуб рансора вспорол ему бедро. Злодей покачнулся и Борис, подпрыгнув, ударом ноги в грудь сбил его с ног, а затем оглушил, ударив древком по голове. К этому моменту грабитель, сбитый с ног лошадью, поднялся, и оценив ситуацию, решил не искушать судьбу. Бросив свою дубину, он припустил в лес со скоростью призового рысака. А Гальперин поспешил на помощь Косте, который стоя в бричке, отбивался от двух раненных головорезов. Пришедший в себя главарь банды попытался рубануть его своей косой. Константин принял удар на металлическую рукоять лопатки. За это время, второй разбойник подобрался слишком близко и попытался ткнуть его своим огромным ножом, но чуть–чуть не достал. Константин хотел вырубить его ударом ноги в голову, однако промахнулся и попал в плечо. Бандит отступил на шаг, но тут же попытался резануть его клинком по голени. Главарь снова замахнулся своей косой, но тут Борис, приняв его удар на развилку рансора, крутанулся и оружие, вырвавшись из рук разбойника, отлетело в сторону на пару метров. Тем временем, Константин, отскочив на шаг, с размаху обрушил глефу на голову своего противника. Лезвие пробило череп и на пару сантиметров ушло внутрь. Злодей упал как подкошенный, заливая кровью из разбитой головы колесо брички и пыльную траву между колеями. Оставшийся в одиночестве и без оружия, главарь развернулся и, слегка прихрамывая, побежал в лес. Бешенный от избытка адреналина Борис, метнул ему вслед свой рансор. С каким–то мясистым хрустом жала трезубца вошли в спину разбойника чуть пониже лопаток. Он упал в высокую и ломкую осеннюю траву и заскреб руками по земле. Затем спина его выгнулась, он дернулся пару раз и затих.

Время казалось остановилось. Вся схватка вряд ли продолжалась более трех минут, но казалось, что прошел не один час. Друзья огляделись. Константин взглянул на перепачканное кровью и мозгами лезвие глефы и не смог сдержать подкативший приступ тошноты. Он перегнулся через борт возка и его вывернуло прямо рядом с трупом убитого им грабителя. Борис, посмотрев на расколотый череп, тоже взбледнул лицом, но сдержался. Обойдя бричку, он наклонился к оглушенному им бандиту и с удивлением увидел, что тот не дышит. Под ним расплылась большая лужа крови, уже почти впитавшаяся в сухую землю.

— Бляха–муха, — ругнулся Гальперин выпрямляясь, — я же ему бедренную артерию порвал.

— А что с тем, — Николаев выпрямился на сидении, вытер рот и махнул рукой в сторону шустрика лежащего у копыт лошади.

Борис подошел к незадачливому ворюге и налетчику. Тот лежал на боку в полусознании и тихонько хрипел. На губах у него лопались розовые пузыри.

— Не жилец, скорее всего, — констатировал он и позвал друга, — иди сюда, помоги мне.

Вдвоем они приподняли бандита и усадили к колесу брички. Борис достал нож и разрезал на нем одежду. На груди у того было три раны — длинный кровоточащий разрез под левым соском и два небольших, с советский гривенник, отверстия справа от грудины. Кровь из них не текла, но по краям пузырилась кровавая пена.

— Это ерунда, — показал Борис на разрез, — по ребру скользнуло. А вот это — хреново. Легкое пробито у него, пневмоторакс. У нас бы его вытащили, а здесь он помрет.

Борис разорвал рубаху раненного, свернул в два плотных тампона и приложил к ранам. Указав Константину держать тампоны прижатыми к ране, он остатками рубахи перевязал разрез, а затем, сняв с разбойника пояс, плотно притянул тампоны к груди. Потом достал бутылку с водой и заставил раненного выпить несколько глотков. Глаза у того прояснились. Он с ужасом посмотрел на склонившегося над ним Бориса, держащего в руке нож, и попытался отползти назад. Колесо брички помешало ему сделать это.

— Костя, — обратился Борис к другу, — давай попытаемся выяснить, что им надо было. Чего вдруг они на нас наехали?

Разбойничек оказался довольно хлипок духом, и угроза помереть без покаяния, озвученная друзьями, развязала ему язык. В течение следующего получаса друзья узнали, что их собеседник являлся наводчиком банды, которая грабила паломников уже более двух лет. Живым никого не отпускали и за это время их жертвами стали более тридцати человек. Трупы сбрасывали в море. Награбленное и лошадей сбывали через родственников главаря в Перпиньяне. Главарь забирал себе львиную долю, а им доставалось с каждого дела всего по несколько су на нос. Он сам в основном ошивался в странноприимных домах при монастырях и высматривал паломников побогаче. А потом на них устраивали засаду. За Константином с Борисом он тоже следил и когда стало ясно, что они собираются покинуть городок, сообщил своим соратникам. Он видел, что в монастырь они пришли без оружия, и потому банда совершенно не ожидала оказанного отпора. Наконец Костя спросил его, где у них база. Тот сначала не понял, а когда Николаев начал объяснять, что его интересует, бандитский наводчик вдруг захрипел, закашлялся и изо рта у него хлынул поток крови. Глаза у него закатились, и он упал на бок.

— Все, кончился, — сказал Борис, пощупав у того пульс на шее.

— Черт, черт, черт… — Константин опять побледнел и сглотнул вновь подступившую к горлу тошноту, — и на хрен нам это надо было?

— Все лучше, чем если бы они нас прирезали, — Гальперин выглядел не на много лучше. Отходняк тряс его так, что слышен был стук зубов. Стараясь не наступить в лужу крови, он обошел бричку и вытащил затычку из бочонка с вином. Налив до краев стаканчик от термоса, он протянул его другу.

— На, выпей. Нам с тобой это сейчас никак не помешает.

Константин сделал пару больших глотков, но поперхнулся и, закашлявшись, пролил вино себе на грудь.

— Осторожно, красное вино плохо отстирывается, — каким–то отстраненным тоном сказал Борис, — а стирального порошка мы здесь не найдем.

— Ну и черт с ним, — Константин допил вино и вернул стаканчик Борису, — нам в первую очередь кровь отстирать надо. Вон ты весь рукав извозил. И на штанах тоже…

Борис налил себе стаканчик вина и выпил его залпом. Затем они по очереди выпили еще по стаканчику. То ли вино подействовало, то ли организм сам справился, но их отпустило. Бледность с лица ушла и руки перестали трястись.

— Надо с ними что–то делать, — кивнул Борис на мертвые тела, — и лошадка наша нервничает.

Кобылу, видимо, беспокоил запах крови. Она всхрапывала, переступала ногами и пыталась сдвинуть тележку с места, но лежащий под колесом труп грабителя не давал ей это сделать. Кроме того, на кровь начали слетаться мухи.

— Блин, — покачал головой Николаев, — четырех человек ухайдакали только так.

— Ага, а пятый сбежал, — заметил Борис, — как бы он кого–то не привел. Надо нам здесь прибраться и уматывать.

— А с трупами что? Похороним?

— Не успеем, — покачал головой Гальперин, — с нашим инструментарием мы два дня могилу копать будем. Поступим с ними так, как они со своими жертвами — в море сбросим.

Он подошел к телу главаря и, вытащив из его спины рансор, потащил труп к бричке за ворот рубахи. Кровь на жаре свернулась быстро, только из расколотого черепа Костиного противника продолжала сочиться красноватая жидкость. Борис замотал тому голову в его собственную рубаху. Трупы обыскали и погрузили на тележку, предварительно застелив ее придорожной травой.

В результате разбойного нападения друзья разбогатели на один ливр и одиннадцать су серебром и медью. Большая часть денег оказалась в тряпичном кошеле, висящем на шее у главаря. Кроме того, они унаследовали оружие грабителей, а также пару неплохих кожаных поясов и перевязь. Зато теперь им пришлось идти пешком, ведя лошадь под уздцы, так как та продолжала нервничать, да и места в бричке не осталось.

Пройдя пару километров, свернули с дороги на юг и еще через полчаса достигли берега моря. Спустить трупы с крутого берега на узкую полоску песчаного пляжа заняло еще около часа.

Друзья столкнули тела бандитов в воду и побросали туда же их дубины. Отойдя чуть в сторону, они разделись до трусов и стали отстирывать одежду.

— Они что, так и будут тут у берега телепаться? — кивнул Николаев на трупы, переворачиваемые мелкой волной на песчаной отмели, — Может стоило им камней за пазуху насовать?

— Вот именно с камнями они бы тут и остались, а так не волнуйся, — Гальперин выжал свою рубаху и встряхнул ее, — здесь конечно не океан, но Атлантика недалеко и скоро прилив начнется, а ночью их отливом в море утянет. Там и потонут. А за пару дней их крабы объедят так, что и следов не останется.

Солнце уже касалось краем поверхности моря на западе, когда друзья вернулись к бричке. Они выбросили слегка испачканную кровью траву и оттерли пятна на борту и колесах. Усевшись в возок, приятели направились на северо–восток, рассчитывая вскоре выйти на дорогу.

Глава 10

(Южная Франция. 3–4 сентября 1488 г.)

На ночлег расположились в очередной придорожной рощице, когда сгустившиеся сумерки сделали затруднительным продолжать путь. В роще, в десятке шагов от дороги, как и в первый день, они обнаружили обложенный камнем колодец и желоб для скота. Закатив бричку под деревья, Борис распряг кобылку и стреножив ее, пустил пастись на полянке. Затем котелком натаскал воды в желоб. Тем временем, Константин, подсвечивая себе фонариком, набрал сухих сучьев и приволок пару длинных валежин. Борис, с привычной сноровкой сложил хворост, и обложил его полешками из порубленных трофейным тесаком валежин.

— Давай зажигалку, — обратился он к другу.

— Держи, — Константин протянул ему оранжевый пластиковый цилиндр, — можешь себе оставить. Курева все равно нет. Что делать будем, когда газ кончится — огонь трением добывать?

— Ну ты даешь, — Борис усмехнулся, поджигая пук сухой травы, — мы же не на необитаемом острове. Второй раз только за пять дней самим огонь разводить приходится. Такими темпами нам этой зажигалки на пару лет хватит. К тому же, огонь трением добывать не такая уж большая проблема. Мне это делать приходилось.

Друзья подкатили костру пару валунов и уселись, глядя на огонь.

— Можно было бы выпуск зажигалок наладить, — задумчиво сказал Костя, — вещь в изготовлении несложная. До сих пор не пойму, почему до девятнадцатого века огонь трутом и огнивом добывали.

— Так бензин из нефти выгонять не умели, — Борис поворошил палкой в костре и добавил туда пару толстых сучьев, — да и нефти в Европе мало, и она довольно глубоко. Это тебе не в эмиратах — там ямку в песке выкопал, и она нефтью заполняется. При нынешнем уровне технологии можно только ту нефть собирать, что самотеком к поверхности поднимается. А это — кошкины слезы, дорого будет.

— Нда–а, — Константин почесал в затылке, — а если спиртом заправлять. Уж самогонный аппарат я сделать смогу.

— Не получится, — Борис помотал головой, — спирт испаряется быстро. В обычной зажигалке, со смачиваемым фитилем через пару часов от спирта следа не останется. Если уж о самогонном аппарате речь зашла, то лучше сидр на кальвадос перегонять. На этом скорее заработать можно.

— Точно, — оживился Костя, — можно также чачу, то есть граппу делать, и цуйку[21].

— Ага, — согласно кивнул Гальперин, — в принципе можем и коньяк делать. По сути дела — та же чача, только хорошо очищенная и выдержанная в дубовых бочках. Насколько я знаю, никаких крепких напитков еще делать не научились. Хотя нет, крепленое вино испанцы уже делают. Можно также из зерна обычную водку гнать. Споим Европу на хрен. Только знаешь, давай пока что перекусим.

Друзья принесли из тележки корзину с продовольствием и бочонок с вином. Ужинали бутербродами с ветчиной, отрезая ломти ножами прямо с копченного окорока. Закусывали луковицей и запивали вином.

— Вино, оно конечно хорошо, — Николаев закинул в рот последний кусочек сэндвича из хлеба с ветчиной и луком, — только я бы с большим удовольствием сейчас чаю выпил. Уже неделю как не пил.

— Всего неделю, — уточнил Борис, покачав головой, — даже не знаю, когда тебе удастся чай выпить. Что чай, что кофе в Европе сейчас большой дефицит. Чай пока только в Китае выращивают и морем его еще не возят. Кофе арабы привозят, но мало. Посмотрим, может в Марселе удастся им разжиться.

— Да помню я, — Константин махнул рукой, — лет еще через триста, уже после Опиумных войн, англичане начали чайные клипера строить.

— Вот–вот, так что о чае мечтать пока нечего. Можно конечно мяту заваривать или еще какой–либо травяной сбор, но у нас его сейчас тоже нет. Хотя… — Борис на секунду задумался, — а давай компот сварим. Изюм у нас есть, яблоки тоже. Сахара вот только нет.

— Ну и хрен с ним, — засмеялся Костя, — Давай варить. Как же — флотскому, и без компота.

Пока Борис оборудовал над костром козлы, чтобы подвесить котелок, Константин промыл изюм и нарезал пяток яблок. Фрукты сложили в котелок, залили водой и подвесили над огнем.

— Отлить бы надо, — Костя поднялся на ноги и направился к кустам на краю поляны.

— Своевременная мысль, я бы сказал, — Борис поднялся и последовал за ним, — только Костя, давай все же подальше от колодца отойдем. Вон за тем деревом гальюн устроим.

На обратном пути Борис задержался у какого–то куста. Константин ушел было вперед, но, заметив пропажу, вернулся. Борис осторожно обрывал ягоды с колючего кустарника.

— Ты чего это тут застрял, — Николаев осветил друга фонариком.

— Ш–ш–ш, колючий зараза, — Гальперин сунул в рот ободранный палец, — Шиповник это, не видишь, что ли. Сплошной витамин «Ц» и антиоксидант. В компот добавить хочу, для запаха.

Друзья набрали пару пригоршней темно красных, уже подсохших ягод и вернулись к костру. Вода в котелке уже начинала закипать. Борис закинул в котелок дюжину ягод шиповника и перемешал варево. Дав ему покипеть минут пять, он снял котелок с огня и поставил его рядом с кострищем на траву. Когда котелок остыл настолько, что его можно было безболезненно трогать рукой, он налил стаканчик и протянул его Косте.

— Ну что, рискнешь пробу снять?

Константин пригубил еще довольно горячую жидкость. Компотом это можно было назвать только с натяжкой. Скорее — это был фруктовый взвар. Несладкий, но довольно ароматный, с преобладанием яблочного оттенка. Друзья с удовольствием выхлебали две трети котелка, глотая разварившиеся кусочки яблок и разбухшие изюмины.

— Без четверти десять, — взглянул на часы Николаев, зевнув, — вроде и время еще детское, а что–то в сон тянет.

— Ну, во–первых, мы рано встали, — Гальперин также зевнул и потянулся, — Во–вторых, день уж больно хлопотный и нервный. Да и завтра вставать рано. Путь у нас не близкий. С такой скоростью нам еще не одна ночевка предстоит, пока до Марселя доберемся. Надо умываться и укладываться. Только сейчас по очереди спать будем. А то еще какие–то братья–разбойники появятся.

— Да уж, — согласился Константин, — что бы нас во сне прирезали — это никуда не годится. Как сторожить будем?

— Ты как, часа четыре еще выдержишь? — Борис дождался утвердительного кивка и продолжил, — тогда давай ты сейчас дежурь, а я себе собачью вахту возьму — с двух до шести утра.

Они уложили остатки еды обратно в бричку, умылись, сливая друг другу из бутылки, и постелили на траву холстину, захваченную с постоялого двора. Борис положил в головах мешок с шерстью, лег и укрылся курткой.

— Буди меня в два часа, если я сам не проснусь, — давал он другу последние наставления, — если что — шумни. Ты знаешь — я чутко сплю. Вино больше не пей, если пить захочется — вон компота еще немного осталось. Оружие рядом держи.

Борис повернулся и закрыл глаза. Николаев ощупал кинжал на поясе и одел через плечо перевязь с трофейным тесаком. Затем он достал из тележки глефу и передвинулся поближе к костру. Подложив в огонь еще одно поленце, он уселся на камень и задумался. Ночная тишина нарушалась только цикадами, да потрескиванием углей в огне. Через несколько минут, Николаев встрепенулся, достал из кармана куртки блокнот и ручку, и стал делать какие–то заметки при неверном свете костра. Где–то через полчаса, он раздраженно поморщился, вырвал листок из блокнота и, скомкав, швырнул в костер. Затем встал, прислушался, обошел поляну кругом и снова присел у костра.

Положив подбородок на руки, Костя глядел на затухающий огонь, а перед глазами у него стояли крупные смоляные кудри жены и ее карие с зеленоватыми искрами глаза. Он вспомнил ее стройную фигурку в открытом купальнике на грязноватом песке одесского пляжа. Потом ее же, слегка располневшую после вторых родов, но такую желанную и привлекательную, в ситцевом халатике на заднем дворе их воронежского особняка, и в глазах у него защипало. Константин потряс головой, усилием воли отгоняя образ Дины, но ее сменили тонкие косички дочери и любопытные глазенки маленького Димки.

Николаев вскочил и, подхватив глефу, зашагал вокруг поляны. Немного успокоившись, он остановился и прислушался. По–прежнему стрекотали цикады. Изредка тишину нарушал протяжный голос какой–то ночной птицы, да фыркала пасущаяся поблизости кобыла, но ничего, внушающего беспокойства, слышно не было. Константин вернулся к костру, глотнул компоту прямо из котелка и снова уселся у костра. Какие–то обрывки мыслей толпились в голове, но ничего конкретного не вырисовывалось. Потянуло в сон, и он снова встал чтобы пройтись и тем самым разогнать дрему. Подкинул пару дровин в затухающий костер. Затем он сходил к бричке и, достав из корзины яблоко, захрустел им на ходу.

Зашвырнув огрызок яблока в кусты, Константин продолжил обход поляны. Через некоторое время ходьба по кругу ему надоела, и он снова присел у костра, задумавшись. Скоро снова начала наваливаться дрема так, что опять пришлось вставать и обходить поляну. Когда он завершал свой третий обход, вдруг зашевелился Борис. Он потянулся и сел зевая.

— Ты чего вскочил, — Костя тоже зевнул, прикрывая рот и взглянул на часы, — у тебя еще минут двадцать есть. О–о–х–х и заразная эта штука — зевота.

— Какая–то мысль у меня во сне мелькнула. Что–то важное, так что разбудила меня, но сейчас вспомнить не могу. Ладно, давай я вахту приму, — Борис поднялся, потягиваясь, — вот только отлить схожу.

— Как там — тихо все? — спросил он через пару минут, вернувшись к костру.

— Тихо, тихо, — Константин подошел к другу, — у меня вот тоже мысли — как зайцы скачут. Я было пытался бизнес–план набросать, но ни черта не получается. И голова плохо работает и информации с гулькин хрен.

— Ладно, давай ложись поспи. А компот еще остался?

— Да есть малость, — Костя кивнул в сторону котелка, — допивай, а я тогда спать лягу.

Он положил глефу на землю, снял с плеча тесак и занял освободившееся место. Повернулся на бок, поджал ноги и моментально заснул. Борис покачал головой, потом допил компот из котелка и сел у костра, спиной к огню. Он прислушался, но кроме стрекота цикад ничего не услышал. Теребя себя за нижнюю губу, Борис пытался вспомнить проскользнувшую во сне мысль, но та никак не желала возвращаться. Просидев без толку с полчаса, он поднялся и отошел под деревья. Подождав пару минут, чтобы глаза привыкли к темноте, он сместился на открытое пространство поближе к дороге и, задрав голову, стал смотреть на звезды. Безоблачное небо опоясывала туманная полоса Млечного Пути. Знакомый рисунок созвездий успокаивал и внушал уверенность. Глаза привычно пробежались по дуге навигационных звезд –Эридан, Ригель, Процион, Регул и Денеб. Вспышка метеора перечеркнула на мгновение созвездие Близнецов и затмила Поллукс. Это, по–видимому, послужило подсознанию спусковым крючком и так долго убегавшая мысль наконец–то всплыла в памяти.

— Тахат хамор[22]… — выругался Борис, запустил обе руки в шевелюру и стал яростно ерошить волосы.

Он простоял довольно долго глядя на небо. Только когда небо на востоке посветлело, а в созвездии Гончих Псов зажглась голубая бусинка Венеры, Борис вернулся на поляну. Продолжая обдумывать долгожданную мысль, Гальперин не смотрел по сторонам и едва не столкнулся с пасущейся лошадью. Походя потрепал ее по холке и, сев у костра, подбросил в затухающий огонь несколько сучьев. Костер выбросил вверх сноп искр и обрадованно затрещал, переваривая свежую пищу. Борис сидел, опустив голову, наморщив лоб и карябал землю сучком у своих ног.

В раздумьях время летело незаметно. Угли в костре подернулись серым пеплом. Цикады умолкли и только негромкое фырканье лошади нарушало тишину.

Наконец Борис поднял голову, огляделся и, хлопнув себя обеими ладонями по коленям, встал на ноги. Он потянулся и посмотрел на небо в просвете деревьев. Звезд уже практически не было видно. В кроне соседнего дерева нерешительно пробовала голосок какая–то ранняя пташка. Гальперин взглянул на часы. Хронометр показывал без четверти шесть утра. Константин продолжал спать, тихонько посапывая. Борис подхватил котелок и пошел к колодцу. Он добавил воды в желоб, набрал еще немного дров и стал готовить завтрак. Достав из брички корзину с провизией, он обследовал ее содержимое.

— Ешкин кот, колбасу–то надо было вчера съесть, — пробормотал он про себя, обнюхивая упомянутый предмет, — хотя вроде не воняет пока. Ладно, обжарим для верности.

Он срезал с ближайшего куста несколько прутьев и ошкурил их. Затем оживил костер и, нарезав колбасу на куски, нанизал ее на прутья и пристроил над огнем. Повесил над костром котелок с водой и снова полез в корзину с провизией.

— Так, изюма больше нет. Яблоко одно осталось, — перечислял сам себе Гальперин, — значит компот — йок.

Почесав в затылке, он прошелся к знакомым кустам и набрав побольше ягод шиповника высыпал их в кипящий котелок. К этому времени уже совсем рассвело. Константин продолжал спать, невзирая на птичий гомон. Борис убрал подальше от огня «колбасные шашлыки» — чуть подгоревшие и капающие ароматным жиром, и подошел к другу.

— Вставайте граф, рассвет уже полощется

Из–за осенней вынырнув воды[23],

— Борис легонько потряс Костю за плечо, — или как там у партайгеноссе Визбора.

Николаев просыпаться не собирался. Он что–то бормотнул спросонья, повернулся на другой бок и натянул куртку на голову.

— Э–э, нет. Так дело не пойдет, — Гальперин был настойчив, — Я тебе пять часов дал поспать? Вставай, а то весь завтрак проспишь.

Угроза подействовала. Константин сел, помотал головой, отгоняя сон, и принюхался.

— Чем это так пахнет? — поинтересовался он.

— Иди умывайся, — скомандовал Борис, снимая с огня котелок с отваром шиповника, — а то холодное — невкусно.

— А мне сон такой хороший снился, — мечтательно протянул Костя, возвращаясь к костру, — про меня с Динкой. Где–то даже эротический.

— Ешь, секс–герой ты наш, — Борис сунул другу палочку с поджаренной колбасой и налил в оловянную кружку парящий напиток.

— Хорошо пошло, — произнес Константин через десять минут, стянув зубами с палочки последний кусок колбасы и запив отваром, — слушай Борька, ты на повара случаем не учился? Может трактир откроем?

— Нет не учился, — Борис сосредоточенно переливал в термос остатки отвара. Закончив он поднял голову и посмотрел на Костю, — нет у нас времени на трактир.

— А куда мы спешим? — искренне удивился Николаев.

— Сейчас — в Марсель, а оттуда — посмотрим, — Гальперин принес от колодца котелок с водой и залил костер, — Давай укладывай бричку, а я лошадку нашу запрягу.

— Ты чего задумал? — Константин поднял с земли куртку и отряхнул ее от прилипшей травы и комочков земли, — а ну давай — колись.

Не сердись, Костя, — извиняющимся голосом произнес Борис, разбирая упряжь, — Понимаешь, вспомнил я мысль, которая меня разбудила. Интересные перспективы есть. Вот только додумать кое–что надо. Дай мне еще пару часов, ладно?

— Как хочешь, — в голосе Кости звучала обида, — напоминать тебе, что «две головы — лучше» я не буду.

— Не обижайся, без тебя не обойдется, — улыбнулся Борис, — просто мне надо еще кое–что вспомнить и факты сопоставить.

Пока Константин собирал их нехитрый бивуак, Борис привел кобылку и начал ее запрягать. Та, сначала категорически не хотела становиться в оглобли, но после того, как ее угостили последним яблоком, сменила гнев на милость.

Через четверть часа, бричка катила по дороге, приминая еще влажную от ночной росы пыль. Правил на этот раз Константин. Борис сидел рядом, мурлыча в четверть голоса:

«… И тот, кто не струсил,

И весел не бросил,

Тот землю свою найдет…»[24]

Солнце, поднявшись повыше, стало припекать, и Константин скинул куртку. Борис по–прежнему сидел в свитере, морщил лоб и, либо бормотал неразборчиво себе под нос, либо мурлыкал что–то музыкальное. Николаев молчал, с любопытством поглядывая на друга. Дорога вилась среди прибрежных холмов и оставалась пустынной. Изредка на холмах видны были донжоны рыцарских замков, да в распадках пасся скот. Кое–где попадались квадратики возделанных полей и шпалеры виноградников. Они проехали несколько перекрестков, после чего дорога отклонилась к северу и моря между холмами больше не было видно. Наконец, когда время приблизилось к полудню, Костя не выдержал:

— Борька, кончай думать — бестолковка отвалится, — пихнул он Гальперина коленом.

— Что, — подхватился тот, — Ну ладно. Притормози–ка на минуту — отлить надо.

Справив нужду на обочине, друзья снова пустились в путь. На этот раз место «за рулем» занял Борис.

— Понимаешь, Костя, — начал он свои объяснения, — помнишь я тебе говорил, когда мы планы обсуждали, что в нынешней торговле все достаточно жестко поделено: арабы — специи, кофе и шелк с востока, датчане — сельдь, Ганзейский союз — пушнина, пенька и лес из России. И чужих в своей сфере никто не потерпит.

— Ну помню, конечно.

— Так вот, — продолжил Борис, — а позавчера ты сказал, что сигареты кончаются и нигде, кроме Америки курева не достать.

— А–а–а…. — догадливо протянул Константин, — так ты хочешь свою нишу на табаке сделать.

— Да нет, — отмахнулся Гальперин, — наркотики распространять не мой профиль. Без меня найдутся пушеры. Вроде этого генуэзского проходимца.

— Это ты про кого? — удивился Николаев, — про Колумба что ли?

— Конечно про него. А кого же еще?

— Ну ты его не уважаешь…

— А за что мне его уважать? — Борис удивленно пожал плечами, — за то, что в Европу табак и сифилис привез? Встретил — утопил бы.

— Чего это ты на него взъелся? — в свою очередь удивился Константин, — нормальный мужик вроде. Континент новый открыл. Хотя, конечно, он путь в Индию искал.

— Да ты про него ни фига не знаешь, — Гальперин презрительно сплюнул в дорожную пыль, — впрочем неудивительно. У нас про него ничего плохого не писали, даже наоборот. На самом деле он авантюрист и недоучка. Надо же так ошибиться в расчетах — более чем в два раза. Правильно его португальцы послали.

— Подумаешь, ошибся человек.

— Да дело не в этом. Он же за богатством и знатностью гнался. Он у Изабеллы выторговал титулы Адмирала Мирового Океана и вице–короля всех земель, которые он присоединит к испанской короне.

— Ну и что, рыба ищет где глубже, а человек — где лучше.

— Так это не все. Он еще одну восьмую от всех прибылей имел.

— Тоже ничего плохого не вижу. Деловой мужик значит. Где–то я читал, что он, кстати, из евреев–выкрестов родом.

— Не–а, неправда это. Я где–то год назад передачу про него смотрел на Дискавери. Так там рассказывали, что генетический анализ его костей делали. И все его записки на компе анализировали. Совершенно точно установили, что он не только не еврей, но даже и не из Генуи.

— Да ты что, — Константин удивленно открыл глаза, — а кто же он тогда?

— Из Испании он родом. Установили, что его родной язык — Каталан. Почему он это скрывал — черт его знает. Предполагают, что он участвовал в восстании каталонцев против Арагона, был объявлен вне закона и бежал из страны. Он же вначале свою идею англичанам продать пытался.

— А Генуя тут причем?

— Ну так Изабелла меньше трети в экспедицию вложила. А остальные деньги генуэзские купцы дали. Вот он и выдал себя за генуэзца, чтобы их легче на бабки раскрутить.

— Все равно деловой мужик. Такую аферу провернуть, экспедицию организовать. А потом еще вторую и третью. Уважаю, — Николаев покачал головой. — Ну с последующими экспедициями проблем практически не было. Инвесторы на возможные прибыли как мухи слетелись.

— Ну это смотря как этих прибылей добиваться. Индейцы Колумба приветливо встретили, а он им геноцид устроил. Вот у нас писали, что англичане концлагеря придумали во время англо–бурской войны. На самом деле, пальма первенства тут Колумбу принадлежит. И если англичане буров с земли согнали в эти самые лагеря, то они их там просто держали и, кстати, кормили. Конечно народу от болезней там много померло, но с Колумбом не сравнить. Под его руководством местное население Кубы вчетверо сократилось. А на Ямайке коренного населения вообще не осталось. Туда рабов из Африки завозить стали. Он индейцев золото добывать заставил и не кормил их при том совсем. Когда они уже от истощения работать не могли, их отпускали и новых сгоняли. А из этих отпущенных, больше половины все равно помирало. Кончилось тем, что его в Испанию обратно в цепях отправили и за дело. Его там, правда почти по всем обвинениям оправдали — индейцы для них не совсем люди были. И вообще он — дрянь человек. Даже обещанную премию тому, кто первый землю увидит, и то зажилил.

— Да–а–а, дела… — Николаев сокрушенно покачал головой, — и откуда ты все это знаешь.

— Ну сейчас–то интернет есть, — Борис раздраженно махнул рукой, — тьфу, то есть не сейчас, а в нашем XXI веке. А вообще–то я это раньше узнал, в Союзе еще. Году где–то в девяностом, если я не ошибаюсь, американцы решили к пятисотлетию открытия Америки памятник Колумбу поставить. Кажется, в столице штата Огайо. И сдуру заказали они этот памятник Церетели.

— Ну этот им наваяет, — засмеялся Константин.

— Да уж… — Борис криво усмехнулся, — он памятник им конечно слепил, но установить не успел. Индейцы со всей Америки им полгода такие демонстрации устраивали, что они этот проект похерили.

— Оставили бедного Зураба без куска хлеба, — Костя иронически–осуждающе покачал головой, — и без памятника собственной монументальности.

— Ты за него не волнуйся. Неустойку он получил, — Борис опять сплюнул на дорогу, — кроме того, Церетели этот памятник в Петра переделал. Он теперь в Москве стоит.

Ёкарный бабай… Вот же жук… — Константин буквально задохнулся от возмущения, — а я все никак понять не мог, что меня в том ботике смущает. Он действительно больше на каравеллу похож. Не строили такие суда ни на Балтике, ни на Белом море.

— Вот тогда–то я про Колумба кое–что почитал, — Борис хлопнул вожжами, подгоняя кобылку, — мы как раз на Кубу тогда заходили. Впрочем, сейчас не о нем речь. Насчет своей ниши ты правильно понял, но не на табаке. Америка, или как еще ее в этом мире назовут — это же золотое дно. Причем не в смысле золота, которого там тоже до хрена, а в смысле продуктов, которых в Европе пока не знают.

— Так ты про картошку? — догадался Костя.

Именно, — подтвердил Гальперин, — но не только и даже не столько картофель. Его, по–моему, на атлантическом побережье и нет. За ним надо на запад через полконтинента пилить. Но кроме картофеля есть еще помидоры, подсолнух, авокадо, ямс, кукуруза, кабачки. Даже тыква оттуда родом.

— М–м–м, какие пироги с сахарной тыквой баба Соня пекла, — мечтательно закатил глаза Константин.

— Я тебе скажу, что можно арабам торговлю специями малость подпортить, — Гальперин снова хлопнул кобылку вожжами, — они же черный перец чуть ли не на вес золота продают.

— Точно, холодильников то нет, продукты портятся, — Костя назидательно поднял палец, — чтобы запах тухлятины отбить они специи и суют. В России и Скандинавии такого ажиотажа со специями никогда не было, потому что климат намного суровее и мясо там морозили.

— Вот, — согласился Борис, — а в Новом Свете перцев, наверное, пару дюжин сортов. Тут тебе и сладкий салатный и гогошары всех цветов и оттенков. А острых перцев там сортов с десяток — чили, халапиньо, хабанеро, кайенский, поблано, дальше не помню.

— Как же итальянцы без помидор и перца обходятся, — усмехнулся Костя, — ни пиццу не сделаешь, ни соус для спагетти.

— Да что, пицца — лепешка с сыром, еда бедняков, — презрительно махнул рукой с зажатыми вожжами Борис, — это уже в двадцатом веке американцы из нее культ сделали и по всему миру распространили. А ты себе кавказскую, румынскую или венгерскую кухню без помидор и перца вообразить можешь? Даже гуляш толком не сваришь — паприки нет.

— Ты еще баклажаны забыл упомянуть, — улыбнулся Николаев, — икру заморскую не сделать.

— А вот и нет. Баклажан как раз родом из Индии. — Борис свободной рукой нашарил под сидением термос и сунул его другу, — Налей, пожалуйста, а то в горле пересохло.

Они выпили по стаканчику теплого отвара. Константин достал из корзинки вяленую камбалу, располовинил ее ножом по хребту и обрезал по линии жабр. Выбросив на обочину позвоночник с головой, он сунул одну половину рыбы Борису и сам начал отрывать кусочки с другой половины. Борис отпустил вожжи, намотав их на запястье левой руки, и сунул в рот сочащийся жирком кусок. Кобылка, почувствовав слабину, сразу же перешла с неторопливой рыси на шаг и стала хватать зубами высокую придорожную траву.

— Откуда ты это знаешь, про баклажан–то? — удивился Константин, прожевывая кусок рыбы.

— Да этой весной налаживал я УЗИ установку одному индусу в Лондонском пригороде. Так он меня в ресторан индийский повел. У меня чуть мозги там паром не вышли — настолько все перченое. Он меня и просветил насчет баклажана и миндаля и орешек–кешью — все это мол из Индии пошло. А вот орех–пекан — из Америки родом. Это я точно знаю.

— А еще шоколад, — вспомнил Костя

— Да, шоколад вещь хорошая, — согласился Борис, — а также какао и ваниль. Денег на всем этом конечно много можно сделать, но картошкой, кукурузой, тыквой миллионы накормить можно. Сколько сейчас народу от голода пухнет…

— Борь, ты чего… — Николаев удивленно повернулся к другу, — мы же решили особенно альтруизмом не заморачиваться. Притом, голодных накормить — не одна флотилия нужна. А у нас пока денег даже на один корабль нет.

— Тут ты прав… — Гальперин досадливо почесал в затылке, — видимо я увлекся.

— Нет, идея у тебя хорошая, — поспешил ободрить его Константин, — чуть–чуть только доработать надо. Перец, шоколад, ваниль — это в первую очередь. На этом капитал оборотный можно сколотить неплохой. А картофель, подсолнух и прочее уже потом. Золотом и венесуэльскими изумрудами тоже пренебрегать не будем. Надо вспомнить, что еще оттуда полезного можно надыбать.

— Ну там много чего есть, — задумчиво протянул Борис, — та же бальза, хотя она пока не слишком нужна. Авиации–то нет.

— Точно, это пока подождет, а вот сок гевеи, наверное, можно и сейчас в Европу импортировать. Каучук мы нормальный сможем получить.

Какое–то время они жевали молча. Когда с рыбой было покончено, проснулась жажда. Все–таки соли в вяленной рыбе было многовато. Загасили ее с трудом, потратив все имеющиеся в наличии запасы воды. К счастью Константин заметил очередной придорожный колодец на опушке леса.

— Вот смотри, — указал он на него Борису, — давай тут привал сделаем. Воды нальем и лошадку напоить не мешает.

Они свернули с дороги и остановились. Напившись вволю, они пополнили запас воды и стали набирать воду в желоб для скота. В этот момент до них донёсся стук копыт. Кто–то гнал коня галопом. Наученные горьким опытом, друзья быстро разобрали оружие и встали так, чтобы бричка заслоняла их от дороги. Неведомый всадник, увидев издалека колодец, стал сбавлять ход и на поляну въехал уже рысью. Бросив всего один взгляд в сторону наших путешественников, он на ходу ловко соскочил с седла, не отпуская повода и побежал вокруг поляны. Гнедой конь, с морды которого капала серая пена, бежал за ним постепенно замедляясь. Наконец, всадник кончил вываживать своего Росинанта, остановился и повернулся к друзьям. Коренастый и широкоплечий, ростом он был не более чем метр шестьдесят. На нем был коричневый колет из толстой кожи и темно–зеленые с черными полосами штаны, заправленные в сапоги с ботфортами. На голове у него было что–то вроде бараньей папахи, только мехом внутрь и окованной крест–накрест железными полосками. Картину завершал пояс с перевязью, на которой висел длинный палаш, а из левого ботфорта выглядывал эфес даги. Костя с Борисом к этому моменту уже вышли из–за своего укрытия, но оружие держали по–прежнему наготове.

— Эй–вы, — всадник левой рукой отцепил от седла кожаный бурдюк и кинул его друзьям, — наберите воды мне и в желоб моему коню.

— Сам набирай. Здесь слуг нет, — Константин, обозленный хамским обращением, пробил по бурдюку с правой ноги как по футбольному мячу.

Пустой бурдюк, даром что не круглый, попал своему хозяину в лицо. Слишком легкий, чтобы нанести какое–либо повреждение, бурдюк лишь добавил грязи на и без того запыленное лицо и одежду всадника и упал на землю у его ног. Тот вспыхнул и схватился за свою шпагу. Борис угрожающе наклонил рансор, а Константин навел на него заряженное ружье для подводной охоты. Одного взгляда на решительные лица и острое жало гарпуна смотрящее ему в лицо хватило всаднику, чтобы здраво оценить свои шансы. Он отступил на шаг и прикрылся конем.

— Вы что, ослепли. Цвета не видите, — крикнул всадник, — я — капрал королевской приморской стражи. Вы обязаны оказывать мне всяческое содействие.

— Да хоть генерал, — сердито ответил Константин, — не знаем мы никаких цветов, и знать не желаем.

— Мы не подданные твоего короля. Паломники мы, — пояснил Борис, отведя оружие. — Попросил бы как человек — мы не против помочь, а командовать своими стражниками будешь.

