Мигель де Унамуно

Туман

Авель Санчес

•

Рамон дель Валье-Инклан

Тиран Бандерас

•

Пио Бароха

Салакаин Отважный

Вечера в Буэн-Ретиро

Перевод с испанского

Г. Степанов. Унамуно, Валье-Инклан, Бароха — выдающиеся представители европейского реализма

В этой книге представлены произведения крупнейших писателей Испании конца XIX — первой половины XX века: Унамуно, Валье-Инклана, Барохи. Каковы мотивы такого объединения? Ведь каждый из этих художников слова — неповторимая творческая личность, каждый из них наделен особым темпераментом, сквозь который по-особому преломляется испанская действительность, У каждого из них — любимые темы, герои, сюжеты и, кажется, различные философско-эстетические позиции. Двое из них — Унамуно и Бароха — баски, Валье-Инклан — галисиец. Правда, все трое были перевоспитаны Кастилией. «Кастилия, — говорил Валье-Инклан, — имеет чудесное свойство перевоспитывать. Ею были перевоспитаны фламандец Карл I, грек Доменико и баск Унамуно». То же самое можно сказать о самом Валье-Инклане и о Барохе.

Литературная критика — испанская и зарубежная — причисляет этих писателей к одному поколению: вместе с Асорином, Бенавенте, Маэсту и некоторыми другими они получили название «поколения 98-го года».

При всей условности членения непрерывного процесса развития литературы на эпохи, школы, поколения, стили, направления, с научной точки зрения выделение отдельных кусков литературной истории не только теоретически оправдано, но и практически необходимо. Трудным, однако, оказывается самый выбор принципа членения литературного потока. От выбора точки отсчета зависит в конечном итоге как научная объективность выдвигаемых понятий («школа», «стиль», «поколение» и т. д.), так и перспективы изучения всей литературной истории и частных ее явлений.

Марксистская теория эстетики исходит из того, что литература, как и все другие формы общественного сознания, в конечном счете (именно в конечном счете!) определяется особенностями развития экономического базиса. Вместе с тем эстетическая концепция Маркса включает в качестве одного из важных пунктов относительную автономность развития эстетических явлений («Неодинаковое отношение развития материального производства, например, к художественному производству». — К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 12, стр. 736), подчеркивает активность форм общественного сознания, находящихся в органической, тесной и сложной связи между собой. Общественное сознание во всех его формах (и в том числе литература), отражающее бытие, вместе с тем само является элементом этого бытия. Искусство призвано, таким образом, — а литература с ее широкими возможностями в особенности, — отражать осознание всех проявлений бытия, в том числе и общественного сознания.

Унамуно, Валье-Инклан, Бароха — каждый по-своему — отразили в лучших своих произведениях кризис буржуазного общества в испанском его варианте и кризис оптимистического буржуазного сознания в самых разнообразных сферах духовной жизни Испании конца XIX — первой половины XX столетия. Эта единая критическая направленность подкрепляется единством избранного писателями художественного метода — реалистического в своей сущности. Критический реализм является тем доминантным признаком, который позволяет причислить этих трех писателей к одному направлению. Различия в избираемых объектах критики — мораль, частная и общественная, политическая система, семья, буржуазное искусство, любовь и страсть, индивидуальные поступки — не подрывают устанавливаемого единства. Разнообразие стилей, художественных приемов, способов конструирования произведений, их жанровое различие, индивидуальный выбор языковых средств не только допускается единым реалистическим методом, но именно определяется им: реализм как метод не столь жестко привязан к стилю (как, например, романтизм или классицизм) и по своей сущности предполагает множественность художественно-стилистических решений и конструкций. Отсутствие у реализма однозначной, однолинейной связи: «один метод — один стиль» — предоставляет широкие возможности новаторства вплоть до художественного эксперимента. В творчестве Унамуно, Валье-Инклана и Барохи как раз особенно заметно стремление найти новые формы художественной выразительности как в области языка, так и в области структуры произведений.

Эти поиски нового в области формы являются производными от желания пересмотреть традиционные концепции искусства, сложившиеся в рамках европейского — и испанского — натурализма, с одной стороны, и как реакция на формалистическое новаторство модернистов — с другой. Глубокая вера в силу искусства, в его общественную значимость и предназначение характеризует всех трех авторов.

Поиски теоретических оснований для определения места искусства в общественной жизни и принципов отражения общества и человека в искусстве заставляют и Унамуно, и Валье-Инклана, и Бароху проявлять интерес к философии. Унамуно пытается создать собственную философскую концепцию, годную в первую очередь для осмысления испанской действительности. Валье-Инклан строит новую эстетику. Бароха, не будучи оригинальным мыслителем, выбирает из европейского философского арсенала идеи и доктрины, позволяющие, по его мнению, понять самую суть законов общественной этики и индивидуального человеческого поведения.

К концу века, то есть ко времени поражения Испании в испано-американской войне 1898 года, все трое были зрелыми людьми (Унамуно родился в 1864 году, Валье-Инклан — в 1870, Бароха — в 1872). Обладая обостренным сознанием национального достоинства, патриотизма и гражданской ответственности, они не могли не разделить вместе со всей нацией тех чувств смятения, разочарования, страха, обездоленности, раздражения и мучительного стыда, которые долго еще владели умом и сердцем каждого мыслящего и чувствующего испанца. В этом смысле Унамуно, Валье-Инклан и Бароха, безусловно, могут быть причислены к писателям «поколения катастрофы», поскольку все эти настроения нашли в той или иной форме отражение в их творчестве.

Однако их последующая литературная и общественная деятельность не может рассматриваться только в этом «катастрофическом» ключе. По законам исторической перспективы, катастрофа 1898 года должна была занять соответствующее ей место в ряду других событий испанской и мировой истории: первая мировая война, русская революция, диктатура Примо де Риверы (1923–1930 гг.), провозглашение Второй республики (1931 г.), астурийское восстание (1934 г.), победа сил народного фронта (1936 г.), фашистский мятеж и гражданская война. Именно последние события выявили различие в политических взглядах этих трех писателей: Валье-Инклан до самой смерти (1936 г.) был на стороне республики; Унамуно поначалу примкнул к мятежникам, но перед самой смертью порвал с фашизмом и умер (1936 г.) в полном одиночестве; Бароха отнесся к республиканскому режиму недоброжелательно. Только ему довелось пережить трагедию братоубийственной войны и стать свидетелем установления «нового порядка», которого он не принял и который не принял его. Пио Бароха умер в 1956 году в возрасте восьмидесяти трех лет.

Мигель де Унамуно

Мигель де Унамуно — одна из самых ярких личностей в истории испанской литературы и общественной мысли XIX–XX веков. Своеобразие его огромного таланта заключалось в на редкость органичном соединении свойств художника и мыслителя. Образное мышление насквозь пронизывает его философские произведения, его художественное творчество во многом определяется самостоятельно выработанными философскими концепциями.

Основной трагедией жизни Унамуно считал неразрешимость спора между знанием и верой. Энциклопедически образованный ученый, обладавший даром независимо мыслить, недолго увлекался, однако, философией Спенсера, положившего в основу своей теории целостное, воздвигнутое на конкретных науках знание, при помощи которого — как он утверждал — можно достичь универсальной общности, то есть высшей ступени познания закона, охватывающего весь мир.

Разочаровавшись к началу XX века в позитивизме, Унамуно всю последующую жизнь держится на стороне веры. Глубоко прочувствованная кризисная национальная ситуация конца XIX века (1898 г.), предчувствие общеевропейского «экзистенциального кризиса» заставляют Унамуно обратиться к проблемам истории и личности, которые он пытается решать с позиций экзистенциальной философии. В исторической реальности он видит два слоя: внешний (собственно история) и внутренний (так называемая «интраистория», внутренняя история). К собственно истории относится все, что лежит на поверхности и доступно познанию. Наука истории (внешней истории), не будучи способной вскрыть истинные причины, соединяющие и разъединяющие людей, группирует их (то есть соединяет и разъединяет) по чисто формальным, поверхностным и преходящим признакам в национальные, политические, религиозные, государственные сообщества. Подлинное, экзистенциальное бытие, интимное, иррациональное, непознанное и непознаваемое есть интраистория, так сказать «осадок» внешней истории, ее квинтэссенция. Именно элементы интраистории объединяют людей: язык, народ, душа народа, культура. Смысл исторического процесса как раз и состоит в том, чтобы внешнесобытийное превратилось в интраисторию, то есть в подлинно реальное. Одну из подлинных реальностей испанской интраистории Унамуно видит в образе Дон Кихота. Безумец Дон Кихот, противостоящий практицизму внешнего мира, есть образец истинной, подлинно реальной жизни. «В жизни Дон Кихота реальностью являются не ветряные мельницы, а гиганты. Мельницы — это нечто феноменальное, кажущееся, а гиганты — ноуменальное, вещественное». В памфлете «Жизнь Дон Кихота и Санчо» (1905) Унамуно развивает концепцию так называемого «кихотизма», своеобразного варианта испанской экзистенциальной философии и религии, с помощью которых можно, по его мнению, не только разрешить «проблему Испании», но и выйти из всеевропейского кризиса духа. Отсюда его призыв «испанизировать Европу», «кихотизировать» ее, с тем чтобы возвратить ей те подлинные духовные ценности, которые она давным-давно утратила.

Унамуно понимает личность (истинную личность) как человека, обладающего трагической и страстной устремленностью к предмету веры, способного реализовать свою волю, направленную на достижение идеала, наделенного свойством выбирать и решать. Индивид, не имеющий этих свойств, не является подлинной личностью, ибо он лишен реальности внутреннего содержания, общественно пассивен, заражен отвратительным конформизмом.

В концепции личности центральное место занимает жажда бессмертия, возникающая из-за ограниченности человеческого существования. Понимая реальность как результат творческого акта веры и воли, Унамуно утверждает, что возможность сохранения личности после физической смерти находится в прямой зависимости от активного стремления этой личности к бессмертию. «Я не утверждаю, — писал Унамуно, — что мы заслуживаем того света или что логика доказывает нам его существование. Я заявляю, что он нужен мне, все равно, заслуживаю я его или нет. Я заявляю, что все происходящее меня не удовлетворяет, что я жажду бессмертия и что без него мне на все наплевать. Мне оно необходимо…» («О трагическом ощущении жизни у людей и народов», 1913). Через три десятка лет эту мысль Сартр выразит в следующих чисто экзистенциалистских словах и понятиях: «Мы имеем все шансы умереть раньше, чем выполним нашу задачу, в противном же случае — пережить ее и самих себя. Смерть является не моей возможностью не осуществлять и дальше мое присутствие в мире, а возможным в любое время исчезновением, превращением в ничто моих возможностей… Глупо, что мы родимся, глупо, что мы умираем» («Бытие и ничто», 1943).

С идеей бессмертия тесно переплетаются религиозные воззрения Унамуно. Они настолько своеобразны, что в критической литературе об Унамуно ярлыки деиста или католика нередко сменяются на прозвище «отъявленного еретика». Позиция Унамуно в отношении религии очень сходна с экзистенциалистским богоискательством. Бог — Христос или Дон Кихот — нужен Унамуно потому и постольку, поскольку вера в него есть прежде всего внутреннее побуждение к действию и стимул человеческого объединения. Однако, как это явствует из автобиографической повести «Святой Мануэль Добрый, мученик», самому Унамуно не хватало веры, она не стала для него источником подлинной реальности.

Унамуно решительно отрицает официальное христианство («Агония христианства»), особенно страстно обрушивается на церковный догматический католицизм, горячо ратует за светское образование, за отделение церкви от государства. По мысли Унамуно, человек может обрести себя не в культовых церковных обрядах, а в углубленном самоисповедании. Собственно говоря, все художественное творчество Унамуно являет собой страстную добровольную исповедь, сострадательный и безжалостный самоанализ, обнажающий противоречивость разума, диалектику душевных борений и относительную ценность воли и веры. Унамуно-философ предоставляет роль спасителя человечества Унамуно-художнику, ограничив, однако, эту деятельность переустройством личности, а не общества. В этой ограниченности и состояла трагедия Унамуно — мыслителя, художника и человека.

Исполняя свою роль художника-спасителя, Унамуно использовал все традиционные литературные жанры: поэзию («Стихи», 1907; «Четки из лирических сонетов», 1911), драму («Федра», 1921; «Медея», 1933; «Брат Хуан», 1934), роман («Мир во время войны», 1897; «Любовь и педагогика», 1902), рассказ («Зеркало смерти», 1913), памфлет («Жизнь Дон Кихота и Санчо», 1905), путевой очерк («По землям Испании и Португалии», 1911).

Однако главным прозаическим жанром стал созданный самим Унамуно «руман» (перевод испорченного nívola вместо novela)[1].Первым «руманом» был «Туман», вышедший в 1914 году. За ним последовали «руманы-ниволы» «Авель Санчес» (1917), «Три назидательные новеллы и один пролог» (1920) и «Тетя Тула» (1920). Каковы же приметы произведений этого нового жанра вообще и «румана» «Туман» в частности? Особой структурной чертой этих произведений является их «повышенная диалогичность». Один из персонажей «Тумана», писатель Виктор Готи, дублирующий самого Унамуно, говорит: «Мои герои возникают из их поступков и разговоров, особенно из разговоров; характеры формируются постепенно». На вопрос о том, будут ли в «румане» психологические куски, описания, он отвечает: «Будет в основном диалог, главным образом диалог. Важно, чтобы персонажи разговаривали…» Далее он объясняет, для чего нужна прямая речь героев: «Да, человек получает удовольствие от разговора, от живой беседы… И главное, нам приятно, чтобы автор не говорил от себя, не надоедал нам своей личностью, своим сатанинским «я». Хотя, естественно, все, что говорят мои персонажи, говорю на самом деле я». Этим принципам вымышленного писателя Виктора Готи следует и настоящий автор «руманов-нивол» Унамуно. Диалогизированные романы, повести и новеллы Унамуно, то есть «руманы» и «ниволы», являются поучительным примером сознательного выбора художественной формы, туго спаянной с философскими и эстетическими концепциями автора: поскольку подлинное бытие не предметно, не безлично-универсально, а личностно, то истинное отношение к реальному, предметному миру (включая людей и их отношения) наилучшим образом может быть раскрыто через диалог. Испанский философ Ортега-и-Гасет писал в «Восстании масс»: «Весь язык в сущности своей есть диалог, и все другие формы речи только уменьшают его потенции». Унамуно примерно так же понимал сущность языка, поэтому писатель Виктор Готи постоянно подчеркивает: «И побольше диалога». На вопрос собеседника, как поступать, если герой остается один, он отвечает: «Тогда… вставим монолог. А чтобы в нем все же было сходство с диалогом, я придумаю собаку, к которой будет обращаться герой». Унамуно тоже диалогизирует монологи героя Аугусто Переса, дав ему в собеседники «песика Орфея». Диалог раскрывает личность говорящего; его реплика ориентирована на другое лицо и содержит разнообразные тактические (эмоциональные и структурно-грамматические) средства в зависимости от цели, каковой может быть: сообщение, просьба, жалоба, вопрос, поощрение, угроза, приказание и т. п. Кроме того, диалог как изобразительное средство рассчитан на присутствие третьего лица — читателя. Учитывая структуру диалогической ситуации как художественного приема (говорящий — слушающий — читатель), Унамуно часто отходит от воспроизведения натурального диалога (в котором, как правило, двое участников), но, «соблюдая интересы» третьего, «стороннего» лица, то есть читателя, делает реплики более развернутыми, состав лексики и структура предложений конструируются им таким образом, чтобы как можно более точно и полно передать психическое состояние героев и общий тон разговора. Предельно насыщая свои «руманы» и «ниволы» диалогами, Унамуно не разрушает традиционные жанры, но пытается обновить их. «И никто не посмеет сказать, будто мой роман ломает правила своего жанра», — говорит Виктор Готи. В «Истории «Тумана», предварявшей роман, Унамуно, защищая роман, пишет: «Что за вздор, будто уже миновала эпоха романа! Или эпических поэм! Пока живы романы прошлых веков, роман будет жить и возрождаться».

В «Тумане» диалогу отводится очень важное место, и это, естественно, предполагает «остранение» автора, однако специфика произведения состоит, помимо всего прочего, в том, что Унамуно выступает не только как режиссер, предоставляя, например, одному из своих персонажей (Виктору Готи) слово для «Пролога», но и сам выступает в качестве действующего лица, ведя принципиально важный разговор с главным героем «румана» Аугусто Пересом (глава XXXI).

Название «Туман» имеет метафорический смысл: жизнь во всех ее проявлениях туманна («…наша жизнь — туман»), туман истории окутывает Испанию, Европу и человечество, туманно состояние души человека («Туман, окутавший его дух, был слишком густым»), туманны правила шахматной игры («…и, однако, сколько тумана и случайностей в этой игре!»), туманно все сущее («…моя любовь породила Эухению и извлекла ее из первозданного тумана»), само сознание — это тоже туман («Знание — это град камней. Нет. Это туман, туман!»). Антитеза «жизни» (в обычном понимании реальной жизни) и «сна» (в кальдероновском смысле «жизнь есть сон») решается автором в пользу сна как истинной реальности: «Есть читатели, считающие, будто они живут наяву, не зная, что по-настоящему наяву живет только тот, кто осознает свой сон».

Жизнь лишена природной необходимости и разумной целесообразности. В ней нет ни порядка, ни логики, ни связи. «Она подобна логике смены фигур, возникающих из дыма моей сигары», — говорит Аугусто Перес. Внутренним ритмом мировой жизни объявляется случай, который к тому же получает у Мигеля де Унамуно статут эстетической категории («случай — это душа поэзии»).

Лабиринт жизни, ее калейдоскопичность не подвластны разуму, и наука здесь бессильна: «…жизнь учит многому, еще больше учит смерть; они дают гораздо больше, чем любая наука».

Если не разум и не наука, то что же может прорвать «туманную паутину» жизни? Ведущей силой в мировом лабиринте становится интуиция, деятельность личности в калейдоскопе жизни определяется органически-душевными процессами, прорыв жизненного тумана осуществляется силой экстаза, экстатическим актом.

Главный герой романа, Аугусто Перес, как раз и «проигрывает» эти тезисы и ситуации. В результате органически-душевного свойства любви, под влиянием интуиции герой в экстатическом акте «порождает объект любви» — Эухению. Прежде чем влюбиться, он угадывает ее, догадывается о ней в тумане жизни. «Догадка любви» оказывается главной пружиной, определяющей поведение Аугусто Переса, хотя с точки зрения здравого смысла «объект любви» никак не соответствует даже не очень высокому идеалу.

Роман, в сущности, посвящен двум проблемам: бессмертию и творчеству. Они тесно связаны между собой, поскольку подлинно бессмертны и реальны личности, сотворенные художником, а не их жизненные прототипы. Тезис Унамуно: «Дон Кихот — реальнее Сервантеса» («Жизнь Дон Кихота и Санчо») — активно защищается и в «Тумане»: «Мир, где живут… Аугусто Перес, Эухения Доминго, Росарито… весь этот мир для меня гораздо реальнее, чем мир… Примо де Риверы, Гальдоса, Переды, Менендеса-и-Пелайо и всех других, кого я знал и знаю сейчас…» Поскольку выдуманный герой — это идея, то он бессмертен, ибо идея — бессмертна. Унамуно считает ужасным человека, слишком уверенного в своей материальной реальности, считает его неспособным ощутить освободительную силу искусства: «Мне кажется, человек, никогда не сомневавшийся в своем материальном существовании и в том, что он нечто большее, чем вымысел, тень, сон или сон некоей тени, как сказал Пиндар, такой человек не достиг освобождения».

Унамуно резко критикует прагматическое, утилитарное отношение к искусству и к вещному миру. В свойственной ему парадоксальной манере он выражает этот антиутилитаризм в таких формулах: «Сложенный зонтик столь же изящен, сколь безобразен раскрытый!», «Как прекрасен апельсин, пока его не съели!», «Употребление портит, уничтожает любую красоту».

Серьезность тех проблем, которые решаются в романе, не исключает применения приемов комедии, иронии и шутки. Унамуно в трагическом находит смешное («Смех — не что иное, как подготовка к трагедии») и в комическом — трагедию и страдание («Кто тебе сказал, что комедия не бывает истинной, реальной и переживаемой?»). Поскольку в жизни самые несоединимые вещи лежат рядом, то и в художественном произведении все надо перепутать. Виктор Готи говорит: «Главное — смешать: сон — с явью, выдумку — с жизнью, правду — с ложью, смешать все в сплошном тумане. Если шутка не путает и не сбивает с толку, она никуда не годится. Ребенок смеется над трагедией, а старик плачет на водевиле». Унамуно последовательно реализует свои диалектические концепции и создает произведение, которое обнаруживает в себе в равной степени черты трагедии и комедии, что дало право критикам и переводчикам назвать «Туман» трагикомическим романом.

Роман реалистичен в общепринятом понимании этого термина, ибо материалом для философского и эстетического эксперимента автору служит реальное буржуазное общество, в котором царят ложь, лицемерие, бесстыдство, цинизм и основной закон которого опирается на немудреную, бесчеловечную формулу: «…либо ты сожрешь, либо тебя сожрут».

Литературная критика, как испанская, так и зарубежная, не без основания относит повесть «Авель Санчес» к числу лучших произведений Унамуно. Действительно, в нем сфокусированы, сгущены основные философские, эстетические идеи автора, его взгляды на природу человека, на человеческую историю, на соотношение реальности искусства и реальности жизни.

Само название произведения обладает высокой степенью информативности. Имя знаменитого библейского персонажа, жертвы великой зависти, Авель сочетается с весьма заурядной, «расхожей» испанской фамилией Санчес. Связав воедино несоединимые имена-символы (герой-жертва и «усредненный» антигерой), Унамуно дегероизирует современного Авеля, лишает его ореола мученичества, переводит его в многочисленный разряд посредственных личностей. Имя Авель в силу своей нарицательности необходимо предполагает другого участника усвоенного всеми противопоставления — Каина. Антипод Авеля назван испанским именем Хоакин Монегро. Этим приемом автор испанизирует библейскую легенду и предлагает современное ее прочтение. Библейская (общечеловеческая) коллизия конкретизируется и видоизменяется на испанской почве. Легендарная христианская подоснова должна, по мысли автора, знаменовать собой вечность, неизбывность, неустранимость грехов и добродетелей, их вневременной характер. Эта полемика с концепциями исторически развивающейся личности чрезвычайно типична для Унамуно. История, понимавшаяся писателем как чисто внешняя по отношению к человеку событийность, может только катализировать или замедлять проявление человеческого духа, неизменного по своей природе. В испанской истории фатально действовали только те силы, которые возбуждали многоликие низменные страсти и редко способствовали пробуждению пресловутых семи добродетелей. Как это ни парадоксально, но к такому односторонне пессимистическому выводу Унамуно пришел в результате глубокого, выстраданного познания испанской истории. Реальность истории Испании он видел в том, что многие «превратившиеся в бытие» общественные пороки оказывались столь же закоренелыми и невытравимыми, как и духовные изъяны и язвы индивида.

Противопоставление Авель Санчес — Хоакин Монегро получает у Мигеля де Унамуно своеобразный смысл и трактовку, весьма отличную от ветхозаветной схемы. И дело не только в том, что акция библейского Каина лишена психологической мотивировки, как сказали бы мы теперь, и объясняется только тем, что «И призрел господь на Авеля и на дар его. А на Каина и на дар его не призрел…». Унамуно смело меняет ролями испанских Авеля и Каина: жертвой разрушительной, уничтожающей зависти оказывается… сам Каин — Хоакин Монегро, человек, обладающий несравнимо более высокими достоинствами и талантами, чем тот, кому он завидует. В подзаголовке повести значится: «История одной страсти». Имя этой страсти зависть. Чувство зависти порождает ненависть, которая, в свою очередь, неизбежно влечет за собой месть. В «Прологе» к циклу новелл «Три назидательные новеллы и один пролог» автор устанавливает своеобразное деление реальных людей из плоти и крови и реальных личностей, нашедших воплощение в художественном вымысле, на два типа: героев-агонистов, то есть борцов, и героев без желания. Хоакин Монегро как реальная личность и как персонаж принадлежит к первому типу. Авель Санчес — ко второму. «Наше спасение или гибель, — пишет Унамуно, — зависит не от того, кем мы были, а от того, кем мы хотели бы быть. Бог вознаграждает или обрекает на муки вечные за то, кем хотел быть человек». Хоакин Монегро потому и страдает, что он активная личность, деятельность и стремление которой направлены к тому, чтобы поддерживать в себе и пробуждать в других духовную, творческую силу. Авель — пассивный герой без желания, никем не хочет быть, он, как большинство людей, довольствуется тем, что он есть, он самодоволен. Набор способностей и талантов образовался у Авеля сам по себе, без усилия воли, без траты чувств, без борьбы. Не желая ничего, он получает все: дар художника, всеобщее признание, любовь женщины, великую зависть своего друга, льстящую его самолюбию, «почти молочного брата», выдающегося ученого Хоакина. По отсутствию желания, эгоистичному соглашательству, беспринципному непротивленчеству «великий художник» Авель Санчес ничем не отличается от богобоязненной, смиренной, ханжески-кроткой, раболепной и заурядно-безликой служанки дона Хоакина. Выведенный из себя ее покорностью, которая «паче гордости», он говорит: «Ведь это же бесчестно использовать слабости своего ближнего с целью поупражняться в собственной добродетели. Пусть спорит, пусть не будет покорной, пусть будет человеком… — а не рабой…» Описывая в начале повести взаимоотношения «закадычных друзей», Унамуно в качестве единственной причины, вызывавшей взрыв возмущения у Хоакина, называет покорно-равнодушную уступчивость Авеля. «По мне, как хочешь!..» — говорил Авель Хоакину. И это «как хочешь!», пресекавшее возможные споры, порой приводило Хоакина прямо-таки в бешенство». В дальнейшем наивные вспышки-ссоры этого рода разгораются во всепожирающее пламя вражды, ненависти и мести. Снедаемый завистью-ненавистью, Хоакин сознает, что единственное его спасение — любовь. Собственно говоря, всю жизнь он стремился к любви и добру, но не смог этого сделать на земле, девизом которой является «Возненавидь ближнего своего, как самого себя». Что это за земля, где пути к переустройству лежат через зло? Увы, это современная Испания. К такому печальному выводу приводит читателя великий патриот Унамуно.

Если под бессмертием понимать существование личности в сознании потомков, то писатель, поэт, философ, драматург, педагог и общественный деятель Мигель де Унамуно заслуженно его достиг. Вся его жизнь по своей активной направленности, поискам веры, реализации воли, великим находкам и великим ошибкам похожа на жизнь агонистов его собственных произведений.

Рамон Мария

дель Валье-Инклан-и-Монтенегро

«Спросите ваших знакомых, — писал испанский критик и языковед X. Касарес, — каково их мнение о Валье-Инклане, и каждый сразу же воскликнет: «О! Валье-Инклан!» Иной собеседник, из тех, что предпочитает жест слову, закатит глаза и щелкнет пальцами, стараясь выразить таким способом нечто ультрарафинированное и трудноуловимое».

По противоречивости оценок литературной деятельности Валье-Инклана и самой его личности с ним может сравниться разве что Унамуно: те же полярно противоположные суждения по поводу художественного творчества, политических позиций, религиозных взглядов, эстетических принципов, этических установок, новаторства и отношения к традиции.

Валье-Инклан, так же как Унамуно, подвизался во всех литературных жанрах: роман, рассказ, повесть, стихи, драма, комедия. Унамуно насытил, пронизал свои художественные произведения философской мыслью, строил их в соответствии с заданными жизненными («экзистенциальными») ситуациями; Валье-Инклан создавал свои творения, опираясь на новую эстетику. В одном из самых любимых и откровенных произведений, в «Волшебной лампе», он писал: «Когда я был юношей, слава литератора и жажда приключений искушали меня в равной степени… Мощный зов неизвестных мне предков делал дыхание жизни горячим, как раскаленный горн, а шум моря вселял в меня чувство беспокойства и смятения. Но видения эти, изукрашенные разноцветной эмалью родовых гербов, скоро покинули меня, как птицы покидают гнезда… Когда мне исполнилось тридцать лет, я лишился руки, и уже не знаю теперь, покинули они мой сад на время или просто умолкли навсегда. И тут в тяжкой моей юдоли на меня сошла любовь к музам. Я вознамерился прильнуть устами к живительному источнику, но прежде мне захотелось услышать биение собственного сердца и позволить говорить своим чувствам в полный голос. Побуждаемый этим, я создал свою Эстетику».

Смысл новой эстетики Валье-Инклана заключался в утверждении откровенно личностного начала в художественном отображении действительности. Выдвигая этот тезис, Валье-Инклан, безусловно, полемизировал с писателями-костумбристами (бытописателями) и даже с авторитетными реалистами (Б. Перес Гальдос, А. Паласио Вальдес, Хуан Валера), произведения которых казались ему слишком анонимными, фотографичными, «приятно обезличенными». Он полагал, что осмысление «испанизма» (то есть «вечных» испанских проблем) и человека в истории (в первую очередь в испанской истории) должно осуществляться не со стороны, а изнутри: только такая позиция художника могла обеспечить понимание драматизма истории Испании. Требование оценки исторических (и современных) фактов — это не только эстетическая концепция, но и историографическая. Валье-Инклан понимал настоящее как часть истории. Отсюда — свободное передвижение по оси времени, которое привело многих критиков к ошибочному мнению о неисторичности Валье-Инклана. Сжатие, компрессия времени, которой пользовался художник, давали ему возможность обобщенно изобразить существенные факты человеческого бытия с подлинно исторической точки зрения. Сам Валье-Инклан, переживший вместе со своей страной ряд важных этапов, не переставал быть чутким современником каждого из них.

Следует, однако, отметить, что иногда исторические факты и категории излишне эстетизируются Валье-Инкланом. Так, например, карлизм, старый и почти неизбывный очаг реакционных интриг на протяжении почти полутораста лет, явился для Валье-Инклана в первую очередь предметом эстетического, а не социально-исторического осмысления. «Я всегда отдавал предпочтение низверженному монарху, а не тому, кто восходит на престол, и защищал прошлое из соображений эстетического порядка», — писал Валье-Инклан по поводу своего «карлизма».

Существенным элементом новой эстетики Валье-Инклана является обновленный язык художественных произведений. Язык для Валье-Инклана, в отличие от «реалистов-фотографов» и от формалистов-декадентов, не был только подсобным или чисто формальным средством художественного творчества, но и литературно-эстетической и литературно-этической категорией. «Именно слова, — говорил Валье-Инклан, — являются теми чудесными зеркалами, которые отражают образы внешнего мира; в них, как в матрицах, рельефно запечатлен опыт многих поколений, не сравнимый с тем, которым обладаем мы вследствие быстротечного нашего существования. Слова оформляют нашу мысль, движут ее, руководят ею, дают ей самые неожиданные направления. Они так же существенно элементарны, как сама жизнь». Отрицая «заземленность» «приятно обезличенного языка» реалистов, Валье-Инклан вместе с тем реабилитирует практический общенародный язык, вскрывая его огромные художественно-эстетические возможности. Валье-Инклан реализует свои новые эстетические принципы почти во всех своих сочинениях, но особенно — в произведениях созданного им жанра «эсперпентос», к которому принадлежит и публикуемый в настоящем издании роман-памфлет «Тиран Бандерас».