Конь капрала, почуяв или увидев воду в желобе, из которого пила кобыла, потянул повод. Капрал, оставив в покое свой палаш, вцепился обеими руками в уздечку и остановил мучимое жаждой животное. Взглянув на воду, он сглотнул пересохшим горлом и, отставив гонор, попросил друзей:

— Помогите, бога ради. Коню пока не остынет пить нельзя. Я сам пить очень хочу, а его отпустить не могу.

— Вот это другое дело, — Константин положил оружие на сидение и, взяв котелок с водой, протянул его стражнику, — пей, не жалко.

— Давай коня подержу, — Борис приблизился и свободной рукой схватился за уздечку с другой стороны. Жеребец, почуяв приближение чужого, попытался было укусить его за плечо, но не достал.

Капрал благодарно кивнул и, схватив котелок обеими руками, стал жадно пить холодную воду. Напившись, он вернул котелок и снова перехватил уздечку своего коня. Друзья настороженно следили за ним. Лет тому, навряд ли было намного более двадцати, хотя коротенькая бородка–эспаньолка и жидкие усы над верхней губой делали его чуть солиднее. Минут через пять он отпустил уздечку, и конь его сразу потрусил к желобу. Борис взял котелок и стал доливать туда воду.

— И куда ты так спешишь, — поинтересовался Константин, протягивая тому наполненный бурдюк с водой.

— В Канэ–ан–Русильон, — не мудрствуя лукаво ответил капрал, — дозор видел в море галеры Одноухого Селима. Предупредить торговцев, чтобы в море не выходили и, если королевский флот еще там — чтобы отогнали его от наших берегов.

— А кто такой этот Селим, — поинтересовался Борис, подходя поближе.

— Теперь я вижу, что вы паломники, — усмехнулся капрал, — все местные знают про Селима Хасана — самого хитрого и наглого из тунисских морских разбойников. За ним лет пять уже гоняются, но ни поймать, ни потопить никак не могут. Везучий гад, а может быть колдун. Против него королевский флот трехкратный перевес имел, а он все равно ушел.

— А много у него галер? — продолжил расспрос Борис.

— У самого Селима две галеры, но иногда он приводит других разбойников. В прошлом году венецианцы везли в Марсель из Египта большой груз хлопковых тканей. Восемь кораблей и два корабля охраны. Так Селим две дюжины галер привел. И охрана сделать ничего не смогла. Хотя четыре галеры потопили, но семь кораблей из восьми Селим увел в Бизерту.

— Да–а–а…. — протянул Николаев, — наверняка свой человек у него в караване был. Вот он весь расклад и знал.

Минут через пятнадцать капрал вновь вскочил на коня и отправился дальше, выполнять свое задание. Наши путешественники, ненадолго задержавшись, направились в противоположную сторону. Дорога вела их сквозь лесной массив.

— Что ты у него в конце расспрашивал? — поинтересовался Костя у друга.

— Да вот, выяснял чем эти пираты вооружены, — Борис хлопнул вожжами, и кобылка зарысила чуть резвее, — Если мы куда–либо поплывем, нам надо будет этих шустриков отгонять тоже.

— Ну и что он тебе сказал?

— Точно он не знает, но лучники и арбалетчики у пиратов точно есть. Как я понял, тактика у них такая — засыпать противника стрелами и взять на абордаж.

— А огнестрел у них есть?

— Этого он точно не знает. Если и есть, то не много. Может пара пистолетов у кого и есть или мушкет какой–либо. Огнестрел сейчас особого значения не имеет. Это же не автомат Калашникова и даже не мосинка. Один раз стрельнул, а дальше дубина–дубиной. Ты пока нынешнее ружье перезарядишь, хороший лучник из тебя кактус сделает.

— Но пробивная способность у пули–то выше.

— Далеко не всегда. Это же не коническая пуля с железным сердечником. Сейчас это просто кусок свинца — у кого шарик, у кого просто кусок прутка. И рассеивание у них ужасное и прицельных приспособлений ни хрена нет.

— Ну и как ты оборонятся думаешь?

— Покумекать еще надо, но пока я думаю, что приемлемым вариантом является картечница. Вернее, батарея картечниц, чтобы сметать абордажников с палубы.

— Со своей или с чужой? — засмеявшись, поинтересовался Костя.

— А это уж как повезет, — Борис усмехнулся и снова подстегнул перешедшую на шаг лошадку, — а у тебя какие–то идеи есть?

Так, обсуждая оборонные вопросы, они ехали еще несколько часов, понукая время от времени свою кобылку. Когда тени удлинились и солнце уже готово было нырнуть за деревья у них за спиной, лес вдруг кончился и впереди опять блеснула водная гладь.

— Мы что, снова к морю выехали, — Борис придержал лошадь и огляделся.

— Не должны были вроде, — Константин привстал, всматриваясь в окрестности, потом достал дорожный атлас и стал его лихорадочно перелистывать.

— Ага, вот мы где, — он обрадованно хлопнул ладонью по странице, — это еще один соленный лиман. Баж—Сижан он называется. В наше время там соль выпаривают и грязь там какая–то лечебная вроде есть. А вон там замок видишь, — он показал рукой, — шато Перьяк–де–ла–Мер называется. Если дальше по этой дороге, то километров через двадцать пять город Нарбонн должен быть. Там и заночевать сможем.

— Не получиться, — Борис покачал головой, — это же еще часа два ехать, не меньше, а через час уже темно будет. В темноте по этим дорогам не разъездишься. К тому же, похоже, что дождь будет. Может в шато заночуем?

Через пару километров друзья свернули на дорогу, ведущую к замку. Действительно, начал накрапывать дождь, постепенно усиливаясь. Где–то через полчаса они наконец добрались до шато. Однако тут их поджидал облом. В замок их не пустили. Стражник со стены лишь прокричал что–то обидное по поводу проходимцев, шляющихся по ночам. Уже в глубоком сумраке, под холодными струями осеннего ливня, оскальзываясь на размокшей тропе, они спустились к воде, где на берегу лимана притулилась маленькая, дворов не более дюжины, нищая рыбацкая деревушка. Постоялого двора тут не было. Попытка устроиться на ночлег в одном из домов также не увенчалась успехом. В конце концов, за один обол кто–то из рыбаков указал им на прилегающий к пристани длинный сарай с просевшей крышей.

Друзья зашли в помещение через не запирающиеся ворота и осмотрелись. Большой сарай был практически пуст. По–видимому, в зимнее, непогожее время здесь хранили лодки. Сейчас кроме трех пар грубо сколоченных козел и кучи полусгнивших рыбачьих сетей у стены, пронзительно воняющих рыбой, в сарае ничего не было.

— Амбре тут… — поморщился Константин, — но все же лучше, чем под дождем.

Кобылку распрягли и привязали под навесом у входа. Бричку закатили в сарай. Еще за один обол какой–то подросток натаскал для лошади сена. Поужинав остатками провизии, друзья улеглись спать. Караул решили не нести, опрометчиво решив, что опасность им здесь не угрожает.

Глава 11

(Южная Франция. 5 сентября 1488 г.)

Проснувшись, Борис не сразу сообразил где он находится. Помотал головой, отгоняя дрему и взглянул на часы. Светящиеся стрелки показывали четверть шестого утра. Константин, тихонько похрапывая, спал, натянув на голову куртку.

— Поспать бы еще пару часов, — мелькнула мысль. Гальперин отогнал ее, поскольку вновь услышал разбудивший его звук — тревожное ржание лошади. Он поднялся, поправил одежду и, подхватив рансор, тихонько, пытаясь не разбудить друга подошёл к воротам сарая. Чуть приоткрыв створку, Борис осторожно выглянул наружу. С его позиции была видна пристань с привязанными лодками и темно–серая в предрассветных сумерках поверхность лимана, над которой клубился утренний туман. Небо было чистое, но доски пристани мокро отсвечивали либо от ночного дождя, либо от росы. Людей видно не было. Гальперин вздохнул, успокаиваясь, но тут кобыла всхрапнула и ударила копытом в стенку сарая. Вслед за тем до него донесся, приглушенный расстоянием, истошный женский крик. Приоткрыв вторую створку, он увидел, что над противоположным концом деревушки занимается зарево пожара. Крик повторился. Теперь кричало сразу несколько женщин. Через секунду к ним присоединились мужские голоса. А затем он увидел, как раздвигая клочья тумана, к пристани подходит многовесельная галера. Прикрыв ворота, Борис бросился назад к месту ночлега.

— Костя, вставай, — громким шепотом крикнул он, сопровождая слова пинком по филейной части друга.

— А, что? — вскинулся тот спросонья.

— Хреново, вот что, — Борис вытащил из брички трофейную перевязь и одел на себя, — похоже пираты на деревню напали.

— А мы причем, — Константин со сна еще не слишком быстро соображал.

— А мы так, мимоходом под раздачу попадаем. Давай шевелись, куртку вон одевай, — Борис кинул ему купленную у кузнеца куртку.

— Зачем? — Николаев потряс головой и стал натягивать куртку.

— Да проснись ты наконец! Не дай бог драться придется. Хоть какая защита. Это все же пираты, а не те балбесы, которые несчастных паломников резали.

— А ты как же?

— Обойдусь как–нибудь. Я все–таки малость быстрее тебя двигаюсь.

Пока Константин шнуровал обувь, Гальперин вытащил из брички обе сумки с вещами и поставил их у стены. Отодвинув кучу гнилых сетей в сторону, он начал копать во влажном песке яму трофейным тесаком.

— Ты что это делаешь? — Константин опустился рядом на колени и стал помогать, выгребая песок из ямы руками.

— Костя, кончай тормозить. Не видишь, что ли. Наши вещи хочу спрятать. Нам надо в темпе и налегке отсюда выбираться. Если пронесет — вернемся и откопаем. А то ведь скомуниздят между делом. Ну а если не повезет, то нефиг пиратам на нас обогащаться.

— Какая к чертям разница если нас убьют.

— Ну ты пессимист, Костя. Почему обязательно убьют? Джентльмены удачи, вроде Моргана, Дрейка и прочих английских и французских головорезов, еще не появились. А мавританские пираты, насколько я знаю, были людьми хозяйственными. В эту нищую деревушку они же не за золотом пришли. Его тут просто нет. Если нас в плен захватят, а у нас тут вещи, которым цены в этом мире нет. Значит мы богатые. Следовательно, выкуп с нас слупить можно побольше. И следить будут серьезнее, чтобы не сбежали. А так, с простых паломников чего брать. Часы свои давай сюда.

Борис уложил в яму обе сумки. Бросил в верхнюю обе пары часов, разряженные мобильники, мултитул и прочие мелочи из XXI века. На секунду задумался, потом достал из сумки аптечку первой помощи и сунул ее во внутренний карман куртки. Затем он быстро засыпал яму песком и вернул на место сети. В бричке остался лишь полупустой бочонок вина, корзина с остатками окорока, да оружие.

— Может не заметят нас, — с надеждой предположил Николаев.

— Как же, держи карман шире, — Гальперин зло усмехнулся, — лошадь вон, прямо перед дверью стоит. А от пристани тут и пятидесяти метров нет. И галера к ней как раз швартуется.

— А откуда же тогда крики, если они только пристали?

— Я думаю, они заранее десант высадили со шлюпок и сейчас местных к воде прижимают. Разбегаться по сторонам не дают. Наверняка за рабами пришли.

— Ну уж нет, в рабство они меня не возьмут, — Константин взвел пружину своего импровизированного арбалета и наложил гарпунчик.

— Костя не глупи, — Борис отобрал оружие у друга и запихал его под сети вместе с глефой и рансором, — нам надо по–тихому отсюда выбраться и слинять пока нас не обнаружили. Драться будем, если другого выхода не останется, но, если безнадега — на рожон не лезь. Из плена или даже рабства сбежать можно, а с того света нет. Пошли, что ли. Эх, жаль в этом сарае черного хода нет.

Друзья направились к воротам, но не успели они сделать и трех шагов, как снаружи раздался громкий шум и голоса. Снова тревожно заржала кобыла, затем обе створки со скрипом распахнулись. Дорогу Борису с Костей преграждало более дюжины вооруженных мужиков. Разные по возрасту и комплекции, они все без исключения были в чалмах и практически все, за исключением пары явных подростков, бородаты. Одеты пираты были очень разномастно, но по стилю превалировали шаровары и стеганые камзолы. У меньшей части поверх камзолов были натянуты кольчуги разной степени поношенности. Вооружены они были в основном копьями и кривыми саблями.

— Не успели, едрить твою… — выругался Борис сквозь зубы.

Раздвинув переднюю шеренгу, вперед выдвинулся пират в грязно–белой чалме и кожаной безрукавке поверх богато выделанной кольчуги. Правую щеку его пересекал шрам, начинавшийся от виска и скрывавшийся в черной окладистой бороде, а от правого уха оставалось не более трети. В мочке этого уродливого обрубка, тем не менее, висело массивное золотое кольцо с сиреневым сапфиром. Весь его вид указывал на главенствующую роль в этой шайке. Осклабившись щербатым ртом, он приказал что–то своим соратникам, махнув в сторону друзей рукой в кожаной перчатке без пальцев. От группы отделилось три человека, которые направились к нашим путешественникам. Двое из них были вооружены саблями, а третий поигрывал длинным бичом из воловьей кожи. Не доходя шагов десять, крайний справа корсар, разглядев, что его противники не вооружены, сунул за пояс свою саблю и, достав откуда–то веревку, поманил к себе Бориса и что–то весело крикнул по–арабски. Гальперин ответил ему длинной фразой на том же языке. Пираты в толпе весело заржали.

— Ты что ему сказал? — не спуская глаз с противника, поинтересовался Николаев.

— Да он предложил нам самим друг друга связать, — в полголоса ответил Борис, — а не то нас кнутом побьют. Ну, а я ему посоветовал, что с той веревкой сделать.

Не переставая смеяться, вооруженный бичом корсар выпустил из ладони кольца своего оружия и взмахнул им в стиле Индианы Джонса. Константин успел прикрылся рукой. Не особенно сильный удар, тем не менее ожег защищенное рукавом предплечье, а вплетенное в конец металлическое жало вспороло кожу куртки на плече. Не обращая внимания на боль, Николаев ухватился за плетенный ремень и резко рванул его на себя. Не ожидавший этого пират, не удержался на месте и чуть ли не бегом приблизился к своему противнику. Не успев обрести равновесие, он был остановлен ударом ноги в промежность. Глаза у биченосца вылезли на лоб, он выпустил из рук свое оружие и, свалился на землю, свернувшись в позу эмбриона. Зажав руками поврежденное хозяйство, он лишь тихо сипел сквозь зубы. Смех среди пиратов резко прекратился. Шутник отбросил веревку и потянул из–за пояса саблю. Борис, не дожидаясь замаха, шагнул ему навстречу. Перехватив поднимающуюся руку с клинком за запястье, он неуловимо быстрым движением развернул противника к себе спиной и ударил левой рукой в плечо. Хруст выламываемого плечевого сустава смешался с криком боли. Сразу несколько морских разбойников бросились на выручку своим соратникам. Один из них попытался ударить Бориса саблей, но тот прикрылся, все еще удерживаемым первым противником. Клинок лишь звякнул о кольца кольчуги того и отскочил. Борис, придерживая впавшего в болевой шок корсара левой рукой, вырвал саблю из его висящей плетью правой руки и ударом эфеса сломал своему второму противнику нос. Тем временем Константин отмахнулся рукояткой бича от одного из корсаров, но пропустил удар второго. К счастью, клинок последнего лишь скользнул по бронзовой нашлепке на куртке. Рывком сократив дистанцию, Николаев подсек ему правую ногу и, схватив за камзол, бросил через бедро. Ударившись головой в стоящие у стены козлы, пират затих. Резко развернувшись, Константин в прыжке выбил колено еще одному разбойнику. Тут из–за спины черного как смоль мавра, замахнувшегося на Костю копьем, выдвинулся еще один корсар, вооруженный двуручным кистенем. Константин успел развернуться, пропуская копье вдоль корпуса, но тут свинцовая гирька размером с кулак ударила его по затылку. Николаев упал, пятная кровью песок.

— Костя!.. Убью, суки… — заорал Борис, отбрасывая свой живой щит под ноги наседавшим на него пиратам.

Одним прыжком преодолев разделявшую их дистанцию, он ударом эфесa проломил висок негру и обрушил удар сабли на голову пирата с кистенем. В этот момент камень, пущенный из пращи, ударил его чуть повыше лба. Борис покачнулся и упал без сознания на тело друга.

Глава 12

(Средиземное море. 5 сентября 1488 г.)

Сознание возвращалось неохотно. Колючий сгусток боли казалось заполнял всю черепную коробку не оставляя места для ни для чего остального. Откуда–то из глубины всплыла мысль: «Если так болит, значит я еще жив». Борис постарался усилием воли подавить боль. Получалось не слишком хорошо. Тем не менее, органы чувств начали потихоньку включаться. Первым почему–то проснулся вкус и Гальперин сразу ощутил металлический привкус крови в разбитых губах. Затем вернулись слух и осязание. Он ощутил плавное покачивание и услышал привычный плеск весел.

— Значит я в какой–то лодке, — мелькнула мысль, — но как я туда попал?

Тут память услужливо подсунула ему все детали их злосчастной схватки с пиратами.

— Выходит мы в плену. А как же Костя? Неужели убит.

Борис попытался пошевелится, но от острого приступа головной боли лишь потерял сознание. Очнувшись через какое–то время, он попытался проанализировать свое состояние.

— Так, судя по качке и звукам снаружи, мы в море, причем вдали от берега, а не на мелководье. Лежу я на каких–то досках, видимо в трюме, но под головой что–то мягкое. А под ногами… Блин, ноги у меня босые. Сперли кроссовки гады. Ух доберусь я до вас еще. Ох, голова болит не по–детски. И тошнит тоже. Видать контузию мне прописали уроды.

— Почему ничего не вижу? И запахов не чувствую тоже. Неужели глаза мне выбили. Хреново если так. Нет, чувствую глазные яблоки под веками двигаются. Это веки у меня не открываются. Лицо заплыло. Отбуцкали меня видать не слабо.

Борис пошевелился и, усилием воли давя головную боль, попытался ощупать лицо руками. Левая рука поднялась беспрепятственно, а вот правую потянула вниз какая–то тяжесть, сопровождаемая металлическим звоном.

— Ш–ш–ш, — прохладная, узкая девичья ладонь погладила его по щеке и опустилась на лоб. Ощущение было очень приятным. Даже головная боль слегка отступила.

— Пить, — прохрипел Борис по–русски, но девушка его поняла. К разбитым губам прижался край мятой оловянной кружки, и он с наслаждением стал втягивать в себя прохладную, слегка солоноватую воду.

Вода смыла жажду и тошноту. Голова тоже стала болеть меньше. Гальперин ощупал себя. Губы распухли как оладьи. Нос скорее всего сломан– ноздри забиты запекшейся кровью, переносица опухла и прикосновение к ней очень болезненно. Глаза тоже заплыли. Надо лбом приличная шишка с ссадиной. На шее у себя он обнаружил железный ошейник, соединенный цепью с браслетом на правом запястье. Девушка обтерла ему лицо влажной тряпицей, и Борис с натугой сумел открыть глаза. Сначала он не увидел ничего, кроме плавающих теней, но постепенно, зрение адаптировалось к полумраку. Он явно находился в трюме галеры. Шпангоуты и обшивка бортов не оставляли в этом никакого сомнения. С трудом подняв голову он сумел сесть, опереться о борт и осмотреться. Исчезла не только обувь, но и трофейная перевязь с тесаком и ножны с кинжалом. Это было ожидаемо. Оставить пленнику оружие со стороны пиратов было бы непростительной глупостью. Тем не менее, застегнутая на молнию куртка из плащевой ткани оставалась на нем. Наружные, накладные карманы были пусты. Борис даже не помнил было ли там что–либо, но, если и было, в любом случае это стало добычей корсаров. Однако, во внутреннем кармане он с удовлетворением нащупал плоскую коробочку аптечки.

Кроме рабского ошейника, сквозь примерно полутораметровую цепь, связывающую его руку с шеей, проходила другая, более толстая цепь, протянутая вдоль всего трюма. Еще примерно две дюжины человек, скованных, как и он сам были нанизаны на эту цепь как бусины на ожерелье. Трюм был разделен на три секции перегородками с проходом посередине. Пленники могли передвигаться вдоль цепи, но только в пределах своего отсека. Проходящая через отверстие в перегородке цепь не пропускала их дальше. Борис находился в самом конце носового отделения. Кроме него отсек занимали еще четыре мужские фигуры. В средней секции сгрудилось около десятка детей в возрасте от восьми до двенадцати лет. Кормовую часть трюма занимали девушки или молодые женщины. Пересчитать их отсюда было затруднительно. Стариков в трюме не было, одна молодежь.

Борис оглянулся назад. Девушка, обтиравшая ему лицо, была единственной не прикованной на общую цепь. На вид ей вряд ли можно было дать больше четырнадцати лет. Тоненькая узкобедрая фигурка, худощавое лицо, обрамленное прямыми черными волосами, стянутыми в тугую косу. Она перебирала руками свою головную косынку, которой недавно протирала Борису лицо. Гальперин благодарно улыбнулся ей и взял ее за руку. В ответ та вдруг упала ему на грудь и разрыдалась. Борис поморщился от вновь накатившего приступа головной боли, и попытался успокоить девушку, нежно поглаживая ее по спине. Та пыталась ему что–то сказать, но Борис ничего не мог понять из ее, перемежающихся всхлипываниями слов.

В этот момент, в соседнем отсеке кто–то из младших детей вдруг заплакал навзрыд. Девушка подхватилась, вытерла слезы косынкой и поспешила к детям. Пока она успокаивала плачущего ребенка, Борис огляделся еще раз, отметил стоящие вдоль цепи бадейки с водой, и тут он узнал Костю через двух человек от себя. Также прикованный на цепь, тот полусидел, прислонившись к противоположному борту у самой перегородки и голова его безвольно опущенная на грудь, покачивалась при каждом крене галеры. Он был явно без сознания.

Девушка вернулась, успокоив малыша и, смущенно теребя косынку, стала объяснять, что ее обязали присматривать за детьми и ранеными, и только поэтому ее не посадили на цепь как всех остальных пленников.

— Погоди, — прервал Борис девушку, — надо помочь моему камраду.

Говорил он на ладино, но девушка его поняла. Она кивнула головой и начала пробираться к Константину. Борис последовал за ней.

Отодвинув соседей насколько позволяла цепь, Гальперин подобрался к другу и первым делом положил руку ему на шею, проверяя пульс.

— Уф–ф, жив чертяка, — облегченно вздохнул он и стал ощупывать и осматривать его на предмет оказания первой помощи.

Кроме глубокой царапины на скуле, на лице ран не было. Кожаную куртку, оружие и обувь пираты экспроприировали, но на теле ран вроде бы также нет. Руки и ноги целы, не считая сбитых костяшек правой руки. Воротник рубахи, однако был весь в крови и когда Борис повернул Константину голову он в полумраке увидел на затылке запекшуюся рану размером с небольшое блюдце. Словами вперемешку с жестами он объяснил девушке, что ему нужна вода. Пока та пробиралась к бадейке, он продолжал ощупывать Константина. Кошелек с наличностью также видимо стал добычей пиратов, но в заднем кармане друга он неожиданно нащупал тонкий цилиндрик светодиодного фонарика.

Девушка принесла кружку с водой а Борис пока достал аптечку и при свете фонарика обследовал ее содержимое, заслоняя свет своим корпусом от остальных обитателей трюма. Девушка испуганно вскрикнула, увидев яркий луч, вырвавшийся из его руки. Гальперин ладонью закрыл ей рот.

— Ш–ш–ш, — приложил он палец к губам и объяснил, — не бойся, никакого колдовства тут нет. Помоги мне, подержи эту штуку, она не кусается.

Слегка ошалевшая от удивления девчонка, послушно взяла фонарик и направила луч света на затылок Константину. Борис протер руки дезинфицирующей салфеткой, затем смочил водой марлевый тампон и начал аккуратно промывать рану, выстригая маленькими ножничками из аптечки слипшиеся от крови пряди волос. Когда волосы и запекшаяся кровь были в основном убраны, стало видно, что удар кистеня пришелся вскользь и сорвал лоскут кожи на затылке. В глубине раны желтела кость черепа. Он осторожно ощупал затылок. Николаев застонал, не приходя в сознание.

— Вроде бы череп не пробили, — пробормотал Борис сам себе, — и то хлеб.

Он скрутил наконечник пластиковой ампулы и накапав йоду на чистый марлевый тампон обработал края раны. Затем, разорвав пакетик из фольги, выдавил на рану немного мази с антибиотиком и натянул кожу на положенное ей место. Константин снова застонал.

— Ничего, ничего, — шепотом попытался успокоить его Гальперин, — эх зашить бы кожу, да нечем.

Он закрепил кожу пластырем как мог и стал бинтовать другу голову. Константин опять застонал и открыл глаза. При свете фонарика видно было, что зрачки у него двигаются не координировано. Едва Борис успел закрепить повязку как Костя закашлялся, перегнулся и его вырвало желчью. Девушка обтерла ему лицо мокрой косынкой и поднесла к губам кружку с водой. Пока тот пил, Борис успел промыть и смазать йодом собственную ссадину. Затем он погасил фонарик, сложил и спрятал аптечку.

— Г–где м–мы, что случилось, — заикаясь произнес Константин. Напившись он немного пришел в себя.

— В плену мы, скорее даже в рабстве, — Борис позвенел цепью, Контузию мы с тобой заработали. Я спереди, а ты сзади. Я тебя перевязал. Теперь отлежаться надо. Тебя чуть не скальпировали, но я тебе кожу обратно натянул. Шрам останется, но под волосами видно не будет.

— А с т–тобой ч‑что?

— А мне в лоб булыганом засветили. А потом видимо ногами пинали. Нос вот сломали. Был он у меня прямой, а сейчас вот с горбинкой будет.

— А г–где мы сейчас?

— Где–где, на галере, вот где, — Борис поморщился, головная боль опять вернулась, — весла слышишь? А куда нас везут — не знаю. Наверное, на какой–то рабский рынок. Вот привезут — узнаем.

— Что–то н–не везет н–нам с тобой п–против кодлы б–биться, — Николаев горько усмехнулся, — в–второй раз н–нас побили. Ч–черт в–возьми, как голова кружится.

— Так перевес сил у них был не менее чем десятикратный. Вон третьего дня мы с пятерыми бандитами довольно легко справились. Да и пиратов немного покрошили, — Борис ободряюще похлопал друга по плечу, — а сейчас давай устраивайся поудобнее и постарайся поспать. Мне это тоже не помешает. Сон для нас сейчас — главное лекарство. Может и заикание твое пройдет.

С этими словами он стал пробираться обратно на свое место. Девушка последовала за ним. Едва они устроились у борта, как заскрипел поднимаемый люк палубы и в трюм спустилось два человека. В столбе света, проникающем в открытый люк, видно было, что у обоих на шее были рабские ошейники. Первый — здоровенный негр с курчавыми волосами, в шароварах и безрукавке, тащил на плече двухведерный бочонок. Второй –подросток лет двенадцати, явный мулат, нес в руке плетеную корзину. Пока негр, сверкая белозубой улыбкой, сноровисто пополнял бадейки с водой, его напарник стал раздавать пленникам еду. Каждому досталось по пресной лепешке и паре плохо провяленных сардин, пованивающих тухлятиной. Детям выделялось по половине порции. Закончив с раздачей пищи они на пару вынесли, опорожнили и принесли обратно поганые бадьи, поставленные в каждом отсеке для отправления естественных надобностей. Затем люк закрылся и в трюме опять потемнело.

Константин задремал, привалившись к борту. Аппетита у него не было, и он рассовал пайку по карманам. Борис пожевал лепешку, запивая ее водой. Рыба вызвала у него приступ тошноты, который он с трудом подавил, и он отдал остаток своей пайки девушке.

Та благодарно приняла его подарок и за несколько минут уничтожила обе порции. Видно было, что она не часто ела досыта.

Гальперин устроился поудобнее, положил голову на сгиб локтя и закрыл глаза. Плавное покачивание галеры и плеск весел убаюкивали, и он не заметил, как заснул.

Проснулся он внезапно от какого–то постороннего звука, насторожившего подсознание. Приподняв голову, Борис осмотрелся и прислушался. Проспал он видимо довольно долго и это подействовало на него благотворно. Голова практически не болела, опухоль на лице спала и даже к носу можно было притронуться относительно спокойно. В трюме было совершенно темно. Ни один луч света не просачивался снаружи сквозь доски палубы. По–видимому, наступила ночь, и галера легла в дрейф. Плеска весел слышно не было. Пленники в основном спали. Кто–то похрапывал, кто–то стонал во сне. В дальнем отсеке какая–то девушка молилась и просила защиты у пресвятой девы Марии. Но это все были привычные шумы. В этот момент разбудивший его звук повторился совсем рядом. Тонкий, на одной ноте скулеж, как будто щенок прищемивший лапку уже выбился из сил звать на помощь. Борис протянул руку на звук и наткнулся на девичье плечо. Его помощница сидела, вжавшись в закуток в носовой части галеры и беззвучно плакала, уткнув лицо в ладони. Только иногда у нее вырывался этот жалобный скулеж.

Борис придвинулся, обнял ее за плечи и стал успокаивать, тихонько поглаживая по голове. Всхлипывания постепенно стихли. Борис отвел ладони девушки от лица и, продолжая говорить ей что–то успокаивающее, обтер залитое слезами лицо подолом своей рубахи. В ответ та вдруг схватила Бориса за руки и начала покрывать их поцелуями.

— Что ты, что ты, — Борис попытался отобрать руки, но та вцепилась в него мертвой хваткой и вдруг начала горячим шепотом что–то говорить на осситане. Несмотря на то, что его знания этого языка еще оставляли желать лучшего, он понял почти все из ее сбивчивого рассказа, изобилующего повторами.

Оказалось, что ее зовут Аннет и она была единственной дочерью своего отца, в прошлом рыбака, который после увечья не мог больше ходить в море и зарабатывал на жизнь тем, что ремонтировал лодки в этой деревушке. Мать ее умерла несколько лет тому назад. Жила она с отцом и бабкой, которая уже практически не могла ходить. Жили они бедно, так как мать страдала женскими болезнями со дня ее рождения и не смогла родить отцу сыновей, которые были бы ему помощниками. Ей уже исполнилось шестнадцать лет, и она должна была бы быть замужем уже почти два года, но ее жених утонул на рыбалке через неделю после помолвки. Это сочли плохой приметой и к ней больше никто не сватался, тем более, что приданного у нее особенно и не было. А теперь она осталась одна на всем свете, так как дом их подожгли пираты, а отца, который бросился на ее защиту проткнул копьем тот самый мавр, которого Борис убил ударом в висок. Она видела, как вытаскивали тела из сарая, когда корсары согнали пленников на пристань. Бабка наверняка сгорела в доме. Аннет посчитала, что это она принесла несчастье своим близким, но заверяла Бориса, что она совсем даже не ведьма, а добрая католичка и ходила к мессе каждое воскресенье и исповедовалась регулярно. Это конечно грешно желать кому–либо смерти, но она ему очень благодарна за то, что он отправил этого мавра в преисподнюю.

Борису наконец удалось освободить руки. Он приобнял девушку за плечи и стал успокаивающе говорить ее, что вовсе она не приносит несчастья, что все еще может быть хорошо и она еще встретит кого–нибудь и устроит свою жизнь. В ответ Аннет обхватила его за шею и начала покрывать его лицо поцелуями. Потом, схватив одной рукой его правую руку, прижала ее к своей груди и склонившись к его уху начала что–то просительно шептать.

Вначале Борис не понял, что она хочет, но, когда разобрал, глаза у него полезли на лоб. Аннет просила, чтобы он лишил ее невинности здесь и сейчас.

— Но зачем? — искренне удивился он, — Ты еще так молода, у тебя вся жизнь впереди.

— Моя жизнь кончена, — продолжала шептать Аннет, — уже завтра галера придет в какой–либо тунисский порт и нас всех продадут на рынке рабов. Если увидят, что я девственна, а они проверяют — я знаю, то скорее всего продадут в гарем какому–либо берберийскому князю. Тогда остаток моей недолгой жизни пройдет где–то в пустыне, под замком и мои дети вырастут мусульманами и может быть когда–нибудь мой сын придет убивать моих же односельчан. А если у меня уже был мужчина, то меня продадут в какой–нибудь лупанарий в портовом городе. Мне придется ублажать сотни изголодавшихся по женскому телу матросов, но там у меня будет надежда скопить деньги на выкуп или просто сбежать. Шлюх в лупанарии взаперти не держат. Они и на рынок ходят и просто по городу. Правда с охраной. Я знаю, в соседней деревне в прошлом году одна вернулась через восемь лет. Еще шесть золотых динариев привезла и сразу за мельника вдового замуж вышла.

— Но это лишь одна из многих, — пытался отговорить ее Борис, — скорее всего ты подцепишь какую–то дурную болезнь и умрешь в грязи под забором.

— Пусть, пусть… Но у меня хоть какая–то надежда будет, — Аннет отодвинулась от его уха и припала к его губам.

— Прошу тебя… — умоляюще выдохнула она и рука ее зашарила по промежности Бориса, пытаясь отыскать шнурки, которыми обычно завязывался гульфик.

Близость горячего, молодого женского тела не могла не возбудить его. Ее аргументация также подействовала. Даже запах пота Аннет не вызывал отвращения. Впрочем, сам он тоже не благоухал, да и ароматы в трюме преобладали те еще.

— Не спеши, — прошептал Борис, целуя девушку в губы.

Он усадил ее себе на колени, перекинул за спину сковывающие их цепи, и стал осторожно и бережно ее возбуждать. Одной рукой он ласкал ее небольшую грудь через прорезь расшнурованного корсажа, а вторая, нырнув под юбку, легла на покрытый шелковистым волосом лобок. При этом он продолжал целовать ее лицо, иногда прихватывая зубами мочку уха. Сосок Аннет моментально набух и затвердел, а когда пальцы Бориса нащупали заветную кнопочку, легкий стон сорвался с ее губ. Вцепившись обеими руками в плечи Бориса, она слегка откинулась, предоставляя ему более удобный доступ. Через минуту дыхание девушки участилось и вскоре она, издав какой–то горловой звук, в изнеможении упала ему на грудь. Борис не останавливался и вскоре второй, более сильный оргазм накрыл Аннет. Дав ей слегка отдышаться, Гальперин расстегнул молнию и наполовину стянул с себя джинсы. Потом, приподняв девушку за ягодицы, он стал осторожно опускать ее на себя. Дыхание Аннет прервалось, когда она почувствовала прикосновение к своему лону, а затем лишь со свистом втянула воздух сквозь зубы, когда сломав преграду он полностью погрузился в нее.

— Я никогда не думала, что это может быть так прекрасно, — заливая его лицо счастливыми слезами, шептала Аннет, — все мои подруги говорили, что это очень–очень больно. Больно было совсем чуть–чуть, но это такая сладкая боль. Ты заполняешь меня всю без остатка.

— Если не знаешь, как — то будет больно, — шепнул Борис, снова поцеловав ее в соленые от слез губы.

Через несколько минут, привыкнув к ощущениям, Аннет начала двигаться вверх–вниз, слегка раскачиваясь и обняв Бориса за шею. Ее лоно облегало его словно влажная перчатка, вызывая ни с чем не сравнимое наслаждение. Через короткий промежуток совместный оргазм потряс обоих.

— Спаси тебя Христос, — прошептала Аннет, расслабленно лежа у него на груди, — как бы я хотела родить тебе сына…

— Увы, детей у меня быть не может, — тихо ответил ей Борис, — да и Христос меня не спасет. Я в него не верю.

— Как? Но ты же не мусульманин? — от удивления Аннет приподняла голову и взглянула ему в лицо.

— Нет, я — еврей, — также шепотом ответил ей Борис.

— А–а… Но я буду молится за тебя. Святая дева Мария не оставит тебя своей милостью — прошептала она снова опуская голову ему на грудь.

Глава 13

(Алжир. 7 сентября 1488 г.)

В порт галера пришла больше чем через сутки. Уже в глубоких сумерках они подошли к Африканскому берегу и стали на якорь на рейде. Заходить в бухту в темноте капитан не решился. Сутки эти пошли нашим друзьям в общем–то на пользу. Они оба в основном оправились от контузии, хотя Костя пока продолжал заикаться и был еще слаб — все таки потерял довольно много крови, а скудная пища, которой их кормили, восстановлению сил не слишком способствовала. Но рана не гноилась и воспаления вроде не было. С помощью друга Гальперин сумел как–то вправить сломанный нос и дышать носом стало значительно легче.

Аннет Борис видел лишь мельком. Почти все время она проводила в кормовом, женском отсеке или у детей. Заглянув к мужчинам, она благодарно улыбнулась Борису, спросила, не обращаясь ни к кому конкретно, нужно ли чего, подала воды и помогла пересесть поудобнее молодому рыбаку с разбитым лицом и опухшей лодыжкой.

Часа через два после восхода солнца галера возобновила движение. Вскоре на палубе поднялась суета, послышались выкрики команд. Скорость упала и судно слегка отвернуло вправо. Спустя несколько минут, после соответствующей команды, раздался характерный звук втягиваемых в проход весел, беготня на палубе и наконец корабль мягко ткнулся в причал. Пленники зашевелились, опять заплакал кто–то из детей, на него зашикали.

В ожидании, нарушаемом лишь проклятиями и молитвами пленников прошло еще около получаса. Наконец заскрипел люк и в трюм, в сопровождении самого Селима и еще нескольких вооруженных мавров спустился жирный араб в богато разукрашенном халате. Его выдающееся брюхо опоясывал оранжевый шелковый кушак, а зеленая чалма указывала на то, что сей правоверный совершил хадж. Не обращая внимания на мужчин, он проследовал в детский отсек. Довольно быстро вернувшись, араб подозвал охранника, остававшегося у трапа, достал из протянутой тем сумки шелковый кошелек и, процедив что–то сквозь зубы, протянул его капитану. Селим отрицательно покачал головой и, презрительно скривившись, сказал что–то по–арабски. Борис прислушался к завязавшемуся диалогу, сопровождаемому оживленной жестикуляцией.

— Работорговец, — шепнул он, наклонившись к уху Николаева, — торгуются гады.

Ожесточенная торговля продолжалась минут сорок. Наконец араб достал еще два кошелька, отсыпал из одного половину, а остальное передал корсару. Ухмыльнувшись, тот спрятал деньги, затем подойдя к люку крикнул что–то, и поклонившись работорговцу, сделал приглашающий жест в сторону трапа.

Едва эта компания скрылась, как в трюм спустился боцман в сопровождении двух вооруженных пиратов и еще одного здоровяка, без особого труда, несшего на плече небольшую наковальню и молот. Пройдя в среднее отделение, они начали расковывать детей. Кузнец одним ударом выбивал шпильку, запирающую наруч, а один из пиратов за цепь оттягивал малолетнего раба к люку, где передавал его второму.