Герой «Светочей богемы» (1924) поэт Макс Эстрелья излагает теорию этого нового жанра следующим образом: «Эсперпентизм изобретен Гойей. Классические герои прогуливаются по переулку Гато… И мы видим их в кривом зеркале. В этом и состоит сущность эсперпенто. Трагический смысл испанской жизни как нельзя более приспособлен к выражению его путем последовательно реализуемого принципа деформации». Макс Эстрелья, сам Валье-Инклан и литературные критики, безусловно, правы в том, что устанавливают связь между «Капричос» Гойи и эсперпентос, ибо и в том и в другом случае мы имеем дело с намеренной деформацией. Эту деформацию действительно мог видеть всякий, кто прогуливался по знаменитому переулку Гато в Севилье. На одной из стен этого переулка приделаны два зеркала — выпуклое и вогнутое: тот, кто останавливается перед выпуклым, тут же превращается в Дон Кихота, а его спутник немедленно трансформируется в Санчо.

Гротескная деформация была известна в разных видах искусства (проза, стихи, живопись, драма) и встречалась до Гойи. Достаточно вспомнить хотя бы художников и писателей испанского барокко. У самого Гойи чудища являются только тогда, когда спит разум. Чудища Валье-Инклана, напротив, — плод разумного конструирования. «Деформация, — писал Валье-Инклан, — перестает быть таковой, когда она осуществляется методом совершенного математического расчета. Моя нынешняя эстетика заключается в том, чтобы деформировать классических героев при помощи математически рассчитанного эффекта кривого зеркала». Принцип «проверять алгеброй гармонию» превращается у Валье-Инклана в другой: математически выверить отраженную в искусстве социальную дисгармонию. Он, автор, не искажает по своему произволу действительность, а сознательно отражает уже искаженную действительность. Метафорическое «кривое зеркало» означает не что иное, как элемент техники воспроизведения деформированного мира и вместе с тем всегда остается посредником между художником и «натурой», ограничивает произвол творца, обуздывает его фантазию, не позволяет ему полностью оторваться от реальности.

Одну из важнейших задач искусства Валье-Инклан видел в универсализации сознания, которая может быть достигнута только в том случае, если художник увидит мир с такой высоты, которая позволит ему охватить общее и существенное и отрешиться от частного, изменчивого и преходящего. «Поэтому, — говорит он, — рисуя образы людей, следует добавлять к их портретам нечто такое, что не является самоочевидным. Так, самый заурядный нищий должен быть похож на Иова, а самый обыкновенный солдат — на Ахиллеса». В своем индивидуальном творчестве Валье-Инклан хотел достичь достоверности образов народного искусства, опирающегося на коллективное наблюдение. Только при этой установке предметы и лица, изображенные художником, могут обладать подлинной реальностью и подлинной красотой — «красотой перспективного видения». В этом отношении Валье-Инклан похож на Унамуно, ибо творимые им образы, кого бы они конкретно ни представляли, преображаются в некие обобщенные типы, соответствующие коллективным народным представлениям. Именно поэтому завистник Хоакин Монегро («Авель Санчес») у Мигеля де Унамуно похож на Каина, «отцы и дети» из «Волчьего романса» Валье-Инклана — на типичное буржуазное «семейное логово», а тиран Бандерас — на всех тиранов сразу: от первого испанского диктатора времен конкисты Лопе де Агирре до мексиканского Порфирио Диаса, испанского Примо де Риверы и всех последующих, появившихся тогда, когда самого Валье-Инклана уже не было в живых.

Элементы эсперпентизма появились уже в ранних произведениях Валье-Инклана, в дальнейшем они постоянно усиливались.

Хотя поведение Валье-Инклана как литератора и как человека никогда не сообразовывалось с официальными административно-политическими нормами, все же появление памфлета «Тиран Бандерас» повергло Испанию в изумление. Тираноборческий роман вышел в свет через три года после того, как с согласия монарха (Альфонса XIII), клерикально-феодальных кругов и трусливой испанской буржуазии к власти пришел (1923 г.) генерал Примо де Ривера-и-Орбанеха и военнодиктаторский режим приобрел «классические» черты аппарата насилия.

Место действия романа — вымышленная страна с экзотическим американизированным названием Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме.

К приему утопии прибегали писатели разных стран (Рабле, Свифт, Анатоль Франс, Мариано Хосе де Ларра, О’Генри), и в этом смысле произведение Валье-Инклана не было оригинальным. Оригинальность Валье-Инклана проявилась, однако, в особой художественной и исторической достоверности, с которой автор конструирует свою утопическую модель. Описание такого политического института, как современная диктатура, отражающего интересы реакционной (чаще всего буржуазно-помещичьей) части общества, приобретает под пером Валье-Инклана черты типической обобщенности, что позволяет делать достаточно свободную политико-географическую подстановку, и тогда вместо фантастической страны возникают образы реальных стран и невымышленных тиранов. В этой подстановке реальной Испании принадлежит особое место. Валье-Инклан хорошо знает историю своей страны: Испания в период заокеанского колониального разбоя породила первую военную диктатуру Лопе де Агирре, за которой потянулась бесконечная вереница подобных режимов во главе с диктаторами разных рангов и калибров (например, Росас, Санта Крус, Рафаэль Каррера, Мариано Мельгарехо, Мануэль Эстрада Кабрера, Порфирио Диас, Гомес, Трухильо), развилась опаснейшая американская болезнь «каудильизм» («вождизм»), возникло такое отвратительное явление, как «путчизм» (так называемые «пронунсиамьентос» — генеральские заговоры). И вот теперь, в начале XX века, прародительница американских диктатур Испания сама перешла на путь произвола и насилия. Роман «Тиран Бандерас» явился ярким образцом злободневной оппозиционной литературы и встал в один ряд с теми произведениями испанских художников слова, которые в острой форме, хотя и с неодинаковых позиций, критиковали монархический режим, диктаторский произвол, церковное мракобесие и всю реакционную политику господствующих классов.

Путь ученого, в том числе социолога и историка, лежит через факты к истине: показать истину в фактах — путь художника. Валье-Инклан мыслит и творит как художник и вместе с тем, создавая модель Санта-Фе, проявляет удивительное историко-социологическое чутье ученого. Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме — это Испания, аграрная страна с добывающей промышленностью, с богатыми сырьевыми ресурсами — предмет зависти иноземных капиталистов. Подлинными хозяевами страны должны быть индейцы, то есть трудовое крестьянство, однако оно жестоко эксплуатируется креолами (слово criollo означает по-испански потомков европейских колонизаторов в Латинской Америке, составляющих там ядро привилегированных классов), которые делятся на две социальные группы: помещиков — ранчеро и промышленников — гачупинов. Внутри эксплуататорского класса ведется жестокая борьба за более выгодные условия ограбления туземцев. В этой неблаговидной борьбе за первенство немаловажную роль играют представители иностранного капитала, североамериканского и европейского. Забота американских промышленников и «дипломатов из европейского обезьяньего питомника» (выражение тирана Бандераса) состояла только в том, чтобы обесценить местную валюту и приобрести концессии на рудники, железные дороги и таможни. Глава местных промышленников-гачупинов Селес Галиндо, вступающий в конкуренцию с англо-американскими капиталистами, вынужден помнить несколько прямолинейное и грубое, но «полезное» предупреждение одного из своих соперников, горнопромышленника-янки: «Если креол и дальше останется у власти, то пусть говорит спасибо пушкам и кораблям Соединенных Штатов».

Генерал Сантос (тиран Бандерас) вынужден лавировать между аграриями и промышленниками, а кроме того, он должен считаться с «почтенным дипломатическим корпусом» — воровским притоном колонистов. Действуя во имя интересов местных и зарубежных хозяев, «сильная личность» тиран Бандерас жестоко расправляется с «революционным индейским сбродом» и с так называемыми «либералами». Политическое напряжение в стране достигает предела, когда вождь аграриев Филомено Куэвас, ловко используя недовольство обездоленных индейцев, поднимает их на восстание и направляет против конкурентов по эксплуатации — гачупинов и капиталистов-иностранцев (лозунги восставших: «Смерть гачупинам!», «Смерть дяде Сэму!», «Смерть захватчикам!»).

Полковник де ла Гандара — типичнейший представитель так называемого движения «офицерских хунт». Офицерская каста, состоящая в основном из мелкопоместных дворян, являлась постоянным резервом генералов-заговорщиков как в Америке, так и в Испании. Жажда уравняться с генералами делала их беспринципными авантюристами, которые из своекорыстных побуждений легко переходили из одного борющегося лагеря в другой. Именно в этом смысле нужно понимать то место романа, где полковник Домисьяно де ла Гандара предлагает свои услуги главе восставших индейцев Филомено Куэвасу, но при этом обещает в случае победы сделать его… своим адъютантом.

Язвительная критика либералов-краснобаев, начатая в испанской литературе М. Хосе де Ларрой («Сатирические очерки»), получает в романе-памфлете дальнейшее развитие. Валье-Инклан разоблачает не только либеральную фразеологию и неспособность либералов к революционному действию, но прямо говорит об их отрицательной («убаюкивающей») роли в восстании. Именно в этом плане нужно понимать образ кормчего-негра (negro по-испански значит не только «негр», но в политическом лексиконе также «либерал»), который «…стянул вокруг себя кольцо слушателей…» и картаво, но с лирическим подъемом произносит слова мятежной песни («Песнь пирата») поэта-романтика X. де Эспронседы (1808–1842).

Типичность диктатора Ниньо Сантоса (тирана Бандераса) проверена временем. Он был создан Валье-Инкланом несколько десятков лет тому назад, но все последующие диктаторы, американские, европейские да и азиатские, несмотря на вариации в методах осуществления диктаторского произвола, похожи в главном: опора на «личную» партию, церковь и армию, политическое насилие, крайний антидемократизм, иллюзорность самостоятельности «сильной личности», бесстыдная демагогия. Валье-Инклан хорошо показывает, что тиран Бандерас мог появиться на политическом поприще не только с благословения правящей верхушки Санта-Фе, но и при явном попустительстве демократического резерва страны и, в частности, мудро-умеренной, инертной и трусливой местной интеллигенции (типа студента Марко Аурелио). Испанский читатель середины 20-х годов XX века без труда узнавал в тиране Банде-расе диктатора Примо де Риверу и диктатора Порфирио Диаса, в образе полномочного посла Испании барона Беникарлеса — короля Альфонса XIII, так же как читатель середины века находит соответствие между персонажами романа и «героями» современной испанской истории — каудильо Франко, предполагаемым новым монархом Хуаном Бурбоном (сыном Альфонса XIII), деятелями неокапиталистической организации «Дело божье» («Опус деи»), прелатами-традиционалистами, поддерживающими франкистский режим, и армейскими «ультра».

Роман сложен, но точно выверен в композиционном отношении. Он состоит из семи частей, дробящихся на сто сорок три главы-миниатюры, пролога и эпилога.

Специфика идейного содержания романа требовала соответствующих формальных способов ее отражения. К ним относится и острогротескная форма произведения, и идеологически нагруженная гипербола, и прием «дегуманизации» отрицательных персонажей, и нервный синтаксис, и самое неожиданное использование эпитетов-характеристик. Образованный испанский читатель, несомненно, замечал обилие «американизмов» в романе, то есть слов и выражений, свойственных испанскому языку Америки. Однако только весьма эрудированный читатель мог знать, что лексические «американизмы» не соотносятся со словарем какой-нибудь одной страны, а берутся из различных национальных лексиконов. Вряд ли этот прием «американизации» можно объяснить только целями камуфляжа. Скорее следует предполагать, что выход за пределы чисто испанской («полуостровной») лексики вызван желанием представить тиранию как эпидемию, легко преодолевающую национальные границы. В этом как раз и состоит «предупреждающая» сила романа «Тиран Бандерас» и его непреходящая актуальность.

Когда Валье-Инклан выпустил в свет свой роман, он был уже знаменитым писателем, настолько знаменитым, что достаточно было произнести его имя — дон Рамон, чтобы испанец понял, о ком идет речь. Такой «фамильярности», такого общенародного признания удостаивались немногие: среди них в XVI–XVII веках — дон Мигель, то есть Сервантес, а в XX — дон Мигель — Унамуно.

Начало творческой деятельности Валье-Инклана и достижение им успеха у читателей хронологически совпадают, что случается не так уж часто, особенно в такой «литературной» стране, как Испания. Однако по первым произведениям («Вавилон», 1888; «Femininas» 1895; «Пепел», 1899, и др.) можно было лишь догадываться о его будущей писательской славе. Настоящая слава пришла с публикацией цикла романов, известных под названием «Сонаты» («Осенняя», 1902; «Летняя», 1903; «Весенняя», 1904; «Зимняя», 1905). Они объединены общим замыслом и одним героем. Последующие произведения внешне непохожи на «Сонаты», но в идейном и эстетическом отношении тесно с ними связаны: это непримиримая борьба с мещанством, острая критика буржуазной морали, развенчивание карлистского варианта «сказки о родине». Этой проблематике посвящены «Варварские комедии» (трилогия: «Орел с герба», 1907; «Волчий романс», 1908; «Серебряное лицо», переработанное издание, 1923), «Карлистская война» (также трилогия: «Крестоносцы правого дела», 1908; «Отблеск костра», 1909; «Коршуны былых дней», 4909). В годы, предшествующие первой мировой войне, Валье-Инклан создает свои первые произведения жанра «эсперпентос» («Маркиза Розалинда», 1913, и др.).

Первая мировая война и Великая Октябрьская революция в России активизировали не только рабочий класс и крестьянство, но и передовую испанскую интеллигенцию. В пьесах, памфлетах и романах этого периода Валье-Инклан отразил рост оппозиционных настроений и пришел к пониманию единственно правильного выхода из ужаса испанской действительности — необходимости революционных преобразований. Эти идеи в той или иной форме нашли отражение в таких крупных произведениях, как цикл «эсперпентос» «Вторник карнавала» (1923–1927), цикл исторических романов под общим названием «Арена Иберийского цирка» («Двор чудес», 1927; «Да здравствует мой властелин», 1929), в памфлете «Тиран Бандерас» (1926) и в двух неоконченных романах — «Пики-козыри» (1932) и «Золотой гром» (1936).

Валье-Инклан был горячим поклонником и другом Советского Союза и оставался им до самой смерти. Он явился инициатором или активным участником многих начинаний, предпринятых прогрессивной испанской интеллигенцией, испытавшей на себе благотворное влияние идей русской революции и деятельности испанской компартии.

Пио Бароха-и-Несси

В одном из мемуарных произведений Пио Бароха писал о себе: «В литературе я — реалист и немного романтик; в философии — агностик, в политике — индивидуалист и либерал, то есть аполитичен. Таким я был в двадцать лет, таким остался и в семьдесят».

Бароха с полным основанием причисляет себя к реалистам. «Я сформировался в XIX веке», — говорит он и называет среди своих учителей Бальзака, Диккенса, Стендаля, Ибсена, Толстого и Достоевского. Особенно восхищался Достоевским: «В жанре романа никто не может с ним соперничать. Он как солнце, пронизывающее своим светом пещеру, заселенную летучими мышами. Какая личность! Какой восхитительный писатель!» Писательский метод Барохи основывается на трех принципах, которые он старался неукоснительно реализовать: наблюдение, изучение, объяснение. Поэтому он предпочитает черпать сюжеты для своих произведений прямо «на улице», а не из книг. Это не значит, конечно, что он отрицал всякий вымысел (invenciόn), Более того, все его главные герои в основном созданы «по способу вымысла», тогда как второстепенные в большинстве случаев переносятся в книгу из жизни.

Романтическая окраска его произведений ярче проступает в ранний период (например, в публикуемом в настоящем томе романе «Салакаин Отважный») и совсем тускнеет в позднем творчестве. Однако любовь и пристрастие к таким поэтам-романтикам, как Байрон, Леопарди и Бекер, не покидали его всю жизнь. Вероятно, и ранний Горький привлекал его главным образом романтичностью своих персонажей. Впрочем, эта тема еще почти не исследована. Склонностью к романтизму можно объяснить и некоторые особенности философского мировоззрения Барохи.

Самохарактеристика Барохи как философа («агностик») и политика («аполитичен») не отличается ни полнотой, ни точностью.

В отличие от Унамуно, Бароха не имел оригинальной философской позиции. В философии он прежде всего искал ответа на мучившие его этические проблемы и обратился к теориям Канта, Шопенгауэра и Ницше, то есть философов, которые готовили или завершили полный разрыв с «оптимистической» буржуазной философией классического периода. Не обладая даром самостоятельного мыслителя, он отбирал из наличного инвентаря идей те положения, которые, по его мнению, наилучшим образом могли объяснить «феномен человека» как существа чувствующего, «желающего» (выражение Канта) и действующего. Кант привлекал Бароху своей «этикой долга», основные положения которой сводились к тому, что разум, не будучи способным познать предметы чисто априорно, может, однако, определить волю человека и его практическое поведение, что как личность человек стоит ниже законов природы, находится под влиянием внешней среды и поэтому не свободен, что моральность поступка определяется только уважением к моральному закону и следованием долгу.

«Структура» воли и «техника» ее проявления заимствованы Баро-хой у Шопенгауэра: миром управляет не дух, а воля, которая составляет часть всеобщей природной воли, действующей без интеллекта и сознания, как слепая, не знающая усталости воля к жизни.

Желая снять мрачный, пессимистический тон («пессимистический романтизм») шопенгауэровской философии, Бароха пускается в поиски идеала нового человека, призванного уничтожить все лживое, болезненное и враждебное жизни. Ему кажется, что такую модель нового человека («сверхчеловека») дал Ницше. Он полагал также, что понятие «воли к власти», выдвинутое немецким философом в качестве основного импульса деятельности индивида, поможет ему уловить смысл действий людей, которых он делает героями своих произведений, и избавит его самого от пассивной созерцательности. Это последнее было тем более желаемо и необходимо, что Бароха-писатель был «человеком действия», Бароха-человек — созерцателем, признающим действие только в литературе. «Я никогда не был сильным и решительным человеком, — писал он, — никогда не обладал ни волей, ни энергией, скорее наоборот: я всегда был слабым и чахлым, подобно последним отпрыскам расы, а не ее родоначальникам».

Бароха аполитичен в том смысле, что никогда не выступал на общественном поприще в качестве политического деятеля. Более того, он постоянно подчеркивал свое пренебрежение к политическим проблемам. Однако у него была своя политическая позиция: «Я всегда был радикальным либералом, индивидуалистом и анархистом. Сначала — врагом церкви, потом — и государства; пока оба этих могущественных института ведут между собой борьбу, я принимаю сторону государства против церкви, в тот самый день, когда победит государство, я стану врагом государства». Либерализм Барохи питается скорее интуитивным, чем сознательным стремлением к оппозиции, индивидуализм и анархизм базируются на чистом отрицании. Таким образом, политический идеал у Барохи отсутствует. Разоблачая политические институты буржуазного общества, он проявляет себя великолепным знатоком буржуазной политической кухни; отсутствие положительной политической программы делает его политически близоруким и беспомощным. Эта близорукость проявилась в оценке событий 1936–1939 годов: он недоброжелательно отнесся к республике, занял позицию стороннего наблюдателя-скептика. Однако он не высказывал особых симпатий к мятежникам и, возвратившись из короткой эмиграции на родину после падения республики, имел смелость не принять «новый порядок». Все эти сильные и слабые стороны Барохи — писателя, мыслителя и человека отразились во всем его творчестве, как раннего, так и последнего, завершающего, периода.

Роман «Салакаин Отважный» (1909) принадлежит к первой из десяти трилогий, носящей общее название «Земля басков». По принятой критикой классификации произведений Барохи он относится к так называемым «романом действия» (в отличие от «романов-бесед») — и действительно содержит почти все элементы этого поджанра. Основа их — в лозунге: «Действие — это все: жизнь, наслаждение; сделаем статичную жизнь динамичной». В соответствии с такой заданностью герой «обречен» на действие. Причина этой «обреченности» может быть различной: биологической, этнологической, социальной. Все эти идеи содержатся и в романе «Салакаин Отважный», хотя развитие их не приобрело еще в этом раннем произведении Барохи «классических» форм.

Известный испанский критик Педро Салинас правильно подметил основную типическую черту главных героев Барохи: стремление к анархическому бунту против жизни, смысл и значение которой они сами не понимают. Почти всем его героям уготован один и тот же конец: «исчерпав свои силы и потеряв естественное желание жить, они падают где-то на полпути, так и не достигнув цели».

Мартин Салакаин, как и многочисленные собратья по другим произведениям Барохи, — былинки в зарослях сорной травы. Он родился в бедности и нищете, и «…казалось бы должен был под влиянием наследственности и окружающей среды стать таким же, как его родители, — темным, забитым и малодушным, однако он вырос решительным, бесстрашным и дерзким». Чем же объяснить такое несоответствие? Что явилось источником его неуемно кипучей деятельности? Причина «предрасположенности» Мартина к действию кроется, по мнению автора, в противоречии его социального положения и социального происхождения: случайно выясняется, что родившийся в бедной хижине Мартин — потомок обитателей «дворца» из древнего славного рода Салакаинов. Расшатанная социальная наследственность позволяет Мартину свободно «…идти по жизни, не придавая большого значения общественным рангам и категориям». Следуя заветам своего первого наставника, баскского «босяка» Мигеля де Тельягорри, Мартин становится добропорядочным торговцем-контрабандистом и неофициально обретает тем самым полную независимость: он свободно перемещается из лагеря карлистов в стан либералов, из католической Испании в «свободомыслящую» Францию, нигде не задерживаясь, упиваясь конфликтными ситуациями, щедро и бескорыстно растрачивая свою недюжинную энергию. В своем почти добровольном хождении по мукам он в упор рассматривает мрачно-кровожадных генералов-карлистов, истеричных садистов-монархов, краснобаев-либералов, видит много человеческого горя и страданий. Едва пережив одно приключение, он спешит навстречу другому. «Знаете, — говорит он своему собеседнику Иностранцу, — мне бы хотелось, чтобы все вокруг ожило, стронулось с места, чтобы ничто не стояло на месте: пустить все в движение — мужчин, женщин, торговлю, машины, шахты; никакого покоя, ничего неподвижного…» Он оказывается сказочно удачливым во всех своих предприятиях: в торговле, в игре, в любви, в стычках и перестрелках; несмотря на все помехи и препятствия, весело и легко осуществляет он свое основное желание «действовать, все время действовать». Однако к чувству веселого задора, желанного беспокойства, к сознанию собственной неуязвимости постоянно примешивается тревожное ощущение неопределенности целей, легкой достижимости неглавных желаний. Как и многие другие персонажи романов Барохи, Мартин исчерпывает себя как герой желания и воли вместе с достижением желаний: «Теперь передо мной нет препятствий, и я уже не знаю, что мне делать. Придется выдумать себе какие-нибудь новые дела и заботы». Осуждая жизнь, и в частности испанскую жизнь, Мартин никогда не впадает в очернительство. Более того, он защищает, как умеет, свою Испанию. В споре с Иностранцем (очень частый прием Барохи), утверждающим, будто все испанское — это «азартные игры, колокольный звон, карлизм и хота», Мартин Салакаин возражает: «Моя родина — горы».

Весь роман наполнен атмосферой лиризма и, несмотря на трагическую развязку, не оставляет осадка горечи, не вызывает чувства разочарования и пессимизма, как многие более поздние произведения писателя. Закончив чтение романа, читатель, несомненно, вспомнит слова Мартина Салакаина по прозвищу «Отважный»: «Я часто думаю, что придет день, когда люди смогут использовать свои страсти для чего-нибудь хорошего».

Стиль романа «Салакаин Отважный», как и других «романов действия», должен отражать, по замыслу автора, движение самой жизни. Поэтому объяснения и описания, замедляющие повесть о жизни, сводятся до минимума, повествование насыщается (часто перенасыщается) фактами. Сами факты отбираются не строго: этот принцип включения всего, что встречается на пути героя (враждующие армии, бродячий цирк, игра в пелоту, расстрел, тюрьма, таможня, дилижанс, соседний фруктовый сад и т. д.), сознательно реализуется автором в целях имитации сложного потока жизни.

Однажды Валье-Инклан, наблюдая прогуливающуюся публику в знаменитом мадридском парке Буэн-Ретиро, сказал: «Вот здесь, на виду у всех, — тема великого произведения искусства. Нужно только суметь рассказать о том, что здесь происходит, подметить и почувствовать то, чего другие не чувствуют и не замечают. Словом, сочинить сонату Буэн-Ретиро. Тот, кто выполнил бы эту задачу, мог бы себя обессмертить, а мы сидим тут и попиваем оршад».

Эту сонату сочинил Пио Бароха. Его знаменитый роман «Вечера в Буэн-Ретиро» вышел в 1934 году и явился первым произведением трилогии под общим названием «Потерянная молодость» (названия двух других романов: «Монлеонский священник», 1936, и «Безумства карнавала», 1937). Его нельзя отнести ни к «романам действия», ни к «романам-беседам». К первому поджанру его нельзя причислить не только потому, что в формальном плане он не строится в соответствии с зигзагообразными маршрутами своих героев, но и потому, что в нем нет уже прежнего героя типа Мартина Салакаина, «обреченного» на действие «жаждой жизни и воли», нет героев, гонимых по жизни почти бескорыстным стремлением к власти (каковыми являются десятки персонажей обширного цикла произведений «Воспоминания человека действия»).

Его нельзя назвать и диалогизированным романом («роман-беседа»), ибо тактика диалога является здесь не основным, а подсобным средством раскрытия общего идейного замысла.

Роман «Вечера в Буэн-Ретиро» с большим правом может быть отнесен к историческому жанру, хотя принципы художественного историзма Барохи отличаются от классической формы историзма, которые испанский читатель усматривал в произведениях Б. Переса Гальдоса. Гальдос обращается к истории из любви к самой истории, Бароху в первую очередь интересует человек в истории. Автор «Национальных эпизодов» выбирает из вереницы событий наиболее яркие и блестящие, Бароха довольствуется всеми индивидуальными эпизодами человека, переживающего историю. Ему кажется, что Гальдос по-флоберовски бесстрастен, что его история слишком «книжна», нарисована слишком яркими и гладкими мазками. Бароха, так же как Унамуно и Валье-Инклан, хочет «вжиться» в историю, сопережить ее и представить современникам как лично прочувствованную и выстраданную.

В романе «Вечера в Буэн-Ретиро» Бароха обращается к совсем недавнему прошлому Испании и выбирает в качестве объекта художественного осмысления не какие-то события, которые могли бы быть скомпонованы в романтический сюжет, а ту общественную атмосферу всеобщего легкомыслия, беззаботности, неврастении, продажности, коррупции, которая формирует грозовые облака, принесшие с собой катастрофическое бедствие в печальной памяти 1898 году.

В романе нет типичного бароховского героя-одиночки. Автор-режиссер время от времени «сгоняет» своих многочисленных персонажей в парк Буэн-Ретиро, с близкого расстояния сам рассматривает их и выставляет на всеобщее обозрение. Этот «коллективный герой» типически обобщен как некий конгломерат соучастников подготовки национального краха Испании. Разношерстные герои связаны не какой-то общей идеей или исторической целью — таковых у них нет, — а всеобщим неодолимым стремлением к личным благам. Вакханалия своекорыстных мотивов поведения и поступков (часто преступного характера) становится главной задачей художественного осмысления и исследования.

Большинство эгоистических импульсов определяется, по мнению Барохи, политической амбицией: «Политика — заразная болезнь, и уничтожить ее пока что невозможно, как не удалось еще покончить с брюшным тифом и туберкулезом. А неизбежный спутник всякой болезни — зловоние». Среди прогуливающихся политиков мы видим главу одного из предыдущих правительств в сопровождении нескольких помощников, «с виду похожих на наемных убийц или шулеров», претендента на пост главы нового кабинета министров, только что расправившегося с прежним председателем, и других важных сановников-интриганов и казнокрадов всех мастей и калибров. К этим последним, в частности, относятся те, кому доверено охранять авторитет Испании в заморских территориях, — высокопоставленным колониальным чиновникам и военным, которые бессовестно наживаются на поставках для «родной» испанской армии. Политическое чутье Барохи и его предыдущий опыт наблюдателя позволил ему заметить, как, кем и для чего формируются «сильные личности», готовые стать «в один прекрасный день» диктаторами.

Большое место в критическом смотре вершителей политической жизни Испании занимают представители прессы. Бароха беспощадно разоблачает технологию производства того отвратительного варева, которое ежедневно готовят «отпетые» газетчики, возомнившие себя целителями общественных недугов. Газетчики-«демократы», исповедующие «свободу волеизъявления», превозносят «ничтожного комедианта за благородство, негодяя за доброе сердце, скрягу и ростовщика за щедрость… Все это выглядит так, словно люди заинтересованы в том, чтобы избегать правды и жить среди притворства и лжи». Портретная галерея журналистов весьма выразительна. «Гольфин не знал, что такое угрызения совести, и старался устроиться в жизни любым способом, не стесняясь в выборе средств»; театральный критик Ларрага, «человек бездушный и недоброжелательный, был похож на дрожащего при виде жертвы коварного паука», он «даже по ошибке никогда не сказал ни о ком доброго слова»; «недалекий и жалкий» главный редактор «Эль Мундо» «принадлежал к числу тех, кто считает профессию журналиста чем-то вроде священнодействия и верит, что печать является рычагом прогресса». О сотруднике редакции Карлосе Эрмиде говорится: «В глубине души он испытывал безграничное отвращение к сочинительству и столь же сильное влечение к политическим интригам и житейскому успеху. Занятие литературой казалось ему бесполезной тратой времени, но он старательно делал вид, что любит ее».

Среди представителей «второй древнейшей профессии» особое место занимает литератор Хайме Тьерри, почти что главный герой романа. Образ его сложен и противоречив: в нем причудливо переплетаются талант и заурядность, интеллект и обывательский практицизм, способность к бескорыстному творчеству и расчетливый, трезвый цинизм. Он отлично понимает, что вмешательство в жизнь — прямой долг писателя, но выбирает удобную раковину, чтобы спрятаться в ней от общественных бурь. Развенчивание индивидуалиста Тьерри, этого «денди-революционера, сильно смахивающего на анархиста», осуществляется автором не без горечи, но честно и беспощадно. Похоже, что Бароха хочет решительно избавиться от своих собственных индивидуалистических и анархических иллюзий.

Автор резко, в гротескных тонах, описывает представителей церкви, своих давних идеологических врагов.

Однако подлинным бедствием для Испании Бароха считает отечественную аристократию, как потомственную, так и новоявленную, стяжавшую богатства и титулы при помощи самых неблаговидных сделок и хитроумных интриг. И тех и других Бароха наделяет таким набором отрицательных черт, которые можно встретить разве что в памфлетах Валье-Инклана. «Сливки общества» оказываются, в сущности, его «подонками». Все эти маркизы, графы, бароны и герцоги давно перемешались не только с фабрикантами, купцами, откупщиками и ростовщиками, но и с профессиональными сутенерами, контрабандистами, проститутками и другими представителями городского дна и тем не менее не упускали случая отмежеваться от своих сводных духовных братьев, отгородиться от них бутафорскими генеалогическими деревьями. «Однако, — пишет Бароха, — все эти темные пятна генеалогии можно было бы простить, если бы аристократия обладала хоть каплей одухотворенности, хоть каплей обаяния, пусть даже чисто внешнего; но у аристократии есть только деньги, да и те используются ею в суетных, тщеславных, низких и мелочных целях».