Вскоре детей увели, а в трюм спустилась другая троица. Две одетые в черное толстухи непонятного возраста, закутанные в хиджабы[25] до бровей и не менее толстый мужчина, на вид лет тридцати, безусый и безбородый. Кожаный ошейник выдавал в нем раба, но, тем не менее, за пояс шаровар у него была заткнута плетка. Не говоря ни слова, они прошли в кормовое отделение и одна из женщин завесила проход куском плотной ткани. Через минуту оттуда послышались сначала возмущенные женские возгласы, которые через минуту сменили звуки пощечин, крики боли и всхлипывания.

— Девок проверяют, — заметил Борис.

— Тетки — это понятно, а мужик причем? — удивился Константин.

— Так это евнух, к гадалке не ходи. Видал какой жирный и борода у него не растет. Он там как твердая рука, порядок поддерживает.

Где–то через полчаса и эта компания удалилась, а затем расковали и увели женщин. Друзья проводили их сочувственным взглядом. Никому из них не было больше двадцати лет. Последней, все еще всхлипывая, шла заплаканная девчушка, лет двенадцати на вид. На щеке у нее все еще краснел отпечаток ладони. Аннет, поднимаясь по трапу, оглянулась, нашла взглядом Бориса и губы ее шевельнулись в прощальной улыбке.

Наконец настала очередь мужчин. Их расковали и вывели на палубу. Двоих рыбаков постарше тут же провели на гребную палубу и приковали к скамьям, рядом с другими гребцами. Прихрамывающего парнишку с опухшей лодыжкой куда–то увели. Костю и Бориса окружила пятерка корсаров. Один за спиной держал концы их цепей, а остальные, вытащив из ножен сабли, настороженно следили за каждым движением. Такой процессией они прошли через всю палубу и поднялись по ступенькам на кормовую надстройку.

Капитан Селим обгладывал баранье ребрышко, сидя по–турецки перед достарханом, расстеленным на палубе. Давешний мальчишка–мулат в рабском ошейнике наливал ему шербет в серебряный кубок из серебряного же кувшина. Селим махнул зажатой в руке костью, и пират за спиной потянул цепи вниз, пытаясь заставить друзей встать на колени. Вместо этого Борис просто уселся на палубу также по–турецки и помог Косте сделать то же самое. Селим усмехнулся, но во взгляде его читалось одобрение. По знаку капитана два мавра удалились, а остальные переместились им за спину, где застыли безмолвными статуями.

— Вы не местные, — утверждающе заявил Селим, отхлебнув из кубка, — кто за вас выкуп может заплатить и сколько?

— Выкупом за нас интересуется, — вполголоса перевел Борис Косте, а затем, покачав головой, ответил предводителю пиратов на арабском, — Никто, никакого выкупа за нас не даст.

— Не ври, — глаза Селима метнули молнии, — я же вижу, что вы люди зажиточные. Рубаха на тебе из лучшего египетского хлопка, и работы очень тонкой. И штаны у тебя, хоть и старые, но индиго крашенные. Краска эта очень дорогая, только богатые люди могут себе такое позволить.

— Я говорю правду, — Борис твердо взглянул в глаза капитану, — мы действительно были не бедными людьми, но это все в прошлом. Мой друг купец, а я его партнер и шкипер. Все свое достояние мы вложили в корабль с товаром, но его к несчастью бурей разбило. То, что на нас — это все, что у нас есть.

— И вы в одежде и обуви выплывали, — недоверчиво прищурился пират, — и с оружием на поясе.

— Плыть нам особо не надо было, — моментально нашелся Борис, — мачту у нас бурей снесло и неуправляемый корабль на прибрежные скалы вынесло. А оружие мы уже на берегу купили. Так же, как и лошадь с бричкой. В Марсель мы пробирались. Хотели на какой–то корабль наняться до родных берегов.

— И только вас двое спаслось? — продолжал сомневаться корсар.

— Половину команды в бурю за борт смыло вместе с мачтой, несколько раненных в прибрежной деревушке осталось. Почти всю корабельную кассу мы им оставили, чтобы, когда подлечатся, домой могли вернутся. Кое–кто с ними остался, а еще пара человек, что с нами шли, по дороге в монастырь свернули. Все равно денег на оплату проезда не хватит, а матросами они и сами наняться могут.

— А сами куда спешили, если вас никто не ждет и выкуп внести не сможет? — снова прищурился Селим.

— Не так, чтобы мы очень спешили, но дома места знакомые, море Германское мы хорошо знаем. Я бы шкипером в Ганзе нанялся, а мой друг — суперкарго. Через пару лет опять бы поднялись, если повезет.

— Складно говоришь, — Селим хлопнул себя по коленям, — чувствую, что врешь, но поймать не могу. Вообще–то я думал, что твой друг алхимик или колдун.

— Почему? — искренне удивился Борис.

— Потому, что зелья шайтанские с собой носит, — капитан поморщился, — со всей той деревни ценностей на два дирхема было, а у вас и серебра больше чем на динар, кольцо золотое, оружие правда паршивое, кроме пары кинжалов. Хасим у твоего приятеля кубышку нашел. Блестящую, круглую с какими–то надписями непонятными — не то латынь, не то греческий. Думали, что это серебро — разделить решили. Так, когда ее разрубили, жидкость, что там была, такую вонь подняла — половина команды плакала горючими слезами и блевала, словно тухлой рыбой объелись. Я сразу приказал эту дрянь за борт выбросить. Тем более, что не серебро это — слишком легкое.

Борис не сдержал улыбки. Наклонившись к Константину, он тихонько передал ему суть сказанного.

— З–забыл я про баллончик. Ж–жаль… — Николаев горько усмехнулся, — надо было его там использовать.

— Если выкуп за вас получить не с кого, то ждет вас судьба рабская, — продолжил тем временем пиратский предводитель, — жаль, что твой друг не алхимик. Я бы хорошо продал его в Неаполе. Тамошний герцог набрал долгов и сейчас ищет алхимика, чтобы золото из свинца делать.

Селим и Борис синхронно усмехнулись. Корсар сделал еще один глоток шербета и продолжил:

— Вы мне не дешево обошлись. Ты убил Махруза, хотя бойцом он был никудышным, только с крестьянами и мог воевать, но бабы и жирные венецианские купцы от одного его вида в ужас впадали. Рашида можно в евнухи отдавать. За остальных раненых мне четыре динара пришлось отдать лекарю и еще месяц, наверное, от них толку не будет. Спасибо скажи, что Ахмед, которому ты плечо выломал, саблю держать не мог — зарубил бы вас обоих. А так только попинал тебя слегка, пока я не приказал его оттащить.

Селим протянул кубок, и мальчишка тут же вновь наполнил его. Затем по знаку хозяина собрал достархан и понес объедки на камбуз. Когда тот проходил мимо, Борис вдохнул запах жаренного мяса и сглотнул голодную слюну, что не укрылось от пирата.

Продать вас в каменоломню — не выгодно, — опять усмехнулся капитан, — больше чем по полтора динара мне за вас не дадут. Евнухов из вас делать поздно. Охранниками к кади или кому–нибудь ещё можно, но… — тут он с сомнением покачал головой, — нет не пойдет. Очень уж морды у вас независимые. Нет в них должного почтения и верности. В гребцы на каторгу — опять не выгодно.

Селим встал на ноги и приблизился к друзьям. Пока Борис переводил Косте содержание предыдущего разговора, он стоял, заложив руки за спину, покачиваясь с каблука на носок, и глядел на них сверху вниз.

— Тем не менее, я могу оказать вам милость, — пират перенес руки на пояс, положив правую на рукоять кривого кинжала в богато украшенных золотом ножнах, — вы показали себя хорошими бойцами — вдвоем, без оружия вывели из строя шестерых вооруженных людей. Я могу взять вас в свою команду. Первый год вы не будете получать ничего, кроме еды и одежды, а потом –так же как остальные матросы. А если ты и вправду шкипер, как сказал, то через пару лет сможешь и галеру под командование получить.

Бориса внутренне передернуло, но он не подал виду, наоборот изобразил крайнюю заинтересованность. Когда он перевел предложение корсара Константину, тот не удержался и поморщился.

— Но, если я увижу, что вы плохо стараетесь, — продолжил Селим, повысив голос, — я отправлю вас на корм рыбам. И еще… — он назидательно поднял палец, — вам надо будет принять истинную веру.

— А без этого — никак, — осторожно поинтересовался Борис.

— Нет! Неверным на моем судне место только там, — указал пират на гребную палубу.

В этот момент, на пристани у трапа раздался какой–то шум. Дневальный подал сигнал, один из матросов взбежал на ют и тихонько доложил что–то капитану. Тот подошел к ограждению, поглядел вниз и отдал пару коротких команд. Борис тем временем переводил его требования другу.

— А что значит перейти в ислам? — поинтересовался тот, — это что, обрезание делать надо?

— Да нет, это не обязательно, — отмахнулся Гальперин, — но от всего этого предложения нам надо бы как–то отвертеться.

Юнга–раб принес и поставил пару низких кресел, в одно из которых сразу уселся Селим. На ют, в сопровождении матроса поднялся невысокий, пухленький, но быстрый как ртуть человечек. Его сопровождал охранник, одетый в юшман и с окованной железными полосами шапкой на голове. Посетитель, не обратив внимания на друзей живчиком проскочил мимо и уселся во второе кресло, спиной к ним, напротив капитана. Одет он был в шелковые шаровары и мягкие, невысокие сапоги с загнутыми носами, но его богато расшитый камзол был скорее европейского, а не азиатского покроя. И на голове у него вместо чалмы была шелковая кипа[26] с вышитой золотом звездой Давида.

Борис вдруг понял, что фортуне наконец надоело демонстрировать им свою филейную проекцию и, затаив дыхание, стал прислушиваться.

— Что привело ко мне уважаемого Шимона бен Эзра, — номинально изобразив поклон, не вставая с кресла, поинтересовался пиратский капитан с легкой издевкой в голосе.

— Только то, что Селим ибн Хасан не выполняет взятые на себя обязательства, — раздраженно и с не меньшей издевкой ответствовал тот, — и, прежде чем вынести сей факт бесчестного обмана на совет гильдии, я решил сперва обсудить вопрос лично.

— Как ты смеешь, неверный, обвинять меня в бесчестии, — разъяренный Селим вскочил с кресла и схватился за кинжал, но, взглянув на охранника, который одним плавным движением выметнул меч из ножен, резко сбавил тон и уселся обратно.

Купец, явно довольный тем, что удалось вывести корсара из равновесия, ухмыльнулся и продолжил:

— Вот уже третий год ты получаешь от меня ежемесячно десять динаров и еще пять раз столько от других купцов гильдии. За это ты обязался беспрепятственно пропускать наши товары в обе стороны. Два года все было хорошо. Почему же сейчас ты решил разорвать эту сделку? Неужели ты думаешь, что, ограбив пару раз наши корабли ты получишь больше? И не надо на меня глазами сверкать. Если ты меня сейчас убьёшь, будет только хуже. Флоты Арагона и короля франков за пару недель затравят тебя как бешенного шакала. Или ты сомневаешься, что мы знаем все твои тайные стоянки на Сицилии, Корсике, Майорке и в других местах?

Селим сжал подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев, но Шимон продолжал давить.

— Неужели ты думаешь, что мы платим тебе со страха? Нашей гильдии выгодно тебе платить, пока ты разоряешь неаполитанских, генуэзских и венецианских купцов. Даже награбленное иногда у тебя скупаем и смотрим сквозь пальцы на твои вылазки за рабами. Но если ты начнешь кусать кормящую тебя руку, то очень скоро поменяешь свой гарем на райских гурий.

Пират казалось сдулся, огонь в его взгляде потух, и он как–то обмяк в кресле. Это был не страх. Отваги Селиму было не занимать, так же, как и ума. Он просто понял, кто на самом деле «командует парадом» и то, что Шимон не пришел бы просто так на его корабль, если бы действительно не держал в руках козыри.

— Уважаемый бен Эзра, — уже безо всякой издевки произнес он, — объясни мне, что происходит. Я только сегодня вернулся в порт. Меня не было больше двух недель. Последний рейс к Сицилии был не особо удачным, только на обратном пути набрали небольшую партию рабов возле Русильона.

— Так ты не знаешь? — в свою очередь удивился купец, — Шесть дней назад твоя галера захватила возле Гибралтара мою карраку, шедшую из Африки в Малагу с грузом черного дерева и слоновой кости, и пригнали её в Сеуту. Сегодня утром оттуда прискакал гонец. Капитана и троих матросов твои корсары убили. Остальных пытались продать в рабство. Хорошо, что наши люди убедили местного кади наложить арест на сделку.

— Но ведь у капитана должен был быть охранный медальон, — возразил Селим.

— Да, был медальон, — подтвердил Шимон бен Эзра, — поэтому мои люди и не сопротивлялись, когда твои воины высадились на судне. Но когда капитан хотел предъявить им медальон, его просто рубанули саблей.

— Шайтан подери этого Мехмеда, — Селим в сердцах ударил кулаком по подлокотнику, — он опозорил меня. Какое наказание ты просишь для него? Не был бы он правоверным, я бы отдал его тебе в рабы. Ну и, конечно, твое судно с грузом и люди будут немедленно возвращены тебе.

— Зачем мне этот дурак? — презрительно скривился еврей, — Разбирайся со своими людьми сам. Но пятнадцать золотых, которые пришлось заплатить кади, пенсия, которую я должен выплатить семьям погибших и неустойка за задержку груза — с тебя. Так, что готовь шестьдесят динаров и учти, если еще раз подобное повторится — все дела мы с тобой прекращаем.

Селим был в ярости. С каким бы удовольствием он прирезал этого неверного, но прекрасно понимал, что, во–первых, охранник того превосходит любого из его людей, да и сам Шимон неплохо владеет оружием, хотя уже не молод. Во–вторых, проклятая гильдия действительно держит его за горло. Ну и наконец, не будь Шимон презренным иудеем, требования его были бы вполне справедливы. Так, что злился он в основном на шкипера своей второй галеры, который так глупо его подставил. Но выкручиваться как–то надо было.

— Уважаемый бен Эзра, — начал он, — как я уже говорил, последнее время дела шли не слишком хорошо. У меня сейчас есть всего около тридцати динаров. К тому же мне надо припасы закупать. Так, что больше двадцати пяти динаров не могу сейчас выплатить. И то всю команду оставлю без оплаты.

— Нет денег — бери в долг, — отмахнулся купец, — вон прямо в порту сразу три меняльные конторы есть.

— Ну да, — скривился Селим, — старый Ицхак возьмет шестьдесят процентов за кредит, а кривой Шакир и того больше. Фейзал — тот вообще до нитки обдерет.

— А что ты хотел, — усмехнулся Шимон, — ты опасным делом занимаешься. Можешь в любой день вместе с галерой в море сгинуть. Потому и учетная ставка для тебя высока. Можешь свой дом в Бизерте заложить. Под него процент значительно ниже будет.

— У меня еще дюжина молоденьких рабынь есть, — выдвинул контрпредложение корсар, — может возьмешь их в погашение долга.

— Я рабами не занимаюсь, — купец презрительно хмыкнул и отрицательно покачал головой, — и, кроме того, не держи меня за дурака. Это светловолосые одалиски, которых из Кафы привозят по пять динаров стоят, и то не все. А местные девки, которых ты в рыбацких деревушках отлавливаешь — цена им не больше чем по полтора динара. Ну может два, если особенно хороша.

Пока Селим размышлял, чем бы еще заинтересовать этого несговорчивого еврея, Борис решил, что настал его черед.

— Шалом, уважаемый бен Эзра, — произнес он на иврите, обращаясь к спине Шимона.

Тот подскочил, как подброшенный пружиной и, развернувшись к друзьям лицом, стал пристально их разглядывать. Охранник также сместился, грамотно прикрывая патрона от угрозы с любой из трех сторон. Борис улыбнулся.

— Кто такой? Сефард? Откуда? — на ладино спросил купец.

— Барух бен Йохим, — перевел свое имя на древнееврейский Борис, перейдя на тот же язык, — шкипер из Яффо. Меня с другом на берегу пираты в плен захватили.

— Хм–м, шкипер… — заинтересованно протянул Шимон, — Из Яффо… Далеко тебя занесло. А друг твой кто? Чего он молчит? Ему что, язык отрезали? Он тоже еврей?

— Он вообще–то из греков и языка не знает.

— Я по–гречески тоже не говорю, — Шимон резко потерял интерес к Константину, — но тебя я выкуплю. Рош Ха–шана[27] скоро. Эта мицва[28] мне зачтется.

— Только вместе с ним, — Борис положил руку на плечо Косте, — без него я никуда не пойду. Он мне родней брата. Мы с ним с детства вместе.

— С чего это я буду тратится на гоя? — удивился бен Эзра, — Пускай его монахи ордена Святой Троицы выкупают. Хватает мне того, что я жертвую деньги на выкуп маранов у инквизиции.

— Тринитарианцы только католиков выкупают, а он не католик, — Борис заметил, что Селим с интересом прислушивается к их разговору и вновь перешел на иврит. — Выкупи его не благотворительности ради, а как вложение денег. Мы с другом много знаем. Вернешь свои деньги стократно. Клянусь тебе в том памятью моего отца.

Шимон поморщился. Ему, как религиозному еврею, претило обсуждать меркантильные дела на языке Торы. Тем не менее, он понимал мотивы этого странного человека. Селим кроме арабского свободно владеет латынью, кастильским наречием, каталаном, а также парой галльских и баскских диалектов. Он задумался на пару минут, поглаживая свою аккуратно подстриженную бороду–эспаньолку, затем согласно кивнул головой.

Повернувшись обратно к пиратскому капитану, он вновь перешел на арабский и переговоры двух «негоциантов» возобновились.

— Живем, Костя, — Борис ткнул друга в бок, — «оковы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа…».

Где–то через час торгующиеся стороны пришли к какому–то соглашению. Селим передал Шимону бен Эзра пару кошельков и какой–то пергамент — видимо долговую расписку. Пришел кузнец и снял с друзей железные ошейники. Взглянув на их босые ноги, Шимон что–то резко сказал корсару и через минуту им принесли две пары довольно сношенных опорок. Спустившись по трапу на пристань, они последовали за своим освободителем.

Глава 14

(Средиземное море. 29 сентября 1488 г.)

Каравелла «Беллинда» под косыми «латинскими» парусами резво шла в крутом бакштаге[29] навстречу заходящему солнцу. Константин стоял прислонившись спиной к кабестану[30] в носовой части судна и смотрел на покрытые густым лесом горы, проплывавшие по правому борту. Краем глаза он следил за Борисом, спорящем о чем–то со шкипером, который на этом маленьком судне являлся также и штурманом.

Прошло уже три недели с момента их освобождения. И каждый из этих дней был лучше чем предыдуший. Когда, следуя за Шимоном, они пересекли припортовый рынок, где проходилось проталкиваться сквозь толпы гомонящих людей, орущих ослов и флегматичных верблюдов, и углубились в узкие, пыльные улочки средневекового Алжира он едва тащил ноги от слабости и жары. Но едва они прошли через калитку в высокой глинобитной стене, ему показалось, что он попал в местный филиал рая. Они очутились в тенистом дворике, мощенном каменными плитами. В середине дворика тихонько журчал выложенный изразцовыми плитками фонтан. Фиговые деревья по обеим сторонам фонтана были густо усыпаны спелыми плодами. В глубине стоял двухэтажный дом с верандой обвитой виноградной лозой. От контраста у Кости закружилась голова и он схватился за плечо Бориса, чтобы устоять на ногах. После того, как они умылись, переоделись и сытно поели он почувствовал себя намного лучше. Купец их не беспокоил, но ближе к вечеру прислал доктора, который сменил повязки и смазал их раны каким–то приятно пахнущим бальзамом. Борис немедленно вступил с ним в дискуссию на ладино и на этот раз Константину пришлось довольствоваться бессловестной ролью. Оба собеседника остались исключительно довольны друг другом и доктор уходя пообещал, что непременно вернется, чтобы продолжить эту занимательную беседу, хотя пациенты не особенно нуждаются в его услугах. Как позже Гальперин объяснил Косте, он выяснил, что мазь эта сделана на основе цветочных масел и прополиса, так что можно не опасаться, что от нее станет хуже, а дискутировали они по поводу микробиальной причины заболеваний. Борису почти удалось убедить своего оппонента. Дело осталось за малым — сконструировать микроскоп и показать.

Пару дней их никто не трогал. Шимон умотал куда–то по своим делам и друзья отъедались и отсыпались. Последствия контузии практически исчезли и даже заикание у него прошло. Пятерка слуг, выполнявшая все работы по дому, в разговоры не вступала и на все просьбы отвечала односложно. Кроме них в доме жила еще какая–то женщина статусом повыше — толи жена, то ли любовница. Друзья видели ее мельком всего пару раз. Её стройная, миниатюрная фигурка с кружевной шалью, покрывающей голову и плечи, мелкала на галерее второго этажа. Вниз в их присутствии она не спускалась и к общению не стремилась.

Вернулся Шимон в пятницу перед заходом солнца и утащил с собой Бориса. Обратно тот пришел уже в темноте и в слегка растепаных чувствах. Оказалось, что водил его Бен Эзра в синагогу на субботнюю молитву. Борис переживал, что он там чуть было не прокололся. По окончанию службы его расспрашивали про каких–то деятелeй еврейских общин Каира и Александрии о которых он понятия не имел. После чего выразили сомнения в его еврействе и в том, что он родом из Яффо, поскольку он и не слышал о столь известных цадиках[31], бороду он бреет, ладино владеет не слишком свободно и даже иврит у него какой–то не такой. Выкрутился Борис, спустив штаны и предъявив материальные доказательства, а также тем, что описал в подробностях береговую линию и достопримечательности Яффо и Хайфы. А то что не знает об этих мудрецах мотивировал тем, что последние пару лет в основном провел в море.

Следующим вечером, когда стемнело, присланный за ними слуга проводил их в кабинет Бен Эзры. Тот пребывал в благодушном настроении, полулежа на подушках перед низким маленьким столиком с бутылкой вина перед ним. Пригласив их сесть, он налил им по стаканчику мансанильи и поинтересовался их дальнейшими планами. Когда Борис начал излагать, что они хотели бы приобрести или построить корабль и заняться торговлей, Шимон рассмеялся.

— И на какие средства ты предполагаешь корабль купить? — в голосе купца звучала явная издевка, — У вас же ничего за душой нет. Не знаю какие цены в Яффо, но здесь приличная каррака не меньше трехсот динаров стоит.

— В Яффо дороже — там лес привозной, — Борис задумчиво почесал в затылке, реальных цен он конечно не знал, — а деньги придется одолжить. Заработаем — отдадим.

Шимон опять засмеялся и плеснул себе еще вина.

— Кто же тебе в долг даст? Под залог собственной шкуры больше трех динаров не дадут. Я вот вас двоих выкупил за девять динаров, а ты мне стократную прибыль пообещал. Если я, к примеру, тебя шкипером найму, ты семь лет девятьсот динаров отрабатывать будешь. Это еще если каждый рейс прибыльным будет. А в противном случае, все десять.

— А мы не руками зарабатывать будем, а головой, — несколько обескураженный перспективой, Борис тем не менее не терял присутствия духа, — Я же говорил, что мы много знаем. Если согласишься еще немного денег вложить, прибыль я тебе обещаю.

— Что же вы такого знаете, — в глазах Шимона мелькнул хищный огонек, — что в тысячу динаров оценить можно? Я так понимаю, что меньше чем сотню вложить — ничего не получить.

— А ты скажи, что тебя интересует. Мы подумаем и предложим тебе несколько вариантов.

— Даже несколько… — удивленный купец налил друзьям еще по стаканчику, — Если вы торговать собрались, то должны понимать, что купца интересует: вовремя узнать где и какой товар спросом пользуется, где его можно выгодно купить, как быстро и без потерь его довезти.

— Это–то понятно, — Борис сделал глоток и поставил стаканчик обратно на столик, — но это так — общие слова. Чтобы предложить что–либо надо знать детали: как ты узнаешь, где и что покупать надо, что за товар, как его везут, из–за чего задержки и потери возникают.

— Прямо все секреты тебе расскажи, — усмехнулся Шимон, — мои конкуренты немало заплатить готовы, чтобы их узнать.

— Ну что же… — Борис притворно–разочаровано вздохнул, — Если ты нам не доверяешь, то не рассказывай. В таком случае мы тебе помочь не сможем. Придется нам к другому купцу пойти, у него деньги заработаем и с тобой расплатимся.

— Хитер… — Шимон опять рассмеялся, — чтобы тебе тысячу динаров заплатили, надо прибыль не меньше чем втрое принести. Ладно, не будем конкурентов обогащать. Расскажу я вам что вы хотите. На шпионов вы не похожи. Торгую я много чем. Греческой медью, британским оловом, египетским хлопком и зерном, железом и кожами из Толедо, эбеновым деревом и слоновой костью из Африки, конями из Александрии. Еще кое–чем по мелочи, но это уже как придется. Где и какой товар есть или требуется узнают мои приказчики и контрагенты. Если известно, что товар востребован, то кое–кто из них и купить сразу может. У меня склады в каждом крупном порту есть. А как мне сообщат — я корабль вышлю или если кто–то из гильдии мимо проходить должен, могу договориться, чтобы забрали.

— А сообщают как? — поинтересовался Борис, — И сколько времени на сообщение уходит?

— Зависит от того, откуда и куда пересылать. По суше — в основном конными гонцами. На море у меня две каравеллы есть, которые между портами курсируют и почту подбирают. Если близко, то за день–два оборачиваются. А если скажем из Каира — сюда или в Малагу, то меньше чем за неделю как правило не выходит.

— Хм–м–м…. — Борис поскреб щетину на подбородке. Чтобы не особенно выделяться, они с Костей решили отпустить бородки.

— Знаю я способ, как за один день получить сообщение из любого места, — продолжил он, — не очень дешево, но и не дороже чем гонцов или каравеллы гонять. Только прежде скажи мне, пробовал ли ты голубиную почту? Она всяко быстрее гонца будет.

— Оно может и быстрее, но уж очень ненадежно. Особенно здесь на берберийском берегу. Коршунов диких здесь очень много, да и берберы жаркое из голубей уважают. Так, что из пяти голубей разве что один долетит. И то не всегда. А по ту сторону моря, с тех пор как соколиная охота в моду вошла, конкуренты друг у друга голубей перехватывать стали. Голубей не напасешься. К тому же, чтобы в Европе голубятню держать, дворянский титул нужен. Кое–кто использует этот метод, но не слишком часто. Ставку на это делать нельзя.

— Хорошо, нам поразмыслить надо, но думаю мы тебе помочь сможем, — Борис решил немного набить себе цену, — а теперь расскажи нам про потери и задержки при перевозке.

— Одну причину вы на своей шкуре ощутили — это пираты, — Бен Эзра хмыкнул, вспоминая наезд на Селима и опять пригубил вина, — но для меня это не основные потери. Не реже чем раз в три–четыре дня корабль должен к берегу пристать, чтобы пополнить запасы воды и провизии. И это остановка на день. Людям на берегу тоже ноги размять надо. И тут уже не пиратов, а береговых разбойников беречься надо. Особенно в этих местах и вдоль западного берега Африки. С ними не договоришься как с Селимом. Каждое племя само по себе и все друг с другом враждуют. Впрочем, и в Европе ненамного лучше. Что баски, что норманны, что юты со скотами — ограбить приставший к берегу корабль никто не откажется.

Шимон раздраженно махнул рукой и опять глотнул вина. Друзья внимательно слушали его, потягивая мансанилью маленькими глоточками. Константин за несколько дней понемногу стал понимать разговорную речь. Все–таки латинские корни у ладино и осситана были общими. Лишь изредка, затрудняясь, он толкал в бок Бориса и тот, наклонившись к нему, вполголоса разъяснял непонятный оборот.

— Но основная проблема — это погода, — продолжил купец, — что шторм, что штиль — всегда задержка. Шторм хуже, особенно вдоль Баскийских берегов. Если корабль волной не разобьёт или на скалы не выкинет, то может в океан унести далеко и непонятно куда. А там и команда от жажды и голода помереть может, если неправильный курс возьмет.

— Как это — неправильный курс? — удивился Борис, — что это за штурман у тебя такой, что с курсом определится не может? Как они вообще определяются?

— Как все определяются, по компасу, либо по солнцу. Но буря иногда по три дня свирепствует и компас часто при этом с ума сходит, да и солнца не видать. Как буря стихнет — как правило на восток плывут, пока землю не увидят. Ты, небось, в океане не плавал, если такие вопросы задаешь. Если ветер неблагоприятный, это может и неделю занять. Провизии тогда точно не хватит.

— А если провизии побольше взять? — поинтересовался Гальперин.

— Так портится же провизия… — пожал плечами Шимон, — если солониной запастись, то воды надо намного больше. И вода тоже заванивается. А лепешками одними не проживешь. Особенно, если волной камбуз захлестнет и муку подмочит.

— А товар не портится?

— Это смотря какой товар. Слоновая кость, дерево или металл — им ничего не сделается. Вино тоже не портится, если конечно бочки хорошие. Зерно загнить может от воды. Хлопок, шерсть, ткани от воды тоже страдают. Лошади также перевозку плохо переносят. Их на стоянках выводить надо. А в шторм они могут ноги себе переломать.

Купец еще долго рассказывал тонкости перевозки разных товаров. В конце концов договорились, что на следующий день они предоставят свои предложения.

— Что ты собираешься ему предложить? — спросил Костя, когда они вернулись в выделенную им комнатку.

— Вариантов несколько, — Борис задумчиво почесал намечающуюся бородку, — для связи я думаю предложить телеграф.

— Да ты что… а электричество где взять? А провода как тянуть?

— Электричество–то не проблема, — Гальперин раздраженно дернул плечом. — Гальваническую батарею сделать несложно. А вот с проводами похуже. Во–первых, медь в копеечку встанет, а во–вторых, покрадут эти провода как пить дать. Нет, электрический телеграф не пойдет. Я вообще–то оптический телеграф в виду имел — гелиограф. Там всего–то пару зеркал нужно.

— Так он же только в пределах прямой видимости действует, — возразил Константин. — и в пасмурную погоду им не попользуешься. Да и зеркала нынче дорогие.

— Так и с электрическим телеграфом релейные станции делают. Если на возвышенности его поставить, то до пятидесяти километров добивает. Когда солнца нет, он конечно работать не будет, но зато ночью, с фонарем вполне можно.

— Это сколько же релейных станций надо? — почесал в затылке Николаев. — Если скажем от Каира до Лиссабона… И на каждой человек дежурить должен.

— Ты не забывай, что у нас тут пятнадцатый век, а не девятнадцатый, — не сдавался Борис. — Срочное сообщение неделю добирается. Смотри, вдоль всех дорог на расстоянии дневного перехода постоялые дворы либо деревеньки имеются. А это как раз 30–40 километров. Найти поблизости холм повыше. Назначить сеансы связи. Нанять и обучить аборигена, который в нужное время будет на холм треногу с зеркалами затаскивать и принимать, и дублировать сообщения. Как организовать — пусть у Шимона голова болит. В общем, давай попробуем предложить. Не понравится ему — у меня и другие идеи есть. А понравится, так остальное мы за отдельные деньги продадим.

— А какие еще у тебя идеи?

— Подзорная труба и секстант. И то и другое в нашей истории лет через двести только появится. Нам, кстати, эти вещи тоже пригодятся.

К Костиному удивлению, Шимон гелиографом заинтересовался. Получив пригоршню серебра в аванс, на следующий день друзья отправились на рынок за зеркалами. Несмотря на то, что они вооружились кинжалами, купец навязал им в сопровождение своего охранника. Протолкавшись полдня и, лишь благодаря охраннику, не став жертвой карманников, они ушли оттуда ни с чем. Нет, зеркала там были — круглые, овальные, даже трапецеидальные. Размерами от половины ладони до метра в поперечнике, в деревянных рамах с инкрустациями и просто так. Вот только все они были либо из полированной бронзы, либо из серебра. Бронзовые Борис забраковал сразу, так как отражающая способность у них была не очень. Лишь при очень ярком солнечном свете, можно было разглядеть свое, достаточно мутное отражение. Серебряное зеркало было чуть получше, но цена… Всей их наличности не хватило бы на два маленьких зеркала. Борис, почесав в затылке, спросил у владельца лавки, который цветисто распинался о качестве своего товара, нет ли у того стеклянных зеркал. Реакция того была для друзей неожиданной. Он сначала удивился, а потом поднял их на смех. На его хохот и насмешки подтянулись соседние торговцы и, услышав в чем дело, присоединились к веселью. Наконец, недоумевающим о причинах веселья друзьям, разъяснили, что стеклянных зеркал в принципе быть не может, так как стекло не только бьётся, но еще и пропускает свет, вместо того, чтобы его отражать.

— Как же так… — Борис удивленно обратился к Косте по–русски, — я же помню, что венецианские зеркала в эпоху возрождения по всей Европе славились. И стоили очень дорого.

— Наверное в конце эпохи, — Николаев поскреб свою намечающуюся бородку, — видимо их еще не изобрели. А ты их спроси и про венецианские зеркала и про венецианское стекло.

Торговец, в ответ на вопрос, показал им серебряное ручное овальное зеркальце, рамка которого была украшена фигурками львов и единорогов и поклялся, что оно из Венеции и отдаст он его себе в убыток всего за шесть динаров. А по поводу стекла порекомендовал сходить в посудный ряд, либо к торговцам дешевой бижутерией.

— Вот же незадача, хоть сам зеркало делай… — огорчился Гальперин. Такие расходы его никак не устраивали.

— А что? — Константин вдруг загорелся идеей, — Так и давай сделаем. Еще этих перцев на пари разведем.

Торговцы зеркалами были настолько уверены в невозможности стеклянных зеркал, что спровоцировать их на пари оказалось совсем не сложно. В присутствии свидетелей поспорили с тремя из них на пять динаров с каждого, что через три дня покажут им стеклянное зеркало, которое лучше серебряного.

После чего они отправились в посудный ряд. Ничего интересного там они не обнаружили, зато узнали адрес стеклодува, качество работы которого им понравилось. Цветное венецианское стекло действительно нашлось у торговцев бижутерией. Про стеклянные зеркала в этом ряду также не слыхали. Зато по соседству, у еврея–ювелира Борис заметил несколько увеличительных стекол разных размеров. Продать их тот категорически отказался — самому мол нужны для работы, но, как удалось выяснить, сделал их на заказ тот самый стеклодув. После чего они отправились в ремесленный квартал, по дороге купив у аптекаря за пол динара около двух стаканов ртути в железном кувшинчике.

Ремесленники Алжира занимали обширную территорию на окраине города. Изрядно поплутав и надышавшись дрянью на улице красильщиков, друзья наконец добрались до нужного дома. Как оказалось, владелец мастерской — перешедший в ислам грек уже давно сам не работает, по причине слабого здоровья и распоряжаются в мастерской три его взрослых сына. Впрочем, они занимались лишь подготовкой шихты и варкой стекла, а также надзором за выдувкой изделий, которую делали рабы — три темнокожих здоровяка в рабских ошейниках, одетые в одни лишь набедренные повязки. Понаблюдав, как ловко один из них вплавляет подставку–фитиледержатель в стеклянную масляную лампу, Борис решил, что уровень мастерства у них достаточен для решения предстоящих задач. Качество стекла тоже было подходящим. Для обсуждения заказа прошли в дом, где им предложили по чашке шербета и фрукты. Слегка поторговавшись с хозяевами, пришли к соглашению. Заказ включал четыре разнокалиберные линзы и шесть заготовок под зеркала — три плоских и три вогнутых. Вообще–то для демонстрации гелиографа им хватило бы по две пары, но Борис решил подстраховаться на случай боя.

Если линзы, требующие шлифовки, им обещали сделать только через пять дней, то стеклянные кругляши предложили сделать прямо сейчас, поскольку это даже проще чем те блюдца, которые мастерская поставляет купцам дюжинами.

Уплатив задаток, они вернулись в мастерскую и, по команде одного из братьев, невольник достал щипцами из горна каменный горшок со стеклянным расплавом. Набрав на трубку немного жидкого стекла, он стал выдувать пузырь. Когда стенки пузыря достигли нужной толщины, пузырь был уложен на подогретую полированную мраморную доску, разрезан вдоль и раскатан каменной скалкой. После чего, второй раб формочкой вырезал из стеклянного теста круглые блины. Три из них уложили на мраморную полусферу и также обкатали скалкой, придав им вогнутую форму.

Едва взяв в руки еще горячие заготовки, Борис издал глубокий вздох разочарования. Для посуды качество было вполне приемлемым, но зеркала из этого могли получится только кривыми. Поверхность стекла была заметно волнистой и даже невооруженным взглядом было видно, что толщина стекла по краям различается. Он пересек мастерскую и демонстративно бросил стеклянный блин в горшок с расплавом. Константин вместе с мастером удивленно на него уставились. Когда же он объяснил в чем дело, Костя задумался, а мастер с пеной у рта стал доказывать, что абсолютно ровного стекла сделать невозможно. Когда пузырь выдувается, у него стенки разной толщины. Да и раскатать его без волны не получится.

— А нам надо одинаковой! — категорически заявил Николаев, когда запал стекловара немного угас. — Не можешь сам сделать, скажи кто может — мы к нему пойдем.

— Лучше меня с братьями никто не сделает, — категорически заявил мастер. — Я конечно могу отшлифовать и отполировать стекло. Но это будет долго и намного дороже, потому, что тонкое стекло легко трескается. Линзы и то проще — они изначально из толстого стекла делаются.

Мастерски провоцируя эмоционального грека, Константин легко раскрутил его на очередное пари.

— Ты что делать собираешься? — поинтересовался Борис, когда друг потащил его из мастерской.

— Как говорил Шварц в «Коммандо», шопаться… Где тут гончары обитают? И еще оловом нам разжиться надо.

Через час они вернулись обратно в мастерскую. Борис тащил большую глиняную сковородку, а охранника нагрузили мешочком оловянного лома, удачно купленного по дешевке. Все три брата собрались в мастерской, желая увидеть посрамление чужеземца, который хвастливо заявил, что может сделать невозможное — ровное стекло. По команде Константина невольник начал качать меха, поднимая температуру в горне, а сам Костя, высыпав куски олова на сковороду, сунул его в горн. Буквально через минуту олово начало плавится и вскоре дно сковороды было покрыто слоем серебристого жидкого металла с полпальца глубиной. Сняв деревянной лопаточкой какие–то примеси и пленку окиси с поверхности олова, Константин с помощью Бориса подхватил клещами горшок с расплавленным стеклом и, не вынимая из горна стал осторожно выливать тягучую массу на сковороду. Когда поверхность металла покрылась стеклянным расплавом он задвинул сковороду поглубже в горн.

— Подождем немного, чтобы пузырьки воздуха вышли, — пояснил он, — сейчас главное, чтобы сковорода не треснула.

К счастью, все обошлось. Постепенно передвигая сковороду внутри горна, чтобы резкое охлаждение не повлекло растрескивания стекла, он наконец снял еще мягкий стеклянный блин с поверхности затвердевшего олова и разрезал его на заготовки.