Подобно Валье-Инклану («Тиран Бандерас»), Бароха использует прием «дегуманизации» отрицательных персонажей романа: общество титулованных особ превращается им в сборище кукол, мертвецов, манекенов и призраков (маркиз Кастельхирон похож на мумию или призрак, «когда несколько дней не было наркотиков, Кастельхирон превращался в форменный труп, разлагающийся, желтый, омерзительный», голова маркиза де Киньонеса «напоминала манекен с витрины модной парикмахерской», и т. д. и т. п.).

Бароха, так же как Унамуно и Валье-Инклан, верит в силу искусства, озабочен современным его состоянием, беспокоится за его будущее. «Особенно печально, — подчеркивает Бароха, — то, что современные литераторы уходят от насущных вопросов и стараются отделаться от них с помощью насмешек, эпиграмм и бахвальства». «А я думаю, что писатель тот, у кого есть что сказать людям, своими словами или чужими — неважно», — эти слова принадлежат Геваре, пожалуй, единственному положительному персонажу романа, и Бароха полностью принимает эту простую, но емкую программу. Он всегда старался сказать испанскому читателю то, что сам считал наиболее существенным и важным. Можно сожалеть, что Бароха не сумел добраться до самой сути общественных болезней и порой хватался не за те средства, которые могли бы их искоренить, но ему нельзя отказать в искренности этих стремлений, в ответственном и серьезном отношении к писательскому труду, в неустанных поисках наилучших средств выражения своих мыслей и чувств. Реалист Бароха более силен в критике буржуазного общества и диагностике его болезней, чем в их лечении. Эта его сила и слабость полностью проявились и в романе «Вечера в Буэн-Ретиро», интереснейшем документе двух важных эпох в истории Испании: эпохи национальной катастрофы 1898 года и эпохи, непосредственно предшествующей трагедии 1936–1939 годов.

За шестьдесят лет своей сознательной деятельности Пио Бароха-и-Несси написал свыше семидесяти романов, издал несколько сборников рассказов, огромное количество публицистических и мемуарных произведений и томик стихов. Сам Бароха делит свое творчество на два периода: до начала первой мировой войны 1914 года и после нее. Однако эта веха в общественной жизни Европы и мира мало сказалась на творчестве писателя: с самой ранней молодости до смерти он не расставался со своими однажды придуманными и увиденными в жизни героями, со своими некогда усвоенными философскими суждениями, этическими принципами, эстетическими вкусами и политическими взглядами. Эта удивительная цельность и не часто встречающееся постоянство придавали ему черты неповторимой творческой индивидуальности, но в иные эпохи эти же свойства порождали опасный скептицизм и обрекали на трудно оправдываемую общественную пассивность.

Г. СТЕПАНОВ

Мигель де Унамуно

Туман

Перевод А. Грибанова

{1}

Пролог

Дон Мигель де Унамуно настаивает, чтобы я написал пролог к этой его книге, где рассказывается скорбная история жизни и загадочной смерти моего доброго друга Аугусто Переса. Не могу ему отказать, ибо желания сеньора Унамуно — для меня непреложный закон{2}. Хоть я и не дошел до такого крайнего гамлетовского скептицизма, как мой друг Перес, сомневавшийся даже в собственном своем существовании, я все же твердо убежден, что не наделен тем, что психологи называют свободной волей. Однако я утешаюсь мыслью, что ее лишен и сам дон Мигель.

Пусть не удивляются читатели, что именно я, человек совершенно неизвестный в государстве испанской литературы, пишу пролог к книге дона Мигеля, писателя давно и заслуженно известного, хотя обычно в прологах писатели более известные представляют менее известных. Но мы с доном Мигелем договорились покончить с этим вредным обычаем и проделать все наоборот: пусть неизвестный представляет известного. Ведь, по правде говоря, книги покупают скорее ради самого произведения, а не ради пролога, и потому будет естественно, если молодой, начинающий писатель вроде меня, желая, чтобы его заметили, не станет выпрашивать пролог к своей книге у литературного ветерана, а сам попросит разрешения написать пролог к одной из его книг. Вот, кстати, и решение одной из проблем в вечном конфликте отцов и детей.

Кроме того, меня с доном Мигелем связывает многое. В этой книге, будь то роман или руман (см. стр. 120, где засвидетельствовано мое авторство слова руман), сеньор Унамуно излагает содержание моих разговоров со злосчастным Аугусто Пересом и рассказывает о рождении моего позднего сына Викторсито, а вдобавок я, кажется, прихожусь дону Мигелю дальним родственником — моя фамилия встречается в его роду, как показали ученейшие генеалогические исследования моего друга Антолина С. Папарригопулоса{3}, столь прославленного в мире науки.

Не берусь предсказывать, как встретят этот руман дона Мигеля читатели и каково будет их отношение к автору. Уже довольно давно я слежу за войной, которую ведет дон Мигель с наивностью нашего общества, и, признаюсь, меня поражает, сколь она глубока и чистосердечна. В связи со статьями дона Мигеля в «Мундо графико» и другими того же рода публикациями он получил письма и вырезки из провинциальных газет, открывшие ему настоящие залежи наивной доверчивости и голубиного простодушия, еще сохраняющихся в нашем народе. То комментируют фразу сеньора Унамуно, что, мол, сеньор Сервантес (тоже дон Мигель) был не без таланта{4}, и, видимо, возмущаются такой непочтительностью; то умиляются меланхолическим раздумьям сеньора Унамуно над опавшими листьями; то вдруг приходят в восхищение от лозунга: «Война — войне!», с болью вырывающегося из сердца дона Мигеля при виде людей, которые гибнут, хотя никто их не убивает; то повторяют горстку плоских истин, которые дон Мигель собрал по разным кафе и клубам уже донельзя замусоленными и отдающими пошлостью, а читатели рады их признать своими, и одна бесхитростная голубка даже возмутилась тем, что дон Мигель, словоплет этакий, пишет слово «культура» с большой буквы и через «К» — «Kultura»[2]{5}, да еще, похвалившись способностью увлекать читателя, тут же признается в неумении сочинять комплименты и каламбуры, а ведь для простодушной публики талант и увлекательность сводятся к комплиментам и каламбурам.

И хорошо еще, что эта простодушная публика, кажется, не догадалась о некоторых шалостях дона Мигеля, например, когда он, желая пустить пыль в глаза, напишет статью, а потом наудачу подчеркнет какие-то слова, да еще перепутает страницы, чтобы самому не помнить, где он подчеркнул. Когда он признался мне в этом, я спросил, зачем он так делает, и услышал в ответ: «Почем я знаю?.. От душевного веселья! От озорства! Кроме того, мне до чертиков надоели всякие подчеркивания и курсивы! Ведь они оскорбительны для читателя, все равно что предупреждение: обрати внимание, дурак, здесь глубокая мысль! Я поэтому посоветовал одному господину писать статьи сплошь курсивом, чтобы публика оценила, как глубокомысленны они от первого слова и до последнего! Курсивы и прочее — всего лишь писательская пантомима, попытка восполнить жестом то, чего не сумели выразить интонацией и композицией. И заметь, дорогой Виктор, в газетах крайне правых, у так называемых традиционалистов, сплошь курсив, разрядка, прописные буквы, восклицательные знаки и все прочие ресурсы типографского ремесла. Пантомима, пантомима, пантомима! Такова уж примитивность их выразительных средств, или, точнее, настолько хорошо они знают наивное простодушие своих читателей. А с этой наивностью пора уже покончить».

В другой раз дон Мигель объяснял мне, что юмор, настоящий живой юмор, нисколько не привился в Испании и вряд ли когда-нибудь привьется. Те, кого в Испании называют юмористами, по мнению дона Мигеля, либо сатиричны, либо ироничны, если не простые остряки. Называть юмористом, например, Табоаду{6}, значит просто злоупотреблять этим термином. И нет ничего юмористического в едкой, но ясной и прозрачной сатире Кеведо{7}, в которой сразу видна проповедь. Единственным юмористом у нас был Сервантес, проснись он сейчас, как бы посмеялся старик, говорил мне дон Мигель, над теми, кто возмущался, что я посмел признать в нем талант, а главное, как посмеялся бы он над простаками, которые приняли всерьез самые тонкие его издевки! Ибо нет сомнения, что он шутил — и шутил очень серьезно, — когда передразнивал стиль рыцарских романов. Некоторые простаки считают образцом сервантесовского стиля его слова «едва лишь румянолицый Феб и т. д.», но ведь это всего-навсего остроумная карикатура на барочные изыски. Не говоря уже о попытках считать идиомой выражение «зари занимался уже», открывающее одну из глав, когда предыдущая кончается словом «час»{8}.

Публика наша, подобно всякой малокультурной публике, от природы подозрительна, как, впрочем, и весь наш народ. В Испании никто не желает, чтобы ему морочили голову, или делали из него дурака, или водили его за нос, и если говоришь с человеком, так он хочет заранее знать, на что настроиться, пойдет ли речь в шутку или всерьез. Сомневаюсь, чтобы у какого-нибудь другого народа смешение шутки с правдой вызвало такое раздражение. Не знать толком, издеваются над тобой или нет, — да кто из испанцев такое потерпит? И куда трудней добиться, чтобы подозрительный испанец из средних слоев понял, как можно что-то сказать одновременно в шутку и всерьез, почтительно и с издевкой — причем об одном и том же предмете.

Дона Мигеля волнует образ трагического шута, и он не раз мне говорил, что не хотел бы умереть, не написав трагической буффонады или трагедии-буфф; но так, чтобы трагическое и гротескно-шутовское были слиты и сплавлены в едином целом, а не следовали бы одно за другим вперемешку. Когда я обвинил его в самом разнузданном романтизме, дон Мигель ответил: «Не спорю, но, наклеивая ярлыки, мы еще ничего не решаем. Хотя я уже двадцать лет занимаюсь преподаванием классиков{9}, классицизм, враждующий с романтизмом, не заразил меня. Говорят, эллинам было свойственно различать, определять и разделять явления, а мне вот свойственно путать их и перемешивать».

В его словах я вижу концепцию или даже скорее мироощущение, которое не решаюсь назвать пессимистическим только потому, что мне известно, как не нравится это слово дону Мигелю. Его терзает навязчивая, почти маниакальная идея — если его душа, равно как души всех прочих людей и даже тварей на земле, не наделена бессмертием, причем бессмертием в том смысле, как понимали его простодушные католики средних веков, тогда пропади все пропадом и не стоит надрываться. Отсюда же и отвращение к жизни у Леопарди{10} после того, как его постигло крушение самой заветной иллюзии:

Ch'io eterno mi credea[3],

его надежды на вечную жизнь. Этим же можно объяснить, почему любимые авторы дона Мигеля — Сенанкур, Кентал и Леопарди{11}.

Но этот смешанный юмор, суровый и едкий, раздражает подозрительность наших испанцев, которые желают знать, с каким намерением к ним обращаются, а многих сильно нервирует. Испанцы любят смеяться, но ради лучшего пищеварения или чтобы рассеяться, а не для того, чтобы извергнуть проглоченное по ошибке и вредное для их желудка, ни тем паче чтобы переварить огорчения. А дон Мигель старается рассмешить людей вовсе не для того, чтобы сокращения диафрагмы помогли пищеварению, но чтобы люди отдали назад все ими съеденное, ибо смысл жизни и всей вселенной виден гораздо яснее, когда желудок освободился от лакомств и излишних яств. Дон Мигель отрицает иронию без желчи и умеренный юмор; по его словам, где нет хоть капли желчи, там нет иронии, а умеренность враждебна юмору, или, как он любит выражаться, злому юмору.

Такое убеждение заставляет дона Мигеля заниматься очень неприятным и малоблагодарным делом — он называет это массажем общественного простодушия. Ему желательно узнать, становится ли мало-помалу тоньше и острее коллективный гений нашего народа. Сеньора Унамуно просто бесят разговоры о том, что наш народ, особенно на юге, одарен. «Если народ развлекается боем быков и находит столь примитивное зрелище приятным и разнообразным, то разум его безнадежен». И добавляет, что нет более заскорузлого и неразвитого мозга, чем у заядлого любителя корриды. На что сдались юмористические парадоксы человеку, который только что восторгался ударом шпаги Висенте Пастора{12}! Дон Мигель ненавидит шутовской стиль комментаторов боя быков, этих жрецов, поклоняющихся каламбуру и прочей дребедени из обихода наших доморощенных талантов.

Если же добавить, что сам дон Мигель обожает каламбурить — но метафизическими идеями, — то станет понятно, почему многие питают отвращение к его книгам. Одни, потому что от этих штучек у них начинается головная боль, другие — потому что усвоили правило: «Sancta sancte tractanda sunt» — «О священном следует говорить священным языком», — и считают недостойным рассуждать о подобных материях с шутками да прибаутками. В ответ дон Мигель спрашивает их: если наши духовные предки смеялись над самыми святыми, то есть самыми утешительными верованиями и надеждами своих братьев, почему мы должны обсуждать всерьез все остальное? Если находились охотники посмеяться над Богом, почему же нам не посмеяться над Разумом, Наукой и даже над Истиной? И если у нас отнята самая заветная надежда в жизни, почему не перемешать все истины, чтобы убить время, убить вечность и отомстить за себя?

Охотно допускаю также, что иной читатель обнаружит в этой книге скабрезности или, если угодно, порнографию. Но дон Мигель позаботился об этом заранее и в тексте румана заставил меня сказать несколько слов по этому поводу. Протестуя против подобных инсинуаций, автор утверждает, что пряные сценки в этой книге введены отнюдь не для разжигания плотских вожделений, но чтобы дать толчок воображению совсем в другую сторону.

Всем знающим дона Мигеля хорошо известно его отвращение к любым видам порнографии, и не только из самых обычных соображений морального порядка, но и по твердому убеждению, что сексуальная озабоченность губительней всего для мысли. Порнографические или попросту эротические писатели, по его мнению, самые тупые, самые глупые{13}. Как я не раз слышал от него, из классической троицы пороков — женщина, карты, вино, — первые два куда больше вредят разуму, чем последний. Сам-то дон Мигель не пьет ничего, кроме воды. «С пьяным человеком еще можно говорить, — сказал он мне однажды, — пьянчуга иной раз скажет кое-что интересное, но кто способен вытерпеть болтовню картежника или бабника? Несносней ее только вздор, который несут энтузиасты корриды, — это уже предел и верх глупости».

Меня, впрочем, ничуть не удивляет сочетание эротики и метафизики, ибо, насколько мне известно, наши народы, как показывают их литературы, вначале были воинственны и религиозны, а затем стали склонны к эротике и метафизике. В эпоху консептизма{14} культ женщины совпал с культом изощренности. Духовная заря наших народов занималась в средние века, когда варварское общество было полно экзальтации религиозной, даже мистической, а также воинской, и рукоятка меча имела форму креста; но женщина занимала в их воображении очень небольшое, явно второстепенное место, а собственно философские идеи дремали в покровах теологии на монастырских советах. Эротика и метафизика развиваются одновременно. Религия воинственна, метафизика эротична и сластолюбива.

Религиозность делает человека воинственным, драчливым, или же наоборот, именно воинственность делает его религиозным. С другой стороны, существует метафизический инстинкт, стремление познать то, что нас не касается, короче, первородный грех, — и это пробуждает в человеке чувственность. Или наоборот, именно чувственность пробуждает в нас, как в Еве, метафизический инстинкт, жажду познания добра и зла. Кроме того, существует еще мистика, то есть метафизика религии, порождение чувственности и воинственности.

Все это было хорошо известно афинской куртизанке Феодоте, о которой поведал в «Воспоминаниях» Ксенофонт{15}: беседуя с Сократом, она, восхищенная его методом исследовать истину{16}, точнее, помогать рождению истины, предложила ему стать при ней сводником (Synthérates — соохотник, сказано в тексте, как объяснил дон Мигель, профессор древнегреческого, который и сообщил мне этот интереснейший и многое поясняющий факт) и помогать ей в ловле любовников. И весь интереснейший разговор между Феодотой, куртизанкой, и Сократом, философом-акушером, ясно доказывает внутреннее родство между их ремеслами: философия в значительной степени сводничество, а сводничество тоже философия.

Даже если все это и не так, как я говорю, то никто не станет отрицать, по крайней мере, моего остроумия. И слава богу!

Для меня, однако, ясно, что мой дорогой учитель дон Фульхенсио{17} Энтрамбосмарес дель Акилон, которого так подробно описал дон Мигель в романе или румане «Любовь и педагогика», не согласится с моей антитезой религии и воинственности, с одной стороны, и философии и эротики, с другой. Я заранее уверен, что знаменитый автор «Арс магна комбинаторика» обнаружит религию воинственную и религию эротическую, метафизику воинственную и метафизику эротическую, эротизм религиозный и эротизм метафизический, воинственность метафизическую и воинственность религиозную, а с другой стороны, метафизическую религию и религиозную метафизику, воинственный эротизм и эротическую воинственность; все это, помимо религиозной религии, метафизической метафизики, эротического эротизма и воинствующей воинственности. В сумме все составит шестнадцать парных комбинаций. Ничего не стану говорить о тройных комбинациях того же рода — например, эротико-метафизическая религия или воинственно-религиозная метафизика! Но я, увы, не обладаю ни неисчерпаемым комбинаторным талантом дона Фульхенсио, ни тем паче способностью все смешивать и делать неопределенным, присущей дону Мигелю.

Можно многое добавить по поводу неожиданного финала этой истории и версии дона Мигеля относительно смерти моего несчастного друга Аугусто. Мне его версия кажется неверной, но не годится спорить в прологе с автором, которого представляешь. По совести, однако, должен сказать — я абсолютно убежден, что Аугусто Перес собирался покончить с собой, как он сообщил мне при нашей последней встрече, и что он действительно наложил на себя руки. Мне кажется, я обладаю достоверными доказательствами его самоубийства; их столько и они так убедительны, что мое мнение превращается в уверенность.

На сем кончаю.

Виктор Готи

Постпролог

Я бы с удовольствием оспорил некоторые утверждения Виктора Готи, автора пролога к моей книге; но поскольку я посвящен в тайну его существования — то есть в тайну существования Готи, — то предпочитаю оставить все написанное в прологе на его совести. Кроме того, я сам просил его сочинить пролог и обещал заранее — то есть априори — принять все, что бы там ни было написано, а потому я не могу этот пролог отвергнуть, ни даже исправить или уточнить его теперь — то есть апостериори. Но почему я должен пропускать некоторые суждения Готи, не сопроводив их своими собственными?

Не знаю, насколько прилично использовать признания, сделанные в самой интимной обстановке, и сообщать публике мнения или оценки, не предназначенные для широкой огласки. А Готи в своем прологе имел нескромность опубликовать мои суждения, которые я не собирался делать достоянием читающей публики. По крайней мере, не хотел публиковать свои мысли в том сыром виде, в котором они были изложены в приватной беседе.

Что до его утверждения насчет несчастного… Хотя почему несчастного? Хорошо, предположим, что Аугусто был несчастен. Утверждение Готи, будто несчастный, или как его там, Аугусто Перес покончил с собой, а не умер той смертью, которую я описал, то есть по вольной прихоти и решению автора, мне кажется просто смехотворным. Ей-богу, иные мнения заслуживают только улыбки. И моему другу и автору пролога Виктору Готи следует поосторожней оспаривать мои решения, ибо, если он слишком уж мне надоест, я поступлю с ним так же, как с его другом Пересом: либо дам ему умереть, либо уморю его на манер докторов. Ведь, как уже знают мои читатели, доктора стоят перед дилеммой: либо они дают больному спокойно умереть из страха убить его, либо убивают его из страха, что он у них умрет сам. Итак, я способен убить Готи, если увижу, что он вот-вот умрет, либо дам ему умереть, если испугаюсь, что мне придется его убить.

Не хочу продолжать дальше этот постпролог: написанного уже достаточно, чтобы уравновесить пролог моего приятеля Виктора Готи, которого я благодарю за труд.

М. де У.

История «Тумана»

Первое издание этого моего произведения — только ли моего? — появилось в 1914 году в серии «Библиотека Ренасимьенто», которую впоследствии погубили мошенничество и мошенники. Кажется, существует второе издание, 1928 года{18}, но о нем мне известно только по библиографическим ссылкам. Сам я его не видел, и это не удивительно, ибо в то время у власти была диктатура, а я, изгнанный, чтобы не воздавать ей почестей, был в Эндайе{19}. В 1914 году, когда меня изгнали — или, скорее, отпустили на волю — с поста ректора университета Саламанки, для меня началась новая жизнь под грохот мировой войны, которая встряхнула нашу Испанию, хотя она в ней и не участвовала. Война разделила испанцев на германофилов и антигерманофилов — или антантофилов{20}, если угодно, — разделила скорее по свойствам темперамента, чем по причинам, связанным с войной. Этот раскол повлиял на весь дальнейший ход нашей истории до так называемой революции 1931 года, до самоубийства монархии Бурбонов. Вот тогда-то и окутал меня туман истории нашей Испании, нашей Европы и даже всего нашего человечества.

Когда в 1935 году представилась возможность переиздать «Туман», я просматривал книгу и при этом как бы снова создавал ее; я переживал ее заново. Пусть оживет прошлое — с ним оживет и преобразится воспоминание. Для меня теперь это новая книга, и она, я уверен, покажется новой тем из моих читателей, которые ее перечитают. Пусть они перечитают меня, когда будут перечитывать книгу. На минуту я задумался, а не написать ли ее заново, по-иному? Но тогда это будет другая книга… Другая? Когда мой Аугусто Перес, созданный двадцать один год тому назад (мне тогда было пятьдесят), возник в моих снах, я полагал, что его прикончил, и в раскаянии собирался воскресить своего героя. Но он спросил меня — считаю ли я возможным воскресить Дон Кихота? Я ответил, что нет, и он сказал: «Но в таком же положении находимся все мы, литературные персонажи». Я спросил: «А если я снова увижу тебя во сне?» — а он в ответ: «Нельзя два раза увидеть один сон. Тот, кого вы увидите и примете за меня, будет уже другим человеком». Другим? О, как этот другой преследовал меня, да и теперь преследует! Достаточно посмотреть мою трагедию «Другой»{21}. Что ж до возможности воскресить Дон Кихота, то сервантесовского героя, как мне кажется, я воскресил{22}, и думаю, воскрешают все, кто его слышит и созерцает. Разумеется, не ученые педанты, не сервантесоведы. Героя воскрешают, как христиане воскрешают Христа вслед за Павлом из Тарса{23}. Такова история или, если угодно, легенда. Другого воскресения быть не может.

Литературный персонаж? Персонаж из действительности? Да, из действительности литературы, которая суть литература действительности. Когда однажды я увидел, как мой сын Пепе, совсем еще маленький, раскрашивает куклу и приговаривает: «Я взаправдашний, я взаправдашний, а не рисованный», — эти слова он вкладывал в уста куклы, — я снова пережил свое детство, я вернулся в детство, и мне стало жутковато. То было явление призрака. А совсем недавно мой внук Мигелин спросил меня, всамделишный ли кот Феликс — тот, из детских сказок, — живой ли он. И когда я стал внушать ему, что кот — это сказка, выдумка, сон, он перебил меня: «Но сон-то всамделишный». Тут вся метафизика. Или метаистория.

Думал я также продолжить биографию моего Аугусто Переса, рассказать о его жизни в другом мире, в другой жизни. Но другой мир и другая жизнь находятся внутри этого мира и этой жизни. У любого персонажа есть своя биография, своя всеобщая история, будь то так называемый исторический персонаж либо литературный, выдуманный. Мне даже пришло в голову заставить Аугусто написать автобиографию, где бы он поправил меня и рассказал, как он сам видел себя во сне. Таким образом, эта история получила бы две развязки — можно даже с параллельным текстом, чтобы читатель выбрал любую. Но читатель стерпит далеко не все, он не допустит, чтобы его извлекли из собственного сна и погрузили в сон сна, в жуткое сознание сознания, в эту мучительную проблему. Читатель не желает, чтобы у него отняли иллюзию реальности. Говорят, один сельский проповедник описывал страсти Христовы и, услыхав, как рыдают взахлеб деревенские богомолки, воскликнул: «Не рыдайте, ведь это случилось больше девятнадцати веков тому назад, да еще, быть может, случилось совсем не так, как я вам рассказал…» А в иных случаях надо сказать слушателям: «Быть может, это случилось именно так…»

Я слышал рассказ о некоем архитекторе-археологе, который собирался снести базилику X века, чтобы построить ее заново, так, как она должна была быть построена, а не так, как ее построили на самом деле. Построить согласно чертежу той эпохи, который, как он уверял, ему удалось найти. Согласно проекту архитектора X века. Проект? Наш архитектор не знал, что в X веке базилики возникали сами по себе, они перерастали все чертежи, увлекая руки строителей. Точно так же для романа, эпопеи или драмы сначала придумывается план; но затем роман, эпопея или драма восстают против своего автора. Или же против него восстают персонажи, его собственные, как ему кажется, создания. Так восстали против Иеговы сначала Люцифер и Сатана, а потом — Адам и Ева. Вот где настоящий руман, тригедия или опопея! Так восстал против меня Аугусто Перес. Когда появился мой «Туман», эту тригедию заметил критик Алехандро Плана, мой добрый друг из Каталонии. Остальные же, по умственной лени, ухватились за мою дьявольскую выдумку жанра «руман».

Мысль назвать книгу руманом — мысль на самом деле принадлежала не мне, я это доказываю в самом тексте, — была другой невинной хитростью, придуманной, чтобы заинтриговать критиков. Моя книга — роман, такой же роман, как и любой другой. Но пусть она называется руман, раз уж у нас «называться» означает «быть». Что за вздор, будто уже миновала эпоха романа! Или эпических поэм! Пока живы романы прошлых веков, роман будет жить и возрождаться. Надо только заново пережить его во сне.

Прежде чем я стал грезить Аугусто Пересом и его руманом, я пережил во сне карлистские войны, которых я был свидетелем в детстве{24}, и написал «Мир во время войны», исторический роман, или, лучше сказать, романизированную историю по школьным законам жанра. По канонам того, что называется реализмом. Пережитое в десять лет я снова переживал, когда мне было тридцать и я писал этот роман. И продолжаю переживать в процессе нынешней истории, проходящей перед моими глазами. Она проходит и остается. Я видел во сне мою «Любовь и педагогику», изданную в 1902 году, другую мучительную трагедию. Для меня, по крайней мере, она была мучительной. Перенося свои муки на бумагу, я надеялся освободиться от них и передать их читателю. В «Тумане» опять появился трагикомический туманно-руманный дон Авито Карраскаль{25}, объяснявший Аугусто, что жить нас учит только жизнь. Равно как видеть сны учат только сны. Затем в 1905 году последовала «Жизнь Дон Кихота и Санчо по книге Мигеля де Сервантеса Сааведра, объясненная и прокомментированная». Но не просто так, а заново увиденная во снах, пережитая и преображенная. Вы скажете, мои Дон Кихот и Санчо не похожи на сервантесовских? Ну и что? Дон Кихоты и Санчо Пансы живут в вечности — она же находится не вне времени, но внутри него; вся вечность во всем времени и вся вечность в каждом его моменте — они не принадлежат только Сервантесу, или мне, или кому-либо, видящему их в своих снах, но каждый из нас возрождает их заново. Что до меня, я считаю, что Дон Кихот открыл мне свои заветные тайны, которые он утаил от Сервантеса, особенно о своей любви к Альдонсе Лоренсо{26}. В 1913 году, еще до «Тумана», появились мои повести, объединенные в книге под названием одной из них — «Зеркало смерти». После «Тумана», в 1917 году, я выпустил «Авеля Санчеса», это история страсти, мучительнейший из всех проделанных мною экспериментов, я вонзил свой ланцет в ужасную опухоль, общую для всей нашей испанской расы. В 1921 году я издал роман «Тетя Тула», который в последнее время, благодаря немецкому, голландскому и шведскому переводам, вызвал широкий отклик во фрейдистских кругах Центральной Европы. Следующий роман появился в 1927 году в Буэнос-Айресе под названием «Как делается роман»; эта автобиографическая книга оказалась для моего доброго друга и отличного критика Эдуардо Гомеса де Бакеро{27}, «Андренио», при всей его тонкости, ловушкой вроде моего румана — он объявил, что думал, будто я и впрямь напишу роман о том, как делается роман. Наконец, в 1933 году были опубликованы «Святой Мануэль Добрый, мученик, и другие три истории». Все они — порождение туманных сновидений.

Книги мои удостоились переводов{28} — сделанных без моего вмешательства — на пятнадцать языков, насколько мне известно: на немецкий, французский, итальянский, английский, голландский, шведский, датский, русский, польский, чешский, венгерский, румынский, хорватский, греческий и латышский. Но чаще всего переводили «Туман». Вначале, в 1921 году, через семь лет после его публикации, роман был переведен на итальянский Джильберто Беккари с предисловием Эцио Леви; в 1922 — на венгерский (Будапешт), перевод Гаради Виктора; в 1926 — на французский (Коллексьон де ла Ревю Эропеенн), перевод Ноэми Ларт; в 1927 — на немецкий (Мюнхен), перевод Отто Бука; в 1928 — на шведский, перевод Аллана Вута, и на английский (Нью-Йорк), перевод Уорнера Файта, и на польский (Варшава), перевод доктора Эдварда Бойе; в 1929 — на румынский (Бухарест), перевод Л. Себастьяна, и на хорватский (Загреб), перевод Богдана Радича, и, наконец, в 1935 году — на латышский (Рига), перевод Константина Раудиве. Всего десять переводов, на два больше, чем моей книги «Три назидательные новеллы и один пролог», куда входит и «Настоящий мужчина»{29}. Почему такое предпочтение? Почему иноязычным народам больше остальных моих произведений приглянулось именно это, которое немецкий переводчик Отто Бук назвал «фантастическим романом», а американец Уорнер Файт — «трагикомическим романом»? Очевидно, из-за фантазии и трагикомизма. Я не ошибся, предположив с самого начала, что эта моя книга, названная «руманом», станет наиболее популярной. Не «Трагическое ощущение жизни» (шесть переводов), ибо оно требует некоторых философских и теологических познаний, менее распространенных, чем мы думаем, и потому меня удивил успех этой книги в Испании. Не «Жизнь Дон Кихота и Санчо» (три перевода), ибо сервантесовский «Дон Кихот» вовсе не так известен — и еще менее популярен, особенно вне Испании, да и в самой Испании тоже не очень, — как считают наши отечественные литераторы. Я даже решусь предсказать, что книги вроде моего «Тумана» могут содействовать тому, чтобы «Дон Кихота» узнали больше и лучше. Именно эта книга, а не какая-либо другая. Из-за ее национального характера? Но мой «Мир во время войны» был переведен на немецкий и чешский языки. Дело в том, очевидно, что фантазия и трагикомизм моего «Тумана» больше говорят человеку как личности — человеку вообще, стоящему одновременно выше и ниже всех классов, каст, социальных прослоек, бедному или богатому, плебею или аристократу, пролетарию или буржуа. И это хорошо известно историкам культуры, людям, которых называют учеными.