То, что получилось, конечно не дотягивало до стандартов конца ХХ века, но для их целей вполне подходило. Стеклянные кругляши, размером с чайное блюдце имели равномерную толщину миллиметра в четыре или около того. Поверхность их была практически совершенно гладкой. Братьям ничего не оставалось, как признать свое поражение. Нехотя они вернули обратно задаток, так как по условиям пари обязались выполнить заказ бесплатно. Константин и не планировал обирать стеклодувов. Тем более, что продемонстрированный метод был менее производителен, чем их обычная технология, а для производства посуды, на которой те специализировались, идеально гладкая поверхность и не требовалась.

Солнце уже клонилось к западу, когда друзья, завернув подшлифованные на войлочном круге заготовки в мягкую ткань, покинули мастерскую. Завернув по дороге к меднику, Борис заказал ему бронзовые детали для гелиографа. У него также купили серную кислоту, которой тот пользовался для протравливания узоров на бронзовой посуде.

— Ты откуда этот метод взял? — поинтересовался Борис по дороге, — неужто сам придумал?

— Да нет, это англичане придумали в начале ХХ века, — отмахнулся Николаев, — а американцы потом усовершенствовали. А знаю я о нем потому, что институтская специальность у меня — холодильно–компрессорное оборудование.

— А это тут причем?

— Притом, что жидкое олово стеклом не смачивается, потому и льют листовое стекло на расплавленное олово. Но олово на воздухе окисляется, а вот окись олова к стеклу пристает. Потому, льют его в азотной атмосфере при повышенном давлении. Для того компрессоры и нужны. Была у меня в институте практика на стекольном заводе. Вот оттуда я и узнал.

После ужина, взяв на кухне жаровню с углями, они приступили к изготовлению зеркал. К этому времени пяток серебряных дирхемов, залитые ртутью уже почти полностью растворились. Чтобы не отравиться парами ртути, устроились во дворе под прохладным вечерним ветерком. Уложив протравленные заготовки в сковороду, они покрыли их амальгамой. Едва сковородка была поставлена на жаровню, как во дворе появился Шимон и сразу сунул в нее свой любопытный нос. Пришлось Борису его оттаскивать, объясняя, что он может отравиться.

С деловой сметкой у Бен Эзры было все хорошо. К тому же он, несомненно, уже выслушал рапорт своего охранника. После того, как он обследовал готовые зеркала и получил ответы на две дюжины вопросов, Шимон немедленно предложил организовать производство стеклянных зеркал. Он брал на себя все расходы, а друзьям предложил шестую часть прибыли. Несмотря на то, что они были ему весьма благодарны за свое освобождение, такое несправедливое распределение доходов возмутило обоих. После оживленной торговли сошлись на одной трети чистой прибыли. Константин настоял на документальном фиксировании договора. После чего, Шимон, который ранее относился к Косте с легким презрением, преисполнился к нему глубокого уважения и тут же поинтересовался наличием у того еврейских корней. Посмеялись, но контракт составили по всем правилам и Бен Эзра пообещал на следующий день заверить его в гильдии. Сделку скрепили бутылочкой мансанильи.

Следующая неделя прошла в сплошных хлопотах. Борис в основном мастерил гелиограф и подзорную трубу. В свободное время он составлял азбуку Морзе для ладино и пытался на память воспроизвести конструкцию секстанта. Шимон уже на следующий день купил место в ремесленном квартале и нанял строителей и мастера–стекловара. Строители под наблюдением последнего возводили печь для варки стекла. Николаев, конструировал оборудование и оснастку для литья листового стекла, и камеру для амальгамирования зеркал, снабженную вытяжкой мощностью в две ишачьи силы. Шимон суетился, договариваясь о поставках кварцевого песка, известняка и прочих сырьевых ингредиентов. Переговоры с плотниками, кузнецами и прочими ремесленниками, по поводу изготовления деталей оборудования он также взял на себя. Не обошлось без него и в тогда, когда они пришли за своим выигрышем. Торговцам зеркалами пришлось признать, что стеклянное зеркало не только возможно, но и то, что оно дает лучшее отражение. Однако платить выигрыш неверному было выше их сил. Ссылаясь на какие–то неясности в трактовании условий пари, они предложили обратиться к кади, прекрасно зная, что по законам шариата тот вынесет решение в пользу правоверных. Лишь после того, как Шимон надавил авторитетом гильдии и пригрозил лишить их в будущем поставок этих чудесных зеркал, они сумели расстаться с проигрышем, треть которого Шимон забрал себе за посредничество. Друзья не возражали, понимая, что без него не получили бы ни гроша.

Практически одновременно мастерская начала выдавать продукцию и прошло успешное испытание гелиографа. Для первой демонстрации Костя с Борисом расположились на прибрежных холмах на расстоянии около десяти километров друг от друга. Слегка потренировавшись, чтобы восстановить подзабытые со времен мореходки навыки, они благополучно передали и приняли сочинений Шимоном текст. Единственная сложность возникла с тем, что Константин, стоящий на приеме, еще не освоил древнееврейский алфавит, используемый в ладино. Поэтому, когда он принес записанный точками и тире текст, Бен Эзра решил, что над ним издеваются. Но тут Борис положил рядом таблицу и вскоре купец смог самостоятельно прочесть свое же послание. Этой же ночью, продемонстрировали работу аппарата от восковой свечи. Шимон был впечатлен, но решил ужесточить условия. Очередные испытания были назначены через неделю между Сеутой и Гибралтаром.

На следующее же утро у Бориса появились ученики — два еврейских подростка лет тринадцати–четырнадцати, которых Шимон поручил обучить телеграфной азбуке и пользованию гелиографом. Приходились они тому какими–то дальними родственниками и со временем должны были войти в дело. А на предстоящих испытаниях они в Сеуте должны были передавать и принимать сообщения.

В мастерской жизнь также била ключом. Николаев сконструировал механизм, обеспечивающий механизированную разливку стекла. Огнеупорный тигель с расплавленной стеклянной массой опрокидывался системой противовесов простым поворотом рычага. Кроме того, изрядно поругавшись с мастером–стекловаром Константин переделал печь. Вместо древесного угля, используемого другими стеклодувами, она у него топилась сырой нефтью. Оказалось, что кочевники–туареги давно научились собирать ее у какого–то природного выхода в пустыне и используют для отопления в зимнее время. Проходя по рынку, Костя учуял знакомый запах соляра и свернув на него обнаружил выставленные на продажу большие глиняные горшки со светлой нефтью — почти чистый керосин. Цена на него оказалась вдвое дешевле, чем на древесный уголь. С его подачи, Шимон сторговал весь наличный запас и договорился о постоянных поставках. Почти все местные кузнецы и медники работали сейчас на них, изготавливая топливные форсунки, детали насосов и прочих механизмов. По настоянию Бен Эзры, изготовление деталей было разбросано между разными мастерами, так чтобы никто из них не мог воспроизвести всю технологию. Лишь наши друзья знали, что, куда и откуда. Даже Шимон, при всем его любопытстве, не разбирался для чего какая деталь. Он лишь добросовестно оплачивал заказы. Под это дело Борис заказал несколько медных трубок для подзорной трубы и микроскопа, бронзовые винты и предметный столик для последнего, а также бронзовые детали секстанта.

Выяснилось, что никто до сих пор не использовал резку стекла алмазом. Видимо по причине отсутствия листового стекла, до этого еще не додумались. Борис смотался к знакомому ювелиру, у которого они пытались сторговать линзы, и за пару дирхемов купил щепоть алмазных осколков — отходов производства. Вставив их в латунные державки и залив оловом, он получил две дюжины отличных стеклорезов. Разделка стекла на заготовки для зеркал резко ускорилась.

Шимон выбросил на рынок Алжира пробную партию в полторы сотни ручных зеркал. Это были небольшие, размером чуть больше ладони, овальные зеркала в простых медных окладах. Вся партия разошлась в один день, принеся около шестисот динаров прибыли. Хотя вложенные средства не окупились еще даже на половину, Бен Эзра довольно потирал руки, предвкушая какой куш он сорвет за большие зеркала в Севилье и Неаполитанском королевстве. Друзья получили на руки полторы сотни золотых. Кроме того, из категории «бедных родственников» они перешли в «уважаемые компаньоны». Им были предоставлены лучшие комнаты на первом этаже дома. Сам Шимон, на пару с таинственной дамой, занимал весь второй этаж.

Приглашенный портной за пару дней смастерил им по несколько нарядов в местном и европейском стиле. Один раз намерив шоссы со штанинами разного цвета, Константин скривился: «Я лучше в ислам перейду и шаровары носить буду, чем эти клоунские кальсоны». Борис на это замечание рассмеялся и предложил портному пошить им по две пары штанов по образу их джинсов. Старый еврей долго рассматривал предложенный образец, восхитился ровной, единообразной строчкой и впал в полный ступор при виде застежки–молнии. Когда же ему объяснили и продемонстрировали ее действие, его глаза сначала загорелись восторгом. Через минуту восторг сменился унынием, и он с сожалением отказался, мотивировав это тем, что не сможет воспроизвести подобные чудеса. В конце концов договорились заменить молнию на обычные пуговицы, хотя и их тоже пришлось объяснять и рисовать.

— Вот тебе еще одно направление прогрессорства, — заявил Николаев, когда портной удалился, — можем молнии начать клепать на продажу. Все короли, герцоги и прочие дворяне передерутся за них.

Идею обсудили в деталях и решили, что до создания гидравлического пресса и штамповочных матриц из твердых сплавов, получить сколько–нибудь значительное количество идентичных звеньев не реально. Поэтому, решили оставить эту затею на потом.

Тем временем Бен Эзра серьезно озаботился вопросами безопасности. Особенно, после неудачной попытки выкрасть мастера–стекловара на следующий день после дебюта на рынке. Тот успел поднять шум, на который сбежались работники мастерской. Шпану, нанятую конкурентами, разогнали, а мастер отделался легкой контузией. Шимон нанял четырех новых охранников в мастерскую и еще одного, который неотлучно находился с нашими друзьями все время пока они находились вне дома. После ужина, за, ставшей уже ритуалом, бутылочкой вина Бен Эзра пожаловался на существенно возросшие расходы. Если на загрузке шихты и амальгамировании у него работают невольники, то в охрану, на окончательную доводку, учет и упаковку он нанимал только соплеменников. А община строго следит, чтобы он платил им достойно. Хотя люди в основном все толковые. Особенно управляющий хороший попался. За пару дней во всем разобрался и сам нашел хороших краснодеревщиков, косторезов и ювелиров. Ведь для больших зеркал, предназначенных для богатых людей, и оправа должна быть соответствующая. Рядом со стекольной мастерской разместилась еще одна, где полдюжины резчиков изготавливали рамы из красного и эбенового дерева, слоновой кости, серебра. В особо дорогие оклады вставляются самоцветы.

— Я, конечно, не сомневаюсь, что расходы в конце концов окупятся, но пока деньги приходится только вкладывать, — сокрушался Шимон. — Кроме того, я уже скупил ртуть у всех аптекарей в округе и если в течении недели не привезут из Аль—Мадены заказанную там бочку ртути, то производство зеркал может остановиться.

— Не может быть, — возмутился Константин, — большая часть ртути должна собираться в отстойник после камеры и ее можно использовать повторно.

— Что–то там собирается, но очень мало. Буквально капли.

— Что–то не так… Николаев покачал головой, — надо будет завтра проверить.

— Проверить не мешает, — согласился Шимон, — только сами, без охраны, никуда не ходите. Оружие какое–либо получше кинжала вам тоже не помешает. Пока никто не знает, что это вы те зеркала придумали, но это ненадолго. Могут попытаться выкрасть, как того мастера. И еще… Ваше дело молодое. Чем в лупанарий ходить, где вас подловить могут, купите себе лучше наложниц на рынке.

— А огнестрельное оружие здесь есть? — поинтересовался Борис. — А то мы с мечами не очень хорошо управляться умеем.

Шимон скептически скривился, но пообещал подобрать им по паре пистолетов.

На следующий день друзья вдвоем, в сопровождении охранника отправились в мастерскую. По дороге Борис забрал уже готовые линзы у стеклодувов и медные корпуса для будущей подзорной трубы.

В мастерской Константин за пять минут разобрался в проблеме. После чистки камеры, невольник оставил открытой заслонку и пары ртути, вместо того, чтобы попадать в конденсатор в основном уходили в атмосферу. Пока он, перемежая ладино русским матом, объяснял окружающим всю пагубность подобного поведения, за стенкой раздался звон разбитого стекла, сопровождаемый руганью и звуком пощечины. Гальперин, до того, без особого интереса наблюдавший за Костиным воспитательным процессом, изредка помогая ему переводом, прошел туда. Группа мастеров в этом помещении занималась установкой зеркал в рамы и упаковкой их в ящики. Парнишка лет двенадцати, с красным ухом и отпечатком ладони на щеке, сокрушенно собирал с пола осколки зеркала. Один из мастеров продолжал переругиваться с управляющим мастерской. Наконец, мастер махнул рукой и пошел обратно к своему верстаку.

— Ну вот, второе большое зеркало разбили, — пожаловался управляющий Борису. — Этот подмастерье совсем безрукий. Неглупый вроде, но жуть какой невнимательный. А выгнать — жалко парнишку, сирота он. Его община содержит. А мне перед Шимоном за убыток отчитываться. Община часть убытка покроет, но захочет ли Шимон оставшуюся часть списать или с мастеров стребует… Из крупных осколков пару маленьких зеркал можно вырезать, а с остальным что делать? И вообще обрезков довольно много накопилось. Не знаю, что с ними делать. Если переплавлять, то сначала серебро стравливать надо и стекло уже не такое прозрачное будет. На зеркало не пойдет.

Борис задумчиво почесал в затылке. При этом взгляд его упал на медную трубку, которую он все это время сжимал в руке и в голове у него мелькнула мысль.

— Покажи–ка мне отходы, — попросил он, подхватив управляющего под руку.

Тот подвел его к большому плетенному коробу, в который складывали бой и отходы производства. Действительно, ни одного товарного зеркала из этих осколков и обрезков вырезать было нельзя. Но Бориса интересовало другое. Выбрав подходящий осколок, он отнес его на свободный верстак и проделав какие–то измерения и вычисления прямо на поверхности стола, схватился за стеклорез.

— Принеси–ка мне кусок чистого стекла из боя, — попросил он управляющего, который с любопытством и надеждой наблюдал за ним.

Пока тот ходил, Гальперин успел вырезать из осколка зеркала три одинаковых, узких полоски. Из прозрачного стекла он вырезал два небольших кружочка, один из которых обработал на абразивном камне, так что он стал матовым. Затем он набрал у ювелира осколки разных самоцветов, а там, где делали самые дешевые медные рамки, подобрал обрезок тонкой меди.

Константин, все еще злой и красный от ругани, зашел в мастерскую когда Борис приступил к сборке.

— Вот же уроды! Хорошо еще заслонку я снаружи поставил. А то бы сами отравились и всех в мастерской угробили, — продолжал кипятится Костя. — И так животинку жалко. Ослики похоже ртутными парами потравились. Еле ноги таскают. А ты куда ушел? И что ты тут затеял?

— Да вот, придумал как отходы в доходы превратить, — ответил Борис. Он вставил в медную трубку, до упора, предназначенного под линзу, прозрачный стеклянный кружок и высыпал на него разноцветные осколки. — Калейдоскоп я делаю.

Наложив матовую стекляшку поверх трубки, он закрепил ее крышкой. Затем, смазав мастикой, которой зеркала приклеивались к раме, торцы зеркальных полосок, Борис сложил из них треугольную призму и вставил ее с противоположной стороны трубки. Обрезал по размеру медяшку, пробил в ней отверстие в центре и обжал вокруг трубки.

— Ну вот и готово… — Борис оглядел свою самоделку и протянул ее управляющему, — смотри в дырочку на свет и крути.

— Ух, какая красота, — завороженно выдохнул тот.

Сделав втык управляющему, за неправильную эксплуатацию камеры и объяснив ему последствия нарушения техники безопасности, друзья забрали калейдоскоп и поспешили домой. За ужином новая игрушка была представлена Шимону, который восторженно крутил ее не менее получаса. Когда же ему рассказали, что практически все сделано из отходов производства, он не торгуясь подписал еще один контракт, по которому доходы от продажи нового изделия распределялись поровну. Еще через день местный муфтий купил за двадцать динаров новое, позолоченное и украшенное цветной эмалью, «средство для медитации и созерцания могущества Аллаха», а в мастерских добавился новый участок. Вот только Борису пришлось заказывать себе новую трубку.

Кроме того, с подачи друзей Шимон перехватил подряд на украшение фонтана в новом дворце алжирского бея. Облицовщики вмуровывали кусочки зеркал между изразцовыми плитками. Даже зеркальная крошка шла в дело. Игра отраженного света в водяных струях создавала непередаваемый словами эффект. Довольный бей щедро наградил Бен Эзру сверх оговоренной цены. Слухи о невиданно–великолепном фонтане расползлись очень быстро и вскоре Шимон продавал зеркальный бой облицовщикам чуть ли не на вес золота.

— Ты был совершенно прав! — довольный Шимон разлил по стаканчикам амонтильядо, после того, как вручил друзьям их долю заработка. — Я думаю, что уже до конца года я пятисоткратно верну деньги, которые вложил в ваш выкуп. Даже если с твоего гелиографа ничего не получится.

Тем не менее, испытания гелиографа прошли вполне успешно. Каррака переправила Шимона с друзьями в порт Алжесирас, откуда они верхом на мулах за три часа поднялись почти на вершину Гибралтара. В условленное время на склоне холма левее Сеуты вспыхнул солнечный зайчик и начал отбивать сигнал вызова. Борис ответил и обмен сообщениями состоялся. Конечно, скорость с которой передавали юнцы с африканского берега была довольно низкой и некоторые слова пришлось повторять по два–три раза, но Шимон остался доволен. Тем более, Борис его заверил, что с тренировкой все проблемы уйдут.

На корабль они вернулись уже в сумерках, но шкипер, хорошо знакомый с побережьем, не побоялся выйти в море на ночь глядя и к утру они уже были в Кадисе. Здесь Борис с Костей временно расстались с Шимоном. Тот отправился вверх по Гвадалквивиру в Севилью с грузом зеркал и другим товаром, а друзьям предоставил на время одну из своих почтовых каравелл. Встретиться условились в Малаге, где у Шимона был дом и основная база на европейском берегу.

Сейчас они возвращались туда, благополучно забрав в рыбацкой деревушке свою захоронку. Конечно лошадка, бричка и кое–какие оставшиеся в ней вещи испарились без следа, но это друзей совсем не огорчало. В кошельке приятной тяжестью звенели пару десятков золотых монет. Кроме того, там покоился вексель на триста динаров. Это были заработанные до отъезда деньги. Тащить все в наличности было бы тяжеловато, да и Шимон отсоветовал. Небезопасно тащить на себе столько золота. Хотя теперь вооружены они были получше чем раньше. Кроме отличных кинжалов толедской работы Бен Эзра подобрал каждому по паре богато инкрустированных пистолетов с колесцовыми замками. В дополнение Борис соорудил себе нунчаки, с которыми тренировался почти каждый день.

Константин отлепился от кабестана, заметив, что Гальперин направляется в его сторону.

— Чего это ты со шкипером базарил, — поинтересовался он.

— Да не базарил я, — Борис разочаровано махнул рукой, — пытался втолковать ему, что можно против ветра галсами ходить. Не врубается мужик. Хотя с такими парусами это действительно сложно.

— Ну так и не парься, — усмехнулся Николаев, — вот привезет Шимон еще денежек, закажем себе такой корабль, какой захочешь. Ты, кстати, что хочешь? Небось гафельную шхуну или сразу галеон?

На фиг галеон, — Гальперин поморщился, — неповоротливое корыто, хотя водоизмещение у него приличное. Португальцы, по моему, свои нау уже начали строить. Или скоро начнут. Тот же галеон по сути. Вот только команду на нее надо — мама не горюй. А шхуна нам подойдет. Двух– или трех–мачтовая, посмотрим по деньгам. Только не гафельная, а бермудская. У меня на этих парусах лучше рука набита. И команда большая не нужна, что для нас очень важно. Вот только не строит никто таких пока. Придется все самим проектировать. Сначала давай устроимся, потом посчитаем. Время пока есть. Мы, кстати, уже почти пришли. Самое большее через час в Малаге будем. Вон, смотри… — он вытянул руку.

Действительно, вдали, на склоне покрытого лесом холма, уже видны были освещенные заходящим солнцем башни и зубчатые стены Гибралфаро[32].

Глава 15

(Малага. 29 сентября 1488 г.)

В порт они пришли еще засветло, но пока добрались до места, уже почти стемнело. Проводник, встретивший их на пристани, провел их через ворота Пуэрто–дел–Мар по пустынным улицам, все еще носившим следы прошлогодних боев[33].

Как и в Алжире, дом Бен Эзры в Малаге располагался в Худерии — еврейском квартале и, как обычно, был огорожен стеной. Сам дом был намного больше, также как и количество проживающего там народа. Похоже, что кроме самого Шимона с семьей там обитала приличная часть его семейного клана. Да и прислуги в нем было не менее двух дюжин человек.

Сам Шимон уже пару дней как вернулся из Севильи и пребывал в отличном настроении.

— Как раз к ужину, — радушно приветствовал он, — все дела потом.

В большом зале, за длинным столом уже сидело не менее пятнадцати человек обоего пола и разного возраста.

— Это мои компаньоны, — не называя имен, представил Шимон друзей своей семье, указав им место за столом напротив себя.

Усевшись сам, он в свою очередь представил им свое ближайшее окружение. Его жена — симпатичная, миниатюрная женщина не старше тридцати лет приветливо им улыбнулась. Сидящая рядом ее миниатюрная копия — девочка лет восьми на вид, смущенно потупилась вначале, но почти тут же стала рассматривать их с детским любопытством. По другую сторону от него сидели двое парней лет двадцати, похожих друг на друга, как две капли воды. Выше Бен Эзры почти на голову, крепкие и мускулистые даже на вид парни, тем не менее несли на себе черты фамильного сходства. Эзра и Хозе (Иосиф), как представил их Шимон, были его сыновья–близнецы от первого брака. Мать их умерла после родов от горячки, а второй раз он женился через шесть лет. Остальных родственников Шимон не счел нужным представлять.

Бен Эзра прочел Хамоци и Киддуш[34] и по его сигналу слуги внесли и расставили на столе блюда с тушеной бараниной, жареной рыбой и пару видов бобово–овощных блюд. Участники застолья, не чинясь, сами набирали еду себе на тарелки пользуясь ложками и двузубыми бронзовыми вилками. Запивалось это все легким сидром и риохой — молодым красным вином, глиняные кувшины с которым ранее были выставлены на стол. На десерт подали фазиелос — нечто напоминающее баклаву, но без фисташек и с сильным привкусом корицы.

Люди за столом почти не разговаривали. То ли не было принято, то ли стеснялись незнакомцев. Тем не менее, друзья ощущали на себе изучающие взгляды.

После ужина Шимон утащил друзей к себе в кабинет. В отличие от алжирского дома, отделка кабинета в котором располагала к неге и расслаблению, здесь царила сугубо деловая атмосфера. Массивный дубовый стол и стеллажи вдоль стен были завалены свитками и листами бумаги и пергамента. Массивная бронзовая чернильница и связка гусиных перьев дополняли картину. Сразу видно, что здесь не расслабляются, а занимаются работой. В то же время в комнате ощущался какой–то дух неустроенности, временности, что ли.

— Я здесь недавно, — пояснил Бен Эзра, заметив произведенное впечатление. — Вообще–то этот дом моей семье принадлежит уже больше ста лет. Но перед тем как кастильцы осадили город, я семью в Толедо вывез. Дом конечно разграбили, как и большинство домов в Худерии. Хорошо, что не сожгли. Что христиане, что поклонники пророка считают почему–то, что у евреев всегда есть чем поживится. Вот только месяца три, как ремонт закончили.

Он махнул рукой, как бы приглашая не обращать внимание на необжитость и, сдвинув свитки в сторону поставил на стол небольшую бутылку амонтильядо.

— Дела у нас идут просто великолепно, — разлив вино по кубкам, Шимон развернул один из свитков. — Все зеркала в Севилье раскупили за три дня. Причем цену каждый день поднимали. На второй день в полтора раза, а на третий — в два раза. Все равно, знать чуть ли не передралась за них. Если бы королевская стража лавку не охраняла, ее бы в щепки разнесли. Два кабальеро на дуэли дрались, кому последнее зеркало достанется. Заказов приняли с предварительной оплатой на полгода вперед. Все равно скоро шторма начнутся. Еще только одну партию перевезти успеем, а потом хорошо если только три месяца корабли в порту торчать будут. В Британию или Голландию так точно до весны ходу не будет.

— А чего это вдруг королевская стража лавку охраняла? — поинтересовался Константин, — им что, делать больше нечего.

— Ха, — купец усмехнулся и пригубил вино, — Изабелла хоть и королева, но все равно женщина. Королевский двор–то сейчас как раз в Севилье. Я как туда приехал, сразу записку послал дону Абрабанелю. Это королевский казначей, если вы не знаете. А через него королеве два лучших зеркала передал в подарок — одно большое, в оправе из слоновой кости с рубинами и изумрудами, и еще одно ручное в серебре и золоте. А королю Фердинанду вашу игрушку — калейдоскоп презентовал. Все подарки очень понравились. От королевского двора сразу заказ на две дюжины зеркал передали. Фердинанд, как мне дон Абрабанель сказал, калейдоскоп из рук не выпускает. Даже на молитву с ним ходит. Королевский духовник Торквемада чуть не лопнул от злости. Пытался объявить это дьявольской игрушкой и устроить ей аутодафе. К счастью, там еще францисканский епископ был. Так он этого фанатика немного укоротил. Пришлось ему тоже подарить один калейдоскоп. Ему эта штука очень понравилась, и он тут же выпросил еще один, чтобы в Рим отправить.

— Да, Торквемада — это проблема, — задумчиво протянул Борис, глотнув вина, — он много бед принести может.

— Что поделаешь — фанатик, — сокрушенно поморщился Бен Эзра. — Среди конверсос это нередко бывает. А ведь дед его приличным евреем был.

— А как королевский заказ будет оплачен? — поинтересовался Гальперин. — Я слышал, что у Изабеллы с Фердинандом денег не густо.

— Конечно у них денег нет, — пожал плечами Шимон, — война дело не дешевое. Налоги и пошлины каждый год повышают. Королевская чета кругом в долгах. И у наших торговых домов занимают и у ломбардцев. Но дон Ицхак бен Иегуда сразу вручил мне вексель с оплатой за этот заказ. И золото у ломбардцев я уже получил. Так, что не волнуйтесь за свои деньги. Ваша доля за эту проданную партию зеркал и калейдоскопов составила чуть больше чем тысячу семьсот динаров. Так, что можете себе и не один корабль купить.

— Мы не хотим покупать корабль, — покачал головой Борис. — Раз уж деньги есть, предпочитаем построить новый. Не посоветуешь, кстати, где это лучше сделать?

— Это зависит от того, какой корабль, — Шимон задумчиво потеребил свою бороду. — Лучшие двухмачтовые карраки португальцы строят. У них можно даже трехмачтовый нау заказать, но его не меньше чем полгода ждать придется. К тому же португальцы дорого берут. Если хотите попроще и подешевле, то в устье Гвадалквивира есть несколько верфей. Отсюда морем за день добраться можно, или по суше верхом за два–три дня.

— Надо будет съездить посмотреть, — вступил в разговор Константин. — Только хотелось бы вначале устроится.

— Можете пока у меня пожить, — предложил Бен Эзра. — Дом большой, места хватает. Я с вашей помощью хорошую прибыль получил, так что ренту за жильё требовать не буду.

Друзья одновременно усмехнулись. Все–таки купец остается купцом. Все мысли о деньгах и прибыли.

— Спасибо, — Николаев отрицательно покачал головой, — нам место надо, где мастерскую и лабораторию сделать можно. У нас еще кое какие придумки есть и надо, чтобы там поменьше народу крутилось.

— Еще что–нибудь такое же прибыльное? — в глазах Шимона вспыхнул огонек алчного интереса. — Я с радостью вложу деньги в ваши придумки. Могу даже дом для вас купить. И откуда только вы про такие механизмы знаете? А для чего вы линзы заказывали у стекловаров? В Кадисе, кстати линзы можно дешевле купить и лучше качеством.

— Нет, особой прибыли наши новые задумки не принесут, — подключился Борис, — это инструменты для мореплавателя. Чтобы не только по солнцу и компасу ориентироваться. Они только капитанам да штурманам интересны будут. Но с ними в море не заблудишься, как ты давеча рассказывал. Только мы их сперва для самих себя хотим сделать и испытать в плавании.

— Да, много золота на этом не сделать, — Бен Эзра поскреб у себя в бороде, — но вещь полезная. Если получится, обязательно куплю ее у вас. И не одну. У меня же шесть каррак есть. А еще за пять лет три судна в море потерял. Думаю, что любой судовладелец захочет такую штуку иметь.

— И дополнительные линзы нам тоже нужны будут, — продолжил Гальперин, — я кроме всего прочего хотел для целителя в Алжире прибор один сделать, но не успел за всеми делами. Я напишу какие мне линзы нужны. Может твой приказчик их в Кадисе купить или заказать?

— Конечно может, — утвердительно кивнул Шимон. — Медикус Аарон из Алжира, кстати, письмо прислал. Огорчался, что вы уехали, не закончив дискуссию. Он согласен даже сюда приехать, чтобы доспорить с вами. Мой кузен Эммануэль бен Исайя тоже врач. С седой бородой который, в конце стола сидел. Ему так же интересно будет с тобой поговорить. Надо же, — он усмехнулся и покачал головой, — шкипер, а в медицине разбирается.

— Поговорить можно, — кивнул головой Борис, — я не врач, конечно, но кое–что знаю.

— А пока, если можешь посоветовать где нам дом купить, мы будем благодарны, — снова влез с насущными проблемами Константин. — Сам дом нам небольшой нужен, но, чтобы двор был приличный и подсобные помещения для мастерских были.

— Тогда вам надо дом либо в Худерии, либо в Алкалсерии надо дом покупать. В Алкалсерии дешевле обойдется. Мавров в прошлом году практически всех в рабство обратили. Их дома, те что получше, церковь себе забрала или раздали за заслуги разным кабальерос. То, что осталось корона дешево распродает христианам. Тебе, — он ткнул Константина в грудь, — достаточно будет крест предъявить и меньше чем за сотню золотых можешь большой дом купить.

— Так его еще иметь надо, крест–то, — Николаев почесал в затылке, — сказать честно, так я вообще некрещенный.

— Неужто ты из тех, кто в старых греческих богов верит? — от удивления глаза у Шимона полезли на лоб.

— Нет, я в них тоже не верю, — усмехнулся Константин, — я вообще в бога не верю. Ну, я в принципе допускаю, что может быть существует Создатель, сотворивший наш мир. Но вселенная живет по установленным им законам и нет никого, кто бы управлял ею и людьми.

Шимон в сомнении покачал головой, но вступать в теологическую дискуссию не стал. Обсудили еще кое–какие детали и договорились утром навестить знакомого ювелира, который подберет Косте подходящий крест для презентации, а также поискать подходящий дом в округе.

Кроме того, Шимон поведал, что на днях ожидает возвращения судна, которое повезло большую партию зеркал в Неаполь. Караван, который везет еще одну партию в Каир, еще туда не добрался и что он там выручит будет известно только после Хануки[35]. А пока его люди организуют посты связи между Алжиром и Сеутой. А от Сеуты через Гибралтар и до Кадиса связь уже действует. Благодаря чему ему удалось заключить пару выгодных сделок. Прибыль еще пока не ясна, но на долю друзей придется не менее трехсот золотых. А в Лиссабоне тоже зеркал продали почти на тысячу динаров, но отправленная туда партия была небольшой.

— А судно из Неаполя — оно как, большое? — поинтересовался Борис.

— Каррака, — Шимон пожал плечами, — две мачты, где–то тридцать варас[36] длиной, или чуть больше.

— Годится, хочу ее у тебя зафрахтовать на один рейс в Канэ–ан–Русильон, — Борис поднял глаза к потолку, прикидывая продолжительность, — на неделю или чуть больше.

— Пожалуйста, но только после того, как она еще партию зеркал из Алжира в Севилью доставит, — согласился Шимон и тут же полюбопытствовал: — А зачем вам туда на неделю? До Канэ за день дойти можно, если шторма не будет.

— У нас там поблизости после крушения груз припрятан, — пояснил Гальперин. — Корабль нас в порту подождет, пока мы его найдем и доставим.

— Что за груз? — сразу заинтересовался Бен Эзра. — Если хлопок, то я его у вас перекупить могу за хорошую цену. Вино, оливки, кожи здесь свои есть и дешевле, чем в Египте или Риме. Конечно продать можно, но себе в убыток будет.

— Нет, ничего подобного, — отмахнулся Борис, — Механизм там у нас большой. Только он при крушении сломался. Починить его вряд ли удастся, но материалы там нужные есть. Мы его разберем, и кое–что используем.

— Хорошо, — объяснение удовлетворило Шимона, — за фрахт я с вас денег не возьму, но команде за рейс сами заплатите. Где–то в три золотых уложитесь.

Допив вино, они втроем вернулись в гостиную, где после обеда собрались все остальные члены клана. Довольно большая комната в восточном стиле была застелена коврами и уставлена мягкими диванами и креслами, на которых расселись поодиночке и группами члены большой семьи Бен Эзры. Сыновья его о чем–то переговаривались между собой вполголоса. Дочка сидела на коленях у матери и шептала ей что–то на ухо. Седобородый доктор Эммануэль под масляной лампой просматривал какой–то свиток покрытый арабской вязью. Две пожилые матроны расположились тут же с каким–то шитьем. Чуть дальше, в одиночестве сидела молодая женщина и тихонько наигрывала на мавританской гитаре какую–то восточную мелодию. Голова ее, покрытая черной кружевной шалью, была опущена и лицо ее было в тени. Тем не менее, сама ее осанка, также, как и играемая мелодия, выдавали тоску, царящую в ее душе.

— Это Яэль, — шепнул Шимон Гальперину, указав на женщину бородой, — дочка Эммануэля. Муж у нее погиб во время осады Малаги. Не в сражении — он писцом был. Его сами мавры убили, когда Худерию грабили. А ребенок у нее еще раньше умер. Через неделю после рождения. Два года уже прошло, но она все еще скорбит.

Будто почувствовав, что говорят о ней, женщина подняла голову. На Бориса глянули черные как маслины, чуть выпуклые глаза под густыми бровями. Он отметил точеный лоб и красивую линию губ. И хотя по меркам XXI века она не обладала модельной красотой, сердце Бориса вдруг пропустило удар. Не отрывая взгляда, он сделал шаг в ее сторону. Потом второй.

— Это правда, что вы родом с земли наших предков? — спросила Яэль, грустно улыбнувшись.

— Нет, — покачал головой Борис, по–прежнему глядя ей в глаза, — я родился на берегу моря, которое греки зовут Гелеспонтом. Но уже много лет я живу в Хайфе.

— А в Иерусалиме вы были? Расскажите мне о нем, — попросила она.

Борис, не говоря ни слова, пододвинул пустое кресло, уселся в него и, также молча, взял у нее из рук гитару. В первый момент он с недоумением уставился на дюжину колков на грифе, но быстро разобрался в сути дела. Гитара эта была по сути шестистрункой. Пять струн в ней были сдвоенными и только басовая — одиночной. Борис взял пару аккордов, чуть–чуть подстроил гитару под привычный ему лад и по комнате, в сопровождении мелодии, поплыли слова:

«Авир hарим цалуль ка–яин

Ве–реах ораним

Ниса бе–руах hа–арбаим

Им коль паамоним

У–в–тардемат илан ва–эвен

Швуя ба–халома

hа–ир ашер бадад йошевет

У–ве–либа хома…»[37]

Когда он закончил песню, в комнате повисло потрясенное молчание. Многие из присутствующих прослезились. Даже у Шимона глаза увлажнились.

— И эти идиоты из алжирской синагоги еще сомневались, — в сердцах пробормотал он. — Кто еще, кроме еврея из Эрэц Исроел может так спеть.

Только его маленькая дочка, которая видимо еще не знала иврита, крутилась и дергала мать, требуя, чтобы ей объяснили.

— Спасибо вам… — маленькая ладошка Яэль накрыла руку Бориса, все еще лежащую на грифе гитары.

Глава 16

(Малага. 30 сентября 1488 г.)

Утро началось с суеты. Наскоро позавтракав они, в сопровождении Хозе — сына Шимона отправились к местному ювелиру. Мастерская его, также как и дом находились неподалеку, в той же Худерии. Ювелир оказался довольно молодым, не старше тридцати лет мужчиной. Высокий, по меркам пятнадцатого столетия, и широкоплечий, с густой курчавой шевелюрой и такой же курчавой, но коротко подстриженной бородкой, он напоминал скорее кузнеца или воина. Только отсутствие мозолей на руках и длинные пальцы музыканта или хирурга выдавали в нем человека занятого тонким ремеслом.

— Шолом, Хайме, — приветствовал его Хозе как старого знакомого. — Познакомься с компаньонами моего отца. Он просил помочь им кое в чем.

Друзья представились и объяснили свои нужды. С первым вопросом разобрались быстро. Ювeлир разложил на прилавке полтора десятка нательных католических крестов с распятием, начиная от медных, в пару сантиметров длиной, до золотых, размером с ладонь и украшенных самоцветами. Константин сначала хотел взять себе что–то попроще и поменьше, но посоветовавшись с Хозе и Борисом остановил выбор на искусно выполненном, серебряном, чуть более десяти сантиметров распятии.

Второй вопрос оказался более сложным. Борис выложил бронзовые детали секстанта. В том виде, как их изготовил медник в Алжире, толку от них было не много, а доводить их самому у Бориса не было ни навыков, ни инструментов. В течении часа он по чертежу объяснял Хайме какие требуются доделки, как полировать дугу и где какие риски наносить. Наконец, убедившись, что мастер понял свою задачу они заплатили за крест и, оставив задаток за работу, отправились в канцелярию алкальда выбирать себе жилье. Хозе проводил их до места, но внутрь не пошел, пояснив, что его достаточно хорошо знают в городе, а второй помощник алькальда, который собственно и занимается недвижимостью, на дух евреев не переносит. Так, что без его присутствия им будет лучше. К счастью для них, помощник алькальда скучал и появление новых лиц развеяло его скуку. Представившись ганзейскими негоциантами они заверили его в совершеннейшем почтении, подкрепленным тремя золотыми монетами, и выразили желание купить дом в Алкалсерии. Воодушевленный намеком, что его труды не останутся невознагражденными, чиновник рассыпался мелким бесом пытаясь угодить перспективным клиентам. Он предложил им больше дюжины разных домов из конфиската. Друзья отобрали пяток подходящих по описанию домов и в сопровождении помощника алькальда обошли их все. Дома, когда–то вполне приличные, находились в довольно жалком состоянии. Разграблены они были до голых стен. Только кое–где в комнатах попадались обломки мебели. Гипсовые панели с арабесками, украшавшие стены и проемы дверей, были местами разбиты и сорваны со стен. Все помещения носили следы пожара. Где–то просто следы копоти на стенах и потолках, а кое–где огонь оставил значительно больший урон. В одном из домов прогорели стропила и межэтажные перекрытия. В результате, часть крыши обрушилась, а остальное держалось буквально на честном слове.

Остановили они свой выбор на одном из неплохо сохранившихся домов с большим двором. Фонтан посередине пересохшего бассейна был разбит вдребезги. Каменное ядро размером с голову, послужившее причиной этого разрушения, валялось тут же. Когда–то богато украшенная, двухэтажная, господская часть дома была вычищена так, что даже штукатурки на стенах практически не осталось. Видимо грабители искали тайники. Одноэтажные пристройки для прислуги пострадали значительно меньше. В просторной конюшне даже сохранился небольшой запас сена.

Вернувшись в канцелярию и слегка поторговавшись, оформили купчую на дом. Константин подтвердил, что является верным сыном католической церкви и отсчитал восемьдесят золотых в казну и пять чиновнику за труды. Тот остался весьма доволен и проводил щедрых покупателей с поклоном.

— Уф–ф–ф, наконец–то, — с облегчением выдохнул Гальперин, — пошли поедим, а то я что–то проголодался.

— Пошли, — согласился Костя, — пообедать не помешает. А потом надо найти кого–то, чтобы дом в порядок привести.

Это оказалось не сложным. Как и договаривались, они встретились с Хозе в маленькой кофейне рядом с главной мечетью города, которая сейчас спешно перестраивалась в христианский собор. Хотя спешным назвать этот процесс можно было только с очень большой натяжкой. Рабочие на строительстве еле–еле шевелились.

Содержатель кофейни — низкорослый пожилой мориск предложил им кроме кофе жаренных голубей и какую–то выпечку. Обгладывая тонкие косточки, Борис поинтересовался у того, где можно нанять строителей, чтобы отремонтировать их новое жилище.

— Да вот, прямо тут, — кивнул старик в сторону мечети.

Выяснилось, что работают на стройке обращенные в рабство мавры под руководством привезенного из Кордобы мудехара[38]. Церковь оплачивать работу не слишком спешит и кормят их очень скудно. В основном за счет пожертвований населения. Потому и работа движется ни шатко, ни валко. С прорабом легко можно договориться за пару золотых, и он выделит несколько человек. А если тех хорошо кормить, то они все сделают быстро и качественно.

Поев, друзья пересекли площадь и легко разыскали араба–начальника. Он единственный, кто в этой толпе доходяг был поупитаннее и носил на голове чалму. Договорится с ним в принципе труда не предоставило. Оставив стройку под присмотром своего помощника, тот незамедлительно отправился с друзьями, чтобы осмотреть их приобретение и оценить объем работ. До самого захода солнца он лазил по дому, что–то подсчитывал на грифельной доске и расспрашивал Костю с Борисом, как они хотят видеть дом в результате. Мастер очень огорчился, когда они категорически отказались восстанавливать всю былую красоту вместе с фонтаном.

— К шайтану фонтан, на него воды не напасешься, — Борис объяснялся со строителем по–арабски. — Бассейн просто заложить камнем. Все эти гипсовые плиты с арабесками снять и стены просто оштукатурить.

В результате, после непродолжительной торговли, договорились, что за весь ремонт, включая материалы, цена составит тридцать золотых плюс кормежка для рабочих. Ударили по рукам и условились, что работа начнется со следующего утра.

— Жук еще тот, — усмехнулся Константин, когда мудехар удалился, — как будто обратно в Россию попал, вернее в Советский Союз.

— Ты это о чем? — удивился Борис, подходя к окну и внимательно осматривая фигурный арочный проем.

— А то ты не понял… Он же практически все себе в карман положит. Рабы ему ничего не стоят. Кормить их мы будем. Материалы для строительства он с того храма попятит.

— А–а–а, ну какая тебе разница? — Борис повернулся к другу. — Ты мне лучше вот что скажи, мы окна стеклить будем?

— А как же иначе?

— А так, что об этом разговора не было. Я вот только сейчас вспомнил, когда на окно поглядел. Тут же никаких следов оконных рам нет. И как они тут зимой живут. Это конечно не Россия, морозов не бывает, но с моря все равно сыростью тянет.

— Да это мы оплошали. Ничего не поделаешь. Расходы на это будут сверху. Стекло только надо.

— Так, стекол–то тут до фига надо. Кроме того, стекла довольно большие нужны. Гляди проем какой. Побольше всех наших зеркал будут.

— Нда–а… — Николаев почесал в затылке. — Ну выхода тут два –или сделать форму для отливки побольше, или разбивать окно переплетом. Если большую форму делать, то это дороже выйдет. И олова больше надо и греть дольше. А с переплетом можно и форточки сделать. А как у Шимона в доме сделано? В Алжире так вообще в окнах ничего не было, а здесь я что–то не посмотрел.

— Я тоже не посмотрел, — Гальперин поскреб свою курчавую, ярко рыжую бородку. Если волосы на голове у него были каштановые с отливом старой бронзы, то растительность на подбородке была почти апельсинового цвета. — Вечером все окна были портьерами закрыты, а утром я спросонья не поинтересовался. А насчет переплета я с тобой согласен. Тут еще один момент кстати есть. Если окно на четыре секции разбить, то переплет в виде креста получится. Все инквизиция приставать меньше будет, если в каждом окне кресты выставлены.

— Ладно, пошли обратно. Вон уже темнеет. Как раз к ужину поспеем. И не забудь проверить, как окна у Шимона сделаны.

Константин уже спустился на первый этаж, когда под Борисом, шедшим сзади, подломилась обугленная при пожаре ступенька лестницы. Нога провалилась до колена. Он успел схватиться за стену, удерживая равновесие, но резкая боль пронзила левую лодыжку. Гальперин вскрикнул и выругался. Николаев, который уже почти дошел до выхода, обернулся и бросился на помощь товарищу. Усадив друга на нижнюю ступеньку, он закатал штанину. В неверном свете сумерек видно было, как быстро опухает и наливается синевой голеностопный сустав.

— Блин, ну ты везунчик. На ровном месте ногу сломал.

— Нет, — Борис, морщась от боли ощупал свою ногу, — на перелом не похоже. Скорее всего сильное растяжение. В самом худшем случае — связку порвал.

— Тоже не сахар, — покачал головой Костя, — давай на закорки садись, я тебя дотащу.

— Не стоит, нам довольно далеко идти. Давай лучше ногу перетянем чем–то, и я доковыляю как–нибудь.

Костя снял с себя перевязь. Отстегнув от нее ножны с кинжалом и кобуру с пистолетами, Николаев широким ремнем обмотал другу лодыжку в несколько слоев. Оружие он рассовал за пояс. Борис, опираясь на его руку поднялся и осторожно наступил на левую ногу.

— Терпимо, — поморщившись констатировал он.

Перекинув левую руку через плечо друга, он осторожно заковылял по пустынной улице. Однако, их неприятности на этот день еще не закончились. Прихрамывая, они медленно продвигались в сторону Худерии. Глубокие сумерки уже затопили узкие улочки Малаги. Ночь наступала быстро и над головой уже видны были звезды. Они уже прошли третий перекресток, когда из темной подворотни выступили две закутанные в плащи фигуры.

— Вижу, что вам очень нелегко идти, — произнес один из них на кастильском диалекте. Друзья его легко поняли, так как этот язык мало отличался от современного им испанского, а также от ладино. — Мы с удовольствием облегчим ваш путь. Давайте сюда ваши кошельки, а то они слишком тяжелы для вас.

— Ёшкин кот, опять грабители, — Константин отпустил Бориса и отступив на шаг вытянул из–за пояса пистолет, — мы им что, медом намазаны?

— Что–то он больно складно изъясняется, — констатировал Гальперин, доставая нунчаки и попытался утвердится так, чтобы не слишком нагружать поврежденную ногу. — Похоже, какой–то благородный кабальеро решил свои финансы поправить.

— А мне что за разница? — Константин достал пороховницу и отработанным за неделю тренировок движением, не глядя, сыпанул порох на полку.

Увидев, что путники не спешат расстаться со своими кошельками, говорящий вытащил из–под плаща длинную эспаду. Второй, видимо происхождением попроще, достал откуда–то небольшой моргенштерн на длинной рукоятке.

Видимо посчитав, вооруженного пистолетом Костю, более опасным противником, вооруженный шпагой грабитель сделал выпад, целясь тому в грудь. Но Борис махнул нунчаками, захлестнув клинок соединяющей их цепочкой, и рванул их на себя. Грабитель такого явно не ожидал. Шпага вылетела у него из руки и, звеня покатилась по камням мостовой. Тем не менее, конец ее успел оцарапать Николаеву левую руку выше локтя, сбивая тому прицел. Константин за полсекунды до этого нажал на спуск, но порох на полке еще не прогорел и в результате выстрел ушел в молоко. Выругавшись, он швырнул разряженное оружие в заходящего с другой стороны бандита с моргенштерном и потащил из–за пояса второй пистолет. Тем временем, обезоруженный разбойник выхватил из ботфорта дагу, но не успел он разогнуться, как Борис залепил ему нунчаками в лоб. Оглушенный грабитель рухнул как бревно. Еще через пару секунд грянул второй выстрел и круглая свинцовая пуля, калибром около двенадцати миллиметров попала второму «работнику ножа и топора» в живот в райoне солнечного сплетения. Выпустив оружие, тот упал рядом со своим подельником, потеряв сознание от болевого шока.

Отпихнув оружие к стенке, Костя стал обыскивать поверженных бандитов. Борис, прихрамывая, подошел к нему. Николаев вытащил из–за пазухи у находящегося в глубоком нокауте «кабальеро» штук пять кошельков. Под плащом у того оказалась добротная куртка из бычьей кожи, потертая, но украшенная потемневшим от времени серебряным шитьем.

— Жадность фраера сгубила, — Константин потряс добычей, прислушиваясь к бряканью монет.

— Да уж, пошли за шерстью, а вернутся стриженными, — Борис наклонился и перевернул второго разбойника на спину. — Хотя нет, этот не вернется. Не жилец. Помрет от перитонита, если не раньше от внутреннего кровотечения.

Он разогнулся и тут заметил разрезанный левый рукав Константина и расплывающееся вокруг него темное пятно.

— Костя, да ты ранен…

— Ерунда это, царапина, — отмахнулся тот, — не помру я от нее.

— Помереть, не помрешь, но кровь–то течет. Перевязать надо, — категорически заявил Борис. — Стой на месте.

Он оторвал рукав по месту прорехи, разорвал его вдоль и получившейся полосой ткани стал перевязывать глубокий порез на бицепсе. В таком виде их застал Хозе, вышедший из–за угла в сопровождении телохранителя.

— Что случилось? — поинтересовался он. — Вас ждали к ужину, но не дождались. Отец забеспокоился и послал меня вам на встречу.

Гальперин объяснил причину задержки. Хозе помог ему закончить перевязку, а телохранитель тем временем вытащил длинный кинжал и, не говоря ни слова, сунул его раненому в живот разбойнику под левую лопатку. Контуженного грабителя он ударил кинжалом в глаз. Не гнушаясь, охранник стянул с тела куртку и собрал всё, что представляло малейшую ценность, включая серебряную ладанку и распятие. Трупы оттащили к стене и, подобрав оружие, отправились обратно. Теперь Хозе поддерживал хромающего Бориса, а телохранитель шел сзади с обнаженным клинком в руке. До дому добрались без дальнейших приключений.

Семья уже закончила ужинать и все уже перебрались в гостиную. Увидев раненных, Эммануэль, как истинный врач, командирским голосом прекратил возникшую было суету и стал распоряжаться. Пока служанка бегала за теплой водой и перевязочным материалом, он занялся ногой Бориса. Того усадили в кресло и подложили под раненную ногу табурет. Эммануэль ощупал лодыжку и подтвердил диагноз — сильное растяжение связок. На голеностоп наложили тугую, фиксирующую повязку и поставили холодный компресс.

— Дня три–четыре ходить не стоит, — заключил он. — Посиди, пока я с твоим товарищем закончу, потом тебя в комнату отнесут.

Размотав самопальную повязку и обмыв засохшую кровь, доктор постановил: «Ничего страшного. В принципе само заживет, но лучше зашить. Меньше шансов, что рана загниет, да и шрам не такой большой будет».

— Потерпишь? — спросил он Константина.

Николаев кивнул. Эммануэль выудил из объемистого кожаного кошеля со своими инструментами кривую иглу и флакончик «Аква вита». Протерев иглу спиртом, он стал вдевать в нее шелковую нитку. Шимон, тем временем, налил полный кубок амонтильядо и сунул его Косте в руку. Тот осушил вино двумя большими глотками. Сыновья Шимона стали рядом. Эзра твердо взял Константина за плечи, а Хозе вытянул ему руку. Яэль протянула Косте свернутый в жгут платок.

— Зажми зубами, легче будет, — посоветовала она.

Пока доктор зашивал рану, Борис послал служанку принести из комнаты свою сумку. Когда Эммануэль закончил и собрался было бинтовать руку, Борис протянул ему ампулу с йодом.

— Смажьте кожу вокруг раны, — попросил он, — меньше шансов, что воспаление будет.

Эммануэль удивленно поднял брови. Взяв в руки ампулу, он выдавил на палец каплю жидкости, понюхал ее, потом лизнул.

— Аква вита и что–то еще, незнакомое, — заключил он. — Запах резкий, вкус неприятный. Что это? Я такого снадобья не знаю.

— Мажьте, доктор, — подключился Костя, переведя дух после операции, — это йод, плохого от него не будет.

Эммануэль хмыкнул, покачал головой, но выдавив жидкость на чистую тряпочку начал обрабатывать рану.

— Йодус — значит фиолетовый. По цвету похоже. Но что он делает? — он вопросительно поглядел на Гальперина. — Я про такое средство ни в одном трактате не читал.

— С удовольствием расскажу вам о нем, — улыбнулся Гальперин, — но давайте сначала закончим с вашим пациентом.

Эммануэль кивнул и повернувшись к Борису спиной начал бинтовать Константину руку. Когда он закончил, Хозе с Эзрой подхватили Бориса на руки и отнесли в выделенную тому комнату. Константин пошел следом своими ногами. Шимон с Эммануэлем двигались сзади, оставив женщин в гостиной. Гальперина уложили на кровать, и он с облегчением откинулся на подушки вытянув раненную ногу. Остальные расселись вокруг. Бен Эзра перехватил инициативу и стал расспрашивать обо всем что случилось за день. Скрывать друзьям особо было нечего, и они рассказали про покупку дома и договор с прорабом и, в конце, про стычку с грабителями. Николаев представил конфискованные кошельки. Шимон деловито пересчитал разнокалиберные монеты.

— Двадцать четыре реала, — подвел он итог, — на эти деньги вполне можно прожить почти год, если не шиковать. А если оружие и прочие цацки продать, то и все тридцать наберется. Скорее всего, это действительно какой–то проигравшейся в кости кабальеро на пару со своим эскудеро решили поправить дела разбоем.

Бен Эзра одобрил покупку дома, но сказал, что мудехару они переплатили как минимум пять золотых. В этот момент в комнату без стука вошла жена Шимона в сопровождении Яэль и сходу начала пенять мужу, что он кормит своих компаньонов разговорами, забыв, что они пропустили ужин.

— Ну так распорядись, — рассмеялся тот. — Ладно, отдыхайте, — кивнул он друзьям и забрав сыновей вышел из комнаты.

Жена его удалилась распорядиться насчет ужина, а Яэль тихонечко присела в углу на краешек кресла. Эммануэль пересел поближе и вопросительно поглядел на Бориса.

— Ах, да, — спохватился тот, — про йод я обещал рассказать. Средство это новое и в Европе еще неизвестное. Впрочем, и арабы в Азии его еще не знают. Я его из плавания с островов привез. Добывают его из морских водорослей. Водоросли сушат, потом сжигают, а пепел кислотой обрабатывают. При этом дым фиолетовый выделяется. Если этот дым в банку собирать, образуются темно–фиолетовые, почти черные кристаллы. Вот их в спиритусе и растворяют. Этот раствор кровотечение останавливает, если только крупные сосуды не порезаны. Если раствор просто на рану наносить, то печет очень сильно. Оно действует как прижигание и раны после этого почти не гноятся. А еще, я слышал, что предписывают пить его тем, у кого зоб растет. Но вот сколько пить и как хорошо помогает — этого я не знаю.

— И это все дикари делают? — удивился врач, внимательно выслушав Бориса.

— Не надо всех дикарями считать, уважаемый Эммануэль, — возразил Гальперин. — Если они почти голые ходят, так это потому, что там жарко. И обычай у них такой. Вот у нас обычай — кипу носить, а у мусульман — чалму. Конечно дикарей среди них много, но есть племена, обладающие знаниями, которых у нас еще нет. Я там слышал, что они из какой–то плесени лекарство делают, которым даже проказу лечат.

Эммануэль бен Исайя пожевал губами и, не найдя подходящих возражений, кивнул соглашаясь, но тут же начал расспрашивать про это чудесное лекарство. Однако Борис решил, что рассказывать про антибиотики несколько рановато и отговорился тем, что не знает деталей. Выпросив ампулу с остатками йода, Эммануэль поспешил к себе. Он заверил друзей, что хочет провести исследования и попробует восстановить способ добычи этого интересного средства, и тогда возместит его с лихвой. Едва не столкнувшись на выходе со служанкой, принесшей ужин, он покинул комнату. Следом за ним поднялась Яэль.

— Останьтесь, — внезапно севшим голосом попросил Борис и добавил, — пожалуйста.

— Не подобает вообще–то незамужней женщине находится без сопровождения с посторонним мужчиной, — возразила она, но взглянув на его огорченное лицо, села обратно в кресло. — Хорошо, я посижу с вами пока вы поужинаете.

Костя перевел взгляд с Яэль на Бориса, потом подхватил с подноса одну из глиняных мисок с жареной рыбой, налил себе кубок вина и, подмигнув другу, отправился в свою комнату.

Борис жевал, не разбирая вкуса и не отрываясь глядел на сидящую в трех шагах от него молодую женщину. Приятные черты лица, милая родинка на правой скуле, густые темно–каштановые волосы под черной кружевной мантильей. Черные, чуть на выкате глаза, прямой нос с маленькой горбинкой. Стройная, миниатюрная фигура с тонкой талией, затянутая в длинное серое платье. Ростом Яэль была не более чем метр–шестьдесят. Вроде бы не писанная красавица и совсем не похожа на Надежду, та — блондинка, и выше и в кости крупнее. Тем не менее, Борис не мог отвести от Яэль взгляда.

— Расскажи мне о себе, — попросил он, отодвигая поднос.

Яэль улыбнулась, встала с кресла и, взяв поднос, молча вышла из комнаты. Огорченный Гальперин плеснул себе в кубок вина и одним глотком опустошил его. Не почувствовав облегчения, он снова взялся за кувшин, но в этот момент скрипнула дверь и в комнату опять вошла Яэль. В руках у нее была гитара.

— Я вам лучше сыграю, — сказала она, опускаясь в то же самое кресло.

До глубокой ночи в комнате звучали струнные переборы и глубокое контральто Яэль, певшей сефардские песни на ладино, перемежалось не сильным, но приятным баритоном Бориса, который исполнял свои любимые израильские и русские песни.

Глава 17

(Малага. 1 октября 1488 г.)

Утро Борис благополучно проспал. Бен Эзра с домочадцами посчитав, что раз ему прописан постельный режим, решили его не беспокоить. Только в одиннадцатом часу его разбудил стук в дверь.

— Борька, ты еще спишь? — раздался из–за двери голос Константина.

— Заходи, — потянувшись Гальперин сел в кровати.

За Николаевым в комнату зашла служанка с подносом и, придвинув к кровати низенький столик, стала расставлять на нем завтрак.

— Ну и здоров ты дрыхнуть, — оглядев заспанную физиономию друга, прокомментировал Костя, — видать здорово тебя Яэль умотала.

— Перестань, — одернул его Борис. — Она не портовая шлюха, чтобы сразу в кровать прыгать. Да и я тебе не Казанова. На первом, можно сказать, свидании к женщине с домогательствами не пристаю.

Он разломил лепешку и, макнув ее в хумус, сунул в рот.

— А вот тебе, видимо, сперма в голову ударяет, — продолжил он, прожевав, — только об этом и думаешь. Может действительно наложницу тебе завести. Вот ремонт закончим, переедем, так и купи себе какую–то маврушку. Кастильцы же не только мужиков в рабство обратили, но и женщин.

— Я в юности хотел попробовать с «шоколадкой», — улыбнулся Константин, но тут же помрачнел. — Нет, не хочу. Я жену свою люблю. Мне почитай Дина каждую ночь снится. Умом понимаю, что мы уже никогда не увидимся, а душой принять не могу.

— Что я не понимаю, — Борис глотнул сидра, — Мы с Надей, когда расстались, я полгода, наверное, на женщин смотреть не мог. Потом полегчало. Ты тоже отойдешь, дай время. Мы же всего месяц как сюда попали.

— Посмотрим… — махнул рукой Николаев. — Да ты ешь давай.

— Ем я, ем, — Гальперин зачерпнул очередную порцию хумуса, — как твоя рана, кстати?

— Ерунда, не бери в голову, — опять отмахнулся Костя. — Зудит, конечно, но ничего страшного. Эммануэль утром посмотрел и сказал, что все нормально, воспаления нет. Он хотел к тебе зайти, но ты спал, а его после завтрака к какому–то больному позвали. Он позже зайдет. Ладно, ты ешь, а я тебе рассказывать буду.

Пока Борис заканчивал завтрак, Константин поведал ему, что он еще до завтрака успел обследовать окна в доме и переговорить с Шимоном, пока тот не умотал по своим делам. Как выяснилось, стекол в доме не предусматривалось. Их вообще не было ни в одном доме в Малаге. От сквозняков и непогоды окна закрывались портьерами, а в те не слишком частые зимние дни, когда становится достаточно холодно, в проем вставляется дощатый щит. В последнее десятилетие стали применять завезенные с севера ставни. В богатых домах на севере, поведал Шимон, в окна вставляют пласты слюды в свинцовых рамках. Стекло, до недавнего времени, хорошей прозрачностью не отличалось и было достаточно дорого, чтобы рассматривать его в качестве альтернативы. Когда Костя объяснил ему, что они хотят застеклить окна в своем доме, Шимон задумался на пару минут, а потом сказал, что вообще–то он в эту идею не верит. Однако, друзья ему уже неоднократно доказали, что их придумки оборачиваются очень хорошей прибылью. Поэтому он согласен рискнуть. Тем более, что он и так планировал расширять производство зеркал и уже подыскал место для мастерской недалеко отсюда, где как раз есть подходящий песок. Так, что через пару недель можно будет попробовать соорудить стеклопакет.

— Костя, не гони лошадей, — Гальперин вытер губы и отодвинул миску. — Какой тебе стеклопакет. Там же стекла герметизируют и аргон, либо азот закачивают. С газом ладно, можно из воздуха просто кислород выжечь. Но герметик то взять негде. Тут силикон или эпоксидка нужна. На самый крайний случай — резина сойдет. Но за ней еще в Америку плыть надо.

— Да–а–а…. — протянул Николаев, почесав в затылке. — Это я погорячился. Хотя силикон, наверное, можно сделать. Его вторичной переработкой отходов стекла делают. На том стекольном заводе, где я практику проходил, был цех по выпуску силиконовой смазки. Вот только какая там технология… Черт, помню только, что концентрированную соляную кислоту они тоннами потребляли.

— Ты постарайся вспомнить, — заинтересовался Борис. — Нам бы силикон очень пригодился. И в качестве смазки, и как герметик для корабля. Деревянные корабли, даже новые, они все текут. А насчет окон не парься. Поставим стекла на обычную замазку. Не стеклопакет конечно, но все лучше, чем слюда.

— Так замазки тоже нет.

— Подумаешь проблема, — отмахнулся Борис, — глину с жиром намешать. Можно оливковое масло использовать — его здесь как грязи, или сало какое–то перетопить.

Он отодвинул столик и встал с кровати, но ступив на больную ногу скривился и выругался сквозь зубы. Константин подскочил, чтобы поддержать его.

— Ну куда ты прешься, герой. Тебе врач постельный режим прописал, ну так и лежи себе.

— Так опухнуть же можно. У нас дел не меряно. И вообще… Мне отлить надо.

— А тебе для этого дела горшок поставили, — Константин пододвинул ногой керамическую посудину под кроватью. — Давай, не стесняйся, здесь все свои.

Борис поморщился, но послушался друга. Справив нужду, он опять улегся в кровать и задрал ноги.

— Вот и молодец, — похвалил его Николаев. — Я сбегаю посмотрю, как там дела с ремонтом обстоят, а ты пока возьми бумагу и прикинь, что нам в первую очередь сделать надо. А вечером обсудим.

Он убежал, а Гальперин достал из сумки блокнот и ручку и, устроившись поудобнее, стал составлять список. Дел оказалось не просто много, а чрезвычайно много. Исписав дюжины полторы страниц, Борис задумался. Поочередно почесывая в затылке и в бороде, он прикинул время необходимое для всех дел. Получалось, что в плавание они смогут отправится в лучшем случае лет через пять–шесть.

— Нет, так дело не пойдет, — пробормотал он и снова склонился над бумагой.

За работой время текло незаметно. Борис проглотил, принесенный служанкой обед, не замечая, что ест. Едва он кончил обедать, как его навестил доктор Эммануэль. Он осмотрел лодыжку, смазал её какой–то пахнущей мятой мазью и снова туго забинтовал.

— Все в порядке, — констатировал он, — еще денек полежать надо и можно будет ходить. Только на первых порах осторожным надо быть. Жилы пока слабые, если еще раз ногу подвернешь — их порвать можно.

— Спасибо, — Борис благодарно наклонил голову, — я буду беречь ногу. А как ваше исследование йода проходит.

— Кровь он действительно быстро останавливает, — Эммануэль продемонстрировал порез на мизинце левой руки, замазанный йодом. — больше я ничего пока попробовать не успел, да и эссенции этой очень мало. Я уже попросил рыбаков принести мне пару корзин водорослей. Попробую получить эти кристаллы, как вы говорили.

Он поднялся и направился к выходу из комнаты, но, не доходя до дверей, остановился и опять повернулся к своему пациенту.

— Я хотел еще вот о чем попросить вас, уважаемый Барух, — смущенно потупившись сказал он. — Не обижайте Яэль. Я вижу, что вы ей понравились. Ей всего двадцать лет, но ей уже нелегко досталось в жизни…

— Ну что вы, — возмущенно вскинулся Гальперин, — я её ни в коем случае не обижу. Она мне тоже очень нравится.

Медикус ушел, и Борис снова взялся за блокнот. Время уже шло к ужину, когда в комнате опять появился Костя.

— Ну как дела? — поинтересовался тот.

— Блин, борзею потихоньку, — Гальперин отложил ручку и потер глаза. — Тут в двух словах не расскажешь… А что у нас на стройке делается?

— Прораб этот гребаный десяток человек привел, — Константин в сердцах махнул рукой и еле удержался чтобы не сплюнуть. — Так это доходяги одни. Сил у них ни на что нет. По двору как сонные мухи ползают. С утра мусор убирали. Так один человек кирпич еле–еле поднимает. И все руками. Ни тачки тебе, ни носилок. Две деревянные лопаты на всех.

— Ха, а ты знаешь, что тачку Вольтер придумал в восемнадцатом веке? До нее еще без малого триста лет.

— Да какая мне разница. Мне надо, чтобы работа двигалась. Я этому арабу сказал, что если он так возиться будет, то я его уволю и ничего не заплачу. А он мне встречную претензию выставил. Мы мол кормить рабочих обязались, а завтрак не обеспечили. Вот они с голодухи и работают плохо.

— А ведь он прав, мы действительно кормежку должны обеспечивать.

— Да знаю я…. Не о том речь. Я о том, что работу организовывать и инструментарием обеспечивать он сам должен. А насчет еды уже все оговорено. Я в ближайшую таверну смотался и договорился. Они тут же жратву принесли и дальше будут на десять человек три раза в день еду носить. За неделю вперед золотой заплатил. Но деятелей этих предупредил, вернее я прорабу сказал, а он им перевел, что два раза в день буду проверять. Завтраком их покормят, но если хреново работать будут, то ни обеда, ни ужина не увидят.

— Ну и порядочки ты заводишь, — Борис покачал головой, — прямо Заксенхаузен какой–то.

— Да ты что, — обиделся Костя, — я же их не гоняю до полусмерти. И жрать смогут от пуза. Уж всяко лучше, чем их на перестройке той мечети кормят. Но пригляд и мотивация все равно нужны. Они и правда, как поели — живее забегали. Носилки откуда–то появились. В общем, я думаю, что все будет в порядке, но пригляд за ними нужен. Сегодня–завтра разборкой заниматься будут и мусор весь вынесут. А дальше уже и ремонт собственно начнется. Я этому прорабу сказал, чтобы в первую очередь конюшню, сараи и мастерские делал. Ладно, давай теперь ты рассказывай.

— Ты понимаешь, Костя, я список составил, — Гальперин потряс блокнотом, — так дел столько, что и не знаю, как мы справимся. Вот смотри — корабль строить надо. Его сначала спроектировать и рассчитать надо. Но с этим я за недельку–другую думаю справлюсь. Только сначала машину надо вывезти и ноутбук мой задействовать. У меня там кое–какая информация по этому вопросу имеется. И софт подходящий есть. Дальше смотри, само строительство — это раз. Паруса, которые здесь еще не знают, шить надо — это два. Команду набрать и обучить надо — это три. Хорошо еще, что нам команда небольшая нужна — человек двадцать, не больше. Вооружить корабль надо, чтобы нас тот же Селим за жопу не взял — это четыре. То есть нужны пушки, а к ним пушкари. Ну и другое оружие надо. Кстати, поскольку команда небольшая будет, то и пушек немного. А нынешние пушки раз в час стреляют. В лучшем случае — раз в полчаса. Значит с этим тоже надо что–то делать. Потом навигационные приборы — это пять. Их не только сделать, но и откалибровать надо. И кроме меня это никто не сделает. Кроме того, навигационные таблицы нужны. Их пока тоже не придумали. Помнишь, что Шимон рассказывал? Эти таблицы у меня на лэптопе есть, но даже если считать, что в этом мире все галактические реперные точки на тех же местах, то все равно за пятьсот с лишним лет звезды градуса на три сдвигаются за счет прецессии галактики. А это может вылиться в ошибку на пару сот морских миль. А оно нам надо? То есть, таблицы сверять надо. А для этого астрономическая обсерватория нужна. Вот и получается, что за какую проблему ни возьмешься — как снежный ком, который лавину вызывает.

— Да Борька, — Константин улыбнулся и покачал головой, — видно, что ты не бизнесмен. И как ты только на флоте людьми командовал?

— Ну так там все четко и ясно. Все в уставах прописано. И люди в команде все грамотные. Не то что тут, за что ни схватишься — ничего нет и никто ничего не знает.

— Вот я и говорю, что инженер ты может и хороший, но не бизнесмен. Делегировать надо задачи, а не самому за все хвататься. И искать надо тех, кто с проблемами справиться может. Вот, к примеру, обсерватория тебе нужна. Ты что, строить ее будешь? И телескопы конструировать, да? Да ты от старости прежде помрешь. Есть же и астрономы, и обсерватории. Может не такие хорошие, как в наше время, но есть. Значит надо найти астронома и озадачить его. Заплатить, если потребуется. Но если энтузиаста найдешь, то ему пару баек из астрономии XXI века расскажешь, а если еще и покажешь чего–то, так он тебе не только все за бесплатно сделает, он тебе еще руки целовать будет. Вот после ужина прямо у Шимона и спросим. Так, что не паникуй. Держи хвост пистолетом и учись, пока я жив. Между прочим, тачку я уже тут местному мастеру заказал.

После ужина появился Бен Эзра и Костя, как и обещал, тут же спросил его про астрономов. Удивленный подобными интересами, Шимон признался, что ни одного астронома лично не знает. Но вообще–то с подобными проблемами лучше всего обращаться в университет в Кордобу. Там, насколько ему известно, лучшая в Европе обсерватория. Еще во времена Кордовского халифата, лет сто пятьдесят назад, туда пригласили очень уважаемых астрономов из Хорезма. Сейчас там только уже ученики их учеников остались, и то часть из них покинула университет после капитуляции мавров. Из молодых, многие астрологией увлеклись, так как богатые люди за гороскопы хорошо платят, но толкового астронома тем не менее найти можно.

После астрономии инициативу перехватил Борис и больше часа расспрашивал его о том, какие ремесленники есть поблизости, кто из них чего стоит и что может делать. К сожалению, выяснилось, что с металлообработкой в окрестностях Малаги дела обстоят не слишком хорошо. Медников не осталось вообще, так как все они были мусульманами и те, кто не погиб, попали в рабство. Кузнецов хороших тоже мало. В основном те, кто лошадей подковывает, мотыги, уключины для весел, якоря и прочую утилитарную работу делает. Оружейников тоже не осталось — мавров в рабство обратили, евреи в основном в Толедо перебрались, а христиане еще пока не успели себя зарекомендовать. Может среди них и есть кто хороший, но он таких не знает. Может кривой Аврум посоветует кого–либо. Когда–то хороший кузнец был, но уже стар молотом махать и с тех пор как потерял правый глаз, оружие он больше не делает. Только кольчуги он еще плетет на заказ, хорошие кольчуги, дорогие.

— Кольчуги? — заинтересованно переспросил Борис, — Это хорошо. Нет, кольчуги нам не нужны. Но раз кольчуги, значит он проволоку тянет. А вот проволоки нам много надо.

Довольно много оказалось в городе гончаров и бондарей, так как оливковое масло всегда было основным продуктом провинции. Бочки тем более нужны потому, что сейчас виноградников много заложили и вина будут выделывать намного больше чем при маврах. Есть также в Худерии несколько хороших краснодеревщиков. В Севилье и получше есть, но здешние совсем даже неплохи.

— Ну это нам не нужно, — отмахнулся Борис.

— Э нет, тут ты не прав, — возразил Костя. — Во–первых, ты забыл, что мебельных магазинов тут нет и нам надо будет мебель для дома где–то заказывать, а во–вторых, я бы хотел на их инструментарий посмотреть. Может чего полезного в голову придет.

Ткачей, как оказалось, в городе тоже не водится. Полотно конечно ткут по деревням, но не так, чтобы много. В основном для собственного потребления. А ткань на продажу привозят либо с севера — льняную, либо хлопковую, что получше, из Египта.

— Шелк тоже с востока доставляют, — продолжал перечисление Бен Эзра. — арабы и османы его из цинских земель везут.

— А парусину где лучше брать? — перебил его Гальперин.

— Так на паруса любая ткань годится, — удивленно возразил Шимон. — Лишь бы достаточно плотная была. Мавры и арабы, в основном, используют хлопок грубой выделки. Местные рыбаки, а также баски, франки и даны из льна паруса шьют. Мальтийцы, итальянцы и португальцы в последние годы стали из конопляной ткани паруса делать. В Пьемонте ее ткут. Я себе тоже из Генуи привез. Они тяжелее остальных, но зато прочнее и от морской воды не гниют, как хлопковые. Да и дешевле стоят.

— То, что нам надо, — утвердительно кивнул Борис, — значит их в Италии покупать надо?

— Если точнее, то в Савойском княжестве, или в Болонье. Если, конечно, переплачивать не хотите. Я понимаю, что вы на свой корабль паруса хотите купить. В этом году уже не успеете, да у вас и корабля пока нет. А весной я сам в Геную поеду. Могу для вас такие же как у меня купить.

— Нам особые паруса нужны, не такие как на карраку.

— Так они вам за неделю любые пошьют. Им только размеры дай. А то можешь со мной поехать.

— Посмотрим… — Борис почесал в затылке, — Дел очень много.

— Можно подумать у меня дел нет, — Шимон сердито дернул себя за бороду. — Вчера корабль из Александрии пришел с грузом хлопка. На два дня задержался, в шторм попал. Сегодня разгружать стали, так более восьмидесяти тюков подмочены оказались. На некоторых уже и гниль завелась. В лучшем случае смогу бумагоделам за треть цены сбыть и то сомнительно.

— Хлопок… — в глазах Константина зажегся огонек интереса. — А давай мы у тебя его за треть цены купим.

— Зачем он вам? — искренне удивился Шимон. — Пряжу из него уже не сделать.

— Есть одна идея. Пока не проверил, говорить не буду.

— Так чтобы проверить, один тюк я тебе и так дам.

— Ничего, не пропадет, — заверил его Николаев. — Если не получится, на паклю пустим, или еще на что–либо приспособим.

Поколебавшись с минуту, Шимон согласился. Ударили по рукам и Костя подписал расписку на сто шестьдесят флоринов, которые Шимон должен будет снять с их доли прибыли за зеркала. Шимон, также, согласился подержать хлопок у себя на складе, пока друзья не переберутся к себе.

— Ты что задумал? — поинтересовался Гальперин у друга, когда бен Эзра ушел.

— Порох бездымный я хочу сделать. Его как раз из хлопка и делают. Причем хороший хлопок там совсем не нужен.

— Бездымный порох — это конечно хорошо, — Борис поскреб свою кучерявую бородку. — но на вскидку я вижу две проблемы: первая — нужны спирт, ацетон, серная и азотная кислоты; вторая — бездымный порох мощнее черного, нынешние пушки разорвать может.

— Первая проблема решается легко. Спирт здесь делать умеют, да и я перегонный куб запросто сварганить могу. Насчет азотной кислоты — не уверен, что ее купить можно, но получить ее из серной кислоты — что два пальца об асфальт. Ацетон тоже не проблема. Его можно перегонкой дегтя получить. А деготь — это отход от производства древесного угля. А вот насчет пушек ты прав. Бездымный порох мощнее раза в три–четыре. Бронзовую пушку, вроде той серпентины, что на каравелле стояла, скорее всего разорвет. Так она мне и даром не нужна. Сам же говорил, что нам такие не подходят. Вот я и хочу штук пять стальных, казнозарядных гладкостволок. Миллиметров я думаю на сто, не больше. Нарезные мы не потянем. И унитаров к ним наделать.

— Охолони, Костя, — Борис поднял обе руки в останавливающем жесте. — Допустим бездымный порох ты сделаешь, хотя это намного более трудоемко и взрывоопасно чем с черным порохом дело иметь. Клиновой замок для пушки не проблема. Но если ты хочешь унитары, то, во–первых, капсюли нужны, а во–вторых снаряды ты чем снаряжать будешь? Или болванками стрелять. И наконец — оружейная сталь. Её еще не изобрели пока.

— Да тем же пироксилином и снарядим. Им еще в первую мировую войну снаряды заполняли. Деревянному кораблю много не надо. А капсюли… Ты что забыл, как мы в восьмом классе гремучую ртуть сделали. Ты же еще тогда у матери в поликлинике штук пять термометров спер. А здесь ртуть есть, кислота не проблема. Так, что сделаем, только осторожность нужна. А вот со сталью, тут проблемы могут быть. Я тебе, по–моему, говорил, что нам материаловедение такой зубр читал, брр–р. Чтобы ему зачеты сдать надо было на память марки стали зубрить. Это у него как дополнительный вопрос всегда шло. Он тебе марку скажет, типа 30ХГА, а ты ему состав должен отбарабанить. Ошибешься — сразу отправит. Я так только с третьего захода сдал. Так что, несколько рецептов я знаю, но вот материалы… Положим, марганец, хром, никель найти можно, а молибден, ванадий и еще кое–какие присадки достать будет затруднительно.