Подозреваю, что большую часть этого пролога — или металога, — который могут назвать самокритикой, мне внушил, смутно чернея в тумане, тот самый дон — он уже заслуживает такого звания, — дон Антолин Санчес Папарригопулос, выведенный в главе XXIII, хотя мне и не удалось применить в прологе строгую методу этого незабвенного, глубокого исследователя. Ах, если бы я смог, следуя его идеям, заняться историей людей, собиравшихся писать, но не сделавших этого! К этому роду, к этому типу относятся наши лучшие читатели, наши со-трудники и со-авторы, лучше даже сказать — со-творцы. Прочитав какую-нибудь историю, к примеру мой руман, они говорят: «Да ведь я думал так же гораздо раньше! Этого героя я просто знал! Мне приходило в голову то же самое!» Насколько они отличаются от самоуверенных невежд, озабоченных тем, что называют правдоподобием! Или от тех, кто считает, будто они живут наяву, не зная, что по-настоящему живет наяву лишь тот, кто сознает, что грезит, как нормален лишь тот, кто сознает свое безумие. «А кто не путает других, путается сам», — как говорил Аугусто Пересу мой родственник Виктор Готи.

Мир, где живут{30} мои Педро Антонио и Хосефа Игнасия, дон Авито Карраскаль и Марина, Аугусто Перес, Эухения Доминго и Росарито, Алехандро Гомес — «не менее чем весь человек» — и Хулия, Хоакин Монтенегро, Авель Санчес и Елена, тетя Тула, ее сестра, шурин и племянники, Святой Мануэль Добрый и Анхела Карбальино, — вот ангел! — дон Сандалио, Эметерио Альфонсо, Селедонио Ибаньес, Рикардо и Лидувина, — весь этот мир для меня гораздо реальнее, чем мир Кановаса{31} и Сагасты{32}, Альфонса XIII{33}, Примо де Риверы{34}, Гальдоса{35}, Переды{36}, Менендеса-и-Пелайо{37} и всех других, кого я знал и знаю сейчас, с кем я встречался или встречаюсь сейчас. В моем мире я выражаю себя, если вообще могу себя выразить, гораздо лучше, чем в мире всех.

А под этими двумя мирами, поддерживая их, находится другой, вечный, субстанциональный мир, где я вижу во сне самого себя и всех, кто был (а многие и остаются сейчас) плотью моего духа и духом моей плоти; мир сознания вне пространства и времени, где живет, словно волна в море, сознание моего тела. Когда я отказал в помиловании Аугусто Пересу, он возразил: «Вы не хотите оставить мне мое «я», не даете выйти из тумана, жить, жить, видеть себя, слышать, осязать, ощущать себя, страдать, жить. Значит, вы этого не хотите? Значит, я должен умереть вымышленным существом? Хорошо же, дорогой мой создатель дон Мигель, вы тоже умрете, вы тоже, и вернетесь в ничто, откуда вышли… Бог перестанет видеть вас во сне! Вы умрете, да, умрете, пусть вы и не хотите того; умрете вы и все, кто читает мою историю, все, все до единого! Вымышленные существа, как и я, такие же, как и я! Умрете все, все, все!» Так он мне сказал, и сквозь двадцать с лишним лет непрестанно звучат у меня в ушах его слова, грозный, едва слышный шепот, как библейский глас Иеговы, слова пророческие и апокалиптические! Ибо не только я умирал все это время, но умирали и умерли мои близкие, те, кто меня делал лучше и видел лучшим в своих снах. Душа жизни уходила из меня капля по капле, а иногда даже струей. Жалкие дурачки предполагают, будто я мучаюсь из-за того, что лично я смертен! Жалкие людишки! Нет, я мучаюсь за всех тех, кого видел и вижу во сне, за всех тех, кто видел и видит во сне меня. Ведь бессмертие, как и сон, дано либо всем, либо никому. Не могу припомнить случая, чтобы человек, из тех, кого я знал по-настоящему, а знать по-настоящему — значит любить, даже если думаешь, что ненавидишь, — ушел, не сказав мне наедине: «Что ты теперь такое? Что стало с твоим сознанием? Что я теперь в твоем сознании? Что стало с прежним мною?» Это и есть туман, руман, легенда, вечная жизнь… И это есть слово животворящее, снотворящее.

У Леопарди, трагически пресыщенного сновидца, есть сияющее видение — «Песнь» лесного петуха, гигантского петуха, взятого из таргумического изложения Библии{38}, петуха, поющего о вечном откровении и призывающего смертных проснуться. Песнь кончается так: «Придет время, когда у вселенной и самой природы иссякнут силы. И так же как от величайших человеческих империй и их великолепных свершений, превозносимых в прошлые века, сегодня не осталось ни следа, ни славы, так и от всего мира, от несчетных превратностей и страданий сотворенного не сохранится ни тени, лишь полное молчание и глубочайший покой заполнят беспредельное пространство. Дивная и страшная тайна бытия всего сущего, нераскрытая и непонятая, исчезнет, канет в ничто».

Но нет, должна остаться песнь лесного петуха и шепот Иеговы вместе с нею. Должно остаться Слово, которое было в начале и будет в конце, ветер и дарованная нам духовная сила собирать туманы и сгущать их в образы. Аугусто Перес пригрозил нам всем, кто был и есть мною, всем нам, кто составляет сон Бога — или, лучше сказать, сон Его Слова, — что нам, мол, суждено умереть. Да, умирает плоть пространственная, но не плоть сна, не плоть сознания. И потому говорю вам, читатели моего «Тумана», видящие во сне моего Аугусто Переса и его мир, — это не туман. Это и есть руман, легенда, история, это и есть жизнь вечная.

Саламанка, февраль 1935 г.

I

Выходя из дверей своего дома, Аугусто протянул правую руку ладонью вниз, возвел глаза к небу и застыл на мгновение в этой позе величественной статуи. Нет, он не принимал во владение внешний мир, а просто проверял, идет ли дождь. Ощутив холодные моросящие капли на тыльной стороне ладони, Аугусто нахмурил брови. Нет, его не дождь беспокоил, а то, что придется раскрывать зонтик. Такой изящный, стройный, аккуратно уложенный в чехол! Сложенный зонтик столь же изящен, сколь безобразен раскрытый!

«Какое несчастье, что приходится пользоваться вещами, — думал Аугусто, — и употреблять их. Употребление портит, уничтожает любую красоту. Самое благородное назначение предметов — быть объектами созерцания. Как красив апельсин, пока его не съели! Перемена наступит лишь на небесах, когда все наши дела сведутся или, точнее говоря, возвысятся к одному только созерцанию бога и всего мира в нем. Здесь, в нашей убогой жизни, мы думаем лишь о том, как бы воспользоваться богом; мы хотели бы раскрывать его, как зонтик, чтобы он уберег нас от всяческих бед».

Сказав это, Аугусто наклонился подвернуть брюки. Наконец раскрыл зонтик и на миг задержался в раздумье: «А теперь куда? Направо или налево?» Дело в том, что Аугусто был в этой жизни не путником, но гуляющим. «Подожду, пока не пройдет какая-нибудь собака, — сказал он себе, — и пойду в том же направлении».

В эту минуту по улице прошла не собака, а изящно одетая девушка, и за нею, притягиваемый ее глазами, как магнитом, пошел безотчетно Аугусто.

Так он прошел одну улицу, вторую, третью.

«Интересно, что делает этот мальчишка? — говорил себе Аугусто, который скорее не думал, а беседовал с самим собой. — Тот, что лежит ничком на земле. Наверняка рассматривает муравья! Муравей! Ха, одна из самых лицемерных тварей! Ничего не делает, только прогуливается, а мы думаем, будто он трудится. Совсем как вон тот лоботряс, что мчится как угорелый, толкает локтями всех встречных. Бьюсь об заклад, делать ему нечего. Да что ему, собственно, делать? Он лентяй, такой же лентяй, как… Нет, я не лентяй! Воображение мое работает неустанно. Лентяи — они, те, кто говорит, что трудится, а на самом деле оглушает себя и душит мысль. Вон тот, к примеру, урод шоколадник — ишь, примостился у самой витрины да орудует пестиком, чтобы его видели — этот эксгибиционист труда. Разве он не лентяй? Но что нам за дело, трудится он или нет? Труд! Труд! Лицемерие! Кто трудится, так это вон тот несчастный паралитик, что еле волочит ноги, вот это труд… Но я-то почем знаю? Прости, братец! — это он сказал вслух. — Братец? Братья в чем? Во параличе! Говорят, все мы дети Адама. И этот Хоакинито тоже сын Адама? Прощай, Хоакин! Ну вот, уже и автомобиль мчится, пыль да грохот! Ну, какой смысл в том, чтобы поглощать расстояния? Мания путешествий порождается топофобией[4], а не филотопией[5], заядлый путешественник убегает оттуда, где был, а не стремится туда, куда прибывает. Путешествия… путешествия… Ох, как неудобно с этим зонтиком!.. Боже, что это такое?»

И он остановился перед дверью дома, куда вошла изящно одетая девушка, увлекшая его за собой глазами, как магнитом. И только тогда Аугусто понял, что следовал за нею. Привратница глядела на него насмешливо, и ее взгляд подсказал Аугусто, что надо делать. «Этот цербер ждет, — сказал он себе, — что я спрошу — как зовут сеньориту, за которой я шел, да кто она, и, конечно, именно это и надо сделать. Можно было бы ничего не предпринимать, но нет, любое дело надо доводить до конца. Ненавижу незавершенность!» Он сунул руку в карман и нашел лишь один дуро{39}. Не имело смысла теперь идти разменивать: и время потеряешь, и случай упустишь.

— Послушайте, добрая женщина, — обратился он к привратнице, не вынимая из кармана большого и указательного пальцев. — Не могли бы вы сказать мне — поверьте, это останется между нами — имя сеньориты, которая только что вошла?

— В этом нет никакого секрета и ничего плохого, сеньор.

— Тем более.

— Ее зовут донья Эухения Доминго дель Арко.

— Доминго? Быть может, Доминга…

— Нет, сеньор, Доминго; Доминго — это первая часть ее фамилии.

— Но когда речь идет о женщине, эта фамилия должна звучать Доминга. Иначе где согласование родов?{40}

— Я с ним не знакома, сеньор.

— А скажите… скажите мне… — Пальцы все еще в кармане. — Как это она решается выходить одна? Она девица или замужняя? Родители есть?

— Она девица, сирота, живет с теткой и дядей…

— Со стороны отца или матери?

— Знаю только, что они ей тетка и дядя.

— Этого достаточно, и даже слишком.

— Она дает уроки игры на фортепьяно.

— А играет она хорошо?

— Ну уж этого я не знаю.

— Благодарю, чудесно, достаточно, и примите от меня за беспокойство.

— Спасибо, сеньор, спасибо. Не надо ли еще чего? К вашим услугам. Не желаете ли передать записку?

— Быть может… быть может, в другой раз… Но не сейчас… Прощайте!

— Располагайте мной, сеньор, можете быть уверены, что все останется в тайне.

«Итак, сеньор, — говорил себе Аугусто, удаляясь от привратницы, — вы видите, как я скомпрометировал себя в глазах доброй женщины. И поэтому теперь я не могу достойным образом просто оставить это дело. Если оставлю, что скажет обо мне сия примерная привратница? Итак, Эухения Доминга, да нет, Доминго дель Арко? Превосходно, запишу, не то забудется. Главное в искусстве мнемотехники — записная книжка в кармане. Как говорил еще мой незабвенный дон Леонсио: не забивайте себе голову тем, что умещается в кармане! Для полноты следует добавить: не забивайте себе карман тем, что умещается у вас в голове! А привратница? Как зовут привратницу?»

Он вернулся.

— Скажите мне еще одну вещь, добрая женщина.

— Чего изволите?

— А как вас зовут?

— Меня? Маргарита.

— Прекрасно, прекрасно. Спасибо.

— Не за что.

И снова Аугусто отправился в путь и оказался на проспекте Аламеда.

Моросящий дождик прекратился. Аугусто закрыл зонтик и уложил его в чехол. Он подошел к скамейке и, пощупав ее, обнаружил, что она влажная. Тогда он вынул газету, расстелил ее на скамейке и сел. Затем вынул записную книжку и встряхнул авторучкой. «Очень полезная штука, — сказал он, — иначе пришлось бы записать имя этой сеньориты карандашом, и оно могло бы стереться. Сотрется ли ее образ в моей памяти? Но как она выглядит? Как выглядит прелестная Эухения? Я могу припомнить только глаза… Эти чудные глаза как будто меня пронзили… Пока я предавался лирическим рассуждениям, чей-то мягкий взгляд притягивал мое сердце. Посмотрим! Эухения Доминго, да, Доминго дель Арко. Доминго? Никак не привыкну, что она зовется Доминго… Нет, придется заставить ее переменить фамилию, пусть зовется Доминга. Ну, а как же наши мальчики, им придется носить вторую фамилию Доминга? Моя-то противная фамилия Перес уберется, сократится до одного П., и, значит, нашему первенцу придется отзываться на имя Аугусто П. Доминга? Но куда ты занесла меня, безумная фантазия?» И он записал в своей книжечке: Эухения Доминго дель Арко. Проспект Аламеда, 58. Выше этой записи были две стихотворные строчки:

Печалью веет от постели

И радостью от колыбели…

«Ну вот, — сказал себе Аугусто, — эта Эухения, учительница музыки, перебила мне великолепное начало трансцендентального лирического стихотворения. Оно осталось незаконченным. Незаконченным? Да, в событиях, в превратностях судьбы мы лишь находим пищу для присущих нам грусти или веселья. Один и тот же случай можно считать грустным или веселым, все зависит от врожденной предрасположенности. А Эухения? Я должен написать ей, но не здесь, а дома. А может, пойти в казино? Нет, домой, домой. Для таких вещей дом, очаг. Очаг? Мой дом — это не очаг. Очаг… Очаг… Нет, пепелище. О, моя Эухения!»

И Аугусто вернулся домой.

II

Когда слуга открыл ему дверь…

Аугусто был богат и одинок. Старушка-мать умерла всего за полгода до этих мелких событий; он жил со слугой и кухаркой, давнишними домочадцами, еще их родители жили в доме Пересов. Слуга и кухарка состояли в браке, но детей у них не было.

Когда слуга открыл дверь, Аугусто спросил, не приходил ли кто в его отсутствие.

— Нет, сеньорито.

И вопрос и ответ были просто ритуалом — Аугусто почти никого не принимал дома.

Он вошел в кабинет, взял конверт и надписал: «Сеньорите Эухении Доминго дель Арко. Лично». И, положив перед собой чистый лист бумаги, облокотился на стол, подпер голову обеими руками и закрыл глаза. «Сперва подумаем о ней», — решил он. И напряженно стал вспоминать в темноте сияние ее глаз, случайно увлекших его.

Так просидел он некоторое время, вспоминая облик девушки, но там, на улице, он ее и не рассмотрел, а потому пришлось ее вообразить. Благодаря сильному напряжению в голове Аугусто возникла зыбкая, овеянная грезами фигура. И он заснул. Он заснул, потому что прошлую ночь его мучила бессонница.

— Сеньорито!

— А? — воскликнул он, просыпаясь.

— Обед подан.

Что его разбудило на самом деле — голос слуги или аппетит, эхом которого только и прозвучал этот голос? Тайны психологии! Так думал Аугусто, направляясь в столовую со словами: «О, эта психология!»

Он с удовольствием съел свой ежедневный обед: яичницу, бифштекс с картофелем и кусочек сыра. Потом выпил кофе и уселся в кресло-качалку. Закурив сигару, Аугусто произнес: «Ах, моя Эухения!» — и приготовился думать о ней.

«Моя Эухения, да, моя, — говорил он, — та, которую я создаю наедине, а не та, другая, из мяса и костей, случайное видение, мелькнувшее у дверей моего дома, не та, о которой говорила привратница! Случайное видение? А какое видение не случайно? В чем состоит логика видений? Она подобна логике смены фигур, возникающих из дыма моей сигары. Случай! Случай — вот внутренний ритм мировой жизни, случай — это душа поэзии. Ах, моя случайная Эухения! Вся моя жизнь, тихая, скромная, однообразная, — это пиндарическая ода{41}, сотканная из множества мелочей повседневного. Повседневное! Хлеб наш насущный даждь нам днесь! Даждь мне, господи, все это множество насущных пустяков. Мы, люди, не изнемогаем от великих страданий и великих радостей, потому что эти страдания и радости приходят к нам окутанные густым туманом мелких событий. И наша жизнь — туман. Жизнь — туманность. Сейчас из туманности возникла Эухения. А кто она, Эухения? Ах! Я понял, что уже давно ищу ее. И пока я искал ее, она сама вышла мне навстречу. Быть может, именно это и есть находка? Если человек находит видение, которое он искал, так не потому ли, что само это видение, сжалившись, выходит ему навстречу? Не вышла ли Америка навстречу Колумбу? Не вышла ли Эухения мне навстречу? Эухения! Эухения! Эухения!»

И Аугусто спохватился, что произносит имя Эухении вслух. Слуга, который как раз проходил мимо столовой, услыхав его голос, вошел:

— Вы звали, сеньорито?

— Нет, тебя не звал. Но обожди, ведь тебя зовут Доминго?

— Да, сеньорито, — ответил ему Доминго, ничуть не удивившись подобному вопросу.

— А почему тебя зовут Доминго?

— Потому что меня так зовут.

«Хорошо, очень хорошо, — подумал Аугусто, — нас зовут так, как нас зовут. Во времена Гомера все люди и вещи имели два имени: одно им давали люди, а другое — боги. Интересно, как называет меня бог? И почему бы мне не называть себя иначе, нежели меня зовут другие? Почему бы не дать Эухении другое имя, отличное от того, каким ее называют другие, например, привратница Маргарита? Как же я ее назову?»

— Можешь идти, — сказал он слуге.

Поднявшись с кресла, Аугусто направился в кабинет, взял перо и начал писать:

«Сеньорита! Сегодня утром под нежным небесным дождем вы прошли, случайное виденье, мимо дверей дома, где я еще живу, но где уже нет очага. Пробужденный, я дошел до дверей вашего дома, но не знаю, есть там у вас очаг или нет. Меня привели туда ваши глаза — блистающие звезды-близнецы в туманности моей жизни. Простите меня, Эухения, и позвольте мне фамильярно называть вас этим сладчайшим именем, простите мне эту лирику. Я живу в постоянном и бесконечном лирическом потоке.

Не знаю, что еще вам сказать. Нет, нет, знаю. Но я должен еще сказать вам так много, что лучше отложить это до того момента, когда мы увидимся и поговорим. Сейчас я желаю именно этого: увидеться с вами, поговорить, познакомиться. А потом… Потом… Пусть скажут бог и наши сердца!

Вы согласитесь, Эухения, сладостное видение в будничной моей жизни, вы согласитесь выслушать меня?

Погруженный в туман своей жизни ожидает вашего ответа

Аугусто Перес».

И он сделал росчерк, говоря себе: «Мне нравится обычай делать росчерк из-за полной его бесполезности».

Аугусто заклеил письмо и снова отправился на улицу.

«Слава богу, — говорил он по дороге к проспекту Аламеда, — слава богу, я знаю, куда иду, и мне есть куда идти! Моя Эухения — просто благословение божье. С нею появилась цель, направление в моих уличных блужданиях. Уже есть дом, вокруг которого я могу бродить, есть доверенная привратница…»

Разговаривая с собою таким образом на ходу, он прошел мимо Эухении, но даже не заметил сияния ее глаз. Туман, окутавший его дух, был слишком густым. Зато теперь Эухения обратила на него внимание и подумала: «Кто он, этот молодой человек? Недурен собой и, наверное, с состоянием!» Сама того не сознавая, она узнала человека, который следовал за нею утром. Женщины всегда знают, что на них смотрят, даже если их не видят, и знают, что их видят, даже если на них не смотрят.

И оба, Аугусто и Эухения, пошли дальше в разные стороны, прорвав своими душами путаную духовную паутину улицы. Ибо улица — это ткань, сплетенная из взглядов, из взглядов страстных, завистливых, презрительных, сострадающих, любовных, ненавидящих, из старых слов, дух которых окаменел, из мыслей, стремлений, это таинственная пелена, окутывающая души прохожих.

Наконец, Аугусто снова оказался перед привратницей Маргаритой, перед улыбающейся Маргаритой. Едва завидев его, она вынула руку из кармана передника.

— Добрый день, Маргарита.

— Добрый день, сеньорито.

— Аугусто, добрая женщина, Аугусто.

— Дон Аугусто, — добавила она.

— Не каждому подходит титул «дон», — заметил он. — Как между Хуаном и Дон Хуаном целая пропасть{42}, так же между Аугусто и доном Аугусто. Но пусть будет так. Вышла уже сеньорита Эухения?

— Да, совсем недавно.

— В каком направлении?

— Туда.

Туда и направился Аугусто. Но через минуту вернулся. Он чуть было не забыл про письмо.

— Не будете ли вы так любезны, сеньора Маргарита, доставить это письмо в белоснежные ручки самой сеньориты Эухении?

— С превеликим удовольствием.

— Но только в белоснежные ручки самой сеньориты, да? В ее ручки цвета слоновой кости, как и клавиши, которые они ласкают.

— Да, понимаю, как всегда.

— Как всегда? Что это значит?

— Неужели вы думаете, сеньорито, что это первое письмо подобного рода?

— Подобного рода? Но разве вы знаете, какого рода мое письмо?

— Конечно, как и письма других.

— Других? Каких других?

— Мало ли поклонников было у сеньориты!

— А! Но сейчас она свободна?

— Сейчас? Нет, нет, сеньор. У нее как будто есть жених, хотя, мне кажется, он только рассчитывает стать женихом… Может, она его хочет испытать, а может, это так, временный…

— Почему вы мне про него не сказали?

— Так ведь вы меня не спрашивали.

— Действительно. Все же вручите ей это письмо, и только в собственные руки, понимаете? Будем бороться! Вот вам еще дуро!

— Спасибо, сеньор, спасибо.

Аугусто ушел с трудом — туманный, буднично мелкий разговор с привратницей стал доставлять ему удовольствие. Разве это не способ убивать время?

«Мы поборемся! — говорил себе Аугусто, идя по улице. — Да, поборемся! Итак, у нее есть другой жених, кандидат в женихи?.. Поборемся! Militia est vita hominis super terram[6]. Вот и появилась цель в моей жизни, есть что завоевывать. О, Эухения, моя Эухения, ты должна стать моею! По крайней мере, моя Эухения, та, которую я создал, когда предо мной мелькнули ее глаза, пара звезд в моей туманности, да, эта Эухения должна стать моею; а та, у чьих дверей сидит привратница, пусть принадлежит кому угодно. Поборемся, и я возьму верх! Я знаю секрет победы. Ах, Эухения, моя Эухения!..»

И он очутился у дверей казино, где уже поджидал его Виктор, чтобы сыграть ежедневную партию в шахматы.

III

— Ты сегодня запоздал, Аугусто, — сказал Виктор, — обычно ты так пунктуален.

— Дела…

— Дела? У тебя?

— А ты думаешь, дела бывают только у биржевых маклеров? Жизнь гораздо сложнее, чем ты воображаешь.

— Ну, а я гораздо проще, чем ты думаешь.

— Возможно.

— Хорошо, твой ход!

Аугусто двинул на две клетки королевскую пешку; обычно он, играя, напевал отрывки из опер, теперь же он стал говорить про себя: «Эухения, Эухения, Эухения, моя Эухения, цель моей жизни, сладостный свет звезд-близнецов в тумане, мы поборемся! В шахматах царит логика, и, однако, сколько тумана и случайностей в этой игре! Да разве в самой логике нет случайного, произвольного? И разве появление моей Эухении не логично? Не задуман ли этот ход богами в их божественных шахматах?»

— Послушай, — перебил его мысли Виктор, — мы ведь условились не брать ходов назад! Тронул фигуру — ход сделан!

— Верно, условились.

— Если ты так пошел, то я съем твоего слона.

— И правда, все моя рассеянность!

— А ты не будь рассеянным. В шахматы играть — не каштаны жарить. Надо помнить: тронул фигуру — ход сделан.

— Да, сделанного не воротишь.

— Вот так-то. В этом педагогический смысл игры.

«Но почему нельзя быть рассеянным во время игры? — говорил себе Аугусто. — Наша жизнь — игра или нет? И почему бы не брать ход назад? Логика! Быть может, письмо уже в руках Эухении? Alea jacta est[7]. Взялся за гуж… А завтра? Завтра принадлежит богу! А вчерашний день — кому? Кому принадлежит вчера? Вчера — сокровище сильных! Священное вчера, субстанция нашего повседневного тумана!»

— Шах, — снова перебил его мысли Виктор.

— Правда. Посмотрим… Как же я допустил такой разгром?

— Рассеянность, как обычно. Не будь ты таким рассеянным, стал бы у нас одним из первых игроков.

— Скажи мне, Виктор, жизнь — это игра или рассеяние?

— Да ведь сама игра — не что иное, как рассеяние.

— Тогда не все ли равно, в чем его находить?

— Только в игре, в хорошей игре!

— А почему бы не играть плохо? Что вообще значит играть хорошо и играть плохо? Почему бы нам не двигать эти фигуры не так, как мы привыкли, а иначе?

— Потому что таков наш тезис, дорогой Аугусто. Ты сам мне объяснял это, великий философ.

— Хочешь, расскажу тебе новость?

— Говори.

— Но прояви удивление, дружище!

— Я не из тех, кто удивляется a priori, или заранее.

— Ну так слушай. Знаешь ли ты, что со мной происходит?

— Ты становишься все более рассеянным.

— Дело в том, что я полюбил.

— Ба! Это я и так знаю.

— Как ты можешь это знать?

— Очень просто, ты любишь ab origine, с самого рождения. У тебя врожденная влюбленность.

— Да, любовь рождается вместе с нами.

— Я сказал не любовь, а влюбленность. Ты мог и не сообщать мне о своей любви, я уже все знаю, знаю, что ты полюбил, или, точнее говоря, влюбился. Знаю это лучше, чем ты сам.

— Но от кого? Скажи мне — от кого?

— От кого же, как не от тебя.

— Да что ты! А пожалуй, ты прав.

— Я же говорил тебе. Она блондинка или брюнетка?

— По правде говоря, я и сам не знаю. По-моему, ни то, ни другое; скажем так, светлая шатенка.

— Высокая или нет?

— Тоже не припомню. Наверное, среднего роста. Но какие глаза, какие глаза у моей Эухении!

— Эухения?

— Да, Эухения Доминго дель Арко, проспект Аламеда, пятьдесят восемь.

— Учительница музыки?

— Она самая. Но…

— Да я знаком с нею. А теперь — еще шах!

— Но…

— Шах, я тебе сказал!

— Хорошо.

И Аугусто прикрыл короля конем. В конце концов он проиграл партию.

На прощанье Виктор положил ему руку, словно ярмо, на шею и прошептал на ухо:

— Итак, маленькая Эухения? Пианисточка? Славно, Аугусто, славно, победа тебе обеспечена.

«Ох, эти уменьшительные, — подумал Аугусто, — эти ужасные уменьшительные!» И он вышел на улицу.

IV

«Почему уменьшительные — признак нежности? — думал Аугусто по дороге домой. — Разве потому, что любовь уменьшает любимый предмет? Я влюблен! Влюблен! Кто б мог подумать… Но, может, Виктор прав? Может, я влюблен ab initio?[8]Пожалуй, да, чувство любви предшествовало появлению ее предмета. Более того, именно моя любовь породила Эухению, извлекла ее из первозданного тумана. Но если б я прикрыл короля ладьей, он бы не сделал мне мат. А что такое любовь? Кто определил ее суть? Если любовь определить, она исчезнет… Святый боже! Зачем алькальд{43} разрешает вывески с такими безобразными буквами? Слоном я пошел неправильно. Но как же я влюбился, если не могу даже сказать, что знаком с нею? Ба! Знакомство придет позже. Любовь предшествует знакомству, а знакомство убивает любовь. «Nihil volitum quin praecognitum»[9], — учил меня отец Сарамильо; но я пришел к обратному выводу, а именно: Nihil cognitum quin praevolitum[10]{44}. Говорят: понять — значит простить. Нет, наоборот, простить — значит понять. Сначала любовь, знание — потом. Да, но как же я не заметил, что он мне сделал мат? Что необходимо для любви? Угадать! Догадка — вот интуиция любви, угадать в тумане! Потом все уточняется, проясняется, и туман рассеется каплями, градом, снегом или камнями. Знание — это град камней. Нет. Это туман, туман! Но только орлу дано парить по туманному лону облаков! И видеть сквозь них солнце, как туманный светоч.

Орел! Что поведали друг другу при встрече{45} улетавший с Патмоса{46} орел Иоанна, способный глядеть на солнце и ничего не видящий в темноте ночи, и покидавшая Олимп сова Минервы{47}, видящая во мраке, но не способная глядеть на солнце?»

В этот момент Аугусто прошел мимо Эухении, но не заметил ее.

«Знакомство приходит позже, — продолжал он рассуждать. — Но что это мелькнуло? Готов поклясться, мою орбиту пересекли две сверкающие таинственные звезды… Она? Сердце говорит мне… Но пусть помолчит, я уже дома!»

Туда он и вошел.

Аугусто направился прямо в спальню и, бросив взгляд на кровать, сказал: «Один! И спать буду один! Грезить — один! Когда спят вдвоем, сны должны быть общими. Таинственные флюиды должны объединять два мозга. А может быть, по мере того, как сердца становятся все ближе, умы все более отдаляются. Возможно. Возможно, здесь отношение обратное. Если двое любящих одинаково мыслят, то чувства противоположны; если же они охвачены одним чувством, то каждый думает о чем-то другом, быть может, совсем противоположном. Женщина любит своего мужчину лишь до тех пор, пока он думает не так, как она, точнее говоря, пока он думает. Посмотрим-ка на нашу почтенную супружескую пару».

По вечерам, перед сном, Аугусто часто играл со своим слугой Доминго партию в туте{48}, а жена Доминго, кухарка, наблюдала за их игрой.

Партия началась.

— Двадцать в червах! — пропел Доминго.

— Что, если я женюсь? — воскликнул вдруг Аугусто.

— Очень было бы хорошо, — сказал Доминго.

— Смотря на ком, — решилась вставить его жена Лидувина.

— Но разве ты сама не вышла замуж? — спросил Аугусто.

— Смотря за кого, сеньорито.

— Как это? Объясни.

— Жениться легко; не так легко быть женатым.

— Так говорит народная мудрость, источник…

— А какая она, та, что будет вашей женой, сеньорито? — перебила Лидувина, испугавшись, что Аугусто выпалит целый монолог.

— Хочешь узнать какая? Нет, сначала ты скажи, какая она должна быть!

— Ведь вы, сеньорито, такой добрый…

— Да говори же, говори прямо.

— Вспомните, что говорила покойная сеньора.

Услыхав благоговейное упоминание о своей матери, Аугусто положил карты на стол, и на миг прошлое нахлынуло на него. Не раз его мать, эта кроткая женщина, изведавшая много горя, говорила: «Недолго мне осталось жить, сын мой; твой отец уже зовет меня. Возможно, ему я больше нужна, чем тебе. Вот уйду я из этого мира, и ты останешься в нем один — женись, женись как можно скорее. Приведи в этот дом госпожу и хозяйку. Не то чтобы я не доверяла нашим старым, преданным слугам, нет. Но все-таки приведи сюда хозяйку. И чтобы она была хозяйкой дома, сын мой, хозяйкой. Сделай ее госпожой твоего сердца, твоего кошелька, твоего добра, твоей кухни и твоих решений. Ищи женщину решительную, которая умела бы тебя любить и… управлять тобой».

— Моя жена будет играть на пианино, — сказал Аугусто, отгоняя воспоминания и тоску.

— Пианино? Какой в нем толк? — спросила Лидувина. — Для чего оно служит?

— Служит? Да главная его прелесть в том, что оно ни для чего, ну ровнехонько ни для чего не служит! Обязательно надо для чего-то служить? Опротивело…

— И наша служба тоже?

— Нет, ваша нет! К тому же пианино кое для чего служит, да, служит для того, чтобы наполнять гармонией домашний очаг, не то он превратится в пепелище.

— Гармония! А с чем ее кушают?

— Лидувина, Лидувина!

Кухарка опустила голову, смущенная его мягким укором. Так было между ними принято.

— Она будет играть на пианино, потому что она учительница музыки.

— Ну, так она не будет играть, — твердо сказала Лидувина. — Иначе для чего она выходит замуж?

— Моя Эухения… — начал Аугусто.

— А! Так ее зовут Эухенией и она учительница музыки? — спросила кухарка.

— Да, а что?

— Она живет вместе с дядей и теткой на проспекте Аламеда, в доме, где магазин сеньора Тибурсио?

— Да. Ты ее знаешь?

— Только в лицо.

— Нет, ты знаешь что-то еще, Лидувина. Скажи мне, скажи, ведь речь идет о будущем твоего хозяина, о его счастье.

— Она хорошая девушка, хорошая.

— Говори, Лидувина, говори! Ради памяти покойной матушки!

— Вспомните ее советы, сеньорито. Кто там ходит по кухне? Кот, что ли?

И служанка вышла на кухню.

— Может, закончим? — спросил Доминго.

Ты прав, нельзя так бросать партию. Чей ход?

— Ваш, сеньорито.

— Ну что ж…

И эту игру он проиграл опять по рассеянности.

«Помилуйте, сеньор, — говорил он себе, возвращаясь в спальню. — Все ее знают, все, кроме меня. Вот чудо любви. А завтра? Что мне делать завтра? Каждому дню — свои заботы. Сейчас — спать».

И он лег в постель.

И в постели он все еще говорил себе: «Да, все дело в том, что, сам того не ведая, я смертельно скучал два года… с тех пор, как умерла моя добрейшая мама… Да-да, бывает бессознательная скука. Почти все люди скучают, не сознавая этого. Скука — это основа нашей жизни, скука изобрела все игры, развлечения, романы и любовь. Туман жизни источает сладкую скуку, этакий кисло-сладкий нектар. Все будничные незначительные события, все приятные беседы, которыми мы убиваем время и продлеваем жизнь, — разве это не сладчайшая скука? О, Эухения, моя Эухения, цветок моей бессознательной скуки, приди ко мне, побудь со мною во сне, помечтай обо мне и со мною!»

И он уснул.

V

Он летел сквозь облака лучезарным орлом — роса на мощных крыльях, глаза устремлены на солнечный туман, сердце дремлет в сладкой скуке под панцирем груди, закаленной в бурях; вокруг тишина, сотканная из дальних гулов земли, а там, высоко в небе, две звезды-близнецы струят невидимый бальзам. «Ла Корреспонденсия!» — разорвал тишину пронзительный вопль. И Аугусто ощутил свет рождающегося дня.

«Я сплю или бодрствую? — спросил он себя, кутаясь в одеяло. — Орел я или человек? О чем пишут в газете? Какие новости мне принесет этот день? Быть может, ночью случилось землетрясение в Коркубионе{49}? А почему не в Лейпциге? О, лирические ассоциации идей, пиндарический беспорядок! Мир — калейдоскоп. Логику вносит человек. Высшее искусство — искусство случая. А потому поспим еще». И он повернулся к стене.

«Ла Корреспонденсия!», «Уксус!». Потом — экипаж, и автомобиль, и еще какие-то детские крики.

«Невозможно! — снова заговорил с собой Аугусто. — Такова жизнь, она все повторяется. А с нею и любовь… Что такое любовь? Быть может, очищение от всяческого шума? Или квинтэссенция скуки? Подумаю об Эухении, самое время».

Он закрыл глаза, чтобы подумать об Эухении. Подумать?

Но эта мысль стала плавиться, таять и вскоре превратилась в мелодию польки. Просто внизу под окном остановился шарманщик и начал играть. Душа Аугусто звучала в лад, и он не думал.

«Суть мира в музыке, — решил Аугусто, когда замер последний звук шарманки. — И моя Эухения, она ведь тоже музыкальна? Любой закон — закон ритма, а ритм — это любовь. Прекрасно; божественное утро, девственный новый день принесли мне открытие: любовь — это ритм. Наука ритма — математика; чувственное выражение любви — музыка. Поймите правильно: не реализация, а выражение».

Его прервал легкий стук в дверь.

— Войдите!

— Вы звали меня, сеньорито? — спросил Доминго.

— Да… Завтрак!

Оказывается, он сам не заметил, как позвал слугу, да еще на полтора часа раньше, чем обычно. Но раз уж позвал, надо потребовать завтрак, хотя время и не пришло.

«Любовь оживляет и торопит аппетит, — продолжал рассуждать Аугусто. — Надо жить, чтобы любить! Да, и надо любить, чтобы жить!»

Он поднялся и позавтракал.

— Как погода, Доминго?

— Как обычно, сеньорито.

— Значит, не хорошая и не плохая.

— Угу!

Такова была теория слуги, ибо у слуги тоже были свои теории. Аугусто в это утро мылся, причесывался, одевался и снаряжался, как человек, имеющий цель в жизни и получающий от жизни истинное удовольствие, правда, слегка окрашенное меланхолией.

Он вышел на улицу, и очень скоро его сердце тревожно забилось. «Молчи! — сказал он себе. — Я ее видел, я ее знал с давних пор, да, ее образ родился вместе со мною!.. Мамочка, помоги мне!» И когда мимо него совсем близко прошла Эухения, он приветствовал ее не столько шляпой, сколько глазами.

Он был уже готов повернуться и следовать за нею, но победили здравый смысл и желание поговорить с привратницей.

«Это она, да, она, — продолжал он, — та, которую я искал много лет, сам того не зная; та, которая искала меня. Мы были предназначены друг для друга в предустановленной гармонии; мы — две монады, дополняющие одна другую. Семья — вот подлинная клетка общества. А я всего лишь молекула. Сколько поэзии в науке, боже мой! Мама, мамочка, услышь меня на небе, сын просит у тебя совета! Эухения, моя Эухения!..»

Он огляделся, не смотрит ли кто на него, так как спохватился, что обнимает руками воздух. И сказал себе: «Любовь — это экстаз, она выводит нас из себя».

Его вернула к реальности — к реальности ли? — улыбка Маргариты.

— Нет ли новостей? — спросил ее Аугусто.

— Никаких, сеньорито. Еще слишком рано.

— Когда вы отдали ей записку, она ничего не спросила?

— Ничего.

— А сегодня?

— Сегодня она спросила ваш адрес, знаю ли я вас и кто вы такой. Сказала, что вы, мол, забыли написать адрес. И потом дала мне поручение…

— Поручение? Какое? Не смущайтесь.

— Просила, если вы снова придете, сообщить вам, что она уже помолвлена, у нее есть жених.

— Жених?

— Я же вам говорила, сеньорито.

— Неважно, мы поборемся!

— Хорошо, поборемся.

— Вы обещаете мне свою помощь, Маргарита?

— Конечно, обещаю.

— Тогда мы победим!

С этим Аугусто ушел. Он отправился на Аламеду, чтобы немного остудить чувства видом зелени, послушать пение птиц о своей любви. Сердце его цвело, и там, внутри, тоже звучали как бы соловьиные трели: то пели сладостные воспоминания детства.

И прежде всего небесные воспоминания о матери источали мягкий сладостный свет на все его прошлое.

Отца Аугусто почти не помнил: отец был мифической тенью, терявшейся где-то вдалеке, казался окровавленным облаком на закате. Окровавленным потому, что Аугусто, еще малышом, видел его в крови после рвоты и окоченевшим. До сих пор отзывался в сердце, хотя столько лет прошло, материнский крик: «Сынок!» — крик, наполнивший весь дом, и нельзя было понять, звала ли она умирающего отца или Аугусто, окаменевшего от недоумения перед таинством смерти.

Чуть позже мать, дрожа от горя, прижимала его к груди и, причитая: «Сын мой, сын мой», — кропила огненными слезами. И он тоже плакал, прижимаясь к матери и не решаясь повернуть лицо и вырвать его из сладкой темноты трепещущего лона, потому что боялся увидеть перед собой кровожадные глазищи Коко{50}.

Так шли дни, полные слез, окрашенные в черное, но постепенно слезы уходили внутрь, и траур в доме таял.

Дом был уютным и теплым. Свет проникал сквозь белые цветы, вышитые на занавесках. Кресла открывали свои объятия с сердечностью стариков, впавших в детство. На виду всегда стояла пепельница, хранившая пепел последней сигары, выкуренной отцом. А на стене висела фотография отца и матери — теперь вдовы, — сделанная в день свадьбы. Высокий мужчина сидел, положив ногу на ногу, так что виден был язычок ботинка; маленькая женщина стояла рядом, опершись рукой на его плечо, тонкой рукой, которая, казалось, была создана совсем не для того, чтобы хватать, но чтобы покоиться, как голубь, на плече мужа.

Его мать двигалась бесшумно, как птичка, всегда в черном и всегда с улыбкой, в которой застыли слезы первых вдовьих дней, они навсегда осели у рта и вокруг проницательных глаз. «Я должна жить для тебя, для тебя одного», — говорила она ему по ночам перед сном. И он уносил с собою в сон влажный от слез поцелуй.

Как сладкий сон, проходила их жизнь.

По вечерам мать читала ему — иногда жития святых, иногда роман Жюля Верна или какую-нибудь наивную бесхитростную сказку. Иногда она даже смеялась беззвучным, кротким смехом, в котором чувствовались давние слезы.

Потом он поступил в институт{51}, и по вечерам мать проверяла его уроки. И сама училась, чтобы помогать сыну. Она выучила все чудные имена из всемирной истории и говорила ему с улыбкой: «Боже мой! Сколько глупостей ухитрились наделать люди!» Эта кроткая женщина изучала математику и проявила при этом немалые способности. «Если бы моя мать посвятила себя математике…» — говорил себе Аугусто. И он вспоминал, с каким интересом она разбирала квадратные уравнения. Учила она и психологию, но эта дисциплина давалась ей труднее всего. «Как они стараются все усложнить», — говорила она. Учила физику, химию и естествознание. В естествознании ей не нравились странные имена для обозначения растений и животных. Физиология вызывала у нее ужас, она отказалась проверять уроки по этому предмету. Изображения сердца или легких напоминали ей кровавую смерть мужа. «Все это отвратительно, сын мой, — говорила она. — Я не хочу, чтобы ты был врачом. Лучше не знать, как это выглядит изнутри».

Когда Аугусто получил степень бакалавра{52}, она взяла его за руки, посмотрела в лицо и, разразившись слезами, воскликнула: «Если бы был жив твой отец!..» Потом она заставила его сесть к ней на колени, отчего он, уже рослый юноша, почувствовал смущение, и держала его так, молча глядя на пепельницу покойного.

А потом началось ученье в университете, студенческая дружба и меланхолия бедной матери, наблюдавшей, как сын расправляет крылья. «Я живу для тебя, для тебя, — повторяла она, — а ты? Бог знает, для какой женщины предназначен ты… Таков наш мир, сынок…» В день присвоения ему степени лиценциата права{53}, когда он пришел домой, мать с комически серьезным видом взяла его за руку и, обняв, сказала на ухо: «Папочка благословляет тебя, сын мой!»

Мать никогда не ложилась спать первой и всегда провожала его в постель поцелуем. Поэтому он не мог задержаться где-нибудь на ночь. Мать всегда была рядом, когда он просыпался. Если он за столом чего-нибудь не ел, она тоже не притрагивалась к этому блюду.

Часто они выходили вместе на прогулку и так шли в молчании, она думала о покойном муже, а он — о том, что попадалось на глаза. Она говорила ему всегда об одном и том же, о делах будничных, старых, как мир, и почти всегда новых. Часто ее речи начинались словами: «Когда ты женишься…»

Каждый раз, когда им встречалась красивая или просто хорошенькая девушка, мать украдкой поглядывала на Аугусто.

Потом пришла смерть, тихая, чинная, кроткая и безболезненная. Она вошла на цыпочках, без шума и, как заморская птица в плавном полете, осенним вечером унесла маму. Мать умерла, вложив руку в руку сына и устремив взор на него, Аугусто чувствовал, как холодела рука и застывали глаза. Он отпустил руку, запечатлев на ней горячий поцелуй, и закрыл матери глаза. Затем он опустился на колени у кровати, и перед ним прошла история всех этих лет, похожих друг на друга как две капли воды.

А сейчас он находился на проспекте Аламеда, над ним щебетали птицы, и он думал об Эухении. У Эухении есть жених. «Чего я боюсь, сын мой, — часто говорила ему мать, — так это минуты, когда на твоем пути встретятся первые шипы». Если бы она была здесь, она превратила бы эти первые шипы в розу!

«Будь мама жива, она нашла бы выход, — сказал себе Аугусто, — в конце концов это не труднее, чем квадратное уравнение. И по существу это не более чем квадратное уравнение».

Слабый жалобный визг прервал его размышления. Аугусто огляделся и увидел в зелени кустарника несчастного щенка, искавшего, казалось, свой земной путь. «Бедняжка! — сказал Аугусто. — Его еще слепым бросили, чтобы он умер; им не хватило мужества убить его». И он взял щенка на руки.

Щенок искал сосцы матери. Аугусто поднялся и пошел домой, думая: «Когда об этом узнает Эухения, вот будет удар для моего соперника! Она, конечно, полюбит бедного песика! Ведь он такой милый, такой славный! Бедняжка, как он лижет мне руку!..»

— Принеси молока, Доминго, только быстро, — сказал он слуге, едва тот открыл ему дверь.

— Чего вам вздумалось купить щенка, сеньорито?

— Я не купил его, Доминго, этот песик — не раб, он свободный; я нашел его.

— Ну да, он просто подкидыш.

— Все мы подкидыши, Доминго. Принеси молока.

Доминго принес молока и тряпочку, чтобы щенку было легче сосать. Затем Аугусто велел купить соску для Орфея — так он неизвестно почему окрестил песика{54}.

Отныне Орфей стал его наперсником и поверенным всех тайн его любви к Эухении.

«Пойми, Орфей, — мысленно говорил Аугусто, — мы должны бороться. Что ты мне посоветуешь? Ах, если бы тебя знала моя мать… Но ты погоди, погоди, придет день, когда ты будешь спать на коленях у Эухении и чувствовать на себе ее теплую, нежную руку. А сейчас что мы будем делать, Орфей?»

Обед в тот день был унылым, прогулка — тоже унылой, и партия в шахматы унылой, унылыми были и сны в ту ночь.

VI

«Я должен принять решение, — говорил себе Аугусто, прогуливаясь напротив дома номер 58 по проспекту Аламеда, — так дальше продолжаться не может».

В эту минуту открылась дверь балкона на втором этаже, где жила Эухения, и вышла сухопарая седая дама с клеткой в руках. Она собиралась вынести на солнышко свою канарейку. Но как только она повесила клетку, гвоздь выпал — и клетка полетела вниз. «Ах, моя Крошка!» — раздался отчаянный крик. Аугусто поспешно схватил клетку с метавшейся в испуге канарейкой.

Аугусто поднялся с канарейкой, трепетавшей в клетке, и с сердцем, трепетавшим в его груди. Дама уже ждала его.

— Я так благодарна вам!

— Ну что вы, сеньора.

— Моя Крошка! Пташечка милая! Ну замолчи, успокойся! Не желаете ли войти, сеньор?

И Аугусто вошел.

Дама провела его в гостиную и со словами: «Обождите немного, я отнесу мою птичку», — оставила одного.

Тотчас в гостиную вошел пожилой господин в темных очках и феске. Конечно, это был дядя Эухении. Усевшись рядом с Аугусто, господин обратился к нему на эсперанто.

В переводе эта фраза означала: «Вы согласны со мной, что всеобщий мир наступит скоро и благодаря эсперанто?»

Аугусто подумал о бегстве, но любовь к Эухении удержала его. Господин продолжал говорить на эсперанто.

Наконец Аугусто решился.

— Я не понимаю ни слова, сеньор.

— Он, конечно, говорил с вами на этом проклятом жаргоне, который называют эсперанто, — сказала тетка Эухении, вошедшая в эту минуту в гостиную. И, обращаясь к мужу, добавила: — Фермин, этот господин принес канарейку.

— Я понимаю тебя не лучше, чем ты меня, когда я говорю на эсперанто, — отвечал ей муж.

— Этот господин подобрал внизу мою бедную Крошку и был настолько любезен, что принес ее. Простите, — она обернулась к Аугусто, — как вас зовут?

— Я — Аугусто Перес, сеньора, сын покойной вдовы Перес Ровира, которую вы, быть может, знали.

— Сын доньи Соледад?

— Совершенно верно.

— Как же, очень хорошо знала. Примерная вдова и мать, поздравляю вас с такой матерью.

— А я поздравляю себя с тем, что счастливый случай позволил мне познакомиться с вами.

— Счастливый! Вы называете счастливым это происшествие?

— Для меня — да.

— Благодарю вас, — сказал дон Фермин и добавил: — Людьми и их делами управляют таинственные законы, которые человек, однако, может отгадывать. У меня, сеньор, почти обо всем есть собственное мнение.

— Оставь свои бредни! — воскликнула тетка. — Как это вам удалось так быстро прийти на помощь моей птичке?

— Не буду хитрить, сеньора, и открою вам свое сердце: я ходил вокруг вашего дома.

— Нашего дома?

— Да, сеньора. У вас такая очаровательная племянница.

— Довольно, сеньор. Так-так, вот почему это был счастливый случай. Теперь я вижу, что бывают провиденциальные канарейки.

— Кто может знать пути провидения? — сказал дон Фермин.

— Я их знаю, дорогой мой! Я! — воскликнула сеньора и обернулась к Аугусто. — Для вас двери этого дома всегда открыты… Еще бы! Для сына доньи Соледад… Что бы там ни было, вы поможете мне бороться с капризом, который наша девочка вбила себе в голову.

— А свобода? — вставил дон Фермин.

— Да помолчи ты со своим анархизмом!

— Анархизмом? — воскликнул Аугусто.

Лицо дона Фермина расплылось от удовольствия, и он сказал самым сладким голосом:

— Да, друг мой, я анархист, мистический анархист, но только в теории, поймите меня правильно, в теории. Не бойтесь, — говоря это, он положил Аугусто руку на колено, — я не бросаю бомб. Мой анархизм чисто духовного характера. Дело в том, друг мой, что у меня есть почти обо всем свое собственное мнение.

— А вы тоже анархистка? — спросил Аугусто у тетки, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Я? Да это вздор! Можно ли, чтобы никто не управлял? Если никто не управляет, кто будет подчиняться? Разве вы не понимаете, что это невозможно?

— Маловеры, вы говорите «невозможно»… — начал дон Фермин.

Но жена перебила его:

— Хорошо, дорогой сеньор Аугусто, договор между нами заключен. Я уверена, что вы человек весьма достойный, хорошо воспитанный, из приличной семьи и рента у вас более чем приличная… Решено, с сегодняшнего дня вы мой кандидат.

— Такая честь, сеньора…

— Да, надо образумить эту девчонку. Она, знаете ли, не злая, но очень капризна. Конечно, в детстве ее так баловали! Когда случилась эта катастрофа с моим несчастным братом…

— Катастрофа? — не понял Аугусто.

— Да, поскольку это всем известно, мне незачем от вас скрывать. Отец Эухении покончил с собой после неудачной биржевой операции, и имущество его оказалось заложенным на такую сумму, что вся рента Эухении уходит на погашение долга. И бедная девочка решила скопить денег своими уроками, чтобы выкупить закладную. Вообразите себе! Да ей это не удастся, хоть бы она давала уроки шестьдесят лет!

В этот миг у Аугусто зародилась идея, идея великодушная и героическая.

— Девушка совсем не злая, — продолжала тетка, — но ее невозможно понять.

— Вот если выучить эсперанто… — начал дон Фермин.

— Оставь в покое универсальные языки. Мы и на родном-то не можем договориться, а ты собираешься ввести чужой.

— Но не считаете ли вы, сеньора, — спросил Аугусто, — что будет лучше, если все люди заговорят на одном языке?

— Вот, вот! — ликующе воскликнул дои Фермин.

— Да, сеньор, — сказала тетка твердо, — на одном языке хорошо: на испанском, а со служанками, которые просто дуры, на астурийском.

Тетушка Эухении была из Астурии и держала служанку-астурийку, которую она бранила на родном наречии.

— Конечно, теоретически, — добавила она, — было бы неплохо, чтобы все говорили на одном языке. Но теоретически мой муж даже против брака.

— Простите, — сказал, поднимаясь, Аугусто, — простите, если я обеспокоил вас.

— Никакого беспокойства, сеньор, — ответила тетка, — и помните: вы должны бывать у нас. Теперь вы мой кандидат.

Провожая гостя, дон Фермин сказал ему на ухо:

— Даже и не думайте об этом!

— Почему? — спросил Аугусто.

— Бывают, знаете ли, предчувствия, друг мой, предчувствия…

На прощание тетка сказала ему:

— Вы — мой кандидат, помните.

Когда Эухения вернулась домой, тетка сразу сказала ей:

— Ты знаешь, кто здесь был? Дон Аугусто Перес.

— Аугусто Перес… Аугусто Перес… Ах, да! И кто его привел?

— Моя канарейка.

— А зачем он приходил?

— Что за вопрос! Ради тебя.

— Пришел ради меня, но привела его канарейка. Не понимаю. Уж лучше бы ты говорила на эсперанто, как дядя Фермин.

— Он приходил ради тебя, это молодой человек приятной наружности, статный, хорошо воспитанный, неглупый, а главное, богатый, дорогая, богатый.

— Не нужно мне его богатство, я работаю не для того, чтобы продаваться.

— Кто говорит об этом, злючка?

— Хорошо, тетушка, хорошо, оставьте шутки.

— Ты его увидишь, малышка, увидишь и переменишь свое мнение.

— Ну, уж этому не бывать!

— Не зарекайся, может, еще придется напиться этой водицы.

— Пути провидения неисповедимы! — воскликнул дон Фермии. — Бог…

— Послушай, — перебила его жена, — как это у тебя совмещается с анархизмом? Я тебе говорила это уже тысячу раз. Если никто не должен управлять, зачем тогда бог?

— Я — анархист мистический, жена, ты это слышала от меня тоже тысячу раз, мистический. Бог не управляет, как это делают люди. Бог — тоже анархист. Он не управляет, а…

— А повинуется, так, что ли?

— Верно сказала, верно. Сам бог просветил тебя. Подойди ко мне.

Он взял жену за руки, посмотрел ей в лицо, сдул со лба белые завитки волос и добавил:

— Сам бог вдохновил тебя. Да, бог повинуется.

— Только в теории, не так ли? А ты, Эухения, оставь глупости, для тебя это прекрасная партия.

— Я тоже анархистка, тетушка, но не такая, как дядя Фермии, без мистики.

— Ну, мы еще посмотрим! — закончила разговор тетка.

VII

«Ах, Орфей, Орфей! — говорил уже дома Аугусто, давая песику молоко. — Я сделал великий, решительный шаг: я проник в ее очаг, в ее святилище. Ты знаешь, что такое решительный шаг? Ветры судьбы гонят нас, и все наши шаги — решительные. Наши шаги? Или не наши шаги? Да, мой Орфей, мы идем по дикому, заросшему лесу, без тропинок. Тропинку прокладывают наши ноги, шагая наудачу. Некоторые думают, что их ведет звезда: меня же ведут две звезды, две звезды-близнецы. Звезда — это только проекция тропинки на небо, проекция случайности.

Решительный шаг! Скажи, Орфей, разве есть необходимость в боге, в мире, в чем бы то ни было? Почему что-то должно существовать? Не думаешь ли ты, что идея необходимости — это лишь высшая форма, которую в нашем сознании принимает случайность?

Откуда взялась Эухения? Она мое создание или я ее создание? Или же мы создали взаимно друг друга: я — ее, а она — меня? Но, быть может, все целое создано каждым единичным явлением, а единичное — целым? И что такое создание? Что такое ты, Орфей? Что такое я?

Мне часто приходило в голову, Орфей, что меня нет, и я бродил по улицам, воображая, будто люди меня не видят. А иногда мне чудилось, что люди видят меня не таким, каким я вижу себя, и в то время, как мне кажется, что я шагаю весьма прилично, чинно, на самом деле я, сам того не зная, паясничаю, а прохожие смеются и издеваются надо мной. С тобой такого не случалось, Орфей? Хотя нет, ты ведь еще молод, и у тебя нет жизненного опыта. Кроме того, ты — собака.

Но скажи мне, Орфей, разве собаки никогда не представляют себя людьми? Ведь люди иногда воображают себя собаками.

Что за жизнь у меня, Орфей, что за жизнь, особенно с тех пор, как умерла мама! Каждый час приходит подгоняемый прошедшими часами; ведь я не знал, что такое будущее. А сейчас, когда я его начинаю смутно различать, мне кажется, оно превратится в прошлое. Эухения стала для меня почти воспоминанием. Эти дни, уходящие в прошлое, этот вечный день, уходящий в прошлое… растворяется в тумане скуки. Сегодня, как вчера; завтра, как сегодня. Посмотри, Орфей, посмотри на пепел, оставленный отцом.

Вот он, символ вечности, Орфей, грозной вечности. Когда человек остается один и отводит взор от будущего, от мечты, ему открывается ужасающая пропасть вечности. Вечность — это не будущее. Когда мы умираем, смерть заворачивает нас по нашей орбите, и мы отправляемся назад, к прошлому, к тому, что было. Так, без конца, мы разматываем клубок нашей судьбы, уничтожая все бесконечное, создавшее нас в вечности, мы движемся в ничто, никогда его не достигая, ибо оно никогда не существовало.

Под этим потоком нашего существования, внутри него, течет другой поток в обратном направлении: здесь мы движемся от вчера к завтра, а там от завтра — к вчера. Судьба наша ткется и распускается одновременно. И иногда до нас доносятся дуновения, запахи и даже таинственные шумы из этого другого мира, из этого нутра нашего мира. Нутро истории — это противоистория, процесс, обратный тому, который мы знаем. Подземная река течет от моря к роднику.

А сейчас в небе моего одиночества сияют глаза Эухении. Они сияют ярко, как слезы моей матери. Они заставляют меня верить, что я существую, — сладостная иллюзия! Amo — ergo sum[11]. Моя любовь, Орфей, как благодатный дождь, в котором рассеивается и уплотняется сгустками туман существования. Благодаря любви я ощущаю свою душу, я осязаю ее. Душа начинает болеть в самой сердцевине, и все благодаря любви, Орфей. А сама душа, что она, как не любовь, не воплощенное страдание?

Приходят дни, и уходят дни, а любовь остается. Там, внутри, в глубине, соприкасаются и сталкиваются поток этого мира и встречный поток мира другого; от их соприкосновения и столкновения рождается самое грустное и самое сладостное страдание — страдание жизни.

Посмотри, Орфей, вот рама, вот основа, смотри, как снует челнок туда и обратно, как играют нити, но скажи мне, на какой стержень наматывается ткань нашего существования? Где этот стержень?»

Орфей никогда не видел ткацкого станка, и вряд ли он понял своего хозяина. Но пока тот говорил, пес смотрел ему в глаза и угадывал чувства Аугусто.

VIII

Аугусто дрожал, он чувствовал себя на кресле, как на эшафоте: его обуревало неистовое желание вскочить, пройтись по этой гостиной, взмахнуть руками, закричать, завертеться волчком, забыть о своем существовании. Ни донье Эрмелинде, ни дону Фермину, анархисту в теории и мистику, не удавалось вернуть его к действительности.

— Я считаю, — говорила донья Эрмелинда, — вам, дон Аугусто, самое лучшее подождать, она вот-вот придет; я позову ее, вы увидите друг друга, познакомитесь, а знакомство — это уже первый шаг. В таких делах надо начинать со знакомства, не правда ли?

— Конечно, сеньора, — откликнулся как бы из другого мира Аугусто, — сначала надо увидеться и познакомиться.

— Я считаю, когда она познакомится с вами, тогда… все станет ясно!

— Ничуть, — заметил дон Фермин, — пути провидения всегда неисповедимы… Что для женитьбы желательно или даже необходимо сначала познакомиться, сомневаюсь, сомневаюсь… Единственное подлинное знакомство — знакомство post nuptias[12]. Как я тебе уже объяснял, жена, это означает на языке Библии «познать». И поверь мне, нет более существенного и субстанционального познания, чем это взаимопроникающее…

— Замолчи, замолчи, не говори глупостей.

— Познание, Эрмелинда…

Раздался звонок.

— Это она! — таинственным тоном воскликнул дядюшка.

Аугусто показалось, что огненная волна, поднявшись с полу, пронизала его с ног до головы и унеслась куда-то ввысь. Сердце застучало в груди.

Послышался звук открываемой двери, а затем шаги — быстрые, ровные, ритмичные. И Аугусто с удивлением почувствовал, что к нему вернулось спокойствие.

— Я позову ее, — сказал дон Фермин, приподымаясь.

— Ни в коем случае! — воскликнула донья Эрмелинда и позвонила.

Появилась служанка.

— Скажите сеньорите Эухении, чтобы она зашла к нам.

Затем последовало молчание. Все трое молчали, как заговорщики. Аугусто говорил про себя: «Смогу ли я выдержать? Ведь когда ее глаза заполнят проем двери, я покраснею, как мак, или побелею, как лилия. Вдруг у меня разорвется сердце?»

Послышался шорох, будто вспорхнула голубка, легкое, отрывистое «ах!», и глаза Эухении на лице, сияющем свежестью жизни, глаза, венчавшие ее тело, которое словно не отягощало землю, вспыхнули, подобно новому, таинственному духовному свету. Аугусто сразу же почувствовал покой, безмерный покой, словно он врос в кресло, как растение, забывшее себя, растворившееся в таинственном духовном свете, который излучали эти глаза. Только услышав, как донья Эрмелинда сказала племяннице: «Это наш друг, дон Аугусто Перес…» — он пришел в себя и поднялся, стараясь улыбаться.

— Это наш друг, дон Аугусто Перес, он желает познакомиться с тобой.

— Это вы принесли канарейку? — спросила Эухения.

— Да, я, сеньорита, — ответил Аугусто, подходя к ней и протягивая руку. Промелькнула мысль: «Она обожжет меня своей рукой!»

Но ничего такого не случилось. Холодная белая рука, холодная, как снег, и белая, как снег, прикоснулась к его руке. И Аугусто ощутил, как по всему его существу разлился мир.

Эухения присела.

— Этот господин… — начала пианистка.

«Этот господин… этот господин… — подумал мгновенно Аугусто, — этот господин! Называет меня «господин»! Плохой знак!»

— Этот господин, деточка, по счастливой случайности…

— Да, из-за канарейки.

— Пути провидения неисповедимы, — произнес анархист.

— Этот господин, — продолжала тетка, — познакомился с нами по счастливой случайности, и оказалось, что он сын одной дамы, которую я знала и очень уважала, так вот, этот господин стал другом нашего дома и желает познакомиться с тобой, Эухения.

— И выразить вам мое восхищение, — добавил Аугусто.

— Восхищение? — воскликнула Эухения.