— Это надо со специалистами обсудить. Думаю, что тебе в Толедо съездить надо. У Шимона наводку возьмем на тамошнюю общину. Он там многих знает, а большая часть толедских оружейников — евреи. Как я читал, это они секреты дамасской стали в Испанию принесли. Может и я с тобой поеду. Нам для корабля, кроме оружия, много всякого железа потребуется. А если даже каких–то присадок не найдешь, то тоже не беда. Если даже на уровне 19–го века сталь сварить, то по нынешним временам все равно вундервафля получится. А в пушке и потолще ствол можно сделать. Для деревянного корабля сотня миллиметров слишком жирно будет. Ему за глаза трех дюймового снаряда хватит.

— Может быть, — Константин задумчиво поднял глаза к потолку, — тут считать надо. Хотя нет, считать не получится. Формулы я может какие и смогу восстановить по памяти, но все эти коэффициенты без справочника не то что не помню — не знал никогда. На ощупь все придется, и испытывать.

— Слушай Костя, — Борис опять запустил пятерню в бороду, — а что, если миномет на корабль поставить. Там и нагрузка на ствол по сравнению с пушкой ничтожная, и делать их просто, и разброс по точности не так страшно влияет. Конечно, дальность обстрела маленькая, но по сравнению с современными пушками все равно выигрыш даст, особенно с бездымным порохом.

— Тогда уже ракеты поставить.

— На фиг ракеты! Ты что, сдурел. У нас же тоже корабль деревянный будет. Выхлопной струей сами себя подожжем.

— Блин, это я не подумал. Ну тогда торпеды.

— Тормози, Костя. Ты что, к войне готовишься? Нам в худшем случае только нескольких пиратов отогнать надо будет. Торпеда — это долго делать, дорого и не слишком надежно при нынешних технологиях. Хотя… Можно сделать что–то вроде брандерной лодочки. По размерам с байдарку или даже меньше. С тараном и на реактивной тяге. Тоже вундервафля, однако…

Мозговой штурм продолжался еще какое время. Друзья перебирали и отбрасывали варианты вооружений и технологий необходимых для их реализации. Уже совсем стемнело, и Николаев зажег масляную лампу на столике. Спорили до хрипоты. Сошлись на необходимости разработать револьвер и дробовик, чтобы противостоять абордажникам. Миномет, после недолгого спора отвергли, поскольку на неустойчивой палубе толку от него немного, тем более, что мины могут цеплять такелаж. Зато согласились, что зажигательные гранаты могут оказаться полезными.

Константин с энтузиазмом отстаивал необходимость сигнальной ракетницы, но в конце концов согласился, что это подождет пока у них будет несколько кораблей, но тем не менее алхимика надо найти побыстрее, так как задач для него — выше крыши.

— Что–то, увлеклись мы с тобой, — Константин откашлялся и глотнул сидра, чтобы смочить пересохшее горло. — Ладно, отдыхай, завтра договорим.

Он хлопнул друга по плечу и распахнул дверь. Напротив, прислонившись плечом к стене стояла Яэль, держа в руках гитару. Николаев мельком глянул через плечо на друга, улыбнулся и, поклонившись девушке, направился в свою комнату.

— Я, наверное, не вовремя, — смущенно потупившись пробормотала Яэль, стоя в проеме открытой двери.

— Ерунда, мы уже закончили, — балансируя на одной ноге, Борис отодвинул с дороги столик. — А вас я всегда рад видеть.

Он улыбнулся и, протянув ей руку, сделал шаг к двери, но тут же скривился от боли. Яэль подскочила, чтобы поддержать его.

— Зачем же вы так? Вам лежать надо, — подставив плечо она развернула его обратно к кровати. — Отец меня ругать будет.

— Не дам, — Борис опустился на койку, не отпуская ее руку.

Пододвинув кресло, он усадил молодую женщину рядом с собой. Аккуратно взяв у нее из рук гитару, он начал перебирать струны, не отрывая от нее взгляда.

Глава 18

(Малага. 16 октября 1488 г.)

Заходящее солнце бросало красноватый отблеск на крытые черепицей крыши домов. Длинные тени уже затопили узкие улочки Алкалсерии, предвещая скорые сумерки. По одной из них медленно двигалась тяжело груженная, широкая телега, запряженная парой волов. Заботливо укутанный парусиной груз возвышался над днищем телеги на добрых полтора метра. С трудом, царапая стены прилегающих домов, повозка преодолела последний поворот и остановилась у ворот. Возница, который вел тягловую силу под уздцы, вопросительно посмотрел на двух мужчин, которые уже соскочили с облучка и, огибая волов с обеих сторон, подходили к нему.

— Сейчас заедем и получишь свои деньги, — успокоил его Константин.

Тем временем, Гальперин выудил из висящей на плече сумки большой амбарный ключ и отпер калитку в воротах. Отодвинув засов, друзья уже вдвоем распахнули створки ворот, и телега въехала в просторный двор. Еще с четверть часа провозились, загоняя телегу задом в конюшню. Пока Борис распутывал веревки, возница выпряг волов. После чего, Николаев отсчитал вознице оговоренную плату и выставил его за ворота.

Оставшись одни, друзья вдвоем стащили парусину и, приставив доски к заднему борту стали сталкивать многострадальный «Пежо» на вымощенный кирпичом пол конюшни. Машина практически не изменилась с момента аварии, перенесшего их в этот мир. Разве что на покореженном капоте и дверцах автомобиля появилась ржавчина, проглядывающая сквозь лопнувшую краску, да задний бампер держался на соплях, кое–как прикрученный веревкой. Но его они сорвали недавно, когда выволакивали машину из оврага.

Вообще экспедиция по вывозу машины прошла на удивление спокойно. Обещанная Шимоном каррака вернулась как раз, когда в каждодневной суете возникла небольшая пауза. Ремонт дома продвигался успешно, также, как и строительство новой стекольно–зеркальной мастерской, и их непосредственного участия не требовалось. Так как мастерская предполагалась значительно больше той, что в Алжире, Константин перепроектировал механизмы под гидравлический привод. Хозе заинтересовался этими механизмами и взял на себя контроль за заказами на отдельные детали, розданные местным мастерам. Строители как раз заканчивали запруду на близлежащем ручье, прибытие нанятого Бен Эзрой специалиста по возведению водяных мельниц ожидалось на следующей неделе.

Борис уже успел собрать подзорную трубу и секстант и озадачил ювелира новым заказом — алмазными фильерами, чтобы тянуть тонкую медную проволоку.

Выкупленные из рабства два мавританских «специалиста» — медник и аптекарь были приставлены к делу. То есть, до дела пока еще не дошло, и заняты они были на оборудовании соответствующих мастерских в подсобных помещениях дома.

Поручив Хозе присматривать за рабочими, друзья отправились в Канэ–ан–Русильон. Каррака добрались туда меньше чем за сутки. Переночевав на корабле, поутру они прямо на пристани купили большую фуру, с которой только что перегрузили на корабль две дюжины винных бочек, а в придачу к ней упряжку волов. За все, после непродолжительной торговли, Костя заплатил десять ливров. Еще пяток ливров пришлось отдать за парусину, канаты и несколько корабельных блоков из моренного дуба.

Оставив команду расслабляться в припортовом кабаке до своего возвращения, они взобрались на козлы и Константин щелкнул длинным бичом. Волы, флегматично продолжая жевать жвачку, натянули постромки, и фура неспешно покатилась по дороге. Хотя волы и двигались ненамного быстрее пешехода, тем не менее к вечеру они добрались до заветного оврага. Сен—Сеприен объехали стороной, узнав в порту более короткую дорогу. Переночевали прямо в телеге, укрывшись одеялами, а с утра приступили к работе. За полдня, с помощью волов и сооруженного на скорую руку полиспаста, автомобиль вытащили из оврага. Но еще почти три часа возились, затаскивая его по слегам на фуру. Когда наконец их ценный груз был увязан и укрыт парусиной, наступили сумерки. Поэтому остались еще на одну ночь, которую провели у своего же старого кострища. В этот раз, к счастью, у них был и топорик, чтобы нарубить дров, и еды в достатке. Едва рассвело, тронулись в обратный путь и вскоре после полудня прибыли обратно в Канэ без приключений. Волов там продали подешевке, а фуру пятерка матросов с гиканьем закатила по сходням на палубу карраки. Отправиться обратно в тот же день не получилось, так как команду удалось собрать лишь затемно, зато Борис с Костей великолепно выспались в капитанской каюте. А наутро разразился шторм и корабль проболтался в порту еще два дня, пережидая непогоду.

Но наконец–то они у себя дома. Машина и все оставленные в ней вещи доставлены в сохранности.

— Пошли скорее, — поторопил Константина Гальперин. — Нас к ужину ждут у Шимона.

— Ну, нас не только к ужину ждут, — усмехнулся Николаев запирая ворота. — Тебя лично еще кое–кто по другой причине ждет.

— Может и ждет, а тебе бы только язвить. Я за ней тоже соскучился.

— Да разве я язвлю? Это я так… Ладно, пошли, — махнул рукой Костя и друзья быстрым шагом двинулись по темным и узким улочкам.

В доме Бен Эзры их действительно ждали. Самого Шимона, правда, не было. Он, как обычно, мотался по своим торговым делам. Его сын Эзра также уехал с ним. Зато Хозе, который больше интересовался оружием и техникой, чем торговлей, был дома. Также, как и все остальное семейство. Кроме того, друзья с удивлением увидели рядом с Эммануэлем медикуса Аарона, который пользовал их в Алжире.

Поздоровавшись со всеми, Борис подошел к Яэль и, взяв ее руки в свои, прикоснулся губами к запястьям. Молодая женщина потупилась и вспыхнула как маков цвет.

— Я скучал за тобой, — сказал Борис тихо, заглядывая ей в глаза. Та, не говоря ни слова, улыбнулась и на секунду прильнула к его груди, под неодобрительным взглядом сидящей поблизости матроны.

После ужина все, как обычно, перешли в гостиную и расселись на диванах и креслах вокруг жаровни с горящими углями. Октябрьскими вечерами уже было прохладно, да и сыростью несло с моря.

Хозе рассказал, что ремонт дома закончен, с мудехаром он рассчитался и отправил его. Осталось только завести мебель, ковры и портьеры. На строительстве стекольной мастерской дела также движутся вполне успешно. Запруду на ручье закончили. Водяное колесо строится. Возведение печи почти закончено. Через недели две, можно будет грузить шихту. Пожаловался на аптекаря, который для своей лаборатории требует кучу всяких реторт, тиглей, бронзовых ступок для растирания порошков и прочих прибамбасов. От сотни золотых, оставленных друзьями на покупку оборудования, уже почти ничего не осталось.

Едва Хозе закончил свой отчет, как на Бориса насели оба медикуса. Как оказалось, Эммануэль преуспел в выделении йода из водорослей и подтвердил его эффективность на одном из своих пациентов, получившем ножевое ранение. О чем он не преминул похвастать в письме своему коллеге. Тот, не испугавшись осенних штормов, немедленно отправился в путь, чтобы убедится воочию. Тем более, что он до сих пор жаждал продолжения разговора о распространяющих болезни «микробиусах».

Борис пообещал выделить время для подробного разговора, но предупредил, что ему потребуется подготовить к нему специальный прибор. Поскольку он не знает, как скоро он будет готов, в ближайшие дни это вряд ли получится.

— Я последовал твоему совету, — не отставал Аарон, — и стал кипятить инструменты вместо того, чтобы протирать их спиртом. Количество нагноений действительно уменьшилось.

— Это подтверждает то, что я вам говорил, — утвердительно кивнул Гальперин, — спирт убивает многие бактерии, а кипячение почти все.

— Почти? — удивленно поднял брови Эммануэль. — Значит какие–то остаются. А как можно от всех них избавиться?

— От всех избавится невозможно. Я читал, что есть такие бактерии, которые живут в жерле вулкана. Да и не нужно это. Бактерии ведь не только вредные, но и полезные бывают. У человека в желудке такие помогают пищу переваривать. Без них ни сыр, ни вино не сделать. Так, что избавляться надо только от болезнетворных бактерий, а еще лучше не давать им распространятся.

Эммануэль задумался, наматывая на палец кончик своей бороды, а вот Аарон наоборот встрепенулся.

— А в каком трактате ты это читал? — он возбужденно схватил Бориса за рукав. — Где я могу это прочитать? Я прочел все трактаты великого Хусейна Абу—Али–Ибн—Сины и там ничего подобного нет. В библиотеке университета в Падуе, где мне удалось учится, тоже никаких трактатов о микробиусах нет, и никто об этом не слышал.

— Прокололся, черт возьми, — выругался про себя Гальперин, — что же делать?

Он бросил взгляд на Константина, ища у него моральной поддержки, но тот был занят разговором с Хозе и не смотрел в его сторону. Пришлось выкручиваться самому.

— Увы… — он с сожалением развел руками. — У меня этих трактатов нет, и где их достать, я не знаю. Я вам могу пересказать только то, что сам читал, а вы можете записать и перепроверить. А когда я микроскоп сделаю, вы собственными глазами убедитесь, что я вам не вру.

— Мы не сомневаемся в вашей честности, уважаемый Барух, — заверил его Эммануэль, — но почему никто кроме вас об этом не слышал?

— Наверное потому, что тех, кто об этом говорил, первыми услышала инквизиция, — нашелся Борис. — А поскольку это противоречит учению Аристотеля, то они в лучшем случае сейчас замаливают свой «грех» в какой–нибудь монастырской тюрьме.

— Но с Востока тоже никаких подобных трактатов не привозилось. Хотя… — Эммануэль пожевал губами, — После крестовых походов, а особенно после походов Великого Хромца[39], Восток уже не тот.

— А что ваши трактаты говорят по поводу правильного смешения соков в организме, — не сдавался медикус Аарон. — И когда они рекомендуют делать кровопускание?

— Говорят, что это полная чушь, — раздраженно ответил Борис. — Жидкости в организме не смешиваются и текут каждая по своим сосудам и со своим назначением. А кровопускание делать вообще не рекомендуют за исключением, когда высокое кровяное давление может привести к апоплексическому удару.

Видимо от раздражения и усталости, Гальперин совершенно забыл об осторожности. Вследствие чего, последовала получасовая лекция о назначении крови, роли эритроцитов, лейкоцитов и лимфоцитов, о кроветворной системе, кровяном давлении, большом и малом кругах кровообращения. Царапая кончиком ножа штукатурку, он рисовал на стене схемы и объяснял их, сбиваясь с ладино на иврит. Когда оба врача, слегка ошалев, переваривали высказывание Гальперина, что не печень генерирует кровь, как было принято считать в то время, а костный мозг, Константин, который уже давно закончил разговор с Хозе и с интересом прислушивался, решил наконец вмешаться.

— Прошу прощения уважаемые, но мы с другом только что с корабля. Мы устали, а завтра у нас тоже хлопотный день. Давайте отложим вашу дискуссию на завтра.

Оба медикуса моментально извинились, но тут же взяли с Бориса обещание уделять им хотя бы по часу в день. Друзья отправились мыться с дороги, а Аарон поспешил к себе в комнату, чтобы записать и обдумать только что услышанное. Когда друзья поднимались по лестнице в свои комнаты, Николаев поинтересовался:

— Борька, откуда ты все это знаешь? Ты же в медицинском не учился?

— Ты помнишь, что у меня мама от лейкемии умерла, — щека у Бориса раздраженно дернулась, — когда ее диагностировали, я мно–о–ого чего о кроветворной системе перечитал. И вообще, я тебе говорил, что медицинскую энциклопедию почитывал. А склерозом пока не страдаю. Кроме того, по работе с врачами довольно много общаться приходилось.

— Ну и на фига ты все это рассказывал? Нам с этого какая польза? Мы же договаривались, что прогрессорствовать будем осторожно и не за бесплатно.

— Может я и погорячился, — Борис задумчиво поскреб в бороде, — но смысл для нас все же есть. Сам я лечить людей не буду, но на корабле нам врач все равно нужен. Так надо, чтобы он не коновалом был, а понимал хоть что–нибудь. Ну а насчет бесплатно, давай не будем уподобляться некоторым. Они же оба нас все–таки лечили, а денег мы им не платили.

Друзья разошлись каждый в свою спальню. Гальперин разделся, натянул шёлковую пижаму из вновь приобретенных вещей и, задув масляную лампу, с наслаждением вытянулся на кровати. Он успел уже задремать, когда его чуткий сон прервал негромкий скрип и последовавший за ним шорох. Сквозь неплотно прикрытые ресницы он увидел в полумраке как дверь тихонько приоткрылась и в комнату скользнула тоненькая фигурка Яэль. Облегченно вздохнув, Гальперин вытащил руку из–под подушки, где он держал кинжал — так, на всякий случай. По–прежнему притворяясь спящим, Борис ждал продолжения.

Легко ступая босыми ногами по полу Яэль подошла к кровати и остановилась на расстоянии полушага. Левой рукой она комкала на груди черную кружевную мантилью, укрывавшую ее с головы до колен. Вот только под мантильей платья на ней не было. Лишь тонкая хлопковая камиса, да нижняя юбка, достававшая до середины голени. Пару минут она глядела на притворявшегося спящим Бориса, потом протянула правую руку, как будто хотела погладить его по голове, но отдернула ее, не закончив движения. Постояв еще минуту, Яэль глубоко вздохнула, повернулась и, видимо, собралась уйти.

Едва она отвернулась, Борис сел на кровати и, обхватив Яэль за талию, притянул ее к себе. Та вскрикнула от неожиданности и испуганно забилась в его объятьях. Не выпуская ее из рук, Гальперин развернул девушку лицом к себе, усадил ее на колено и припал к ее губам долгим поцелуем. В первый момент та сопротивлялась, отталкивала его, но через минуту затихла, а затем стала отвечать на его ласку. Ее руки прекратили отталкивать плечи Бориса и обвились вокруг его шеи. Когда вздох наслаждения сорвался с ее губ, Борис на секунду оторвался от нее и прошептал на ушко: «Моя! Не отпущу…»

Яэль тихонько засмеялась и прильнула к его груди. А Гальперин откинул назад мантилью и взяв ее лицо в руки стал покрывать его поцелуями. Затем его губы нашли ее маленькое розовое ушко. Исследовав его, они сместились на шею. Когда же, отодвинув камису, Борис начал целовать ложбинку над ключицей, Яэль возбужденно застонала и ее руки, проникнув под пижаму, зашарили по его груди.

Подхватив на руки молодую женщину, Борис поднялся и повернулся лицом к кровати.

— Погоди… — шепнула Яэль и выскользнув из его объятий стала на ноги. Подняв руки, она вытащила из прически гребни и сняла мантилью. Каскад волнистых волос обрушился ей на плечи и скатился до поясницы. Аккуратно сложив мантилью, она положила ее на столик у окна. Затем потянула за шнурок на поясе, и нижняя юбка упала на пол. Вышагнув из нее, Яэль подобрала юбку и также аккуратно сложила ее. Затем она через голову стащила камису и развернувшись к Борису в пол–оборота лукаво взглянула на него.

Все время, пока она раздевалась, Гальперин смотрел на нее не дыша, а сейчас, увидев ее совершенно обнаженной, лишь звучно сглотнул слюну. Тонкая талия, высокая грудь с выдающимися сосками, крутые бедра, стройные ножки с маленькими ступнями, милое лицо, обрамленное облаком пышных волос. Казалось, сама женственность демонстрировала ему себя.

— Как ты прекрасна, — прошептал он пересохшим горлом.

Яэль подошла к нему почти вплотную, подняла лицо и улыбнулась, глядя в глаза.

— Ну и чего же ты ждешь? — тихонько спросила она, потянув за лацкан его пижамы.

В одну секунду пижама оказалась в углу комнаты, а Борис вновь подхватил смеющуюся Яэль на руки, закружил и уронил на кровать. Яэль потянула его на себя, но он отстранился.

— Подожди! Не надо спешить, у нас вся ночь впереди, — прошептал он, захватывая губами ее отвердевший сосок.

Несколько раз он доводил ее до оргазма, прежде чем занял позицию между широко расставленных бедер. Она застонала, принимая в себя его естество и выгнулась, смыкая ноги у него на пояснице. В этот раз они достигли кульминации одновременно и ее протяжный стон соединился с горловым рычанием Бориса.

— Никогда мне еще не было так хорошо, — прошептала Яэль, отдышавшись, целуя веки закрытых глаз Бориса, который все еще приходил в себя.

— То ли еще будет, — хрипло пробормотал тот. — Попить бы только, горло что–то пересохло.

— Сейчас… — подхватилась Яэль и вскочила с кровати. Прежде чем Гальперин успел что–либо сообразить, она накинула на себя юбку и камису и бесшумно выскользнула за дверь.

Через несколько минут она вернулась с двухлитровым кувшином сидра. Передав кувшин любовнику, Яэль снова разоблачилась и забралась в кровать. Борис с удовольствием прильнул к кувшину. Высосав не менее полулитра, он вернул кувшин девушке. Напившись, та поставила его на пол в изголовье кровати так, чтобы его легко можно было достать не вставая. Борис тем временем лег на спину и закинул руки за голову. Яэль свернулась клубочком рядом, перебирая тонкими пальцами жесткую шерсть у него на груди.

Через некоторое время Борис не выдержал.

— Женщина! Ты меня возбуждаешь, — притворно зарычал он. Схватив смеющуюся Яэль в объятья, он снова принялся ее целовать.

Угомонились они незадолго до первых петухов. Яэль заснула, счастливо улыбаясь, в кольце рук Бориса, ощущая его дыхание на своем затылке.

Глава 19

(Малага. 17 октября 1488 г.)

Разбудила Гальперина суета прислуги, готовившей завтрак. Он с наслаждением потянулся и сел на кровати. Яэль ушла еще до рассвета. Только пара длинных каштановых волос на подушке, да запах женщины напоминали о событиях прошедшей ночи. Несмотря на то, что спал он всего–ничего, Борис чувствовал себя бодрым и энергичным. Натянув штаны он отправился будить друга и потащил его во внутренний дворик на разминку.

Намахавшись так, что от их разгоряченных тел пошел пар, хорошо заметный в прохладном и влажном воздухе, друзья побежали умываться, а затем отдали должное завтраку. После еды, все обитатели дома разошлись по своим делам. Эммануэль отправился навещать своих пациентов. Женщины занялись домашними делами. Хозе убежал на строительство мастерской, договорившись с друзьями, что они подойдут туда к полудню. Медикус Аарон, потративший полночи на записывание медицинских откровений Гальперина, попытался было пристать к нему с вопросами, но был отправлен, с обещанием уделить ему время после ужина.

Выйдя на улицу Костя с Борисом отправились к себе домой. Необходимо было своими глазами оценить проделаную работу и составить планы на ближайшие дни. Погода не баловала. Ночью прошел дождь и мощенные мостовые блестели от влаги. Небо было затянуто тучами и с моря дул порывистый ветер, заставлявший друзей ёжиться и кутаться в плащи. От пронизывающей сырости Николаев расчихался и, высморкавшись, обложил по матушке «эту ё…ную погоду».

— В гробу я эту сырость видал, — сердито добавил он. — Как будто и не южная Испания. В Одессе в это время точно теплее. В Воронеже может и не теплее, зато не так сыро. Не простыть бы.

— В Европе в средние века какой–то мини–ледниковый период был, — Борис поплотнее запахнулся в плащ, — но вроде уже кончился. Не ссы — прорвемся.

Качество ремонта их вполне удовлетворило. Все стены были заново оштукатурены и покрашены. Полы перестелены дубовыми досками, ошкурены и обработаны воском. Новый настил лестницы радовал глаз. Пахнущие свежим лаком двери легко поворачивались на бронзовых петлях. Треснувшая облицовка камина из полированного черного мрамора была, однако заменена на более дешевый, местный красноватый гранит.

— Сэкономил жук, — прокомментировал Костя, проведя рукой по мантелю. — И не полированный, а просто шлифованный. Зуб даю, что со строительства церкви попятил. Но выглядит в общем неплохо.

— Ну и ладно, не будем придираться, — примирительно сказал Борис. — Пошли лучше вниз, а то и в правду простынем.

Действительно, благодаря ничем не закрытым оконным проемам, по комнатам гуляли сквозняки.

— Надо, пока стекла не сварили, ставни заказать, — спускаясь по лестнице, сам себе заметил Костя. — А то и воспаление легких схватить недолго.

Подсобные помещения нареканий также не вызвали. В двух из них уже возились медник с аптекарем — их недавно приобретенные рабы.

— Ну и как тебе в роли рабовладельца? — Николаев ткнул друга в бок. — Сами вон чуть больше месяца как из рабства.

— А никак мне, — Борис пожал плечами. — Я же их в рабство не обращал и, кстати, по записи они за тобой числятся. Так что это ты у нас рабовладелец. К тому же, я им обещал, что как сделают то, что нам нужно — отпустим. Только они сами на свободу не слишком рвутся. Кормим–одеваем мы их лучше, чем раньше, крестится не заставляем, да и деваться им все равно некуда. А вообще–то нам либо нанять работников надо, либо еще рабов прикупить. Дом вести надо, убирать, готовить. Прислуга нужна. Нам кстати с тобой довольно много ездить придется. Надо бы коней купить и в седле держаться научиться, а значит и конюх понадобится. Сам же говорил — делегировать функции надо. Человек пять, а то и шесть нам еще нужно. И я тебе скажу, что мавры — предпочтительнее. Не потому, что лучше работать будут, а потому, что в инквизицию доносить не побегут.

— И то верно. Ладно, давай посмотрим, что у них тут делается. Может озадачить их чем–то уже надо. Потом на машину нашу взглянем. А там и к Хозе в мастерскую идти.

Первым делом они зашли к меднику. Коренастый, невысокий мужичок с явной примесью мавританской крови возился у небольшого горна, оборудуя ножной привод для мехов. Что–то у него не получалось, и он раздраженно ворчал. На стук двери он обернулся с недовольным видом, «кого мол там еще несет», но узнав хозяев, низко поклонился. Одет медник был в шаровары, заправленные в короткие сапоги без каблуков и кожаную жилетку на голое тело. Курчавые волосы были скрыты по банданой. Шею охватывал кожаный ошейник, символизирующий его рабское положение.

— Какие проблемы? — поинтересовался Николаев. Приспособить для мехов ножной привод была его идея.

Медник пожаловался, что ему просто не хватает рук для сборки агрегата. Константин скинул плащ и закатав рукава стал помогать. Борис тоже сунулся было на помощь, но его услуги не понадобились. Через десять минут сборка была закончена и, вымыв руки, Костя жестом пригласил медника к верстаку, на котором Борис разворачивал свиток с чертежом.

Озадачив того недостающими деталями для микроскопа, а также изготовлением двух десятков петель для ставен, друзья перешли в «хим. лабораторию», где их уже ожидал аптекарь — худой, постоянно подкашливающий мусульманин в тюбетейке с морщинистым лицом и клочковатой подпалённой с правой стороны бородой. Одет он также был в шаровары, но вместо сапог и безрукавки на нем были сандалии и длинная, до колен рубаха из серого сукна. Рабский ошейник также присутствовал. В лаборатории тем не менее царил образцовый порядок. Аптекарь видимо был аккуратист. Длинные полки вдоль стены был уставлены глиняными горшочками и кувшинчиками с разными снадобьями, закупленными аптекарем. Каждый сосуд был подписан, правда на арабском. На большом дубовом столе посередине комнаты выстроились ступки, чашки для смешивания и перетирания препаратов и прочая алхимическая и аптекарская посуда. У торцовой стенки располагались два перегонных куба — большой и маленький.

— Так, — выдал первое задание Константин, осмотревшись, — все химикаты подписать на латыни.

Аптекарь лишь молча поклонился. В этот момент, Гальперин, завершив обход лаборатории по периметру, подошел к ним.

— А где же вытяжной шкаф? — вопросил он.

Аптекарь, разогнувшись, удивленно на него посмотрел. Он явно не понимал, о чем идет речь.

— Ну это такой шкаф, где хранятся опасные химикаты, которыми можно отравится, — попытался объяснить Борис, — и опыты, при которых вредные пары выделяются, в нем проводят.

— А–а–а…. — понимающе протянул аптекарь, — вы собираетесь яды готовить.

— Совсем нет, — вступил в разговор Костя, — о тебе же заботимся. Чтобы ты там чего–то вредного не вдохнул. Вон и так перхаешь все время.

Разъяснив аптекарю назначение вытяжки и техники безопасности, друзья пообещали сегодня же прислать рабочих, чтобы ее оборудовать. После чего они произвели ревизию химикатов. В наличии оказалось около четырех литров ртути, с полпуда серы и множество других реактивов, начиная от толченной яичной скорлупы и кончая цинковой мазью. Присутствовали в небольших, правда, количествах нашатырный спирт и калийная селитра.

— Слушай, — обрадовался Константин, — если у них аммиак есть, то я же могу абсорбционный холодильник сделать.

— На фиг? — удивился Гальперин. — По крайней мере сейчас он для нас не актуален. Тем более, что зима на носу. Лучше бы у него азотная кислота была. Порох бездымный делать. Интересно, аптекарь наш про нее знает?

После разговора с аптекарем выяснилось, что тот читал в одном из трактатов про кислоту, получаемую перегонкой медного купороса с селитрой на сам с ней дела не имел.

— Слушай, нам уже бежать надо, — спохватился Николаев, взглянув на часы. — Машину придется на потом оставить. Нам еще около часа добираться.

Поручив аптекарю перегнать ртуть для очистки и подготовить перегонный куб для производства «Аква вита», друзья поспешили к берегу.

— Кроме того, что ты сказал, — заметил на ходу Костя, — надо бы и этим друзьям хотя бы по одному помощнику приставить.

— Не помешало бы, причем помоложе, чтобы быстрее схватывали. Подростков что ли каких–то найти и в ученики определить, — Борис почесал в затылке. — Объем работ такой, что не то, что один медник да алхимик нужен, а хотя бы и полдюжины.

— Да где же мы столько найдем? Этих Шимон для нас выкупил, но мастеров там больше не было. Надо с ним или хотя бы с Хозе посоветоваться.

— Нам еще стеклодув нужен, — вспомнил Гальперин.

Наняв за пару медяков лодочника, они вскоре после полудня добрались до места, где возводилась новая зеркальная мастерская. Хозе уже ждал их и провел по всему участку. На запруде суетилось с полдюжины человек. Их подгонял высокий, седой и тощий испанец, своей комплекцией и бородкой напоминающий Дон Кихота. Вот только вместо доспехов с мечом у него была длинная суковатая палка, которой он, не стесняясь, лупил по спине и плечам двух работников. Те в этот момент выправляли перекосившуюся заслонку, контролирующую поток воды на колесо. В выражениях при этом он также не стеснялся. Хозе представил его как мастера по водяным мельницам Пабло–Мария–Хорхе, но тот лишь отмахнулся.

— Куда ты тянешь, ослиный потрох? — он очередной раз ткнул рабочего палкой.

Наконец заслонка встала на место и, скользнув вниз по пазам перекрыла поток воды. Только тогда мастер повернулся к ним лицом.

— Этот Фернандо — дурак полный, хотя силы в нем немеряно, — все еще раздраженно сказал он. — Я им говорю: с двух сторон, одновременно на рычаг давить надо. Нет, он со всей дури навалился с одной стороны. Рычаг сломал и заслонку перекосил.

— А зачем с двух сторон рычаг нужен? — поинтересовался Костя, моментально разобравшийся в принципах примитивного механизма.

— Как зачем? — удивился Пабло. — Чтобы равномерно поднимать и опускать. Заслонка от воды разбухает и если делать с одной стороны, то перекосить очень легко. Что вы сейчас и видели.

— Так два человека нужно.

— Зачем два? — удивился мастер. — Один человек может сразу два рычага качать. Это сейчас он поломан, потому дотянутся трудно. Просто их парой двигать надо и одинаковую силу прикладывать.

— Но можно же поменять механизм, чтобы не думать какую силу куда приложить, — предложил Николаев.

— Я строю мельницы двадцать лет, — презрительно процедил мастер сквозь зубы, — а до этого еще десять лет был подмастерьем у моего отца. А его учил мой дед. Не тебе, щенок, указывать мне как надо делать мою работу.

С этими словами он отвернулся и широким шагами пошел прочь.

— Тьфу–ты, — Константин раздраженно сплюнул, — доморощенное самолюбие ремесленника. Как сто лет назад строили, так и он будет делать. Никакой рационализации.

— А что ты предложить хотел? — поинтересовался Борис.

— Вот здесь, с двух сторон полиспасты поставить, — Николаев вытащил блокнот и быстренько набросал схему устройства, — а здесь ворот. Тогда и ребенок в одиночку сможет заслонку поднимать и опускать.

— Точно. Только я бы здесь еще храповик поставил, — Гальперин вытащил ручку из рук приятеля и внес изменения в эскиз. — Тогда положение заслонки можно регулировать намного точнее, чем у этого деятеля.

— Действительно просто, — заглядывающий через плечо Хозе оценил механизм. — Я с ним поговорю. Он сейчас злой, но скоро отойдет. А не захочет, так мы и сами потом сделаем. А что это за стило у вас такое? — полюбопытствовал он, разглядывая простенькую гелевую ручку в руках Бориса.

— Дарю, — Константин забрал у друга ручку и с улыбкой вручил ее Хозе. — Чудесное перо из Цинской империи. Писать можно очень долго, чернил не надо, точить перо тоже не надо, кляксы не ставит. Здесь таких делать не умеют.

Хозе сначала отнекивался, что он не может принять такой дорогой подарок, но уговорить его не стоило большого труда. Рассыпавшись в благодарностях, он спрятал ручку в кошель на поясе.

Пройдясь по стройке, друзья сделали несколько замечаний, после чего изложили Хозе свои проблемы. Тот обещал завтра же с утра прислать плотника, жестянщика и штукатура, чтобы оборудовать вытяжку. Стеклодува он также обещал подобрать. Вот только насчет покупки дополнительных рабов из мавров Хозе был настроен крайне скептически.

— Хороших мастеров вы среди пленных мавров не найдете, — безапелляционно заявил он. — У хороших мастеров деньги обычно водятся и почти все они успели удрать до начала осады. Кое–кого родственники выкупили. Те, что на стройке собора остались или в каменоломнях — это в основном воины, рыбаки, да мелкие торговцы. Ну и прочая городская шушера.

— Так что, твой отец нам шушеру сплавил, — критически прищурился Борис.

— Нет, с этими вам повезло. Ханифа — медник толковый, только молодой еще. Он всего два года как из подмастерьев вышел. Только–только успел свою мастерскую завести, вот и пожалел все бросать. Шариф тоже аптекарь знающий. Когда–то очень состоятельным был, но не повезло ему. Кто–то из его влиятельных пациентов умер, и родственники обвинили Шарифа, что он ему яд дал. Кади приговорил его к огромному штрафу. Это еще хорошо. Вначале хотели, как отравителя живьем в масле сварить. Но выяснили, что пациент сам принял в один раз недельную дозу лекарства. Аптеку и дом у него в счет долга забрали. А еще через год вся семья его от оспы померла и сам он долго болел.

— Так где же нам работников взять? — поинтересовался Костя. — Нам надо не болтливых.

— В подмастерья я бы взял пару подростков из сиротского приюта в Худерии. Сирот сейчас много с прошлого года осталось. У общины денег не хватает, тем более, что далеко не все, кто взносы в общину платил, вернулись в Малагу. Так что содержат ребятишек почти что впроголодь. Если вы возьмете несколько мальчишек на воспитание, община только рада будет. Да и ребятам легче будет. Может и ремеслу за пару лет обучатся. Потом в подмастерья к кому–то наняться им легче будет. Если хотите, я вас прямо сегодня и отведу туда. Выберете себе парней посмышлёней.

— Хорошо, в подмастерья мы их возьмем. Но нам еще надо дом вести, убирать, еду готовить, конюх тоже нужен. Пацаны с этим не справятся. Может хотя бы на кухню пару девчонок из приюта взять.

— Нет в приюте девочек, — покачал головой Хозе. — Их вообще мало выжило. Только совсем маленькие, но их, кому повезло, уже по семьям разобрали. Вы же понимаете, что происходит, когда кабальерос и солдаты–наемники врываются в осажденный город. Хорошо еще монахи–францисканцы довольно быстро порядок навели. Девушек, кто выжил, по монастырям разослали. Пацанов маленьких тоже. Думаю, их уже окрестили.

— Да… — Константин представил себе картину и расстроенно почесал в затылке. — Но нам то, что делать? — через секунду вернулся он к насущным делам.

— Дом у нас обычно кто–то из старших женщин в семье ведет. Чаще всего мать хозяина, иногда тетушка или теща. Матрона и слуг, и повара нанимает, и за всем следит. Но это если дом семейный. Для вас же, наверное, можно управляющего нанять. Надо у кого–то из наших матрон спросить. Они всех в округе знают. Может присоветуют кого.

Отдав несколько распоряжений, Хозе вместе с друзьями вернулся в город. Первым делом сделали остановку в припортовой таверне. Завтрак давно усвоился и прогулки на свежем воздухе способствуют аппетиту, так что желудок у всех троих настойчиво требовал заполнения. Перекусили жареной рыбой с бобами, запивая этот бесхитростный обед молодым сидром. Наевшись, отправились первым делом к столяру–краснодеревщику.

— Видал я эту средневековую мебель, — ворчал по дороге Николаев, — будут сундуки неподъемные, полезного объема — чуть, зато украшательств до черта.

— Но спать–то нам на чем–то надо, — урезонивал друга Гальперин. — Мы же не японцы, чтобы на полу, на циновках спать и есть. Вон у Шимона в кабинете вполне себе функциональная мебель стоит. Да и у нас в комнатах кровати без особых изысков. Не понравится — не купим, но посмотреть не помешает.

— Только чтобы никаких ангелочков–голубочков и прочих единорогов, — поставил условие Константин. — На всех этих финтифлюшках только синяки да ссадины зарабатывать.

— Не волнуйся, — засмеялся Борис, — мы же в Худерию идем. Тора не одобряет изображение живых существ. Ты десять заповедей помнишь? Так вот вторая заповедь, та самая, которая «Не сотвори себе кумира».

Предлагаемый краснодеревщиком товар друзьям тем не менее понравился. Добротно сделанная дубовая мебель, немного тяжеловесная, но в то же время в чем–то элегантная, украшенная резьбой в виде виноградной лозы, без позолоты и финтифлюшек. Мебель для всего дома сторговали всего за полсотни золотых, да еще за пятерку заказали три дюжины ставен. Ставни обещали доставить уже на следующий день, а весь остальной заказ выполнить в течении двух недель.

Следующие пару часов они мотались по городу, делая разные закупки. Если бы не Хозе, который знал город как свои пять пальцев, эта процедура заняла бы раза в три больше времени и обошелся бы товар намного дороже. В результате, кошель у Константина похудел на полторы сотни дублонов[40], но закупили они практически все необходимое для дома — от штор на окна до кухонной посуды. Приобрели также несколько мешков древесного угля, медь и олово в слитках, а также прочие химические реактивы, включая полтора пуда селитры, большое количество серной кислоты и много всякого другого.

Уже в сумерках добрались они до сиротского приюта. Еще не старый, но совершенно седой меламед[41] вначале не хотел их пускать, но после непродолжительных переговоров провел всю компанию в комнату, где за длинным столом полтора десятка мальчишек от восьми лет и старше хлебали из глиняных мисок жидкую похлебку. Самому старшему на вид было лет четырнадцать.

— Хилые они все какие–то и мелкие, — оглядев ребят скривился Николаев. — А постарше нет?

— Посмотрел бы я на тебя в их возрасте после двух лет осады, — вступился за мальчиков Борис, — и старше быть не может. После Бар–мицвы, которую они проходят обычно в тринадцать лет, еврейский мальчик считается взрослым и должен сам о себе позаботится.

Дождавшись окончания ужина, друзья переговорили с подростками и наставником, и наметили себе три–четыре кандидатуры. С договором опеки, пока они не перебрались в свой дом, решили не спешить. Тем более, что для этого, как пояснил им меламед, требуется поручительство трех членов общины.

— Подкормить бы их не мешало, — пробормотал Константин, еще раз оглядев мальчишек.

— Ну ты прямо мои мысли читаешь, — в том ему ответил Борис, — доставай кошелек.

Отсчитав восемнадцать[42] золотых, под одобрительным взглядом Хозе, Борис вручил деньги меламеду. Глаза у того округлились от удивления. Давно уже приют не получал таких щедрых пожертвований, тем более от людей, которые не являются членами общины. Этой суммы хватит, чтобы кормить детей месяца три и еще останется справить одежду наиболее поизносившимся. Он, не говоря ни слова, благодарно поклонился друзьям. Зато по дороге к дому Хозе восполнил этот недостаток, выдав друзьям кучу комплиментов.

Добрались домой они как раз к ужину. Но едва они уселись за стол, и Эммануэль начал читать «Хамоци», как со двора послышался шум и громкие крики. Забегали в суете слуги. Мужчины схватились было за оружие, но тут дверь распахнулась и на пороге появился Шимон в грязном, порванном плаще, местами заляпанном кровью.

— Заноси, — обернувшись назад крикнул он.

Вслед за ним двое слуг внесли на руках раненного охранника. Тот был без сознания. Следом, поддерживаемый еще одним охранником, шел Эзра. Правая рука у него висела плетью, а одежда была еще в худшем состоянии, чем у отца. Вслед за ними зашел еще один охранник, баюкая замотанную окровавленной тряпкой руку. Все присутствующие в комнате поспешили на помощь.

Оба медикуса, увидев раненных, моментально перехватили контроль над ситуацией и начали распоряжаться. Ужин был унесен на кухню, стол очищен, на него уложили раненного охранника и стали раздевать. Эзру усадили на табурет, и Аарон столовым ножом разрезал рукав дранного плаща на раненной руке. Слуга стянул остатки плаща с другой стороны и бросил их в угол. Кожаную, обшитую медными бляхами куртку разрезать было бы затруднительно. Поэтому ее сняли, сначала осторожно стянув левый рукав. Нижнюю рубаху также разрезали.

— Что случилось? — поинтересовался тем временем Костя у Шимона, которому Хозе помогал сесть. Устало опустившись на скамью у стола Бен Эзра скривился, схватившись за бок.

— Бандиты, — ответил он, устраиваясь поудобнее, — а может и дезертиры. Хотя, разницы между ними никакой.

Он раздраженно махнул рукой и снова болезненно поморщился.

— Их больше дюжины было, — продолжил он, — против меня с Эзрой и наших шестерых охранников. Хорошо еще, что мы их вовремя заметили. У нас на телеге кулеврина была, картечью заряженная. Так мы троих сразу наповал и еще одного ранили. Они откатились и стали нас обстреливать. У них два мушкета и арбалет были. Элишу убили и вот, — он указал бородой на стол, где две служанки под руководством матроны разоблачали бессознательное тело, — Матвея ранили. Пришлось нам в атаку идти, пока они не перезарядились. Они этого не ожидали и растерялись. А не то мы бы все там остались.

— Так вы их всех перебили? — глаза Хозе округлились от удивления.

— А ты думаешь, что отец у тебя совсем развалина, — усмехнулся Шимон. — Двоих раненых потом прирезали. После того как расспросили. Наняли их. Кто–то из клевретов герцога Альфонсо де Арагон и Эскобар. Нас двоих, — он указал в сторону Эзры, возле которого хлопотал медикус Аарон, — хотели живьем взять. Им двести золотых за нас обещали

— Не иначе секрет зеркал хотели выведать, — констатировал Николаев.

— Наверное, — согласился Бен Эзра устало, — помогите раздеться. Мне по ребрам кистенем досталось.

Хозе с Константином стали помогать ему расшнуровывать отделанную коричневым бархатом корацину[43].

— Чем это тебя? — тем временем спросил Аарон Эзру, осторожно ощупывая посиневшее и распухшее плечо с двумя, небольшими по размеру но глубокими, кровоточащими ранками.

— Моргенштерном, — скрипя зубами от боли ответил тот.

— Легко отделался, — констатировал медикус, закончив осмотр, — даже перелома нет. Только сильный ушиб. Пройдет за несколько дней. Сейчас тебя мазью намажем и забинтуем.

— Ранки надо спиртом промыть и йодом смазать, — вставил свои пять копеек Борис, — а на плечо — холодный компресс.

Аарон вначале удивленно–непонимающе взглянул на него, но через секунду в глазах у него загорелся интерес.

— Да, несомненно, — воскликнул он. — Как раз я смогу своими глазами увидеть, как эта штука работает.

Он шустро подскочил к столу, где Эммануэль обрабатывал раздробленную кисть одного из охранников. Перемолвившись с ним парой слов, он вернулся, держа в руке пузырек с раствором йода и протянул его Гальперину и внимательно смотрел как тот обрабатывает ранки. Эзра заскрипел зубами, когда жгучая жидкость попала на рассеченную кожу, но мужественно стерпел всю процедуру. Когда перевязка была закончена и молодого человека увели, прижимая к плечу бутылку с холодной, колодезной водой, Борис с Аароном перешли к Эммануэлю, который в это время заканчивал операцию. Ассистировала ему Яэль. Охраннику пришлось удалить два пальца на правой руке. Удар тяжелой палицы, который он парировал палашом, оказался слишком силен для эфеса. Метал смялся и суставы пальцев оказались раздроблены. Охранник, принявший на грудь большой кубок «обезболивающего», вращал глазами и громко ругался.

— Жаль, что я убил этого ублюдка там на месте. Сейчас бы он так легко не отделался, я бы живьем содрал с него кожу.

Когда и с этим пациентом было закончено, оба медикуса подошли к столу, на котором по прежнему без сознания лежал второй охранник. Его уже успели разоблачить. На мускулистом теле профессионального воина оставались одни шоссы. Под правой ключицей у него была кровоточащая рана диаметром чуть поболее двух сантиметров.

— Из мушкета попали, — пояснил Шимон усталым голосом.

Эммануэль чуть повернул тело, осмотрел и ощупал спину охранника. Выходного отверстия не было, но на спине, чуть ниже плеча явно выделялся бугор размером с грецкий орех.

— Вот она, пуля, — довольно воскликнул он, — сейчас мы ее сзади вырежем. Где мой скальпель?

— Нельзя одним инструментом двух людей резать, — вмешался Борис. — Чистый скальпель нужен. Я вам потом расскажу.

Не говоря ни слова, Аарон протянул Эммануэлю свой инструмент. Протерев кожу спиртом, он сделал разрез и пальцами растянул края раны. Аарон уже стоял наготове и, ухватив щипцами, вытащил слегка сплющенный свинцовый шарик. Не обращая внимания на кровь, текущую ручьем, Эммануэль прочистил рану бронзовым зондом. Затем быстро и аккуратно прижег раскаленной железкой кровеносные сосуды. Кровотечение сразу прекратилось. После чего рану ушили с двух сторон, оставив отверстие для дренажа. Кожу смазали йодом и забинтовали. Раненный оставался без сознания все это время.

— Рана не опасная, хотя кость ему слегка задело, — сказал Эммануэль, моя руки в миске с водой, когда раненного унесли. — Если горячки не будет, то заживет почти без следа.

В конце, как наименее пострадавшего, осмотрели самого Шимона. Доспех защитил его и кроме приличного кровоподтека у него никаких повреждений не обнаружилось. Синяк смазали мазью, и он натянул свежую рубаху, подданную ему матроной.

— Завтра надо будет пойти в гильдию, — уже сидя за столом, по окончании позднего ужина сказал Шимон. — Надо их предупредить и пускай расследование проведут. И охрану надо удвоить. Хозе, займись этим с утра. А сейчас — отдыхать. День был тяжелый.

— Тут оказывается наезжают не хуже, чем в России в девяностых, — хмыкнув, сказал Костя Борису, поднимаясь по лестнице, перед тем как разойтись в свои комнаты.

Когда в доме все наконец угомонились, к Борису опять пришла Яэль.

— Мы скоро переедем в свой дом, — сказал Борис, отдышавшись, лежащей в его объятиях женщине. — Ты пойдешь со мной?

— Конечно, — Яэль поцеловала его и потерлась щекой о плечо Бориса, — хотя большая часть моих тетушек не одобрит этого. Но отец возражать не будет.

— Кстати, Хозе хотел поговорить с кем–то из ваших матрон, — вспомнил Гальперин. — Нам управляющего нанять нужно, чтобы дом вести.

— Не нужен вам никакой управляющий, — Яэль даже слегка обиделась. — Вообще–то я и сама могу дом вести, но лучше я тетушку Мариам попрошу. Она со мной переедет. Она меня очень любит и ворчать как тетя Ребекка не будет. Ее дом сгорел во время осады. Обе дочери замужем и тут она не у дел. Так, что я не сомневаюсь, что она согласится.

— Ну что бы я без тебя делал? — Борис взял лицо Яэль в ладони и стал нежно целовать ее глаза. Молодая женщина замурлыкала как котенок и потянулась к нему.

Глава 20

(Устье Гвадалквивира, 5 ноября 1488 г.)

Каравелла «Белинда» тихонько покачивалась у небольшого деревянного пирса на речном берегу. Константин лежал закинув руки за голову в гамаке, в маленькой каюте на корме и откровенно наслаждался покоем. Снаружи доносился лишь шорох дождя, да поскрипывание канатов обмотанных вокруг причальных столбов. Ставень, закрывающий лишенный стекла иллюминатор, был опущен и в каюте царила кромешная мгла. Впрочем и снаружи было не намного светлее. Костя поднял левую руку и взглянул на светящийся циферблат. Его «Сейка» показывала без четверти шесть утра. Светать начнет не раньше чем через полтора часа. На расстоянии вытянутой руки в соседнем гамаке тихонько похрапывал Борис. За предыдущий день он набегался так, что даже ужинать сил у него не было. Костя еле заставил его проглотить кое–что и запить стаканом вина. Неудивительно, что спит сейчас без задних ног. Но самому Николаеву спать уже не хотелось. За четыре дня путешествия на корабле он отлично выспался и отдохнул, так как делать в дороге ему было особенно нечего.

Вторая половина октября прошла в сплошных хлопотах. Друзья носились между своим домом, домом Шимона и стекольной мастерской. Последний прикрепил к ним четырех охранников, которые всюду следовали за ними, едва они выходили за порог. Хозе тоже почти всегда сопровождал их, особенно если они направлялись в мастерскую. Работы ее строительстве были практически завершены и Хозе с Костей в основном пропадали там, руководя наладочными работами, и частенько даже оставались ночевать. Большое разочарование у Константина вызвала недостаточная мощность снимаемая с водяного колеса. Вместо мельничных жерновов оно приводило в движение пару огромных мехов, в два раза больше кузнечных, которые нагнетали воздух к топливным форсункам. Топливный насос, вытяжные вентиляторы в камерах амальгамирования и шлифовальные круги также работали от этого же привода. Увы, на пару токарных станков, чтобы точить корпуса калейдоскопов, мощности водяного колеса уже не хватило. Чтобы идея не пропадала, мельничного мастера Пабло–Мария–Хорхе подрядили строить еще одну плотину на одном из рукавов дельты Рио Тоталан. Получив деньги за очередную партию зеркал, друзья решили не скупиться и Николаев с помощью Хозе оформил купчую на большой участок земли по соседству. На этом участке они планировали поставить склады, химическое и металлообрабатывающее производство, которое невозможно было держать в доме. Впрочем, покупка обошлась им очень недорого. За пределами городских стен, обеспечивающих хоть какую–то защиту от многочисленных разбойников, наводнивших разоренную войной Андалузию, цена на землю была копеечной. За лес для строительства пришлось заплатить в три раза больше. Пока нанятые рабочие обносили участок частоколом и вырубали кустарник на месте будущего строительства, Костя пытался разместить заказы на детали станков среди немногочисленных ремесленников. Хозе следовал за ним хвостиком. Увлекшийся техникой молодой человек уговорил Николаева взять его в ученики, пораженный легкостью с которой тот решал возникающие по ходу дела технические проблемы.

Вместе с медником Ханефой, Хозе увлеченно осваивал литье по выплавляемым моделям. Первым практическим результатом этой технологии явилась бронзовая мясорубка. Дело началось с того, что Косте к тому времени уже до тошноты надоела жареная рыба и тушенная баранина, которой их потчевала повариха в доме Бен Эзры. Захотелось чего–то более привычного, вроде котлет или пельменей. Борис, с которым он поделился своей пищевой ностальгией, вылил ушат холодной воды на его его гастрономические мечтания.

— Я бы тоже от котлет не отказался, — сказал он, — и жареная рыба у меня у самого в печенках сидит. А вот фаршированную я бы съел. Знаешь сколько разных видов ее в Израиле делают? Я лично не меньше двух дюжин пробовал, из разных сортов рыбы. К сожалению, в пятнадцатом веке мясо прокручивать еще не умели. В лучшем случае мелко рубили секачом. Мясорубку, если я правильно помню, где–то в начале девятнадцатого века изобрели.

— Ну так чего там сложного, — обрадовался Костя, — я ее зараз сделаю.

— А как ты решетку к ножам прижимать будешь, — засомневался Борис. — Резьбу нарезать–то нечем.

— Придумаю что–нибудь, — не сдавался Константин, — инженер я, или так — погулять вышел.

— Это–то ты придумаешь, не сомневаюсь, — не отставал Гальперин, — но кое–какие проблемы все равно остаются. Ты из чего фарш крутить будешь?

— Как из чего? Из мяса.

— Понятно, что не из капусты. Учти только, что мы в Худерии живем. Свинину тут не употребляют. Если из говядины, то это гамбургеры получатся. Их лучше на гриле, а не на сковородке готовить. Можно правда бараньи котлеты накрутить. Вот только про бараньи пельмени я никогда не слышал.

— Делают из баранины тоже. Я их в Средней Азии пробовал. Правда они как–то по–другому называются. Не помню точно. И размером они — два пельменя на тарелку. А на Дальнем Востоке я каких только пельменей не ел: из оленины, из медвежатины, из лососины. Там я к ним и приохотился, — Константин мечтательно погладил себя по животу. — И насчет говяжьих котлет ты не прав. Тут дело не в том какое мясо прокрутить, а как все это дело замешать. В гамбургерах же ничего кроме фарша нет, а в котлетки и лучок и сухарики добавляют. А потом еще и яичко туда вбить не помешает.

Мясорубка получилась вполне функциональная, правда раза в полтора больше привычного им по ХХ веку агрегата. Даже резьбу удалось сделать. Константин навил на деревянный шаблон проволоку в две нитки, затем смотал одну из них и в результате на восковой модели получилась резьба, благополучно перекочевавшая в бронзовую отливку.

Особенно оценила новое приспособление кухарка в доме Бен Эзры. А после того как друзья поделились с ней несколькими «заморскими» рецептами, она вообще прониклась к ним горячей любовью.

Приготовленные ею под совместным руководством котлеты, пельмени и фаршированная рыба были с особенным восторгом приняты пожилым контингентом клана. Многие из потерявших зубы стариков не часто могли побаловать себя мясными блюдами.

Некоторое разочарование все же ожидало Костю. Его любимые пельмени со сметаной оказались совершенно не доступны. По правилам кашрута, мешать мясное с молочным было строго запрещено.

— Черт бы побрал эти дурацкие правила, — пожаловался он Борису. — Остается только уксусом поливать, но мне этот вариант не слишком нравится.

— Ладно, не переживай, — утешал его Гальперин, — можем еще какие–то вкусняшки вспомнить.

— Да тут почти с любыми ингредиентами проблема. Вот Дина, например, очень вкусные фаршированные помидоры и перцы делала. Рецепт я знаю, да только и перцы, и помидоры еще из Америки привезти надо. В икру баклажанную тоже помидоры нужны. Салат оливье или селедку под шубой опять же не сварганишь, ни картошки, ни майонеза нет.

— Майонез мы как раз сделать можем, — возразил Борис, — все ингредиенты есть. Оливкового масла — хоть залейся, лимоны — вон прямо тут на дереве висят, яичные желтки — тоже не проблема. Пропорцию я правда не помню, тут экспериментировать надо. Ничего, я Яэль напрягу. Картошки таки нет. Впрочем, рыба с овощами запеченная под майонезом, я думаю, неплохо пойдет.

— На этой вашей мясорубке можно заработать неплохие деньги, — констатировал Шимон через несколько дней, когда, как обычно после ужина, они расположились в его кабинете за бутылочкой амонтильядо. — Конечно, с зеркалами не сравнится, но в любом богатом доме захотят такую штуку иметь. Да и в приличной харчевне тоже. Вот только надо вам королевскую привилегию на их производство получить. Процесс изготовления зеркал мы в секрете держим, а тут механизм несложный, скопировать легко. Я помогу вам прошение составить, но в Севилью с ним вам придется ехать самим. Впрочем, рекомендательное письмо к дону Абрабанелю я вам дам.

— Но у нас и без того времени не хватает, — возразил Борис. — Это мы так, мимоходом сделали, чтобы технологию литья отработать.

— Мимоходом деньги тоже выбрасывать не надо, — Бен Эзра наставительно поднял палец. — Не хотите сами этим заниматься, можно либо нанять кого–то, либо привилегию продать. И соус этот интересный, майонский, тоже будет пользоваться спросом. Я даже знаю кому предложить. Сам бы занялся, но, благодаря вам, у меня уже времени на это не хватит. Я даже свою торговлю конями продал. Маржа там не такая большая, а хлопот много. На зеркалах и калейдоскопах в сто раз больше можно заработать. Если согласны, я вас сведу. Абрахам бен Элиа как раз на торговле всяким съестным припасом специализируется. Я, когда зерно из Египта привожу, ему частенько оптом сбываю. Делец он прижимистый, но дела ведет в основном честно. А своих тем более обманывать не станет. Если с ним договор наподобие нашего составить, то сотню–другую дублонов в месяц думаю с этого получить можно будет.

— Мы то согласны, чего уж там. Просто не хочется время терять, — Гальперин раздраженно поморщился, — у нас его и так мало. Мы хотели весной в море выйти, а корабль пока строить еще и не начали.

— До весны еще полгода. За это время три корабля построить можно. К тому же, если вы со мной в Геную за парусами собирались, то это не раньше пасхи будет. А в Севилью вам все равно ехать надо. Дон Ицхак бен Иегуда передавал, что король Фердинанд хочет увидеть человека, который калейдоскоп придумал. Так что, на католическое рождество вполне можете поехать. В благодарность за игрушку король вам привилегию легко подпишет. Да и дон Ицхак с тобой поговорить хотел, — палец Шимона уперся в грудь Бориса.

— А откуда он про меня знает, — поразился тот.

— Я ему про тебя рассказал. И про песню «Золотой Иерусалим». Он хочет ее сам услышать из первых уст.

— Не было печали, — пробормотал Борис по–русски, поскребя в затылке.

Его вполне можно было понять. Хотя он не ездил в мастерскую так часто как Константин, забот у него вполне хватало. Под его руководством аптекарь получил уже азотную кислоту и небольшое пока количество гремучей ртути. Сейчас Гальперин экспериментировал над получением бездымного пороха, а также доводил до ума секстант и подзорную трубу. Если Хозе доставал своими вопросам Костю, то за Борисом ходили хвостом оба медикуса. После того, как он закончил микроскоп и показал им микроорганизмы в капле воды, Аарона было не оторвать от него. Он часами наблюдал за простейшими, брал пробы и соскобы со всего чего угодно, классифицировал и записывал свои наблюдения. Пальцы его приобрели несмываемый синеватый оттенок из–за постоянного контакта с индиго, которым он по совету Бориса окрашивал препараты. Эммануэля интересовали более практические аспекты. Гальперин рассказал ему про иммунитет, вакцинацию и коровью оспу, с помощью которой можно спастись от заражения натуральной. Естественно, что тот заинтересовался и в настоящий момент наблюдал как протекает коровья оспа, привитая им самому себе, а также полудюжине мальчишек из сиротского приюта.

За неделю до конца месяца, как только доставили мебель, они переехали наконец в свой дом. Под поручительство Шимона, Эммануэля и Хозе Борис оформил опеку над четырьмя сиротами. Хотя свободных комнат хватало, поселили их в одной большой спальне на первом этаже и распределили по двое в ученики к аптекарю и меднику. На первом же этаже поселились охранники, один из которых постоянно дежурил у ворот. Яэль тоже перебралась к ним с вместе тетушкой Мириам, которая сразу стали хлопотать над мальчишками как наседка над цыплятами. Это, впрочем, не мешало ей заниматься благоустройством дома вместе с Яэль. Буквально за пару дней были наняты шестеро слуг, повариха и конюх. Машину перекатили в сарай, а в конюшне поселились два тягловых мула, пара жеребцов и четыре кобылы. Друзья потихоньку начали осваивать искусство верховой езды.

На разборку автомобиля времени практически не оставалось. Машина стояла под парусиновым покрывалом в углу сарая и ждала своей очереди. С нее пока сняли только аккумулятор и генератор. Последний перевезли в загородную мастерскую. Аккумулятор Борис забрал к себе в комнату и вечерами, заперев дверь, подключал к нему свой ноутбук и занимался проектированием шхуны. Заряда хватало на пару дней, после чего аккумулятор привозился в мастерскую и за ночь генератор, подключенный к водяному колесу, подзаряжал батарею. В остальное время компьютер хранился в запертом сундуке под слоем одежды и никто, даже Яэль, не подозревали о его существовании.

Кроме всего прочего Борис нашел на свою голову еще одну задачку. Обнаружилось, что приличная часть их нового участка, а также южный склон ближайшего холма покрыт зарослями молочая. Увидев млечный сок на сломанном стебле, Гальперин загорелся идеей получить хоть какое–то количество натурального латекса. Привлеченные к сбору окрестные крестьяне, восприняли идею с энтузиазмом. Мало того, что их поля и пастбища очистятся от ядовитой травы, так им еще и хорошо заплатят за это. За неделю у Бориса набралось около трех бочек млечного сока. К моменту отъезда один из подмастерьев был озадачен выпаркой этого сока.

В то же самое время закончились работы в стекольной мастерской и запущенная печь выдала первые листы стекла. Практически весь процесс от момента загрузки шихты и до того, как будущие зеркала попадали в камеру амальгамирования, был механизирован по максимуму, допускаемому существующей технологией. То есть материалы и заготовки не таскали в руках, а катали на тележках и талях, а поднимали с помощью рычагов и блоков. Со всей работой, не считая отделочной, справлялись всего восемь человек. Причем никто из них не знал техпроцесс от начала и до конца, что очень нравилось Шимону. Таким образом, это была уже не кустарная мастерская, а мануфактура, опередившая свое время более чем на три столетия.

В последние дни месяца, погода улучшилась. Шторм и проливные дожди, сопровождаемые пронизывающим ветром с Атлантики, сменились моросью и относительно теплым ветром с юга. Когда волнение на море слегка улеглось, друзья, раскидав неотложные дела, отправились осматривать судостроительные верфи с целью размещения своего заказа. Большая часть корабельных верфей Андалузии была расположена вдоль заросших лесом берегов нижнего течения Гвадалквивира. Поднявшись на каравелле до городка Хуэлва, они уже третий день дрейфовали вниз по течению, осматривая по дороге все встречные верфи. Большая часть из них производила достаточно удручающее впечатление. Реконкиста не пощадила эти места. Разбойничьи банды, расплодившиеся после войны, тоже не добавляли спокойствия. Из–за этого владельцам верфей приходилось держать довольно многочисленную охрану. Запасы выдержанной древесины также пострадали, частично конфискованные на нужды армии и частично уничтоженные в результате военных действий. Вследствие всего этого цены на строительство судов пошли вверх, и многие заказчики предпочли заказывать большие суда в Португалии. Всего три верфи из осмотренных производили карраки и каравеллы. Еще две специализировались на галерах. Остальные, из–за нехватки рабочих рук, приличных материалов и убогой технологии перебивались рыбачьими баркасами. Вчера, уже ближе к вечеру, они причалили к очередной верфи. Её владелец, еще довольно молодой кораблестроитель, унаследовавший полу–разорившуюся верфь у своего отца, встретил их на пристани. Несмотря на поздний час, Борис все же успел облазить стапель и прилегающие мастерские, а также переговорить с хозяином.

Владелец произвел впечатление знающего свое дело мастера, построившего не одну карраку. Вот только верфь находилась в довольно плачевном состоянии. Из рабочих на ней оставалось всего два плотника да пожилой парусных дел мастер с подмастерьем. Корабел пожаловался, что часть рабочих разбежалась во время войны, а часть сманили хозяева других верфей. Он обещал, при условии получения заказа, найти еще рабочих, но друзья продолжали сомневаться. Отложив окончание переговоров на утро, они вернулись на корабль.

— Мужик мне понравился, — озвучил свое мнение Гальперин, — но боюсь не справится.

— Да–а–а…. — согласился с ним Константин, — захудалое все какое–то. Чтобы все в порядок привести тут не меньше сотни дублонов вложить надо. А стапель у него не маловат для наших нужд?

— Для двухмачтового корабля вполне годится. А вот для трехмачтового действительно маловат. Но стапель — это ерунда. Бригада плотников за три дня новую стапель поставят нужного размера. Были бы бревна да брусья подходящие.

— Так брусья еще напилить надо. Ты же видел, везде где мы были, бревна на доски вручную распускают. Ему в первую очередь пильщиков нанимать надо.

— Да и с запасом дерева у него не ахти как, — поддержал Борис, — на карраку может и хватит, но я же рассчитываю трехмачтовую шхуну. За основу я польскую учебную шхуну «Искра» взял. У нее водоизмещение 560 тонн при стальном корпусе. С деревянным корпусом у меня тонн на тридцать больше получается. При двойной диагональной обшивке раза в четыре больше досок надо. Пока их напилят, просушат, выдержат — может к весне и не успеть. Хотя, если переплатить слегка, можно готовый лес купить.

— Так что, дальше плывем? Там еще пара мест впереди осталась.

— Наверное, хотя давай до утра подумаем, — Борис почесал в затылке. — Понимаешь, мне мужик чем понравился — не зашоренный он. Вполне новые идеи воспринимает в отличие, как я понял, от своего отца. Да и от многих других, с кем мы раньше говорили. Я бы его нанял, не будь у него верфь такая запущенная.

Наскоро поужинав, они отправились спать, решив с утра еще раз осмотреть все внимательно.

Костины раздумья неожиданно прервал чей–то крик и треск пистолетного выстрела, а затем топот ног над головой. Вахтенный на палубе пробежал сначала на ют, а затем обратно и через пару секунд раздался тревожный звон корабельной рынды. Борис, только что сладко спавший, открыл глаза и одним движением выпрыгнул из гамака. В момент он накинул куртку, вскочил в сапоги, заткнул за пояс пару пистолетов и схватив в левую руку нунчаки выбежал из каюты. Николаев последовал за ним. Матросы, поднятые по тревоге, разбирали оружие.

— Что происходит? — встревоженно спросил капитан каравеллы, выйдя на палубу.

— Разбойники, — ответил вахтенный, — двое с палашами пытались на палубу влезть. Я их спугнул и кажется одного ранил. Они вон туда побежали, — матрос показал пальцем в сторону стапелей, едва видимых в предрассветных сумерках метрах в трехстах. Чуть дальше занималось пламя пожара. В его отсветах мелькали какие–то тени и донеслись звуки нескольких выстрелов.

— За мной, — скомандовал Гальперин перепрыгивая на причал. — Похоже там наш корабел отбивается.

— С каких таких пор он уже нашим стал? — вполголоса проворчал Константин, следуя за ним.

Еще пятерка матросов во главе с боцманом перепрыгнула на пирс. За время плавания Борис сумел добиться уважения команды своими знаниями и сноровкой, а также тем, что даже будучи старше большинства из них, не гнушался в любой момент прийти на помощь при постановке паруса или любой другой морской работе. Кроме того, он продемонстрировал им кое–какие приемы айкидо. Ни один из матросов, которые и сами были не дураки подраться, не сумел свалить его с ног. За какую–то минуту они бегом достигли «поля битвы». Борис остановился под прикрытием деревьев, окружавших вырубку и граммотно рассредоточил людей, чтобы не подставляться под выстрел с любой из сторон.

— Тихо окружаем их и атакуем по моему выстрелу, — скомандовал он.

Слева от них разгорались обе прилегающие к верфи мастерские. Справа, более десятка разбойного вида мужиков сгрудились около домика корабела, у которого уже тоже горела крыша. Двое из них на узком крыльце рубили дверь топорами. Остальные гомонили и размахивали оружием. Неожиданно раздался громкий выстрел из чего–то покрупнее пистолета — мушкета или аркебузы. Стреляли через узкую отдушину поверх двери. Один из рубивших, выронил топор и упал, обливаясь кровью. Второй, отскочил на секунду, но тут же вернулся и с еще большим остервенением стал махать топором. На помощь ему, по команде главаря бросился еще один разбойник. Видно было, что дверь не продержится и минуту. Гомонящие, в предвкушении грабежа бандиты не обратили внимания на тихо окружавших их моряков. Поэтому, когда голова разбойника с топором разлетелась кровавыми брызгами, они на мгновение оцепенели. Ведь по всему их опыту, засевший в доме хозяин, никак не мог успеть перезарядиться. Но тут свалился с арбалетным болтом в шее его напарник, а через секунду от выстрела Константина упал с перебитым позвоночником предводитель разбойников.

— Десперто ферро[44], — раздался боевой клич одного из матросов на левом фланге. Его абордажный тесак врубился в основание шеи очередного бандита.

Опомнившись, те попытались оказать сопротивление, но после того как были заколоты еще трое, решили спасаться бегством. Уйти удалось лишь двоим. Перед домом осталось шесть трупов и трое раненых, включая предводителя, который оказался еще жив, но полностью парализован. По команде боцмана им связали за спиной руки и без долгих разговоров повесили на ближайшем дереве. Трупы оттащили в сторону, к одному из догоравших сараев. Борис с Костей тем временем поднялись на крыльцо и подошли к дверям домика, крыша которого уже пылала вовсю.

— Дон Мигель, — позвал Гальперин через дверь, — это я, Барух бен Йохим. Мы с вами вчера разговаривали. С разбойниками покончено. Выходите, а то сгорите там заживо.

Изнутри раздался звук отодвигаемого засова и человек внутри попытался распахнуть дверь. Но, покореженная топором, толстая дубовая панель, утыканная шляпками медных гвоздей, сдвинулась едва на дюйм и заклинила. Привычной друзьям дверной ручки снаружи не было. Поэтому Борис, просунув руку в щель, потянул дверь на себя. Панель поддавалась с трудом. Всего чего он добился, это увеличить зазор вдвое. Изнутри вырвался клуб дыма, а огонь на крыше, подбодренный образовавшейся тягой, заревел с новой силой. Константин спрыгнул с крыльца, подхватил брошенную одним из разбойников пику, вставил древко в щель и всем своим весом налег на другой конец как на рычаг. С сухим хрустом древко переломилось, и Николаев едва удержался на ногах. Но и дверь не выдержала этого издевательства и, сорванная с петель упала к их ногам. В проеме показалась фигура корабела. В правой руке он держал обнаженную эспаду, а левой прижимал ко рту мокрую тряпку. Убедившись, что опасность действительно миновала, он выпустил из рук эспаду и согнулся в раздирающем грудь кашле.

— Помогите мне, — попросил он, чуть отдышавшись и, закрыв лицо тряпкой, бросился обратно в дом.

Друзья поспешили за ним в задымленную комнату, закрывая рот и нос рукавом. В дальнем углу дон Мигель, надрывно кашляя, пытался стащить с кровати, лежащую без сознания молодую женщину. Легонько оттолкнув его, Борис подхватил на руки миниатюрную женскую фигурку и понес ее к выходу. Константин попытался вывести корабела, но тот вырвался и, бросившись в другой конец дома, вытащил откуда–то небольшой сундучок. К тому времени с потолка стали падать горящие куски дерева. Константин понял, что вот–вот прогорят и обвалятся стропила. Схватив Мигеля за рукав, он потащил его к выходу.

На улице Борис приводил в чувство молодую женщину. Дон Мигель бухнулся на колени в ее изголовье и стал гладить ее по лицу, с обреченным видом шепча: «Мария, Мария».

— Ничего страшного, — ответил Борис по–русски на немой вопрос Константина. — Дымом надышалась и от этого сознание потеряла. Даже искусственного дыхания не требуется — сама дышит. У нас бы ей конечно кислород дали, но и так отойдет. Не была бы она беременная, я бы вообще беспокоится не стал. Но думаю, что все обойдется.

Только сейчас Николаев заметил выпирающий под платьем живот.

Вдвоем они стали успокаивать Мигеля. Тот, не вставая с колен, схватил каждого из них за руку и попытался их поцеловать. Друзья с трудом вырвались. Спасло их также то, что женщина пришла в себя и корабел вновь бросился к ней.

Оставив Мигеля ухаживать за женой, друзья вернулись к команде каравеллы, которая, растащив крючьями горящие бревна мастерских, заливала угли водой. В одном из сгоревших сараев обнаружили труп парусных дел мастера. Убит он был ударом ножа в спину.

За всей суматохой не заметили, как совсем рассвело. Матросов отправили обратно на корабль с указанием капитану, что они задержаться здесь еще на пол дня. Мигель потерянно бродил по пепелищу, подбирая кое–какие уцелевшие инструменты. Подошли из ближайшей деревеньки на свое, более не существующее, рабочее место плотники и подмастерье погибшего мастера. Юношу Мигель отправил за священником, а плотникам поручил пригнать телегу, чтобы вывезти покойников на кладбище.

Друзья сходили на корабль позавтракать и вернулись, когда трупы уже увезли. Корабел сидел, обняв за плечи жену, на обрезке бревна в основании стапели — единственного, что осталось в сохранности от всей верфи. У ног его стоял тот самый сундучок, да кучка обгорелых незамысловатых инструментов. На крышке сундучка лежало закопченное железное настенное распятие и оплавленный серебряный подсвечник. Это было видимо все, что ему удалось собрать на пожарище. Увидев друзей, дон Мигель поднялся.

— Я перед вами в неоплатном долгу, — прижав к груди руки, он низко поклонился. — Вы спасли жизнь не только мне и моей жене, но и моему еще не рождённому сыну. Я вечно буду молить святого Яго за вас. К моему глубокому сожалению мне вас больше нечем отблагодарить. Мой дом и верфь сгорели, дон Хуан убит, а ведь он проработал на этой верфи почти тридцать лет. У меня осталось лишь около полусотни мараведи[45], да чертежи кораблей, — корабел тронул носком сапога свой сундучок. — Если повезет, устроюсь на чью–нибудь верфь управляющим. В крайнем случае придется вспомнить ремесло плотника.

На глазах у него заблестели слезы. Молодая женщина поднялась со своего места, подошла к мужу и успокаивающе погладила его по плечу. Он обнял её и уткнулся лицом в ее волосы под кружевной мантильей.

Друзья сокрушенно молчали.

— Слушай, может ему денег предложить, — вполголоса сказал Борис Косте, — жалко мужика. А для нас десяток–другой золотых не проблема.

Николаев задумался, поскреб свою бородку–эспаньолку, затем почесал в затылке и, подхватив друга под руку, повлек его в сторону.

— У меня лучше идея есть, — заявил Константин, отойдя метров на двадцать, — ты же сказал, что как мастер он тебе нравится, так?

— Ну да, — подтвердил Гальперин.

— Смотри, если мы где–то здесь свой заказ разместим, тебе придется постоянно сюда мотаться, потому как шхуны они строить не умеют и без присмотра обязательно напортачат.

— Ну, наверное, — Борис поскреб свою собственную, курчавую бородку. — Я вообще думал на время строительства, на пару месяцев сюда переселиться.

— А на хрена? Давай лучше свою верфь поставим. Рио Таталан конечно не Гвадалквивир, но возле нашего участка не то что шхуна, галеон пройдет не почесавшись. Сам говорил, что тебе стапель побольше нужна. И от дома на коне за час–полтора доедешь. Кроме того, охрана у нас там уже есть, так что разбойников можно не опасаться. В крайнем случае, пару человек добавим.

— А лес? — продолжал сомневаться Борис. — Они же прямо рядом деревья рубят.

— Подумаешь, у нас там лес тоже не далеко. На другом берегу Рио Таталан крестьяне дубровник сводят под пашню. Там на десяток кораблей хватит. У нас на участке запруду через неделю закончат, так мы там лесопилку поставим. Напилим все, что нужно в десять раз быстрее чем на любой из этих верфей.

Хм–м–м…. То есть ты предлагаешь уговорить его поехать с нами и строить верфь там?

— Ну да, вместе с женой. Можно и его плотников попытаться уболтать.

— Понимаешь, пары плотников мало. Чем здесь хорошо, это то что квалифицированных рабочих тут хватает. А там их еще найти надо.

— Надо, так найдем. Можно и с других верфей сманить. Предложить им на четверть больше, чем им здесь платят — бегом побегут.

Борис задумался на несколько минут, просчитывая в голове варианты.

— Ладно, — махнул он наконец рукой, — убедил, пошли убалтывать.

К полудню каравелла взяла курс на Малагу. Дон Мигель, преисполненный благодарности, был готов работать на друзей за кров и еду, а после того, как узнал, что ему не только достойно платить будут, но и сделают совладельцем верфи через год–другой, долго не сомневался. Удалось также уговорить одного из плотников и парнишку–подмастерье, которому обещали содействие в получении звания мастера парусных дел и вступления в гильдию корабелов. Второй плотник отказался по семейным обстоятельствам — он собирался вскоре жениться. Дополнительный набор решили поручить самому Мигелю, после того как устроят его самого.

Друзья сидели на бухте каната у основания мачты, подставив лица неяркому осеннему солнцу, ненадолго выглянувшему из–за туч. Свою каюту они уступили дон Мигелю с беременной женой. Впрочем, к ночи, если повезет, они уже будут дома. Борис улыбнулся, предвосхищая встречу с Яэль. Он успел за ней соскучится. Огорчало лишь то, что скоро им опять придется расстаться. Планы у них были грандиозные и дел переделать предстоит очень много.