— Да, я восхищаюсь вами как пианисткой!

— Ах, оставьте!

— Я знаю, сеньорита, как велика ваша любовь к искусству…

— К искусству? Вы имеете в виду музыку?

— Конечно!

— Ну, так вас обманули, дон Аугусто!

«Дон Аугусто, дон Аугусто! — подумал он. — Дон!.. Какое зловещее предзнаменование в этом слове «дон»! Почти так же плохо, как «господин». И затем сказал вслух:

— Разве вам не нравится музыка?

— Ни капельки, уверяю вас.

«Лидувина права, — подумал Аугусто, — после замужества, если муж будет ее содержать, она даже не дотронется до клавиш». И затем вслух:

— Видите ли, все говорят, что вы отличная учительница…

— Просто я стараюсь как можно лучше выполнять свои обязанности, я ведь должна зарабатывать себе на жизнь.

— Кто говорит, что ты должна зарабатывать на жизнь?.. — начал дон Фермин.

— Хорошо, хватит об этом, — перебила тетка, — сеньор Аугусто уже все это знает.

— Все? Что все? — жестко спросила Эухения, делая легкое движение, чтобы подняться.

— Ну, насчет долга.

— Как? — воскликнула племянница, вскочив на ноги. — Что все это значит? Чем вызван ваш визит?

— Я тебе уже говорила, племянница, этот господин желает познакомиться с тобой. И не волнуйся так, пожалуйста.

— Но есть вещи…

— Простите вашу тетушку, сеньорита, — взмолился Аугусто, поднимаясь, в свою очередь, со стула (одновременно дядя и тетя сделали то же самое), — поверьте, я только хотел познакомиться… Что же касается долга по закладной, вашего самопожертвования и трудолюбия, то я ничего не предпринимал, чтобы узнать от вашей тетушки столь интересные подробности, я…

— Да, вы только принесли сюда канарейку через несколько дней после того, как послали мне письмо.

— Правда, я этого и не отрицаю.

— Хорошо, сеньор, я отвечу на ваше письмо, когда захочу и когда никто не будет меня принуждать. А сейчас мне лучше уйти.

— Прекрасно, великолепно! — воскликнул дон Фермин. — Вот прямота и свобода! Вот женщина будущего! Таких женщин надо завоевывать силой, друг Перес, силой!

— Сеньорита! — умоляюще произнес Аугусто, подходя ближе.

— Вы правы, помиримся, — сказала Эухения и дала ему на прощанье руку, такую же белую и холодную, как раньше, — как снег.

Когда ее глаза, источники таинственного духовного света, исчезли, Аугусто почувствовал, что огненная волна снова прошла по его телу; сердце тревожно стучало в груди, а голова, казалось, вот-вот лопнет.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил дон Фермин.

— Что за девчонка, боже мой, что за девчонка! — восклицала донья Эрмелинда.

— Восхитительна! Великолепна! Героиня! Настоящая женщина! — говорил Аугусто.

— И я так думаю! — добавил дядя.

А тетка повторила:

— Простите, дон Аугусто, простите, эта девчонка — настоящая колючка. Кто бы мог подумать!

— Но я в восхищении, сеньора, в восхищении! Твердость и независимость ее характера — я-то ими не обладаю — меня больше всего пленяют. Она, она и только она — та женщина, которая мне нужна!

— Да, сеньор Перес, — провозгласил анархист, — Эухения — женщина будущего!

— А я? — спросила донья Эрмелинда.

— Ты? Ты женщина прошлого! Говорю вам, Эухения — женщина будущего. Не зря она слушала меня целыми днями, когда я рассказывал ей про общество грядущего и будущую женщину; не зря я внушал ей освободительные идеи анархизма… только без бомб.

— Я думаю, — сказала с досадой тетка, — что она способна и бомбы кидать!

— Пусть даже бомбы… — вставил Аугусто.

— Нет, нет, уж это лишнее! — сказал дядя.

— А какая разница?

— Дон Аугусто! Дон Аугусто!

— Я считаю, — добавила тетка, — что вы не должны отказываться от своих намерений из-за всего случившегося…

— Ни в коем случае! Теперь она мне кажется еще достойней.

— Покорите же ее! Мы на вашей стороне, вы можете приходить сюда, когда вам вздумается, хочет того Эухения или нет.

— Но, Эрмелинда, ведь она же не выразила неудовольствия по поводу визитов дона Аугусто! Надо покорить ее силой, друг мой, силой! Вы узнаете ее и поймете, какого она закала. Она — настоящая женщина, дон Аугусто, и ее надо брать силой, силой. Разве вы не желали узнать ее?

— Да, но…

— Все ясно. Боритесь, мой друг, боритесь!

— Вы правы, конечно. А теперь — до свидания!

Дон Фермин, отозвав Аугусто в сторону, сказал:

— Я забыл предупредить вас: когда будете писать Эухении, пишите в ее имени «хоту», а не «хе», и в «дель Арко» «к».

— А почему?

— Потому что, пока не пришел счастливый для человечества день, когда эсперанто станет единственным языком — одним для всего человечества, — следует писать по-испански с фонетической орфографией. И долой букву «аче»! «Аче» — это абсурд, это реакция, самовластье, средние века, отсталость! Долой «аче»!

— Вы еще и фонетист?

— Еще? Почему «еще»?

— Кроме анархии и эсперанто, еще фонетика…

— Это все одно, сеньор. Анархизм, эсперантизм, спиритизм, вегетарианство, фонетика… все одно! Долой самовластье! Долой многоязычие! Долой «аче»! Прощайте!

Они простились, и Аугусто вышел на улицу, почувствовав облегчение и даже некоторое удовлетворение. Он и не предполагал, что будет в таком душевном состоянии. Облик Эухении, как она предстала перед ним при первой встрече вблизи и в спокойной обстановке, не причинил ему страданий, но, напротив, вселил еще больше пыла и воодушевления. Мир казался ему шире, воздух чище, небо светлее. Все было так, как будто он впервые дышит полной грудью. В самой глубине души ему пел голос матери: женись! Почти все встречные женщины казались ему красивыми, многие — прекрасными, и ни одна не показалась уродливой. Мир словно озарился для него новым, загадочным светом от двух невидимых звезд, сверкавших где-то далеко за голубым небосводом. Он начинал познавать мир. И Аугусто почему-то стал думать о том, что обычное смешение плотского греха с грехопадением наших прародителей, отведавших плод с древа познания добра и зла, имеет глубинный смысл.

И еще он обдумывал теорию дона Фермина об источнике познания.

Когда Аугусто пришел домой и навстречу ему выбежал Орфей, он взял щенка на руки, приласкал и сказал: «Сегодня мы начинаем новую жизнь, Орфей. Ты не чувствуешь, что мир стал просторней, воздух чище, а небо светлее? Ах, если б ты ее видел, если б ты знал ее!.. Тебе стало бы горько, что ты всего лишь собака, как горько мне, что я всего лишь человек. Скажи мне, Орфей, откуда у собак знание, если вы не грешите, если ваше познание вообще не грех? Познание, не являющееся грехом, — это не познание, оно не рационально».

Подавая обед, верная Лидувина пристально взглянула на него.

— Что ты так смотришь? — спросил Аугусто.

— Вы как будто изменились.

— С чего ты решила?

— У вас другое лицо.

— Тебе так кажется?

— Ей-богу. Вы что, уже уладили дело с пианисткой?

— Лидувина! Лидувина!

— Не буду, сеньорито, не буду. Но меня так волнует ваше счастье!

— Кто знает, что такое счастье?

— Ваша правда.

И оба они посмотрели на пол, как будто под ним была скрыта тайна счастья.

IX

На следующий день о том же говорила Эухения с молодым человеком в тесной каморке привратницы, которая деликатно вышла подышать свежим воздухом у подъезда.

— Пора это прекратить, Маурисио, — говорила Эухения, — так больше продолжаться не может, особенно после вчерашнего визита.

— Так ты же сказала, — отвечал Маурисио, — что этот твой поклонник какой-то нудный тип, да еще вроде блаженного.

— Все так и есть, но он богат, и тетка не оставит меня в покое. Конечно, мне не хочется никого огорчать, но и надоедать себе я тоже не позволю.

— Выгони его!

— Откуда? Из дома моих родственников? А если они этого не желают?

— Не обращай на него внимания.

— Да я не обращаю и обращать не собираюсь, только боюсь, этот дурачок будет приходить в то время, когда я дома. Ты же понимаешь, запираться у себя в комнате и отказываться выходить к нему — это не поможет, хоть он и не будет со мной встречаться, но станет изображать молчаливого страдальца.

— Пусть себе изображает.

— Не выношу попрошаек, никаких, особенно тех, кто просит милостыню глазами. Если б ты видел, какие взгляды он на меня бросает!

— Его взгляды тебя волнуют?

— Стесняют. И чего тут скрывать? Да, волнуют.

— Боишься?

— Не говори глупостей! Я ничего не боюсь. Для меня никто не существует, кроме тебя.

— Я знаю, — сказал убежденно Маурисио и положил руку на колено Эухении.

— Пора уже тебе решиться, Маурисио.

— На что решиться, любовь моя?

— Как это на что? Будто ты не знаешь? Пора нам наконец пожениться!

— А на что мы будем жить?

— На мои деньги, пока ты не найдешь работу.

— За твой счет?

— Да, за счет ненавистной музыки!

— На твои деньги? Ну нет! Никогда! Никогда! Никогда! Все, что угодно, только не за твой счет! Я буду искать работу, буду ее искать, а пока подождем…

— Подождем, подождем… а годы-то идут! — воскликнула Эухения, стуча каблучком об пол, каблучком той самой ноги, на которой покоилась рука Маурисио.

А он, почувствовав это, снял руку с коленки, но только для того, чтобы обнять Эухению за шею и поиграть одной из серег. Эухения позволила ему эту вольность.

— Послушай, Эухения, для забавы ты можешь разок-другой сделать глазки этому сопляку.

— Маурисио!

— Ты права, не сердись, любовь моя! — И он притянул к себе голову Эухении, нашел ее губы своими и, закрыв глаза, припал к ней влажным, долгим поцелуем.

— Маурисио!

Он поцеловал ее глаза.

— Так больше продолжаться не может, Маурисио!

— Почему? Разве бывает лучше, чем сейчас? Ведь нам никогда лучше не будет.

— Говорю тебе, так больше продолжаться не может. Ты должен найти работу. Я ненавижу музыку.

Она, бедняжка, смутно чувствовала, не отдавая себе в том отчета, что музыка — это вечная подготовка, подготовка к победе, которой никогда не будет, вечная дорога, не кончающаяся никогда. Ей опротивела музыка.

— Я буду искать работу, Эухения, буду искать работу.

— Ты всегда говоришь одно и то же, но ничего не меняется.

— Ты так думаешь?

— Нет, я знаю, ты по сути просто лентяй, и придется мне искать для тебя работу. Конечно, ведь вам, мужчинам, легче ждать!

— Это ты так думаешь…

— Да, да, я хорошо знаю, о чем говорю. И повторяю тебе, у меня нет никакого желания видеть умоляющие глаза дона Аугусто, глаза голодной собаки…

— Что за сравнение, деточка!

— А сейчас, — она поднялась и отвела его руку, — выйди для успокоения на воздух. Тебе это очень нужно!

— Эухения! Эухения! — прошептал он прерывистым лихорадочным голосом на ухо. — Если бы ты меня любила…

— Кому надо поучиться любить, так это тебе, Маурисио. Любить, — и заодно быть мужчиной! Ищи работу и решайся быстрее: если не найдешь, работать буду я; но решай скорее, иначе…

— Что иначе?

— Ничего! Но с этим надо покончить!

И, не дав ему ответить, она вышла из каморки. Поравнявшись с привратницей, Эухения сказала:

— Ваш племянник остался там, сеньора Марта, скажите ему, чтобы он наконец решился.

И Эухения, высоко подняв голову, вышла на улицу. А там шарманка визгливо играла залихватскую польку. «Ужас! Ужас! Ужас!» — проговорила девушка и не пошла, а почти побежала по улице.

X

На следующий день после визита к Эухении, в тот же самый час, когда она в каморке подгоняла своего ленивого обожателя, Аугусто, которому надо было с кем-то поделиться, направился в казино повидать Виктора.

Другим, совсем другим человеком чувствовал себя Аугусто, как будто явившийся пред ним образ сильной женщины — а глаза Эухении излучали силу — перевернул всю его душу, как плуг землю, и открыл в нем скрытый доселе источник. Он тверже ступал по земле, он дышал свободнее.

«У меня появилась цель, направление в жизни, — говорил он себе, — завоевать эту девушку или дать ей завоевать меня. А это одно и то же. В любви все равно: быть победителем или побежденным. Хотя нет! Нет! Сейчас быть побежденным — значит уступить другому. Да, другому, потому что, без сомнения, есть другой. Другой? Кто другой? Быть может, это я — другой? Я поклонник, искатель, а другой… другой, как мне кажется, уже не поклонник и не искатель, он не добивается и не ищет, он уже нашел. Конечно, нашел не более чем любовь прелестной Эухении. Не более?..»

Женское тело, излучавшее свежесть, здоровье и радость, промелькнуло рядом и, прервав его монолог, увлекло Аугусто за собою. Почти машинально он следовал за женщиной, за этим телом, продолжая рассуждать.

«Какая красивая! Эта, и та тоже, и другая. А тот, другой, наверное, не добивается и не ищет, а его добиваются и ищут. Возможно, он ей и не отвечает так, как она заслуживает… Но откуда столько радости в этой девочке! Откуда взяла она такие глаза? Почти как у Эухении! Как сладко, наверное, забыть о жизни и о смерти в ее объятьях! Покоиться в ее объятьях, как в теплых волнах! Другой! Но другой — это не возлюбленный Эухении, не тот, кого она любит, другой — это я. Да, другой — это я, я!»

Когда Аугусто пришел к такому заключению, девушка, за которой он следовал, вошла в дом. Аугусто остановился и оглядел здание. И только тогда понял, что шел следом за девушкой. Ах да, ведь он хотел идти в казино, надо отправиться туда. И он продолжал думать:

«Но сколько же красивых женщин в мире! Боже мой! Почти все. Благодарю, господи, благодарю. Gratis agimus tibi propter magnam gloriam tuam![13] Слава твоя, господи, в красоте женщин! Но какие волосы, боже, какие волосы!»

Эти великолепные волосы принадлежали служанке, которая с корзинкой в руке пересекла ему дорогу. И он повернул за нею. В золоте ее волос светилось солнце, они словно стремились вырваться из тугой косы, чтобы расплавиться в ясном и свежем воздухе. А под волосами открывалось личико — все в улыбке.

«Я — другой, я — это другой, — продолжал Аугусто, следуя за девушкой с корзинкой. — Но разве нет других женщин? Да, для другого — есть другие! Но таких, как она, как моя единственная, нет, нет! Они все — лишь подражания ей, моей единственной, сладостной Эухении! Моей? Да, силой мысли и желания я ее делаю моей. Тот другой, точнее говоря, тот первый, может обладать ею физически, но таинственный свет ее глаз принадлежит мне, только мне! А разве не отражают таинственный духовный свет и эти золотые волосы? На свете только одна Эухения или две? Одна — моя, а другая — ее возлюбленного? Ну если так, если их две, пусть он остается со своею, а я останусь с моею. Когда приходит грусть, особенно по ночам, когда мне, сам не знаю почему, хочется плакать, как должно быть приятно закрыть лицо, рот и глаза этими золотыми волосами и вдыхать через них воздух, очищенный и душистый! Но…»

Он вдруг почувствовал, что его мысли что-то прервало. Служанка остановилась поболтать с приятельницей. Колебание длилось минуту, и Аугусто со словами: «Ба, сколько появилось красивых женщин с тех пор, как я узнал Эухению!» — снова зашагал по дороге в казино.

«Если она будет упорно предпочитать другого, то есть первого, я, пожалуй, приму героическое решение, которое поразит всех моим великодушием. Любит она меня или нет, но ее долг я так не оставлю!»

Взрыв хохота, исходивший, казалось, с ясного неба, прервал его монолог. Две девушки смеялись рядом с ним, и их смех был как щебет двух птиц среди цветов. На минуту он вперил в них свои жадные к красоте глаза, и они показались ему одним раздвоенным телом. Девушки шли рука об руку. И у него возникло страстное желание остановить их, взять каждую под руку и, глядя на небо, вот так идти между ними туда, куда понесет их ветер жизни.

«Но сколько же красивых женщин появилось с тех пор, как я узнал Эухению! — говорил он, следуя за двумя девушками. — Просто рай какой-то! Какие глаза! Волосы! Улыбки! Одна — блондинка, другая — брюнетка. Но которая из них блондинка? А какая — брюнетка? Они у меня смешались!..»

— Что с тобою, дружище? Ты спишь или бодрствуешь?

— Привет, Виктор.

— Я ждал тебя в казино, но ты не пришел.

— Как раз я туда и иду.

— Туда? В этом-то направлении? Ты с ума сошел?

— Да, ты прав, но я тебе все объясню. Кажется, я уже тебе говорил об Эухении.

— О пианистке? Да.

— Ну так вот, я безумно в нее влюбился, как…

— Да, как всякий влюбленный. Продолжай.

— Как сумасшедший. Вчера нанес визит родственникам Эухении и увидел ее.

— И она на тебя посмотрела? Не так ли? И ты поверил в бога?

— Нет, она не смотрела — она окутала меня своим взглядом; и не то чтобы я поверил в бога, но поверил, что я и есть бог.

— Крепко же тебя зацепило!..

— А какая она была сердитая! Но я не пойму, что со мной с тех пор происходит: почти все женщины мне кажутся красавицами; как вышел я из дому — еще и получаса, ручаюсь, не прошло, — я уже успел влюбиться в трех, да что я говорю, — в четырех. У одной были такие чудные глаза, другая с роскошными волосами, а только что я влюбился в двух сразу, брюнетку и блондинку, они смеялись, как ангелы. И я шел за каждой из них. Что же это такое?

— Дорогой Аугусто, родник любви спал, застывший в глубине твоей души, ибо не было ему применения. Пришла Эухения, пианистка, она встряхнула тебя и глазами своими всколыхнула эту заводь, где спала твоя любовь; любовь проснулась, забила ключом и, переполняя тебя через край, разливается во все стороны. Когда человек вроде тебя по-настоящему влюбляется в женщину, он заодно влюбляется и во всех остальных.

— А я думал, все будет наоборот… Кстати, смотри, какая брюнетка! Звездная ночь! Правду говорят, что черное лучше всего поглощает свет! Ты видишь, сколько скрытого света чувствуется под ее кожей, в черном янтаре ее глаз? Пойдем за нею!

— Как хочешь…

— Да, так я думал, что все будет наоборот, что когда человек по-настоящему влюбляется, то его любовь, раньше рассеивавшаяся на всех, сосредоточится на одной женщине, а все остальные должны казаться ему ничтожными и неинтересными… Смотри, смотри, какой блик солнца на ее черных волосах!

— Что ж, попробую объяснить тебе. Ты был влюблен — очевидно, сам того не зная, — в женщину, но абстрактно, а не в ту или другую. Когда же ты увидел Эухению, абстрактное стало конкретным, женщина вообще стала данной женщиной, и ты влюбился в нее, а теперь ты, не забывая Эухении, перенес свою любовь на всех женщин, ты влюбляешься в коллектив, в род. Итак, ты перешел от абстрактного к конкретному, а от конкретного к родовому, от женщины вообще — к одной женщине, а от нее — к женщинам.

— Да это метафизика!

— А разве любовь не метафизика?

— Бог с тобой!

— Особенно в твоем случае. Ведь твоя влюбленность совершенно церебральная или, как обычно говорят, головная.

— Это ты так считаешь!.. — воскликнул Аугусто, слегка задетый и раздосадованный: слова о головной влюбленности уязвили его в самое сердце.

— И если уж ты споришь, скажу тебе, что и сам ты — только чистая идея, вымышленное существо.

— Неужели ты считаешь, что я не способен по-настоящещему любить, как все люди?

— Ты влюблен по-настоящему, я тебе верю, но влюблен только головой. Ты думаешь, что влюблен.

— А разве быть влюбленным не значит думать, что ты влюблен?

— Нет, нет, дорогой, это гораздо сложнее, чем ты воображаешь!

— Как же определить, объясни мне, влюблен человек или только считает, что влюблен?

— Знаешь, лучше оставим этот разговор и поговорим о другом.

Когда Аугусто вернулся домой, он взял на руки Орфея и сказал ему: «Давай подумаем, Орфей, какая разница между тем, влюблен ты или думаешь, что влюблен? Влюблен я в Эухению или нет? Разве, когда я ее вижу, не бьется у меня в груди сердце и не воспламеняется кровь? Разве я не такой, как все мужчины? Я должен доказать им, Орфей, что я такой же, как они!»

Во время ужина он задал Лидувине вопрос:

— Скажи мне, Лидувина, откуда видно, что человек влюблен по-настоящему?

— Что за мысли вам приходят, сеньорито!

— Скажи, откуда это видно?

— Ну, как вам сказать… Он говорит и делает много глупостей. Когда мужчина по-настоящему влюбится, с ума сходит по какой-нибудь женщине, он перестает быть человеком.

— Чем же он становится?

— Он становится… ну, вроде как вещь или ручной зверек. Женщина делает с ним все, что захочет.

— Тогда, значит, если женщина влюбляется или, как ты говоришь, сходит с ума по мужчине, мужчина тоже делает с нею все, что захочет.

— Это все-таки не совсем одно и то же.

— Как?

— Очень трудно объяснить, сеньорито. Но вы по правде влюбились?

— Сам пытаюсь это выяснить. Но глупостей, отчаянных глупостей я еще не говорил и не делал, как мне кажется.

Лидувина больше ничего не сказала, а Аугусто спросил себя: «Действительно ли я влюблен?»

XI

Когда на следующий день Аугусто пришел в дом дона Фермина и доньи Эрмелинды, прислуга проводила его в гостиную со словами: «Сейчас позову». На минуту он остался один и как бы в пустоте. Грудь сжимало как обручем. Его охватило тревожное чувство торжественности момента. Он сел, сразу же встал и для успокоения начал рассматривать картины на стенах; среди них был и портрет Эухении. Ему вдруг захотелось удрать, спастись бегством. Но тут послышались быстрые шаги, и Аугусто как кинжалом резануло по груди, а голову заполнил туман. Дверь гостиной отворилась, вошла Эухения. Бедняга оперся на спинку кресла. Она же, увидев, как он помертвел, сама побледнела и остановилась посреди гостиной; затем подошла к нему и спросила прерывистым, тихим голосом:

— Что с вами, дон Аугусто, вам плохо?

— Нет, нет, ничего.

— Чем вам помочь? Вы чего-нибудь хотите?

— Стакан воды.

Как будто усмотрев в этом спасение, Эухения вышла, чтобы принести ему стакан воды, и сделала это очень быстро. Вода колыхалась в стакане, но еще больше стакан колыхался в руках Аугусто, который пролил воду на подбородок, не отрывая ни на миг глаз от Эухении.

— Если желаете, — сказала она, — я прикажу приготовить вам чашку чаю, а может, хотите мансанильи или липового настоя? Уже прошло?

— Нет, нет, ничего, все в порядке, благодарю вас, Эухения, благодарю. — И он вытер воду с подбородка.

— Ну хорошо, теперь присядьте. — И когда они уселись продолжила: — Я ждала вас все эти дни и велела прислуге впустить вас, даже если не будет дяди с тетей. Я хотела поговорить с вами наедине.

— О, Эухения, Эухения!

— Побольше хладнокровия. Я не воображала, что мое присутствие на вас так подействует, я даже испугалась, когда вошла сюда: вы были похожи на мертвеца.

— Я и впрямь скорее был мертв, чем жив.

— Нам необходимо объясниться.

— Эухения! — воскликнул бедняга и протянул руку, которую тут же отдернул назад.

— По-моему, вы еще не в таком состоянии, чтобы мы могли говорить спокойно, как добрые друзья. А ну-ка! — И она схватила его руку, чтобы пощупать пульс.

Пульс у бедного Аугусто лихорадочно забился, он покраснел, лоб его пылал. Глаз Эухении он уже не видел, не видел ничего, кроме тумана, красного тумана. На миг ему показалось, что он теряет сознание.

— Пощадите, Эухения, пощадите меня!

— Успокойтесь, дон Аугусто, успокойтесь!

— Дон Аугусто… дон Аугусто… дон… дон…

— Да, хороший мой дон Аугусто, успокойтесь, и мы поговорим.

— Но разрешите мне… — И он обеими руками взял ее правую руку, холодную и белую, как снег, с заостренными пальцами, созданными для того, чтобы, лаская клавиши пианино, пробуждать сладкие арпеджио.

— Как вам угодно, дон Аугусто.

Он поднес руку к губам и покрыл поцелуями, которые едва ли смягчили снежную ее прохладность.

— Когда вы закончите, дон Аугусто, мы начнем разговор.

— Но послушайте, Эухения, я при…

— Нет, нет, шутки в сторону! — И, отняв у него руку, добавила: — Не знаю, какого рода надежды внушили вам мои родственники, точнее говоря, тетка, но мне кажется, вас обманули.

— Как обманули?

— Да, обманули. Они должны были сказать вам, что у меня есть жених.

— Я знаю.

— Это они вам сказали?

— Нет, мне никто этого не говорил, но я знаю.

— Тогда…

— Да ведь я, Эухения, ничего не требую, не прошу, не добиваюсь; я буду вполне доволен, если вы разрешите мне приходить сюда время от времени омыть мой дух в свете ваших глаз, опьяниться вашим дыханием.

— Оставьте, дон Аугусто, все это пишут в книгах. Я не против того, чтобы вы приходили, когда вам заблагорассудится, и глядели на меня, и разглядывали, и говорили со мной, и даже… вы видели, я дала вам поцеловать руку, но у меня есть жених, я люблю его и собираюсь за него замуж.

— Но вы действительно влюблены в него?

— Что за вопрос?

— А откуда вы знаете, что влюблены в него?

— Да вы сошли с ума, дон Аугусто!

— Нет, нет, я говорю так потому, что мой лучший друг сказал, будто многие люди считают себя влюбленными, но на самом деле не влюблены.

— Он имел в виду вас, не так ли?

— Да, а что?

— В вашем случае это, быть может, правильно.

— Разве вы думаете, разве ты думаешь, Эухения, что я не влюблен в тебя по-настоящему?

— Не говорите так громко, дон Аугусто, вас может услышать прислуга.

— Да, да, — продолжал он, возбуждаясь. — Некоторые думают, будто я не способен влюбиться!

— Простите, одну минуту, — перебила Эухения и вышла, оставив его одного.

Вернулась она через несколько минут и с величайшим хладнокровием спросила:

— Ну как, дон Аугусто, вы успокоились?

— Эухения! Эухения!

В это время послышался звонок, и она сказала:

— Мои родственники!

Вскоре дядя и тетка вошли в гостиную.

— Дон Аугусто явился к вам с визитом, я сама ему открыла; он хотел уйти, но я сказала, чтобы он остался, потому что вы скоро придете.

— Настанет время, — воскликнул дон Фермин, — когда исчезнут все социальные условности! Убежден, что все ограды и укрытия для частной собственности — это лишь соблазн для тех, кого мы называем ворами, между тем как воры-то — другие, все эти собственники. Нет собственности более надежной, чем та, которая ничем не огорожена и предоставлена всем. Человек рождается добрым, он по натуре добр; общество его портит и развращает.

— Да помолчи немного, — воскликнула донья Эрмелинда, — ты мешаешь мне слушать канарейку! Вы слышите ее, дон Аугусто? Какое наслаждение! Когда Эухения садилась за пианино разучивать свои уроки, надо было слышать, как пела канарейка, которая была у меня раньше; уж так она возбуждалась — Эухения играет громче, и она заливается без умолку. От этого и умерла, от перенапряжения.

— Даже домашние животные подвержены нашим порокам! — добавил дядюшка. — Даже живущих с нами животных мы вырываем из святого естественного состояния! О, человечество!

— Вам пришлось долго ждать, дон Аугусто? — спросила тетушка.

— О нет, сеньора, пустяки, одну минутку, одно мгновение. По крайней мере, мне так показалось.

— Ах, оставьте!

— Да, тетя, очень немного, но достаточно для того, чтобы оправиться от легкой дурноты, которую дон Аугусто почувствовал еще на улице.

— Да что ты!

— О, не стоит беспокоиться, сеньора, ничего страшного.

— Теперь я вас оставлю, у меня дела, — сказала Эухения и, подав руку Аугусто, вышла из гостиной.

— Ну, как ваши успехи? — спросила тетушка, как только Эухения удалилась.

— О чем вы, сеньора?

— О ваших чувствах, конечно!

— Плохо, очень плохо! Она сообщила мне, что у нее есть жених и что она собирается за него замуж.

— Ведь я же тебе говорил, Эрмелинда, я же говорил?

— Так нет же, нет и нет! Это невозможно. История с женихом — это безумие, дон Аугусто, безумие!

— Но если она его любит, сеньора?

— Вот и я говорю, — воскликнул дядюшка. — А свобода? Святая свобода, свобода выбора!

— Так нет же, нет и нет! Да знает ли эта девчонка, что она делает? Отвергнуть вас, дон Аугусто, вас! Этого быть не может!

— Но, сеньора, подумайте, поймите… нельзя, не следует так насиловать волю молодой девушки, волю Эухении… Речь идет о ее счастье, и нас должно беспокоить только одно — ее счастье, мы должны жертвовать собой, чтобы она была счастлива.

— И вы, дон Аугусто, и вы?..

— Да, и я, сеньора! Я готов пожертвовать собой ради счастья Эухении, мое счастье заключается в том, чтобы ваша племянница была счастлива!

— Браво! — воскликнул дядюшка. — Браво! Браво! Вот это герой! Вот это анархист, мистический анархист!

— Анархист? — спросил Аугусто.

— Да, анархист. Ибо мой анархизм состоит именно в том, что каждый должен жертвовать собой ради других, что каждый должен быть счастлив, делая счастливыми других, что…

— Однако ты из себя выходишь, Фермин, если тебе подают суп не точно в двенадцать, а с опозданием на десять минут.

— Ну, Эрмелинда, ты же знаешь, я анархист в теории. Я стараюсь достигнуть совершенства, но…

— Счастье тоже существует только в теории! — воскликнул Аугусто сокрушенно и как бы разговаривая сам с собой. — Я решил пожертвовать собой ради счастья Эухении, я задумал героический поступок.

— Какой?

— Вы, кажется, мне говорили, сеньора, что дом, оставленный Эухении ее несчастным отцом…

— Да-да, моим бедным братом.

— …заложен и выплата долга поглощает весь ее заработок?

— Да, сеньор.

— Ну так вот, я знаю, что мне делать! — И он направился к двери.

— Но, дон Аугусто…

— Аугусто чувствует в себе готовность на самые героические решения, на самые великие жертвы. Теперь все узнают, влюблен ли он только головой или всем сердцем. Эухения пробудила меня к жизни, к настоящей жизни, и кому бы она ни принадлежала, я ей обязан навеки. А теперь прощайте!

И он торжественно удалился. Едва он вышел, как донья Эрмелинда позвала:

— Эухения!

XII

— Сеньорито, — сказала, входя к нему, Лидувина на следующий день, — там принесли белье.

— Белье? Ах да, пусть войдет!

Вошла девушка с корзинкой выглаженного белья. Они поглядели друг на друга, и бедняжка почувствовала, что ее лицо горит; а ведь никогда такого с нею не случалось в этом доме, куда она уже столько раз приходила. Раньше хозяин, казалось, даже не замечал ее, и это вызывало у нее — уж она-то знала себе цену — беспокойство и даже досаду. Не обращает на нее внимания! Не смотрит на нее так, как смотрят другие мужчины! Не пожирает ее глазами или, точнее говоря, не облизывает глазами ее глаза, рот, все лицо!

— Что с тобой, Росарио? Ведь тебя, кажется, так зовут?

— Да, это мое имя.

— Так что с тобою?

— Почему вы спрашиваете, сеньор Аугусто?

— Я никогда не видел тебя такой раскрасневшейся. И вообще мне кажется, будто ты изменилась.

— А мне кажется, изменились вы.

— Может быть, может быть… Но подойди поближе.

— Не надо шутить, давайте рассчитаемся!

— Шутить? Ты думаешь, я шучу? — сказал он самым серьезным тоном. — Подойди-ка поближе, чтоб я тебя разглядел.

— Да разве вы не видели меня уже много раз?

— Конечно, видел, но прежде я не понимал, какая ты красавица.

— Не надо, сеньорито, не смейтесь надо мной. — Лицо ее пылало.

— А сегодня, — какой цвет лица! И это солнце…

— Перестаньте.

— Пойди сюда. Ты решила, что сеньорито Аугусто сошел с ума, не так ли? Так нет, нет, вовсе нет! Сумасшедшим я был до сих пор, вернее сказать, был глупцом, совершеннейшим глупцом, заблудившимся в тумане, слепым… Совсем недавно у меня открылись глаза. Сама посуди, сколько раз ты приходила сюда и я смотрел на тебя, но я тебя не видел. Как будто я не жил, Росарио, как будто не жил… Я был глупцом, глупцом… Но что с тобой, деточка, что с тобой?

Росарио от волнения опустилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась. Аугусто вскочил, закрыл дверь, вернулся к девушке и, положив руку ей на плечо, сказал самым проникновенным и теплым голосом, очень тихо:

— Что с тобой, деточка, что случилось?

— Вы расстроили меня своими разговорами, дон Аугусто.

— Ангел небесный!

— Не говорите мне таких слов, дон Аугусто.

— Как не говорить! Да, я был слеп и глух, жил и как будто не жил, пока не появилась одна женщина, ты понимаешь, другая женщина, она открыла мне глаза, и я увидел мир; главное — я научился видеть вас, женщин.

— А эта женщина… она, наверное, плохая женщина?

— Плохая? Плохая? Знаешь ли ты, что говоришь, Росарио? Знаешь ли ты, что такое «плохая»? Что значит быть плохим? Нет, нет, эта женщина совсем как ты, она — ангел; но она меня не любит, не любит, не любит… — На этих словах голос Аугусто прервался, и слезы набежали на глаза.

— Бедный дон Аугусто!

— Ты права, Росарио, ты права! Бедный дон Аугусто! Скажи еще: бедный дон Аугусто!

— Но, сеньорито…

— Скажи еще: бедный Аугусто!

— Раз вы настаиваете… Бедный Аугусто!

Аугусто сел.

— Пойди сюда, — позвал он.

Словно подталкиваемая пружиной, словно загипнотизированная, она поднялась затаив дыхание. Он схватил ее, усадил к себе на колени, крепко прижал к груди и, прильнув щекой к ее щеке, источавшей огонь, разразился словами:

— О Росарио, Росарио! Я не знаю, что со мной происходит, что со мной случилось! Эта женщина — ты назвала ее плохой, хотя не видела ее, — подарив мне зрение, ослепила меня. Прежде я не жил, теперь живу; но теперь, когда я живу, мне стало ясно, что значит умереть. Мне нужна защита против этой женщины, мне нужна защита от ее взгляда. Ты поможешь мне, Росарио, поможешь мне защититься от нее?

Слабое «да!», как вздох, как отклик из другого мира, донеслось до слуха Аугусто.

— Я уже не знаю, Росарио, что со мной происходит, что я говорю, что делаю, что думаю; я уже не знаю, влюблен я или нет в эту женщину, которую ты назвала плохой.

— Да ведь я, дон Аугусто…

— Просто Аугусто.

— Аугусто, я…

— Хорошо, замолчи, хватит. — И он закрыл глаза. — Не говори ничего, дай мне поговорить с самим собою, только с самим собою. Так я жил с тех пор, как умерла моя мать. Наедине с собой, одним собой, спал и грезил. И я не знал, что такое грезить вместе, видеть вдвоем один и тот же сон. Спать вместе! Не спать рядом и видеть разные сны — нет, спать вместе и видеть один и тот же сон! А если нам с тобой, Росарио, увидеть вместе один сон?

— Но эта женщина… — со слезами в голосе начала бедная девушка, дрожа в объятьях Аугусто.

— Эта женщина, Росарио, меня не любит, не любит, не любит. Но она показала мне, что есть другие женщины, благодаря ей я понял, что есть другие женщины… и что одна из них могла бы полюбить меня. Ты полюбишь меня, Росарио, скажи мне, ты полюбишь меня? — И он, словно безумный, прижимал ее к своей груди.

— Мне кажется, да, я полюблю вас.

— Полюблю тебя, Росарио, тебя!

— Я полюблю тебя.

В эту минуту дверь отворилась, появилась Лидувина и, воскликнув «ах!», закрыла дверь. Аугусто смутился гораздо больше, чем Росарио, которая, вскочив на ноги, пригладила волосы, отряхнулась и прерывающимся голосом сказала:

— Ну что ж, сеньорито, заполним счет?

— Ты права. Но ты придешь еще?

— Приду.

— Ты мне все простишь? Простишь?

— Простить вас? За что?

— Это, это… это было безумие. Ты простишь меня?

— Мне нечего прощать вам, сеньорито. Просто вам не следует думать об этой женщине.

— А ты будешь думать обо мне?

— Ну, мне надо идти.

Они проверили счет, и Росарио ушла. Как только она скрылась, вошла Лидувина.

— На днях вы спрашивали меня, сеньорито: как можно узнать, влюблен мужчина или нет?

— Да.

— И я вам сказала, что это узнается по глупостям, которые он делает или говорит. Так вот, теперь я могу вас уверить, вы влюблены.

— Но в кого? В Росарио?

— В Росарио? Бог с вами! В другую!

— С чего ты решила, Лидувина?

— Просто вы говорили и делали с этой то, что не можете сказать и сделать с другой.

— Ты думаешь?

— Нет, нет, конечно, я предполагаю, что ничего не произошло, но…

— Лидувина! Лидувина!

— Как вам угодно, сеньорито.

Бедняга отправился в постель с пылающей головой. Когда он бросился на кровать, у ножек которой дремал Орфей, у него вырвалось: «Ах, Орфей, Орфей, каково это спать одному и видеть один сон! Сон в одиночку — это иллюзия, призрак; сон вдвоем — это уже правда, это реальность. Ведь реальный мир — не что иное, как сон, который видим мы все, сон, общий для всех?»

И он погрузился в сон.

XIII

Через несколько дней утром Лидувина вошла в комнату Аугусто и объявила, что его спрашивает одна сеньорита.

— Сеньорита?

— Да, та самая, пианистка.

— Эухения?

— Эухения. Решительно не вы один сходите с ума.

Бедный Аугусто затрепетал. Дело в том, что он чувствовал себя виновным. Он встал, быстро умылся, оделся и вышел, готовый ко всему.

— Мне уже известно, сеньор дон Аугусто, — сказала ему торжественно Эухения, как только его увидела, — что вы уплатили мой долг кредитору и закладная на дом в ваших руках.

— Я этого не отрицаю.

— По какому праву вы это сделали?

— По праву любого гражданина, сеньорита, покупать понравившуюся ему вещь, которую владелец желает продать.

— Я говорю не об этом, но зачем вы его купили?

— Мне было больно видеть, что вы зависите от какого-то человека, которому вы скорее всего безразличны и который, как я подозреваю, всего лишь бездушный спекулянт.

— Иначе говоря, вы желаете, чтобы я зависела теперь от вас, поскольку вам я не безразлична.

— О, нет, нет, нет! Эухения! Я вовсе не желаю, чтоб вы зависели от меня. Мне оскорбительно даже ваше предположение. Вот увидите… — И, оставив ее одну, он вышел страшно возбужденный.

Через несколько минут Аугусто вернулся с бумагами.

— Вот, Эухения, документы о ликвидации вашего долга. Возьмите их и делайте с ними, что хотите.

— Как?

— Так. Я все отдаю вам. Для того я и купил эти бумаги.

— Так я и знала! Потому-то я и сказала, что вы хотите моей зависимости от вас. Вы хотите связать меня благодарностью. Хотите купить меня!

— Эухения! Эухения!

— Да, вы хотите купить меня, купить, купить! Вы хотите купить — не любовь, нет, потому что этого не купишь, — купить мое тело!

— Эухения! Эухения!

— Да, именно так, даже если вы этого и не желали, это подлость, настоящая подлость!

— Эухения, ради бога, Эухения!

— Не приближайтесь ко мне, а то я за себя не отвечаю!

— Напротив, я подойду ближе. Ударь меня, Эухения, ударь, оскорбляй меня, плюнь в меня, делай со мной все, что угодно!

— Вы этого не заслуживаете. — И Эухения поднялась. — Я ухожу, но знайте — я не принимаю вашей подачки, вашего подарка! Я буду трудиться еще больше, я заставлю трудиться моего жениха, который вскоре станет моим мужем, и мы как-нибудь проживем. А вы берите себе мой дом.

— Но я ведь не против того, чтобы вы обвенчались с вашим женихом!

— Как? Что такое?

— Ведь я это сделал вовсе не для того, чтобы вы были связаны благодарностью и уступили мне, взяв меня в мужья! Я отказываюсь от своего счастья, больше того, мое счастье в том и состоит, чтобы вы были счастливы с тем мужем, которого сами выберете!

— Ах, я сейчас упаду! Выбрали себе роль героической жертвы, мученика! Берите себе мой дом. Дарю его вам.

— Но, Эухения, Эухения!

— Хватит!

И, не удостоив его даже взглядом, пламенные глаза исчезли.

Аугусто с минуту стоял, как оглушенный, не понимая даже, существует ли он, а когда ему удалось отряхнуть окутывавший его туман смятения, он схватил шляпу и выбежал на улицу, чтобы немного побродить. Очутившись возле церкви святого Мартина, Аугусто вошел туда, почти не сознавая, что делает. Он не увидел там ничего, кроме умирающего света лампады, мерцавшей напротив главного алтаря. Ему казалось, будто он слышит запах темноты, ветхости, запах окуриваемой ладаном древности и векового очага. Почти на ощупь он подошел к скамье и скорее упал на нее, чем присел. Он ощущал усталость, смертельную усталость, как будто вся эта темнота, эта ветхость, которые он вдыхал, тяжким бременем легли на его сердце. Время от времени издалека, очень издалека, доносилось тихое покашливание. Аугусто вспомнил о матери.

Он закрыл глаза, и ему снова пригрезился уютный, теплый дом, где свет проникал сквозь белые цветы, вышитые на занавесках. Снова увидал он мать, двигающуюся без шума, всегда в черном, и ее улыбку, в которой застыли слезы. И вспомнил всю свою жизнь, когда он был лишь сыном, лишь частью своей матери и жил под ее защитой, вспомнил тихую, чинную, кроткую и безболезненную смерть бедной женщины, когда душа ее отлетала, как заморская птица, бесшумно воспаряющая ввысь, потом в его воспоминаниях или сновидениях возникла встреча с Орфеем, и вскоре он погрузился в состояние полусна, когда перед ним, сменяясь, как в кинематографе, поплыли самые странные видения.

Какой-то человек рядом шептал молитвы. Немного спустя он направился к дверям, и Аугусто последовал за ним. Выходя из церкви, человек опустил указательный и средний пальцы правой руки в чашу со святой водой и предложил ее Аугусто, затем перекрестился. Они вместе вышли на паперть.

— Дон Авито! — воскликнул Аугусто.

— Он самый, милый Аугусто, он самый!

— Вы здесь?

— Да, я здесь, жизнь учит многому, еще больше учит смерть, они дают гораздо больше, чем любая наука.

— Ну, а ваш кандидат в гении?

Дон Авито Карраскаль рассказал ему скорбную историю своего сына[14]{55}. И заключил ее словами:

— Теперь ты знаешь, Аугусто, как я попал сюда.

Аугусто молча опустил глаза. Они шли по проспекту Аламеда.

— Да-да, Аугусто, — продолжал дон Авито, — единственная наставница жизни — это жизнь, никакой другой педагогики нет. Научить жить может только жизнь, и каждый человек должен заново приниматься за эту науку.

— А труд поколений, дон Авито, а наследие веков?

— Есть лишь два вида наследия: иллюзии и разочарования. И то и другое можно найти только там, где мы сейчас с тобою встретились, — в храме. Уверен, тебя привела туда либо великая иллюзия, либо страшное разочарование.

— И то и другое.

— Да, и то и другое. Ибо иллюзия, надежда порождают разочарование и воспоминание, а разочарование и воспоминание, в свою очередь, порождают иллюзию и надежду. Наука — это действительность, это настоящее, дорогой Аугусто, а я уже не могу жить настоящим. С тех пор, как мой бедный Аполодоро, моя жертва, — на этих словах в голосе его послышались рыдания, — умер, точнее, покончил с собою, с тех пор для меня нет настоящего, нет ничего нужного для меня ни в науке, ни в действительности. Я могу жить только воспоминанием или надеждой. Вот я и пришел сюда, к очагу всех иллюзий и всех разочарований, — в церковь!

— Так, значит, вы теперь веруете?

— Почем я знаю!

— Значит, не веруете?

— Не знаю, верую я или нет; знаю лишь, что молюсь. И даже толком не знаю, о чем молюсь. Нас здесь несколько человек, по вечерам мы собираемся в этом храме помолиться. Я не знаком с ними, а они — со мною, но мы чувствуем некую солидарность, духовную общность. Теперь я думаю, что человечеству вовсе ни к чему гении.

— А ваша жена, дон Авито?

— О, моя жена! — воскликнул Карраскаль, и слеза, блестевшая в его глазах, казалось, вспыхнула внутренним светом. — Моя жена! Я открыл ее! Пока ужасное несчастье не обрушилось на меня, я не знал, каким сокровищем владею. Лишь тогда я сумел проникнуть в тайну жизни, когда в страшные ночи после самоубийства Аполодоро я склонял голову на ее колени и в ее материнских объятьях плакал, плакал без конца. А она нежно гладила меня по голове и говорила: «Бедный мой ребенок! Бедный мой!» Никогда, никогда она не была настолько матерью, как в те дни. Я никак не думал, делая ее матерью, — и зачем? только чтобы она стала материалом для создания будущего гения! — никак не думал, что придет день, когда она станет мне необходима именно как мать. Ведь я не знал свою мать, Аугусто, совсем не знал; у меня не было матери, я не знал, что это такое, до тех пор, пока мы с женой не потеряли сына и она почувствовала себя моей матерью. Ты-то знал свою мать, Аугусто, ты знал бесценную донью Соледад; если бы не это, я бы советовал тебе жениться.

— Да, я знал свою мать, дон Авито, но я потерял ее, и там, в церкви, я ее вспоминал.

— Ну, так если хочешь заново обрести мать, женись, Аугусто, женись!

— Другую мать мне уже не найти.

— Ты прав, но все равно женись!

— Каким образом? — сказал с натянутой улыбкой Аугусто, вспоминая одну из теорий дона Авито. — Как? Путем дедукции или индукции?

— Сейчас не время шутить. Бога ради, Аугусто, не напоминай о моей трагедии! Но в конце концов, если думать в стиле твоей шутки, то женись с помощью интуиции!

— А если женщина, которую я люблю, меня не любит?

— Женись на той, которая тебя любит, даже если ты не любишь ее. Лучше жениться так, чтобы завоевывали твою любовь, чем самому ее завоевывать. Ищи женщину, которая тебя полюбит.

В мозгу Аугусто мелькнул образ девушки из прачечной. Потому что ему показалось, будто бедняжка в него влюбилась.

Когда наконец Аугусто распрощался с доном Авито, он пошел в казино. Он хотел рассеять туман в голове и в сердце, сыграв партию в шахматы с Виктором.

XIV

В поведении своего друга Виктора Аугусто заметил нечто необычное: тот не выиграл ни одной партии, был угрюм и молчалив.

— Виктор, с тобой что-то происходит.

— Да, друг мой, неприятности. Мне необходимо развеяться, пойдем-ка на улицу: вечер такой приятный. Я все тебе расскажу.

Виктор, лучший друг Аугусто, был старше его на пять или шесть лет. И уже около двенадцати лет был женат, так как женился очень молодым, как говорили, по долгу совести. Детей у него не было.

На улице Виктор начал свой рассказ:

— Ты ведь знаешь, Аугусто, мне пришлось жениться совсем молодым.

— Пришлось жениться?

— Не делай вид, что для тебя это новость: сплетни ведь до всех доходят. Нас поженили родители, родители мои и моей Елены, когда мы были еще совсем детьми. Женитьба казалась нам игрой. Мы играли в мужа и жену. Но то было ложной тревогой.

— Что ты называешь ложной тревогой?

— То самое, из-за чего нас поженили. Чрезмерная щепетильность родителей! Однажды они узнали об одном нашем грешке, произошел небольшой скандал, и, даже не ожидая, будут ли последствия, нас женили.

— И хорошо сделали.

— Я бы так не сказал. Дело в том, что последствий не было ни после первого грешка, ни после тех грешков, которые мы совершали уже женатыми.

— Грешков?

— Да, у нас было именно это. Грешки. Я ведь тебе уже говорил, что мы играли в мужа и жену.

— То есть как?

— Нет, нет, не думай ничего дурного! Мы были слишком молоды для извращений, да и сейчас тоже. Но мы меньше всего думали об устройстве семьи. Юная парочка вела так называемую супружескую жизнь. Но прошел год, последствий все не было, и мы начали дуться друг на друга — косые взгляды, безмолвные упреки! Я не мог примириться с тем, что я все еще не отец. Я уже был вполне мужчиной, мне минул двадцать один год, и, честно говоря, с мыслью, что я хуже других, хуже любого идиота, который ровно через девять месяцев после женитьбы или раньше получает своего первенца, с этой мыслью я не мог примириться.

— Но чья была вина?

— Хотя тогда я этого ей не говорил, но, конечно, во всем обвинял ее: «Эта женщина бесплодна, из-за нее надо мной смеются». А она, со своей стороны, обвиняла меня и даже предполагала, будто я…

— Что ты?..

— Ничего, но когда проходит год и другой и супруги все еще бездетны, жена начинает думать, что виноват муж, что брак неудачен из-за какой-то его болезни… Мы стали врагами, в нашем доме завелся демон. И наконец, демон своего добился: начались взаимные упреки, вроде «ты никуда не годишься» и «да нет, это ты плох», и тому подобное.

— Поэтому ты два или три года спустя после женитьбы был так мрачен, озабочен, расстроен? Из-за этого тебе пришлось поехать одному в санаторий?

— Нет, не из-за этого. Было кое-что похуже.

Наступило молчание. Виктор опустил глаза.

— Хорошо, хорошо, не говори, я не хочу знать твоих секретов.

— Ладно, расскажу тебе! Измученный этими супружескими раздорами, я вообразил, будто все дело не в интенсивности или в чем-то другом, а в частоте наших… ну ты меня понимаешь?

— Да, кажется, понимаю.

— И я, как дикарь, стал есть все, что мне казалось питательным и укрепляющим, да еще со всевозможными специями, особенно теми, которые слывут возбуждающими. Я начал как можно чаще заниматься любовью с женой. Вот и довел себя.

— Ты заболел?

— Естественно! И если б мы вовремя не сообразили, в чем дело, и не обратились к врачу, я бы, наверное, отправился на тот свет. Но зато меня вылечили во всех отношениях: я вернулся к жене, мы успокоились и смирились. Мало-помалу в доме у нас воцарился если не полный мир, то почти счастье. В начале этой новой жизни, через четыре-пять лет после женитьбы, мы еще жаловались иногда на свое одиночество, но очень скоро мы не только утешились, но даже привыкли к нашему состоянию. В конце концов мы перестали скучать без детей и даже сочувствовали тем, кто их имел. Мы привыкли друг к другу, мы стали друг другу необходимы. Ты этого не можешь понять.

— Да, пожалуй, не понимаю.

— Ну так вот — я стал для своей жены привычкой, как и она для меня. Все в нашем доме постепенно вошло в рамки умеренности, и еда — тоже. В двенадцать, ни минутой раньше или позже, суп уже на столе; мы каждый день едим почти одни и те же блюда в том же порядке и количестве. Я ненавижу перемены, как и Елена. У нас живут по часам.

— Это мне напоминает слова нашего друга Луиса о семействе Ромера; он говорит, что они «муж и жена холостяки».

— Правильно. Потому что нет холостяка более одинокого и закоренелого, чем женатый человек без детей. Как-то раз, чтобы заменить ребенка, — ведь, что ни говори, во мне не умерло отцовское чувство, а в ней — материнское, — мы подобрали, или, если угодно, усыновили, собаку. Но она подавилась костью и умерла на наших глазах; вид этих влажных собачьих глаз, моливших о спасении, наполнил нас такой скорбью и ужасом, что больше мы уже не хотим держать ни собак, ни вообще что-либо живое. Нам хватает больших кукол из папье-маше — ты их видел у нас, — Елена их одевает и раздевает.

— Они-то у вас не умрут.

— Это правда. И все шло очень хорошо, мы были довольны. Мой сон не тревожит детский плач, мне не нужно беспокоиться, будет ли у нас мальчик или девочка и кого я сделаю из него или из нее… И потом, жена всегда принадлежит мне — ни беременности, ни кормления детей. В общем, не жизнь, а наслаждение!

— Ты знаешь, это почти ничем не отличается от…

— От чего? От незаконной связи? Я тоже так думаю. Брак без детей может превратиться в некое законное сожительство, вполне упорядоченное, гигиеническое и даже относительно целомудренное. Как сказано: муж и жена — холостяки, правда, холостяки, живущие вместе. И так прошло больше одиннадцати лет, скоро двенадцать… Но сейчас… знаешь, что случилось?

— Да откуда же мне знать?

— Ты и вправду не знаешь, что со мной происходит?

— Неужели жена забеременела?

— Да! Да! Вообрази, какое несчастье!

— Несчастье? Но ведь вы этого так желали?

— Да, сначала, первые три-четыре года. Но теперь, теперь… В наш дом вернулся демон, снова пошли раздоры. Как и раньше, каждый винит другого. И мы уже стали называть будущего… Нет, нет, я не скажу тебе…

— Конечно, если не хочешь, не говори.

— Мы стали звать его «нахал»! И мне даже приснилось, будто он у нас умирает, подавившись костью.

— Какой ужас!

— Ты прав, конечно, ужас. И — прощайте удобства, порядок, привычки! Только вчера Елену тошнило, это, кажется, одно из обычных недомоганий в том положении, которое называют «интересным». Интересное положение! Интересное! Хорошенький интерес! Рвота! Ты видел что-нибудь безобразнее и грязнее?

— Но она зато будет наслаждаться материнством!

— Она? Как бы не так! Это злая шутка провидения, природы или кого там еще! Насмешка! Если б сын или дочка, — да все равно, — если б ребенок появился, когда мы, невинные голубки, полные скорее тщеславия, чем родительской любви, его ждали; если б он появился, когда мы думали, что без детей мы кажемся хуже других, если б он появился тогда, все было бы слава богу! Но теперь, теперь?! Говорю тебе, это насмешка. Если б не жена…

— Что, дорогой мой?

— Я бы тебе подарил его в пару к Орфею.

— Успокойся и не болтай глупостей.

— Ты прав, я говорю ерунду. Прости. Но ты считаешь нормальным, что на исходе двенадцати лет, когда все шло так приятно, когда мы излечились от смешного тщеславия молодоженов, вдруг — на тебе? Ну конечно, мы были так уверены, так беспечны!

— Перестань, опомнись!

— Ты прав, да, ты прав. Но самое ужасное — ты только вообрази! — это то, что моя бедная Елена не может избавиться от чувства смущения, которое ее не покидает. Она чувствует себя посмешищем!

— Но я тут не вижу ничего такого…

— Да я и сам ничего такого тут не вижу, но что поделаешь — она чувствует себя посмешищем. И ведет себя так, что я побаиваюсь за… нашего нахала.

— Что ты говоришь! — с тревогой воскликнул Аугусто.

— Нет, Аугусто, нет! Мы не потеряли моральных устоев. Елена, как ты знаешь, глубоко религиозна и, как это ей ни тяжко, повинуется воле провидения. Она готова стать матерью и будет хорошей матерью, я в этом нисколько не сомневаюсь. Но чувство, что она смешна, так ее терзает, что она, пытаясь скрыть свое положение, свою беременность, как мне кажется, готова на все. В общем, я даже не хочу об этом думать. Совсем недавно, с неделю назад, она перестала выходить из дому; говорит, ей стыдно, ей кажется, что на улице все будут смотреть на нее. Стала просить, чтобы мы уехали, — ведь в последние месяцы ей нужно будет дышать воздухом, быть на солнце, и она не хочет этого делать там, где есть знакомые, которые станут ее поздравлять.

Оба приятеля помолчали, и после этой короткой паузы, заключившей рассказ Виктора, он сказал:

— Вот так, Аугусто, ступай женись, чтобы и с тобой случилось нечто подобное; ступай женись на своей пианистке!

— Кто знает, — произнес Аугусто, как бы беседуя сам с собой, — кто знает, быть может, если женюсь, я снова обрету мать.

— Мать? Конечно, — добавил Виктор, — мать для твоих детей! Если они будут.

— И для себя! Сейчас, Виктор, ты, возможно, обретешь в жене мать, мать для самого себя.

— Пропащие ночи — вот что я приобрету.

— Или выигранные, Виктор, выигранные ночи.

— В общем, не знаю, что происходит со мной, с нами. Я-то смогу примириться, но Елена, бедная моя Елена… Несчастная!

— Видишь? Ты уже ей сочувствуешь.

— В общем, Аугусто, перед женитьбой подумай, подумай серьезно!

И они расстались.

Аугусто пришел домой, переполненный тем, что услышал от дона Авито и от Виктора. Он почти забыл об Эухении, выкупленной закладной и девушке из прачечной.

Его встретил радостными прыжками Орфей. Аугусто взял собаку на руки, заботливо пощупал ее шею и прижал к себе со словами: «Будь поосторожней с костями, Орфей, поосторожней с ними, понял? Я не хочу, чтобы у тебя в горлышке застряла кость, не хочу, чтобы ты умирал у меня на глазах и умолял спасти тебя… Ты знаешь, Орфей, дон Авито, этот педагог, вернулся к религии своих предков… Наследие! А Виктор не желает стать отцом. Один горюет, что потерял сына, другой горюет, что будет его иметь. Но какие глаза, Орфей, какие глаза! Как они сверкали, когда она сказала: «Вы хотите купить меня! Вы хотите купить — не любовь, нет, потому что этого не купишь, — купить мое тело! Берите себе мой дом!» Купить ее тело, ее тело! Да я не знаю, куда мне девать свое, Орфей, мне не нужно оно! Душу — вот чего я жажду, душу, душу. Пламенную душу, сверкавшую в глазах Эухении. Ее тело… да, оно великолепно, божественно, но ведь ее тело — это душа, подлинная душа, в ней все — жизнь, все значительно, все духовно! Мне не нужно мое тело, Орфей, мне не нужно тело, потому что мне нужна душа. Или наоборот, мне нужна душа, потому что мне не нужно тело? Свое тело я могу потрогать, Орфей, могу пощупать и увидеть, но душу… Где моя душа? Есть ли у меня душа? Я почувствовал ее трепет только тогда, когда обнимал Росарио, которая сидела у меня на коленях, маленькую бедную Росарио, когда она плакала и я плакал. Эти слезы не могли пролиться из моего тела, их источала моя душа. Душа — источник, открывающийся только в слезах. Пока не прольешь истинные слезы, не можешь сказать, есть ли у тебя душа. А сейчас пойдем спать, Орфей, если нам это удастся».

XV

— Что ты натворила, девочка? — спросила племянницу донья Эрмелинда.

— Что я натворила? На моем месте вы сделали бы то же самое, если у вас есть стыд. Я в этом уверена. Он хотел меня купить! Купить меня!

— Послушай, родная, гораздо лучше, если женщину хотят купить, чем если ее хотят продать.

— Купить меня! Меня!

— Но ведь все не так, Эухения, совсем не так. Он это сделал из великодушия, из героизма.

— Мне не нравятся герои. То есть люди, которые стараются быть героями. Когда героизм проявляется естественно — очень хорошо! Но по расчету? Хотел меня купить! Купить меня, меня! Говорю вам, тетя, он мне за это заплатит. Он мне заплатит, этот…

— Кто? Договаривай!

— Этот нудный слизняк. Для меня он все равно не существует. Не существует!

— Какие глупости ты говоришь!

— Вы считаете, тетушка, что у этого чудака…

— У кого? Фермина?

— Нет, у того… что канарейку принес, есть что-то внутри?

— По крайней мере — внутренности.

— Вы думаете, у него есть внутренности? Нет! Пусто, вот как будто насквозь его вижу, пусто!

— Ну, успокойся, деточка, и поговорим разумно. Перестань делать глупости. Забудь про все это. Я думаю, ты должна дать согласие.

— Но я не люблю его, тетя!

— Что ты можешь знать о любви? У тебя еще нет опыта. Что такое восьмая или тридцать вторая у тебя в нотах — это ты знаешь, но любовь…

— Тетушка, мне кажется, вы занимаетесь пустыми разговорами.

— Что ты знаешь о любви, девчонка?

— Но ведь я люблю другого.

— Другого? Этого лентяя Маурисио, у которого душа от тела отлынивает? Это ты называешь любовью? Это и есть твой другой? Твое спасение — только Аугусто. Такой изящный, богатый, добрый!

— Потому я его и не люблю, что он добрый, как вы изволили сказать. Мне не нравятся добрые мужчины.

— Мне тоже, дочка, мне тоже, но…

— Что но?

— …но замуж надо выходить за них. Для этого они родились, и из них всегда получаются хорошие мужья.

— Но если я его не люблю. Как же я выйду за него?

— Как? Выйдешь — и все! Разве я не вышла за твоего дядю?

— Но, тетя…

— Ну да, теперь я, пожалуй, его люблю, да, «кажется, люблю, но когда я шла за Фермина, то вряд ли его любила. Знаешь, разговоры о любви — все из книжек; для того любовь и придумали, чтобы о ней говорить и писать. Бредни поэтов. Самое главное — это брак. Гражданский кодекс ничего о любви не говорит, зато говорит о браке. Любовь — она вроде музыки.

— Музыки?

— Да, музыки. А тебе уже известно, что от музыки мало проку, разве что уроками зарабатывать на жизнь, и если ты сейчас не воспользуешься этой возможностью, то еще не скоро вырвешься из своего чистилища.

— Да разве я прошу у вас что-нибудь? Я сама себя кормлю. Я вам в тягость?

— Не шуми так, горячая голова, и не говори таких вещей, а то поссоримся по-настоящему. Ничего подобного тебе не говорят. А все, что я тебе советую, для твоего же блага.