Глава 21

(Малага, 7 декабря 1488 г.)

С самого утра в доме Бен Эзры царила суета. Служанки убирали обеденный зал и начищали до блеска серебряную посуду. Кухарка, гоняла своих помощников в хвост и в гриву. По традиции, в первый день Хануки Шимон давал праздничный обед для всего совета еврейской общины. С учетом того, что это еще ко всему была пятница, все приготовления необходимо было закончить до захода солнца, так как с наступлением шабата зажигать огонь было нельзя.

Хозе прискакал домой вскоре после полудня. Бросив поводья конюху, он поспешил в дом.

— А где отец? Я вроде бы не опоздал, — спросил он у брата, который в тот момент, стоя на табурете, заливал масло в высокую, выше человеческого роста, железную ханукальную менору, изящно выкованную в виде ветвистой виноградной лозы.

Эзра закончил свою работу, спрыгнул со стула, аккуратно поставил кувшинчик с маслом на стол и только после этого ответил:

— Он еще не вернулся, — взяв со стола полотенце, он тщательно вытер руки и только после этого продолжил, — у него переговоры со старым Шломо бен Аврумом. Тот хочет исключительный подряд на продажу зеркал и стеклянных окон на всю Валенсию, Каталонию и Арагон. А отец ему предлагает только Валенсию. Вот они и торгуются. Думаю, что Каталонию Шломо у него выторгует.

— А Арагон кому? — Хозе вопросительно поднял брови.

— Арагон, Наварру и вообще весь север, включая Астурию отец мне обещал, — во взгляде его мелькнула гордость, но через секунду он недовольно поморщился, — Арагон еще ничего, а горцы — все такие нищеброды… Им что–то продать — наизнанку легче вывернуться.

— Да–а–а, — протянул Хозе, — покрутиться тебе придется не слабо.

— Ничего, справлюсь. Отец это специально затеял. Чтобы я опыта набирался. Если у меня хорошо получится, он мне через пару лет Кастилию с Эстремадурой отдаст. Если бы ты дурью не маялся, мы вместе могли бы уже сейчас их застолбить.

— Ничего себе дурью, — обиделся Хозе, — интересно, чем бы ты торговал, если бы мы не запустили эти две мастерские: зеркальную и оконную? Перебивался бы по мелочам — тут масло, там кожи, а где–то еще что–нибудь. А сейчас за каких–то три месяца наша семья с одиннадцатого на второе место выбралась. У того же Шломо в прошлом году оборот в два раза больше нашего был, а сейчас он у отца концессию выторговывает.

— Так тем более тебе надо в дело включаться, — попытался образумить брата Эзра.

— Не–е–е…, — протянул тот. — Даже не уговаривай. Мне интересней с механизмами возится. Мы сегодня лесопилку испытывали. От водяного колеса она работает. За один проход сразу полдюжины досок делает. Две дюжины пильщиков за ней не угонятся. А по качеству — так вообще разговора нет. Доски ровные — один в один. Так я ее механизм сам рассчитал. Под присмотром Константиноса, конечно. Но он всего пару ошибок у меня нашел. Погоди, вот наладим ее через недельку, еще и доски на продажу делать будем. Тогда наша семья точно на первое место выйдет.

— Ну пока что я для вас доски выдержанные закупаю. Вот на днях еще одну партию закупил.

— Так это на строительство корабля. На прошлой неделе на стапеле киль заложили.

— Многовато досок для корабля будет, — Эзра в задумчивости почесал затылок.

— Так и корабль не маленький. Раза в три больше карраки.

— Это что же, больше чем нау «Святая Розалинда» будет? Ее португальцы почти год строили. Лучше бы у них заказали. Они большие суда лучше всех строят. Сами небось три года провозитесь.

— Не думаю, — Хозе покачал головой. — Во–первых, это не нау. Португальцы такие суда не знают. Это, как Барух назвал, какая–то шхуна. Размером побольше нау, но ходит быстрее и команды в три раза меньше требует. Во–вторых, они столько всяких инструментов интересных понаделали, что работа намного быстрее пойдет. Корабел, которого они привезли, сам довольно опытный, но он Баруху просто в рот смотрит, столько тот знает. Я уже не говорю про наших медикусов.

— Да, повезло отцу с этой парочкой. И где они только всему этому научились?

— Где научились — не знаю, но думаю, что они поболее чем все профессора Кордовского университета вместе взятые знают. Я от Константиноса за месяц в математике и механике больше узнал, чем за два года в университете.

Хлопнувшая дверь прервала разговор. Раскрасневшийся Шимон вошел в дом, довольно потирая руки.

— Ну как, — нетерпеливо встрял с вопросом Эзра, — на чем договорились?

— Как и ожидалось, Валенсию и Каталонию отдал ему на откуп, — пожал плечами Бен Эзра. — Но лишних два с половиной процента я у него выторговал. Правда по количеству я ему уступил. На две сотни ручных зеркал и полсотни оконных стекол мы ему больше чем предполагалось поставлять будем. Как Хозе, справитесь?

— Стекло и зеркала мы сделаем, — секунду подумав, ответил тот, — но на отделку еще бы пару–тройку мастеров надо.

— Найдем, — беспечно махнул рукой Шимон. — Ладно, давайте собираться. Служба в синагоге скоро начнется. А где остальные мужчины? Кстати, Хозе, Барух — он что опять не придет? Считай за три месяца он всего один раз в синагоге был. Старейшины общины обижаются. Они к нему со всем уважением, а он вроде как пренебрегает.

— Баруха я сегодня не видел, он у себя дома с аптекарем алхимичит. Но Яэль обещала его привести сегодня в синагогу. Хотя он субботу и не соблюдает, но на праздничную службу придет. На Симха—Тора он же был. Кстати, когда поминки по Элише делали, он с нами в миньян все семь дней сидел.

— Эммануэль с Аароном с утра к какому–то пациенту пошли, — вставил слово Эзра, — они прямо в синагогу придут. А старики еще час назад ушли.

Через несколько минут Шимон с сыновьями в сопровождении охраны уже шагали по узким улочкам Худерии.

***

Тем временем, в химической лаборатории Борис наблюдал как аптекарь Шариф аккуратно, по стеклянной палочке сливал из небольшой реторты маслянистую желтоватую жидкость, которая быстро впитывалась в прессованный из древесных опилок брусок.

— Хватит, — остановил он аптекаря. — Это уже четвертый образец. Заканчиваем на сегодня. Все равно на большее количество у нас детонаторов нет. Ханефа еще медные трубки для детонаторов должен сделать.

Шариф осторожно поставил реторту с остатками нитроглицерина в коробку, устланную ватой и убрал ее на полку. Одной–единственной демонстрации с каплей этого опасного вещества хватило ему, чтобы преисполниться глубочайшего почтения к взрывчатке, а также к знаниям его теперешних хозяев, умеющих делать такие вещи.

Борис укладывал свежеизготовленные динамитные шашки в деревянный пенал, когда в дверь лаборатории легонько постучали. Не успел он ответить, как дверь приоткрылась и в проеме показалось раскрасневшееся лицо Яэль. Борис невольно залюбовался — с момента переезда в их дом она отказалась от вдовьего платья и черной мантильи, но сейчас, в украшенной манильским кружевом темно–зеленном платье, в кокетливо заколотой мантилье цвета темного золота, с чуть подведенными сурьмой глазами она была чудо как хороша.

— Ну вот, ты еще не готов, — разочарованно протянула Яэль, — мы уже должны были выйти. Идти довольно далеко, а опаздывать некрасиво.

— Куда идти? — удивился Борис, но тут же хлопнул себя по лбу. — Прости, я совсем забыл. Через минуту я буду готов.

Гальперин отдал последние распоряжения аптекарю и на ходу сдирая с себя кожаный фартук выбежал из комнаты. Преувеличил он не на много. Меньше чем через пять минут они вышли из ворот дома. Придерживая левой рукой подол, Яэль опиралась правой на локоть Бориса. Тот успел сменить грубые холщовые штаны и рубаху на обтягивающие ноги бриджи и шелковый, расшитый серебром камзол. Лишь отсутствие шпаги, да кипа на макушке отличали его от какого–нибудь испанского гранда. Впрочем, за кушаком, охватывающим поясницу, были заткнуты его любимые нунчаки.

Шли они довольно медленно, огибая лужи и особо грязные места. Борис неоднократно пытался подхватить Яэль на руки, но та, смеясь, отбивалась. Все–таки они немного опоздали. Когда они наконец добрались до синагоги, служба уже началась. Впихнув Бориса в общий зал, Яэль побежала на второй этаж, на отгороженную деревянной, узорной решеткой галерею для женщин. Борис же, заметив махнувшего ему рукой Хозе, стал пробираться к скамье во втором ряду, где расположились все мужчины клана. Устроившись между Хозе и Эммануэлем, он расслабился, слушая приятный тенорок кантора. В нужных местах, следуя примеру соседей, он машинально повторял ставшие уже привычными слова молитвы.

Когда началось чтение торы, Борис задумался о своих проблемах. На химическом фронте дела у них обстояли совсем неплохо. Просматривая файлы у себя на ноутбуке, он обнаружил там университетский учебник по химии, оставшийся со времен учебы в Технионе, и теперь беззастенчиво им пользовался. Сразу по возвращению в Малагу, пока плотники строили стапель на берегу реки и домик для дона Мигеля с женой, ему удалось из спирта и серной кислоты получить эфир. Отработав технологию, загрузили обеих подмастерьев созданием стратегического запаса этого зелья. На настоящий момент в лаборатории уже стояло две полных бутыли, литров по пятнадцать каждый. Не обошлось без конфуза. Один из подмастерьев, надышавшись парами эфира, свалился без чувств в лаборатории, перебив какое–то количество посуды и ввергнув в панику как своего напарника, так и аптекаря Шарифа. После чего Борис оборудовал вытяжной шкаф электрическим вентилятором. Для этого он снял с автомобиля один из моторчиков стеклоочистителя и запитал его от самодельной гальванической батареи. Теперь в обязанности подмастерьев входило следить за состоянием пластин и каждый день выжимать в банку батареи лимон для поддержания уровня кислотности.

Оба медикуса пришли в полный восторг, когда Борис продемонстрировал им возможности эфирного наркоза и буквально готовы были целовать ему руки.

Предупредив об осторожности и возможных неприятных последствиях, Гальперин выделил им по пол–литровой склянке. Вообще–то эфир ему был нужен совсем не для медицинских целей, а для получения бездымного пороха по методу Менделеева. К настоящему моменту Шариф уже перевел в пироколлодий значительную часть имеющегося хлопка и сейчас колдовал над пластификатором. Между делом они получили нитроглицерин и вот только сегодня изготовили пробную партию динамита.

Медник Ханефа уже изготовил на ручном прессе пару сотен медных капсюлей, часть из которых уже была снаряжена гремучей ртутью. Под руководством и с помощью Николаева он соорудил маленький гидравлический пресс, на котором штамповал латунные донца для патронов. Бумажные трубки для них крутили из обрезков в бумагодельной мастерской в Худерии. К сожалению, попытки создать как револьвер, так и более мощный пресс для снарядных гильз, пока упирались в некачественную сталь и отсутствие металлорежущих станков и инструментов. Сварить подходящую сталь, несмотря на то, что Константин помнил рецептуру, было негде и некому.

На кораблестроительном фронте дела тоже продвигались не слишком быстро. Не хватало выдержанной, высушенной древесины. Небольшие запасы дона Мигеля, которые удалось вывезти, погоды не делали. Эзра должен был закупить доски, но, когда еще их привезут…, впрочем, грех жаловаться. Мигелю удалось нанять еще дюжину плотников. Стапель построили, киль судна заложили, на этой неделе начали гнуть шпангоуты. К весне конечно не получится, но может быть к концу мая и удастся построить шхуну. Проект конечно пришлось изменить. Стаксельная шхуна для существующей технологии оказалась слишком сложной. Пришлось переключится на гафельную. Только на более короткой бизань мачте остался бермудский парус. Зато, при команде всего в пятнадцать человек, она могла перевезти сотни три тонн полезного груза или почти сотню пассажиров. Надо бы, кстати, озаботится наймом и обучением экипажа. Надо с Хозе посоветоваться — может он знает еврейских парней, которые морем интересуются. На давешней каравелле, кроме капитана с боцманом, евреев в команде не было. Нанимать христиан не желательно. Растреплют маршрут на раз. Зачем самому себе конкуренцию организовывать. Конечную точку лучше сохранять в тайне как можно дольше. Между прочим, надо еще пару юнцов из приюта забрать — юнги на корабле нужны будут.

Раздумья Гальперина прервал толчок в бок.

— К торе начали вызывать, — прошептал ему в ухо Хозе, — наиболее уважаемых членов общины. Меламед тебя тоже предлагал вызвать, хотя ты официально еще не член общины. Отец тебя отмазал. Он не уверен, что ты сможешь прочесть без запинки. А позорится не стоит.

— Наверное без запинки не смогу. Не привык я к этой нотации.

— Я так и подумал. Я сам уже, наверное, без запинки не смогу. С самой бар–мицвы не вызывали. Впрочем, я‑то ничем особенным не прославился.

Тем временем к торе вызвали самого Шимона. Он встал со скамейки, поправил таллит[46] на плечах и поднялся на возвышение. Водя указкой по строчкам развернутого свитка, он прочел один абзац, затем, передав указку следующему чтецу, слегка поклонился залу и прошествовал на свое место.

Наконец служба закончилась и народ потянулся к выходу.

По пути к двери, Борис взглянул на галерею, пытаясь разглядеть Яэль, но в полумраке за частой балюстрадой были видны лишь неясные тени. Опустив, по примеру остальных, динар в коробку для пожертвований у входа, он вышел на улицу.

Мужчины клана, а также приглашенные на обед толпились в сумерках на мощенной булыжником улице у входа в синагогу. Они обменивались новостями и слухами, хвастались, жестикулировали. Все ожидали Шимона, который почему–то задерживался. Женщины, включая Яэль, ушли вперед в сопровождении охранников. Наконец, спустя минут десять–пятнадцать, Бен Эзра показался в дверях.

— Идемте скорее, — махнул он рукой, указывая направление. — Суббота вот–вот начнется, надо успеть свечи зажечь.

Вся шумная компания двинулась по узкой улочке к дому. Шимон перекинулся парой слов кое с кем из общины, затем подошел к Борису.

— Где твой друг? — вполголоса спросил он, подхватывая Гальперина под руку.

— Он с утра на лесопилку уехал. Скоро должен вернуться, если еще не вернулся, — ответил тот, удивившись встревоженному тону Шимона. — Что–то случилось?

— Пока не случилось, — отмахнулся Бен Эзра, — но есть новости, которые надо срочно обсудить. Ладно, придем — я пошлю за ним кого–то. Вообще–то в субботу делами заниматься не положено, но здесь время не терпит. Бог меня простит.

Шимон, как обычно, показал себя радушным хозяином. Жена его зажгла субботние свечи, а дочке доверили зажечь менору. После обычных молитв, отдали должное обильному обеду. Гостям пришлись очень по вкусу блюда по новым рецептам. Присутствовавший на обеде Абрахам бен Элиа тут же попытался выведать рецептуру майонеза, но не тут–то было.

— Не в субботу, — отрезал хозяин, — приходи послезавтра — обсудим.

Борис весь вечер провертелся на стуле. Хотя Шимон и сказал, что пока ничего не случилось, он почему–то нервничал и не мог найти себе место. Обычно Борис не страдал отсутствием аппетита, но сегодня за обедом ему кусок в горло не лез.

Константин появился, когда гости уже начали расходится.

— Что случилось? — встревоженно спросил он. — Я только приехал, устал как собака, а мне даже умыться с дороги не дали.

— Я сам сижу как на иголках, — ответил Борис, — Шимон сказал, что пока ничего страшного, но подробностей я не знаю.

Наконец, проводив последнего гостя, Бен Эзра позвал друзей в свой кабинет.

— Значит так, — начал он, привычно разливая амонтильядо по серебряным стаканчикам. — Есть новости как хорошие, так и плохие. Начну все же с хороших. Заказы на зеркала продолжают поступать в таком темпе, что пора закладывать еще одну мастерскую. Из Неаполитанского королевства пришел заказ на четыре тысячи золотых и от короля франков на две с лишним тысячи. А вчера из Алжира передали эту, как ты ее назвал, гелиограмму. Тьфу, язык сломаешь с этими греческими словами. Короче, караван, который я в Александрию и Каир отправил, продал все подчистую за неделю. Чистая выручка более двадцати тысяч. И заказ от султана еще на шесть тысяч. Кроме того, стеклянные окна, что вы в прошлом месяце начали делать, пользуются огромным спросом у состоятельных людей. Эммануэль месяц жену и детей алькальда от простуды вылечить не мог. А как уговорил алькальда вставить новые окна в своем доме, так и жена и обе дочери почти сразу кашлять перестали. Еще бы — дневной свет снаружи проходит, а сквозняков нет и копоть от светильников по комнатам не летает. Так, что здесь вы были тоже правы, признаю, — обратился он к друзьям, поднимая стаканчик с вином.

Они выпили по паре глотков и Шимон продолжил.

— Пока еще за пределы Андалузии новости о них еще не разошлись, но думаю, что на Баскийском побережье и в горах, где зимы суровее, они еще большим спросом будут пользоваться. В общем, мне уже сейчас людей не хватает, чтобы все это продавать. Приходится контрагентов привлекать.

— Ваша долю прибыли — чуть более шестнадцати тысяч дублонов. Завтра вечером я вам передам векселя на ломбардский банк, — подытоживая хорошие новости сказал Бен Эзра, — итак я заповеди нарушаю. Не стоит еще в субботу к деньгам прикасаться.

— В принципе, весь этот разговор о деньгах можно было бы отложить, — ворчливо ответил Гальперин, — мы пока не нищенствуем.

— Может и так, — Шимон забрал свою бороду в горсть, — но ведь есть еще и плохие новости, так что в скором будущем вам могут понадобиться приличные деньги. И какое–то время поступлений скорее всего не будет.

— Ну так говори, не томи, — поторопил его Костя.

— Со мной после службы ребе говорил, потому я и задержался. Тобой, — палец Шимона уперся в грудь Константина, — заинтересовалась инквизиция.

— С чего это вдруг? — совершенно искренне удивился Николаев.

— Ты сколько раз в церковь ходил? По–моему, всего пару раз, и то потому, что тебя выпихнули. Более чем за два месяца ты ни разу на исповеди не был. По пятницам ты постишься? На сколько я знаю — нет. Еще с иудеями водишься и дела ведешь. А ведь когда дом покупали, ты на распятии поклялся, что являешься верным сыном католической церкви. Ты думаешь, что у инквизиции своих глаз и ушей нет. Вот они тебя и хотят прижучить, что ты в лучшем случае плохой католик, либо вообще не католик и совершил клятвопреступление. Вот они и планируют расследование, а затем церковный суд. А приговор, я думаю, будет лет десять–двенадцать покаяния в монастырской тюрьме или, в худшем случае, аутодафе. Хотя, я думаю, что до этого не дойдет, но в процессе расследования будут допросы с применением дыбы, клиньев, испанского сапога и прочих милых их сердцу средств.

— Нда–а–а, попал я, — Константин поскреб в затылке, — может сходить пару раз на исповедь, отбрехаться.

— Думаю, что не стоит, — покачал головой Шимон, — боюсь тебя могут прямо в церкви арестовать.

— Пусть только попробуют, — вступился за друга Борис, — я эту инквизицию по камешку разнесу. Я, между прочим, сегодня динамит сделал, — добавил он по–русски, обращаясь к другу.

— Что ты, что ты, — замахал на него руками Шимон, — всю общину погубить хочешь.

— Ну так что же делать? И вообще, чего они ко мне привязались? Что я, один такой? Мало ли кто к исповеди не ходит.

— Был бы ты рыбаком или землекопом, инквизиции на тебя чихать было бы с самой высокой колокольни. Я уверен, что они выяснили, кто стоит за производством зеркал и посчитали, хотя бы приблизительно, какие деньги тут крутятся. Я думаю, что как минимум они захотят большой откуп. Не так, как скажем марана, который таллит сохранил или мезузу не снял. Таких можно выкупить за сотню динаров, а часто и меньше.

Здесь думаю речь пойдет о тысячах, а может и о десятках тысяч. Но скорее всего они планируют выбить из тебя секрет производства зеркал и подгрести его под себя. А тебя законопатить в монастырь, где в качестве покаяния, сидя на хлебе и воде, ты будешь это производство организовывать.

— Да, губа у них не дура, — хмыкнул Николаев, — но что же ты предлагаешь? Не сидеть и ждать пока за мной придут, надеюсь.

— Нет конечно, — Шимон огладил бороду, пожевал губами и продолжил, — тебе надо исчезнуть. Скрыться так, чтобы они не знали где тебя искать. Хотя бы до весны. Мы за это время попытаемся найти подходы к нужным людям и разрулить ситуацию.

— А как ее можно разрулить? — поинтересовался Борис.

— Деньги многое могут, — усмехнулся Бен Эзра. — Главное найти кому и сколько дать. Например, следователь андалузской инквизиции неожиданно получает срочное направление в Эстремадуру. А заместитель, которому он дело передаст, вдруг несвежей рыбки съест. А пока он животом мается, архивариус кое–какие пергаменты в давно закрытое дело подошьет и в архив сдаст. Или служка склянку чернил опрокинет и опасаясь наказания, сунет испорченные пергаменты с доносами в печку. Так глядишь и дело рассыпалось. А пока они новые доносы собирать будут, можно и в Рим пожаловаться, что инквизиция поставщиков нескольких королевских дворов преследует. И в королевском окружении к влиятельным людям подход найти можно. Но денег потребуется не мало. Потому я и сказал, что новые поступления будут не скоро.

Друзья переглянулись и рассмеялись. Коррупция явно родилась намного раньше буржуазного строя.

— Мне что, на африканский берег перебираться? — спросил Костя, сделав еще один глоток амонтильядо.

— Можно и на африканский, — согласился Шимон, — главное, чтобы подальше от Андалузии.

— Погоди–ка, — встрепенулся Борис, — а как насчет Толедо? Ты же собирался туда сразу как мы из Севильи вернемся. С оружейниками договариваться. Я так понимаю, что к королевскому двору мне самому ехать придется. Или все — поездка эта накрылась.

— В Севилью вам ехать не надо, — вмешался Шимон, — королевский двор на зиму в Сеговию перебрался, в родовой дворец Изабеллы. А в Толедо как раз можно. Еврейская община в Толедо очень большая и в гильдии оружейников наши люди большинство составляют. Они вас скрыть легко смогут, а пока война идет никакая инквизиция их трогать не осмелится. У меня у самого троюродный брат в этой гильдии не последний человек, да и другой родни много. Так что езжайте в Толедо. Письмо я кузену дам. А оттуда в Сеговию за пару дней доехать можно. А мы тем временем инквизицию по ложному следу пустим. Пускай вас в Алжире ищут или в Лиссабоне.

— Погоди, — наморщил лоб Борис, — мне что, тоже уезжать надо? А как же верфь и постройка корабля, и все мои химические опыты.

— Тебе тоже надо, — Бен Эзра кивнул головой. — Ничего не поделаешь. Как только они поймут, что твой друг от них ускользнул, они за тебя возьмутся.

— Но я же не выдавал себя за католика. Что они против меня иметь могут?

— Ты думаешь, что будешь первым евреем, которого инквизиция арестовывает? Знал бы ты скольких мне выручать приходилось. А скольким не удалось помочь, — Шимон горестно сморщился и махнул рукой. — Обвинение тебе скорее всего предъявят стандартное, что ты христианина с пути истинного сбиваешь и от христианской веры отвращаешь. А поскольку ты алхимией занимаешься, то могут и колдовство добавить. Этой весной брата нашего кантора так обвинили. Он со своим подмастерьем–католиком краски варил. А родственники этого парня донос написали. Ничего община сделать не смогла. Костром закончилось. Единственно с палачом удалось договорится, чтобы он его заколол, когда к столбу приковывал.

Так, что собирайтесь–ка вы в дорогу. Дня два–три у вас есть, но не больше. Кстати, через три дня каррака идет с грузом зеркал и хлопка в Севилью и Кордобу. Она вас может и чуть дальше, до Монтаро довезти, а оттуда на лошадях через Линарес, где к торговому каравану на Толедо пристать можно.

— Не надо до Монтаро, — вскинулся Борис, — мы лучше в Кордобе задержимся на недельку. Обсерваторию нам посетить надо.

— Как хотите, — пожал плечами Бен Эзра, — но охрану до Толедо я вам все равно дам.

Обговорив с Шимоном еще массу деталей, друзья отправились к себе, приводить дела в порядок и собираться.

Эпилог I части

(Средиземное море, 11 декабря 1488 г.)

Борис, облокотившись о поручень, с тоской глядел на удалявшийся берег и силуэт Малаги. Прошедшие дни были заполнены суетой до предела, так что на сон оставалось часа по три–четыре в сутки. Ударными темпами они за одну ночь разобрали автомобиль, варварски вырубая зубилом сварные точки корпуса. Аккуратно сняли стекла, фары, приборную панель, мотор с трансмиссией. Сняли колеса и разобрали оба моста. Все это, включая раму и детали подвески, уложили на фуру и вывезли на свой огороженный участок. Там, к этому времени уже закончили постройку полудюжины домиков и столько же разного рода сараев. Туда же эвакуировали обе лаборатории вместе с персоналом. Шимон оперативно нашел покупателя на их дом — главу ломбардской меняльной конторы, недавно открывшейся в порту. Он также купил им на подставное имя другой дом, чуть поменьше, уже в пределах еврейского квартала. Сейчас там делали ремонт, поэтому все они временно перебрались опять к Шимону. В деньгах, даже с учетом всех вложенных в ремонт средств они выиграли — уж очень их дом понравился итальянцу, несмотря даже на то, что Бен Эзра забрал полсотни золотых за посредничество. Тем не менее дома было жаль. Они успели к нему привыкнуть за эти пару месяцев. Но их партнер резонно мотивировал, что если не удастся обуздать местную инквизицию, то дом просто конфискуют.

Весь последний день он провел с доном Мигелем над чертежами шхуны, обговаривая все мельчайшие детали и технологические операции. А последняя ночь была совершенно безумной. Часа два он утешал Яэль, которая сначала долго плакала и, то не хотела его отпускать, то порывалась ехать с ним. Лишь после того, как Борис поклялся, что если через три месяца он не вернется, то пришлет за ней, она немного успокоилась. А потом Яэль накинулась на него как шальная. Казалось, она пытается выжать из него ласки за все дни предстоящей разлуки. Лишь под утро, оба совершенно вымотанные, они забылись в коротком сне.

— Тоскуешь, — подошедший сзади Константин хлопнул его по плечу, — не волнуйся, никуда твоя Яэль не денется.

— Тебе легко сказать. Она чудная. И мы любим друг друга. В прошлый раз мы на пару дней всего уехали, и то я по ней скучал, а тут на несколько месяцев.

— Любишь, так женись. Чего вола мотать. Ты уже сколько, года три как в разводе?

— Да, почти три года, — Борис на секунду поднял глаза к небу, потом, видимо приняв решение, упрямо выдвинул челюсть. — А и женюсь! Вот вернемся и хупу устроим.

— Ну и правильно.

— А ты сам–то как? — Гальперин вопросительно взглянул на друга.

— Да никак, — Костя скривился и махнул рукой, — со служанкой одной молоденькой пару раз перепихнулся. Уж очень она мне глазки строила. Но не то… Не тянет меня к ней.

— С кем это? — Борис округлил от удивления глаза. — Вообще–то у себя в доме со слугами шуры–муры разводить не стоит.

Да не у себя я, у Шимона, когда мясорубку на кухне демонстрировал, — он опять раздраженно махнул рукой, — я, может, никогда ее больше не увижу.

— Ничего, — Борис обнял его за плечи, — вот в Новый Свет приплывем, найдем тебе какую–нибудь Покахонтас. И станешь ты у нас вождем и великим шаманом.

— Да ну тебя с твоими шутками, — Николаев пихнул Бориса локтем в бок, — пошли лучше поедим. Кухарка наша котлет нажарила в дорогу.

Спускаясь с юта, Борис снова бросил взгляд за корму. Города уже почти видно не было. Лишь зубцы крепостной стены Гибралфаро на холме еще просматривались сквозь клочья утреннего тумана. Он вздохнул и последовал за другом в каюту.

1

Буйабесс — (фр. Bouillabaisse) Марсельская уха — блюдо французской кухни, рыбный суп, характерный для средиземноморского побережья Франции. Является оригинальным провансальским рыбным супом, наиболее распространён в Марселе. Включает несколько сортов рыбы, креветки, ракушки и прочие морепродукты

2

Рачки — Одесское название креветок

3

Машканта — ипотечная ссуда. Евреям иммигрирующим в Израиль из России и стран СНГ на первые несколько лет предоставляется безпроцентно

4

ЦАХАЛ — армия обороны Израиля

5

Технион — Израильский технологический институт — университет в городе Хайфа. Один из старейших и знаменитейших вузов Израиля. Технион занимает высокие места в мировом рейтинге университетов и инженерных школ.

6

Известный шансон Джо Дассена «Елисейские поля». Впервые прозвучал в 1969 году.

7

Херц — известная американская компания по прокату автомобилей. Имеет представительства по всему миру.

8

Денье (фр. denier от лат. denarius — денарий) — французская средневековая разменная монета, которая была в обращении во всей Западной Европе со времён Меровингов. Изначально серебрянная, со временем все больше обесценивалась и к середине 18–го века вышла из употребления. В XII – XV веках денье чеканился из низкопробного серебра содержащего более половины меди. Монета весом 1.16 г. содержала 0.365 г. серебра.

9

Обол — медная монета равная половине денье.

10

Ливр — основная серебрянная монета Франции с середины XII и до XVIII веков. 1 ливр равен 20 су или 240 денье.

11

Экю — французская золотая монета. Введена в обращение Луи IX в 1266 г. В описываемое время оценивается несколько более чем в полтора ливра (36 1/2 су)

12

Хaмса — защитный амулет в форме ладони, которым пользуются евреи и арабы. Другое название — «рука бога». Слово «хамса» имеет семитские корни и значит «пять». Как правило, хамса бывает симметричной, с большими пальцами с двух сторон, а не копирует анатомическую форму ладони. Хотя её широко используют и иудеи, и мусульмане, она существовала ещё до возникновения этих религий и была связана с богиней Танит, лунной богиней финикийцев, покровительницей города Карфаген

13

Житане — цыгане.

14

Серв — в западной Европе так называли низшую прослойку крепостных, не имеющих собственного имущества. В сервы попадали в основном за долги. Фактически раб, за исключением того, что над жизнью его хозяин был не властен. Аналог холопа в России.

15

Рансор (ranseur) разновидность древкового колющего оружия, представляющая собой фактически копье с двумя дополнительными боковыми наконечниками, меньшими, чем центральный; также иногда именуется боевыми вилами. Русское название — рунка. Наиболее популярна в Италии и Испании. Широко представлена на изображениях XV века в качестве оружия пехоты.

16

Окислы меди — высокотоксичны. Медная посуда, из–за высокой теплопроводности крайне удобная для готовки, из–за этого не получила распространения. В античности использовались бронзовые котлы — более тяжелые но значительно медленнее окисляющиеся. Лужение медной посуды для предохранения от ядовитых окислов стало применяться в Италии с начала XVII века.

17

Маккабиада — международные спортивные соревнования по образцу Олимпийских игр, проводящиеся раз в четыре года в Израиле Всемирным спортивным обществом «Маккаби». Участвовать в Маккабиаде исторически могли только евреи, но в последние годы участие в ней могут принимать и граждане Израиля, принадлежащие к другим вероисповеданиям и этническим группам. 16–я Маккабиада проводилась в 2001 году.

18

Киш–лорайн — традиционный французский открытый пирог с яично–сырной начинкой. Иногда с добавлением грибов, ветчины либо овощей.

19

Лье — (фр. Lieue) мера длины существовавшая во Франции с XI по начало XIX века. Существовала в различных вариантах 10000, 12000, 13200 и 14400 французских футов. На самом деле Константин не прав. В описываемое время 1 лье был равен 4.68 км. Т. е. шесть лье — это примерно 28 км.

20

Глефа (glaive) — вид древкового пехотного холодного оружия ближнего боя. Состоит из древка (1,2–1,5 метра) и наконечника (40–60 сантиметров, ширина 5–7 сантиметров). Древко обычно покрывается заклёпками или увивается металлической лентой для предохранения от перерубания. Наконечник — клинок, имеет вид заточенного только с одной стороны широкого фальчиона.

21

Цуйка — сливовый самогон. Распространен на юге Украины, Болгарии, Румынии и частично Венгрии. Часто доводится до 70–75% содержания спирта.

22

Тахат хамор (иврит) — ругательство. В переводе — «ослиная задница»

23

«Вставайте граф» — песня Юрия Визбора 1962 г.

24

«За тех, кто в море» — песня Андрея Макаревича из репертуара ансамбля «Машина времени». Впервые исполнялась в 1979 г.

25

Хиджаб (араб. покрывало) в исламе — любая одежда (от головы до ног), однако в западном мире под хиджабом понимают традиционный исламский женский головной платок. Ношение женщиной хиджаба является одним из основных положений исламского законоположения шариата.

26

Кипа — головной убор благочестивого еврея, символизирующий скромность, смирение и благоговение перед Всевышним. Представляет собой маленькую круглую (вязаную или сшитую из ткани) шапочку, прикрывающую макушку.

27

Рош Ха–Шана (ивр. букв. «голова года») — еврейский Новый год, который празднуют два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей по еврейскому календарю (приходится на сентябрь или октябрь). С этого дня начинается отсчёт дней нового еврейского года. В эти дни верующий отдаёт самому себе и Создателю духовный отчёт за все свои поступки, слова и мысли за ушедший год. Он принимает решения, как исправить недостатки и проступки, как вернуться к Богу. С этого дня начинаются десять дней молитв и раскаяния, называемые «Дни Трепета» или «Десять дней раскаяния», заканчивающиеся Йом–Киппуром.

28

Мицва (ивр. заповедь) — Одна из 613 заповедей которые Бог повелел соблюдать евреям (в отличие от 10 заповедей для остальных «сыновей Ноя»). Больше половины из них определяют правила поведения и подношения в Храме.

29

Бакштаг (нидерл. bakstag) — курс, образующий с направлением ветра угол больше 8, но меньше 16 румбов, то есть ветер по отношению к кораблю дует сзади–сбоку. Выделяют курс полный бакштаг, при котором угол превышает 135R градусов, то есть приближающийся к фордевинду, и крутой бакштаг (менее 135R). Парус устанавливается под углом к ветру. Обычно на этом курсе парусное судно развивает наивысшую скорость. В бакштаг парус работает с большим углом атаки, при котором давление ветра играет основную роль в создании тяги паруса. Сила дрейфа практически отсутствует.

30

Кабестан — вертикальный ворот. На парусных судах XIV – XVIII веков применялся для подъема якоря.

31

Цадик (ивр. праведник) — в иудаизме и особенно в хасидизме: благочестивый, безгрешный человек (святой), пользующийся особым расположением Бога. Изначально цадикам не отводилась особая роль в религиозной иерархии. Ими могли быть обычные люди, которые соблюдали заповеди Торы. При этом цадик не мог быть неграмотным или неучем в вопросах религии (не знающий Торы цадик — нонсенс). Согласно легендам цадику нельзя было причинить вред, ибо он находился под непосредственным покровительством Бога.

32

Гибралфаро (финик. Камень света) — холм в Малаге возвышающийся на 130 м. над уровнем моря. С момента основания Малаги финикийцами и до начала н. э. там находился маяк. В начале XIV века гранадский халиф Юсуф завершил возведение там большой (по тем временам) крепости, которая соединялась арочным мостом–переходом с дворцом Алказаб. Переход и частично крепость были разрушены войсками Наполеона в начале XIX века.

33

Малага была захвачена в ходе реконкисты в августе 1487 года после более чем трехмесячной осады. Практически все выжившее мусульманское население (около 15000)было обращено в рабство. Их достояние и недвижимость были распределены между церковью и около 5000 христианских рыцарей приближенных к Фердинанду и Изабелле.

34

Хамоци и Киддуш — Благодарственные молитвы над хлебом и вином, произносимые перед началом трапезы.

35

Ханука (ивр. освящение, обновление) — еврейский праздник, начинающийся 25 кислева и продолжающийся восемь дней до 2 или 3 тевета. Праздник был установлен во II веке до н. э. в память об очищении Храма, освящении жертвенника и возобновлении храмовой службы Маккавеями, последовавших за разгромом и изгнанием с Храмовой горы греко–сирийских войск и их еврейских союзников в 165 году до н. э.

36

Вара — кастильская мера длины использовавшаяся в Испании до конца 16 века и равная 83.6 см.

37

Дыханья гор пьянящий запах

И сосен тихий сон,

Уходит ночь, приходит завтра

Под колокольный звон.

В дремоте скал, в тиши деревьев,

Полуденного сна

Раскинулся мой город древний,

Внутри стоит стена…

перевод Марины Меламед

Начальные слова песни «Ерушалаим шель захав» — Золотой Иерусалим. наиболее известная песня израильской поэтессы и композитора Наоми Шемер, неофициальный гимн Израиля. Написана в 1967.

38

Муде'хары (исп. mudéjar, от араб.مدجّن [mudaǧǧan] — прирученный, домашний) — мусульманское население, которое оставалось на территории Пиренейского полуострова, отвоёванной испанскими государствами у арабов в ходе Реконкисты.

39

Великий Хромец — Тимур (Тамерлан) — Жертвами его завоевательных походов в конце XIV века стало примерно 17 миллионов человек, что в то время составляло около 5% населения Земного шара.

40

Дублон, Добла, двойной мараведи (исп. dobla, doublon, doblon) — первоначально испанское название золотого арабского динара, равного по стоимости двум мараведи(исп. dobla maravedi — добла мараведи), затем — собственной испанской золотой монеты, чеканившейся как подражание динару. Выпуск доблы начат Альфонсом XI (1312––1350) и продолжался до 1497 года, когда её заменил дукато(испанский дукат).

41

Меламед (ивр.) — учитель в хедере (начальной школе). Упоминается в Талмуде.

42

Хай (ивр.) — слово на иврите означающее «жизнь». Сумма букв его равна 18. Поэтому число 18 в иудаизме имеет особое духовное значение. Благотворительные взносы принято давать в количествах кратным 18, т. е. 18, 36, 54…

43

Корацина — крупнопластинчатый доспех бригантинного типа. Обычно обшивался тканью.

44

Десперто ферро (Catalan: Desperta Ferres!) — дословно «Проснись железо» боевой клич Альмогаваров (Каталония) времен реконкисты.

45

Мараведи — Золотая монета, чеканилась в Испании и Португалии приблизительно в 1112–1223 гг.

46

Таллит — молитвенное облачение в иудаизме, представляющее собой особым образом изготовленное прямоугольное покрывало. Оно рассматривается как облачение в святость предписаний Торы и символическое подчинение воле Бога.

Content

Место под солнцем (СИ)

Одинокий Гавриил Место под солнцем Часть I

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог I части