— Для моего блага, для моего блага… Для моего блага проявил дон Аугусто свое рыцарство, и для моего блага… Рыцарство, да, хорошо рыцарство! Хотел меня купить! Меня купить захотел, меня! Истинный рыцарь, нечего сказать! Как я уже понимаю, тетушка, мужчины — это грубияны, скоты, деликатности ни на грош. Не могут даже любезность оказать, не оскорбляя.

— Все?

— Все, все! Конечно, если они настоящие мужчины.

— Вот как!

— Да, потому что другие, те, что не грубияны, и не скоты, и не эгоисты, — просто не мужчины.

— А кто же они?

— Ну, не знаю… Бабы!

— Странные теории, деточка!

— В этом доме можно набраться всяких теорий.

— Но ты же ничего подобного от дяди не слышала.

— Нет, это мне самой пришло в голову, наблюдала и я мужчин. Дядя не настоящий мужчина, он не такой.

— Значит, он — баба, да? Говори же!

— Нет, конечно, нет. Мой дядя, ну, мой дядя… Я никак не могу представить его себе таким… из плоти и крови.

— Как же ты представляешь себе своего дядю?

— Ну, всего только… Не знаю, как сказать… Всего только моим дядей. Как будто сам по себе он и не существует.

— Это ты так думаешь, детка. А я тебе скажу, что твой дядя существует, и очень!

— Все они скоты, скоты. Вы знаете, что сказал этот негодяй Мартин Рубио бедному дону Эметерио через несколько дней после того, как тот овдовел?

— Не слыхала.

— Так вот. Это случилось во время эпидемии, вы помните. Все были страшно встревожены, вы мне не позволяли несколько дней выходить из дома, заставляли пить кипяченую воду. Все бегали друг от друга; если кого-то встречали в трауре, его сторонились, как зачумленного. Дней через пять-шесть после того, как бедный дон Эметерио овдовел, ему пришлось выйти, в трауре, разумеется. И он столкнулся нос к носу с этим мерзавцем Мартином. Тот увидел траур и остановился на порядочном расстоянии, боясь заразиться: «Послушайте, что это значит? У вас несчастье?» — «Да, — ответил ему бедный дон Эметерио, — я недавно потерял жену». — «Примите мои соболезнования! А от чего она умерла?» — «От преждевременных родов», — сказал ему дон Эметерио. «Ну, тогда не так уж плохо», — говорит этот негодяй Мартин и только тогда подает ему руку. Видели вы что-нибудь подобное! Скотина! Говорю вам, они все скоты, и ничего больше.

— Лучше пусть будут скоты, чем лодыри, как, например, твой бездельник Маурисио, который, уж не знаю как, задурил тебе мозги. Потому что, по моим сведениям, — а они, уверяю тебя, из очень надежного источника, — этот лодырь вряд ли тебя действительно любит.

— Зато я люблю его, и этого достаточно!

— И ты считаешь, что этот негодник — я хочу сказать, твой жених — настоящий мужчина? Будь он мужчиной, он бы уже давно что-то придумал и нашел работу.

— Ну, если он не мужчина, я хочу перевоспитать его. Да, у него есть тот недостаток, о котором вы говорите, тетя, но, быть может, за это-то я его и люблю. А теперь, после выходки дона Аугусто, — ишь, купить меня захотел! — я решила все поставить на карту, лишь бы повенчаться с Маурисио.

— На что же вы будете жить, безумная?

— На мои заработки! Я буду работать еще больше. Стану давать уроки тем, кому раньше отказывала. Как бы то ни было, я уже отказалась от своего дома и подарила его дону Аугусто. Это была прихоть, и ничего более. Ведь в этом доме я родилась. Но зато сейчас я свободна от этого кошмара с домом и закладной и стану работать изо всех сил. А Маурисио увидит, что я работаю за двоих, и ему ничего другого не останется, как искать работу и трудиться. Конечно, если у него есть совесть.

— А если ее нет?

— Тогда он будет зависеть от меня!

— Конечно. Муж пианистки!

— А хоть бы и так. Он будет мой, мой, и чем больше он будет от меня зависеть, тем больше он будет принадлежать мне.

— Он будет твой, да, как собака. Это называется купить мужчину.

— Разве не хотел другой мужчина, с капиталом, купить меня? Что же странного в том, что я, женщина, своим трудом хочу купить мужчину?

— Все эти рассуждения, деточка, весьма похожи на то, что твой дядя называет феминизмом.

— Не знаю, и мне это ни к чему знать. Но повторяю вам, тетя, еще не родился тот мужчина, который сможет меня купить. Меня купить? Нет!

Тут вошла прислуга сказать, что явился дон Аугусто и ждет сеньору.

— Он? Пусть убирается. Не хочу его видеть. Передай ему, что я уже сказала свое последнее слово.

— Подумай немного, деточка, успокойся; не принимай все так близко к сердцу. Ты неправильно поняла намерения дона Аугусто.

Когда Аугусто предстал перед доньей Эрмелиндой, он принес свои извинения. Он, мол, глубоко огорчен, Эухения неправильно истолковала его добрые намерения. Он уплатил по закладной за дом, и теперь владение свободно от долга и полностью принадлежит своей хозяйке. Если же она упорствует и не желает получать ренту, то он тоже никак не может ее получать, так что деньги будут потеряны без всякой пользы, или, точнее говоря, будут откладываться в банк на имя хозяйки. Кроме того, он отказывается от своих претензий на руку Эухении, его единственное желание, чтобы она была счастлива. Он даже готов подыскать место для Маурисио, чтобы тому не приходилось жить на деньги своей жены.

— У вас золотое сердце! — воскликнула донья Эрмелинда.

— Теперь, сеньора, вам осталось только объяснить племяннице истинный смысл моих намерений, и если выкуп закладной показался ей дерзостью, пусть она простит меня. Но, думаю, сейчас уже нет смысла к этому возвращаться. Если ваша племянница пожелает, я могу быть шафером на ее свадьбе. Затем я собираюсь отправиться в долгое и далекое путешествие.

Донья Эрмелинда велела прислуге позвать Эухению: дон Аугусто, мол, желает с нею поговорить. «Сеньорита только что вышла», — отвечала прислуга.

XVI

— Ты несносен, Маурисио, — говорила Эухения жениху в той же самой каморке привратницы, — совершенно несносен, и если так будет и дальше, если ты не встряхнешься, не станешь искать себе работу, чтобы мы могли наконец пожениться, я готова на любое безумие.

— Какое безумие? Скажи мне, дорогая. — И он поглаживал ее шею, намотав на палец завиток волос.

— Слушай, если хочешь, мы поженимся и так, я буду работать… за двоих.

— А что тогда скажут обо мне, если я на это пойду?

— Какое мне дело, что о тебе скажут?

— Нет, нет, дело серьезное!

— Да мне все равно. Я хочу, чтобы все это кончилось как можно скорее.

— Так ли уж плохо нам с тобой?

— Плохо, очень плохо! И если ты не решишься, я готова…

— На что? Скажи-ка.

— Готова принять предложение дона Аугусто.

— Выйдешь за него?

— Нет, никогда! Принять в подарок мой дом.

— Так и поступай, дорогая, так и поступай! Если об этом речь — прекрасно.

— И ты согласишься?

— А почему бы и нет! Этот глупец, дои Аугусто, как мне кажется, не совсем в своем уме; раз у него такой каприз, зачем ему мешать?

— Значит, ты…

— Ну конечно, дорогая, конечно!

— Мужчина ты, в конце концов, или нет?

— Не совсем такой, какого тебе хочется. Ну, пойди сюда.

— Отстань, Маурисио, я тебе сто раз говорила, чтоб ты не был…

— Чтоб я не был ласковым?

— Нет! Скотиной! Сиди спокойно. Если хочешь, чтобы я тебе верила, перестань лениться, поищи как следует работу, а дальше — сам знаешь. Посмотрим, хватит ли у тебя энергии. Помнишь, я тебе уже один раз дала пощечину?

— Как приятно было! Дай, дорогая, дай мне еще одну! Вот по этой щеке.

— Не напрашивайся.

— Ну дай же!

— Нет, я тебе не доставлю этого удовольствия.

— А другое?

— Говорю тебе, не будь скотиной. И повторяю: если ты не постараешься найти работу, я приму его предложение.

— Хорошо, Эухения, хочешь я скажу тебе всю правду, совершенно откровенно?

— Говори!

— Я очень тебя люблю, очень; я схожу с ума от любви, но мысль о браке меня пугает, мне становится жутко. Я ведь лентяй по натуре, в этом ты права. Больше всего меня мучит необходимость работать, и я предвижу, что, если мы поженимся, а ты, очевидно, захочешь иметь детей…

— Только этого еще не хватало!

— …мне придется работать, и много работать, потому что жизнь дорога. А согласиться, чтобы работала ты, я не могу. Ни за что, ни за что! Маурисио Бланко Клара не может жить за счет женщины. Но есть один выход, ни тебе не придется работать, ни мне, а все будет улажено.

— Какой выход?

— Но ты обещаешь, деточка, что не разозлишься?

— Говори, говори!

— Судя по тому, что я знаю и слышал о доне Аугусто, выходит, он слизняк, ну, такой несчастный дурачок.

— Продолжай.

— Но только ты не злись.

— Говори, я тебе сказала!

— Он… как бы тебе сказать… просто предназначен судьбой. И, наверное, лучше всего было бы тебе не только принять от него в подарок свой дом, но и…

— Что «и»?

— …и выйти за него.

— Как? — Она вскочила с места.

— Ты возьмешь его в мужья, ну, а поскольку мужчина он никудышный… все наладится…

— Как это все наладится?

— А так, он будет платить, а мы…

— Что «мы»?

— Ну, а мы…

— Хватит!

И Эухения выбежала с пылающим лицом, повторяя про себя: «Какие скоты! Какие скоты! Никогда бы не подумала! Какие скоты!» Дома она заперлась в своей комнате и расплакалась. У нее начался жар, пришлось лечь в постель.

Маурисио некоторое время был в растерянности, но скоро оправился, закурил сигарету, вышел на улицу и отпустил комплимент первой же встретившейся ему хорошенькой девушке. В тот же вечер Маурисио беседовал с одним приятелем о доне Хуане Тенорио.

— Меня этот тип не убеждает, — говорил Маурисио, — такое бывает только в театре.

— И это говоришь ты, Маурисио! Ведь ты слывешь вторым Тенорио, соблазнителем!

— Соблазнителем? Я? Все это выдумки, Рохелио!

— А как насчет пианистки?

— Ба! Сказать тебе правду?

— Конечно!

— Так вот: на сто интрижек, более или менее невинных, — а эта, о которой речь, образец невинности, — да, на каждые сто таких романов между мужчиной и женщиной более чем в девяноста случаях соблазнительница — она, а он только соблазненный.

— Ты что, хочешь меня убедить, будто не ты соблазнил эту пианистку, Эухению?

— Да, вовсе не я ее соблазнил, а она — меня.

— Обманщик!

— Как хочешь… Но это она, она. Я не мог устоять.

— В общем, все равно.

— Да, но мне кажется, что между нами все кончено и я снова свободен. Свободен от нее, конечно, ведь я не могу гарантировать себя от другой женщины! Я такой слабый! Мне бы родиться женщиной!

— Почему же у вас все кончено?

— Потому что… ну, потому что я запутался! Я хотел, чтоб все шло по-прежнему, то есть чтоб наши отношения стали серьезными, — понимаешь? — но без обязательств и последствий… И вот похоже, что она пошлет меня к черту. Эта женщина желает меня проглотить.

— И проглотит!

— Посмотрим!.. Я такой слабый! Я рожден для того, чтобы меня поддерживала женщина, но я хочу сохранить достоинство, понимаешь? А если нет, так и не надо!

— Можно узнать, что ты называешь достоинством?

— Об этом не спрашивают! Есть вещи, которые нельзя объяснить.

— Ты прав! — ответил ему весьма убежденно Рохелио и добавил: — А если пианистка тебя бросит, что будешь делать?

— Буду свободен. Посмотрим, не соблазнит ли меня еще кто-нибудь. Меня ведь соблазняли столько раз!.. Но эта — с ее неуступчивостью, с ее желанием постоянно держаться на почтительном расстоянии, быть в рамках приличия, потому что она и впрямь очень приличная девушка, — меня просто с ума свела, ну, совсем свела с ума. Она в конце концов сделала бы из меня то, что ей хочется. А теперь, если она меня бросит, жаль, конечно, очень жаль, но зато я снова буду свободен.

— Свободен?

— Да, свободен, для другой.

— Я думаю, вы помиритесь.

— Кто знает! Сомневаюсь, у нее такой характер… А сегодня я ее оскорбил, по-настоящему оскорбил.

XVII

— Ты помнишь, Аугусто, — спросил Виктор, — дона Элоино Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро?

— Чиновника из министерства финансов, любителя пошалить с женщинами, особенно с дешевыми?

— Того самого. Так вот, он женился!

— Какой же счастливице досталась эта рухлядь?

— Главное не в этом, а в том, как он женился. Вот послушай и мотай на ус. Как ты знаешь, дон Элоино Родригес Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, несмотря на громкую фамилию, едва ли имеет собственную кровать, живет на одно только жалованье и, кроме того, очень слаб здоровьем.

— Слишком бурную жизнь он вел.

— Бедняга страдает болезнью сердца, притом неизлечимой. Его дни сочтены. Он только что оправился от тяжелейшего кризиса, который довел его чуть не до смерти и, совсем неожиданно, до… женитьбы. Дело в том, что бедный старик все переезжал из одних меблирашек в другие, отовсюду ему приходилось уезжать, потому что за четыре песеты{56} нельзя требовать птичьего молока, а он человек с запросами. И не совсем чистоплотный. Так вот, переезжал он из одних номеров в другие, пока не очутился в доме одной почтенной матроны, уже в летах, постарше его самого, — а ему тоже, как ты знаешь, ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, — да к тому же успевшей дважды овдоветь. Сначала она была за плотником, тот покончил с собой, бросившись с лесов, она часто вспоминает «своего Рохелио». Второй раз ей попался сержант карабинеров, оставивший после смерти маленький капиталец, который дает ей по песете в день. Очутился мой дон Элоино в доме почтенной вдовы и вдруг почувствовал себя плохо, очень плохо, так плохо, что казалось, ничего не поможет, дон Элоино умирает. Позвали врачей — сначала дона Хосе, потом дона Валентина. А больной все равно при смерти! И болезнь его такая, что все время надо за ним ухаживать, и хлопоты эти далеко не самые приятные, но матрона только им и занималась, так что другие постояльцы уже грозились съехать. А дону Элоино платить больше нечем, и дважды вдова ему твердит, что больше его держать не может, потому, мол, все заведение страдает. «Ради бога, сеньора, смилуйтесь, — говорит он ей. — Куда я денусь в таком состоянии, в какую гостиницу меня возьмут? Если вы прогоните меня, то придется умирать в больнице. Бога ради, смилуйтесь! Сколько мне еще жить осталось!..» Онто ведь был убежден, что умрет, и очень скоро. А она ему, вполне естественно, отвечает, что у нее номера, а не больница, что она с этого живет и из-за него у нее одни убытки. Но тут одному сослуживцу дона Элоино пришла в голову спасительная идея: «Вам, дон Элоино, — сказал он, — осталось только одно средство, чтобы эта сеньора согласилась держать вас здесь, пока не умрете». — «Какое же?» — спрашивает тот. «Сначала, — говорит сослуживец, — давайте выясним, что вы думаете о своей болезни». — «Ах, я долго не протяну. Наверное, когда мои братья приедут, они уже не застанут меня в живых». — «Так худо ваше здоровье?» — «Да, чувствую, смерть близка». — «Ну, так осталось только одно средство, чтоб эта женщина не выставила вас на улицу и не пришлось вам помирать в больнице». — «Что за средство?» — «Женитесь на ней!» — «Жениться на ней! На хозяйке? Мне? Да ведь я Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро! Нет, я не расположен шутить!» Однако идея произвела на него впечатление, и вскоре он с ней свыкся.

— И правильно!

— Но приятель объяснил ему, как только он оправился от удивления, что, женившись на хозяйке, он оставит ей тринадцать дуро в месяц вдовьей пенсии, которые в противном случае никому не достанутся, а пойдут государству. Видишь, как бывает.

— Да, я слышал о нескольких случаях, когда люди женились лишь для того, чтобы казна платила вдове пенсию. Вот это гражданственность!

— Но уж если дон Элоино отверг в негодовании подобное предложение, то вообрази, что говорила матрона: «Мне выходить замуж в мои годы? В третий раз? Да еще за эту развалину? Какой ужас!» Однако она справилась у доктора, и ее заверили, что дону Элоино осталось жить несколько дней. Она и сообрази: «Конечно, тринадцать дуро в месяц меня бы устроили». И под конец приняла предложение. Позвали приходского священника, доброго дона Матиаса, этого праведного мужа, — ты его знаешь, — чтобы он окончательно убедил обреченного жениха. «Да, да, — сказал дон Матиас, — бедняга, бедняга!» И убедил. Потом дон Элоино позвал дона Корреита, они были в ссоре, но больной, говорят, сказал, что желает с ним помириться и приглашает его свидетелем на свадьбу. «Как, вы женитесь, дон Элоино?» — «Да, Корреита, да, я женюсь на моей хозяйке, на донье Синфо! Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, подумайте только! Да, женюсь, чтобы она ухаживала за мной немногие оставшиеся мне дни… Не знаю, успеют ли братья приехать проститься со мной… А она согласилась из-за пенсии в тринадцать дуро, которую я ей оставлю». И говорят, когда Корреита вернулся домой и, естественно, рассказал все своей жене Эмилии, та воскликнула: «Какой же ты глупец, Пепе! Зачем ты не подсказал ему жениться на Энкарне! (Энкарнасьон — их горничная, немолодая, некрасивая, которую Эмилия получила в приданое). Она бы ухаживала за ним не хуже этой тетки за пенсию в тринадцать дуро!» А Энкарна, говорят, добавила: «Вы правы, сеньорита, я бы тоже за него вышла и ходила бы за ним, пока он жив; почему бы нет, за тринадцать дуро в месяц!»

— Но, Виктор, все это похоже на выдумку.

— Вовсе нет. Есть вещи, которых не выдумаешь. Но самое главное — впереди. Мне рассказывал дон Валентин — а он, после дона Хосе, чаще всех навещал дона Элоино, — что как-то пришел он к больному и, увидев дона Матиаса в облачении, решил, что священник готовится соборовать умирающего, а тут ему говорят о свадьбе. Когда он зашел несколько позже, новобрачная проводила его до самой двери и жалобным, тревожным голосом спросила у него: «Скажите мне, дон Валентин, он будет жить, он еще долго будет жить?» — «Нет, сеньора, нет, это вопрос дней…» — «Он скоро умрет, да?» — «Да, очень скоро». — «Нет, он правда умрет?»

— Чудовищно!

— И это еще не все. Дон Валентин сказал, чтобы больному не давали ничего, кроме молока, да и того понемногу. А донья Синфо говорила другому постояльцу: «Ну да! Я ему даю все, что попросит! Почему не доставить человеку удовольствие, если ему осталось так немного!» Потом доктор посоветовал делать больному клизму, на что она сказала: «Клизму? Какой ужас! Клизму этой развалине? Нет, не могу! Если б это было нужно кому-то из тех двоих, которых я любила, за которых я вышла по охоте! Но этому? Нет, ни за что!»

— Все это фантастика!

— Нет, чистая правда. Приехали родственники дона Элоино, брат с сестрой; так брат все приговаривал, удрученный несчастьем: «Мой брат, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро, женится на хозяйке номеров с улицы Пельехерос! Мой брат, сын председателя Аудиенции в Сарагосе{57}, в Са-ра-го-се, и какая-то донья Синфо!» Он был просто в ужасе. А вдова самоубийцы — теперь молодая жена умирающего — говорила: «Вот увидите, вот увидите, на радостях, что мы породнились, они не заплатят за пансион и уедут, а ведь я с этого живу». Но кажется, за пансион они заплатили, и муж тоже заплатил, однако родственники присвоили его трость с позолоченным набалдашником.

— Так он умер?

— Да, гораздо позже. Здоровье его заметно поправилось. И хозяйка говорила: «В этом виноват дон Валентин, уж очень хорошо разобрался в его болезни… Лучше б его лечил другой, дон Хосе, тот совсем ничего не понимал… Если б его лечил дон Хосе, он бы сейчас уже умер и не надоедал мне». У доньи Синфо, кроме двух детей от первого мужа, есть еще дочка от второго, от карабинера. Спустя немного после женитьбы дон Элоино ей сказал: «Иди сюда, иди, я поцелую тебя, ведь я теперь твой отец, а ты моя дочка…» — «Какая дочка? — отвечала мать. — Удочеренная только!» — «Падчерица, жена, падчерица! Иди сюда, скоро я вас оставлю…» Рассказывают, будто мать при этом ворчала: «Бесстыдник, только для того и зовет, чтобы пощупать девчонку. Видано ли такое дело!» Ну потом, естественно, наступил разрыв. «Это был обман, чистый обман, дон Элоино; ведь я вышла за вас только потому, что меня уверили, будто вы умираете, вот-вот скончаетесь. Если б не это, черта с два!.. Меня обманули, обманули». — «Так ведь и меня тоже обманули, сеньора, что же мне теперь делать? Умереть ради вашего удовольствия?» — «Во всяком случае, таков был наш уговор». — «Скоро я умру, сеньора, скоро умру… скорее, чем вы думаете… Я, Родригес де Альбуркерке-и-Альварес де Кастро!»

Они еще поцапались из-за платы за пансион, и в конце концов она его выдворила. «Прощайте, дон Элоино, всего вам наилучшего!» — «Бог вам судья, донья Синфо». Наконец третий муж этой дамы умер, оставив ей пенсию две песеты и пятнадцать сентаво{58} в день, да еще на похороны ей дали пятьсот. Уж наверное, она их не истратила на панихиду. Заказала самое большее две-три мессы для успокоения совести и в благодарность за вдовью пенсию в тринадцать дуро.

— Ну и дела, боже мой!

— Все это не выдумки, такого не выдумаешь. Сейчас я стараюсь узнать подробности этой трагикомедии, этого похоронного фарса. Сначала хотел сделать из этого сайнете{59}, но потом решил, что будет лучше эту историю, подобно тому как Сервантес вставил в своего «Кихота» новеллы, вставить в роман, который я сейчас пишу, чтобы отвлечься от забот, вызванных беременностью жены.

— Как, ты начал писать роман?

— А что, по-твоему, я должен делать?

— На какой сюжет, если можно узнать?

— Мой роман сюжета не имеет или, точнее говоря, какой сюжет получится, такой и будет. Сюжет сам должен сложиться.

— Как так?

— Просто однажды, не зная, чем заняться, — а чем-то заняться мне хотелось, — я почувствовал какой-то внутренний зуд, укусы фантазии и сказал себе: буду писать роман, но писать так же, как течет жизнь, не зная, что будет дальше. Я сел, взял несколько листков бумаги и начал писать все, что приходило в голову, не задумываясь, что будет дальше, без какого-либо плана. Мои герои возникают из их поступков и разговоров, особенно из разговоров; характеры формируются постепенно. Иногда же характер будет заключаться в отсутствии характера…

— Понятно, как у меня.

— Не знаю. Там будет видно. Они меня ведут.

— А психология, описания?

— Будет в основном диалог, главным образом диалог. Важно, чтобы персонажи разговаривали, разговаривали много. Хотя бы ничего и не сообщали.

— Наверное, тебя натолкнула на эту мысль Елена, да?

— Почему ты так думаешь?

— Да она как-то раз просила меня дать ей роман, чтобы убить время, и, помнится, сказала, что любит, когда много диалогов, а всего прочего поменьше.

— Да, когда она встречает в романе длинные описания, проповеди или повествования, она всегда их пропускает, приговаривая: «Чушь! Чушь!» Для нее только диалог — не чушь. Но, кстати, проповедь можно легко разбить на диалог…

— Почему так получается?

— Потому что людям нравится разговор ради разговора, хотя бы он был и вовсе бессодержательный. Некоторые не могут вынести получасового доклада, зато способны по три часа болтать в кафе. Это очарование разговора, беседы как таковой, речи вперебивку.

— Меня тоже раздражает тон поучения.

— Да, человек получает удовольствие от разговора, от живой беседы… И главное, нам приятно, чтобы автор не говорил от себя, не надоедал нам своей личностью, своим сатанинским «я». Хотя, естественно, все, что говорят мои персонажи, говорю на самом деле я.

— До некоторой степени.

— Как это — до некоторой степени?

— Вначале тебе кажется, что ты их ведешь, ты направляешь, но под конец ты убеждаешься, что это они тебя ведут. Очень часто автор становится игрушкой в руках своих героев.

— Может быть, но в этот роман я собираюсь вставить все, что придет мне в голову, и будь что будет.

— Так это будет уже не роман.

— Да, это… будет… руман.

— А что такое руман?

— Однажды я слышал рассказ Мануэля Мачадо{60}, поэта и брата Антонио Мачадо{61}, о том, как он пришел к дону Эдуардо Бено{62} с сонетом, написанным александрийским стихом или еще каким-то еретическим образом. Прочел он сонет, а доп Эдуардо говорит ему: «Но ведь это не сонет!» — «Да, сеньор, — ответил ему Мачадо, — это не сонет, а сонит». Поскольку мой роман не будет настоящим романом, то он будет… как я сказал?.. рамон, нет-нет, руман, да, руман! И никто не посмеет сказать, будто мой роман ломает правила своего жанра… Я изобретаю новый жанр, — а чтобы изобрести новый жанр, надо просто придумать новое название, — и даю ему любые правила, какие мне угодно. И побольше диалога.

— А когда персонаж остается один?

— Тогда… вставим монолог. А чтобы в нем все же было сходство с диалогом, я придумаю собаку, к которой будет обращаться герой.

— Знаешь, Виктор, мне приходит в голову, что ты выдумываешь меня самого?

— Быть может!

Когда они расстались, Аугусто шел и говорил себе: «А что же такое моя жизнь: роман, руман или еще что-нибудь? Все, что происходит со мной и со всеми вокруг меня, это действительность или выдумка? Быть может, все это только сон господа или еще кого-нибудь и сон рассеется, как только он проснется, а потому мы молимся и возносим к нему гимны и песнопения, чтобы усыпить его, убаюкать? Быть может, литургия во всех религиях — это всего лишь способ продлить сон господа, дабы не проснулся он и не перестал нас видеть в своих снах? Ах, моя Эухения, моя Эухения! И моя Росарио…»

— Здравствуй, Орфей!

Орфей вышел навстречу, подпрыгнул, желая забраться хозяину на колени. Аугусто поднял его, и щенок стал лизать руку хозяина.

— Сеньорито, — сказала Лидувина, — там вас дожидается Росарио с выглаженным бельем.

— Почему ты сама не рассчиталась с нею?

— Сама не знаю… Я сказала ей, что вы скоро придете, и если она хочет подождать…

— Но ты же могла с нею рассчитаться сама, как бывало раньше.

— Да, но… В общем, вы меня понимаете.

— Лидувина! Лидувина!

— Лучше вы сами с нею рассчитайтесь.

— Иду.

XVIII

— Привет, Росарио! — воскликнул Аугусто.

— Добрый вечер, дон Аугусто. — Голос девушки был невозмутим и спокоен, как и ее взгляд.

— Почему же ты не рассчиталась с Лидувиной, как прежде, когда меня не бывало дома?

— Не знаю! Она сказала, чтоб я подождала вас. Я думала, вы мне хотите что-то сказать.

«Что это, наивность?» — подумал Аугусто и минуту помолчал. Наступила стеснительная пауза, наполненная тревожной тишиной.

— Я хотел бы, Росарио, чтоб ты забыла прежнее, чтобы ты не вспоминала об этом, понимаешь?

— Хорошо, как вам будет угодно.

— Да, то было безумие, безумие… я не понимал, что делаю, что говорю… как и сейчас… — И он стал приближаться к ней.

Она поджидала его спокойно, покорно. Аугусто сел на диван, позвал ее: «Иди сюда!» Велел ей сесть, как в прошлый раз, ему на колени и стал смотреть ей в глаза. Она спокойно встретила его взгляд, но вся трепетала, как осиновый лист.

— Ты дрожишь, девочка?

— Я? Нет. Мне кажется, это вы.

— Не дрожи, успокойся.

— Не доводите меня снова до слез.

— Не верю, тебе ведь хочется, чтобы я снова довел тебя до слез. Скажи, у тебя есть жених?

— Зачем вам это знать?

— Скажи, есть?

— Жених? Нет, жениха у меня нет!

— Но неужели ни один парень еще не ухаживал за тобой?

— Видите ли, дон Аугусто…

— И что ты ему сказала?

— Есть вещи, которые не рассказывают.

— Ты права. Скажи, а вы любите друг друга?

— Ради бога, дон Аугусто!..

— Послушай, если ты будешь реветь, я уйду.

Девушка прижалась головой к груди Аугусто, пытаясь скрыть слезы. «Как бы эта девчушка не упала в обморок», — подумал он, поглаживая ее по волосам.

— Успокойся, успокойся!

— А та женщина?.. — спросила Росарио, не поднимая головы и глотая слезы.

— Ах, ты помнишь? Так вот, та женщина окончательно мне отказала. Я никогда не владел ее сердцем, но теперь я потерял ее окончательно!

Девушка подняла голову и посмотрела ему прямо в лицо, как будто желая удостовериться, правду ли он говорит.

— Вы хотите обмануть меня, — прошептала она.

— Зачем мне тебя обманывать? Ах, вот оно что? Ты уже ревнуешь? Но ты же сказала, что у тебя есть жених!

— Я ничего не говорила.

— Успокойся, успокойся! — И, посадив ее рядом на диван, он поднялся и стал расхаживать по комнате.

Но, взглянув на нее снова, он увидал беспомощную, дрожащую девушку. Он понял, что она совсем беззащитна, что она сидит напротив него на этом диване, как подсудимый перед прокурором, и близка к обмороку.

— Да, — воскликнул он, — чем ближе, тем безопасней!

Он снова сел, снова посадил ее на колени, обхватил обеими руками и прижал к груди. Бедняжка положила руку ему на плечо, словно ища опоры, и опять спрятала лицо у него на груди. Но, услышав, как сильно бьется его сердце, она встревожилась.

— Вам плохо, дон Аугусто?

— А кому хорошо?

— Хотите, я позову, чтоб вам принесли лекарство?

— Нет, нет, не надо. Я знаю свою болезнь. Мне надо отправиться в путешествие. — И помолчав: — Ты поедешь со мной?

— Дон Аугусто!

— Не говори «дон»! Ты поедешь со мной?

— Как вам будет угодно.

Туман нахлынул на Аугусто: кровь начала пульсировать в висках, грудь сдавило. И чтоб избавиться от этого смятения, он стал целовать Росарио в глаза, так что ей пришлось закрыть их. Вдруг Аугусто вскочил и, отпустив ее, сказал:

— Оставь меня! Оставь! Я боюсь!

— Чего вы боитесь?

Неожиданное спокойствие девушки еще больше испугало его.

— Я боюсь не знаю кого, тебя, самого себя. Всего, чего угодно! Лидувины! Послушай, сейчас уходи, уходи, но ты ведь вернешься, не так ли, ты еще вернешься?

— Как вам будет угодно.

— Ты отправишься со мной в путешествие, да?

— Как прикажете.

— Уходи, уходи сейчас же!

— А та женщина…

Аугусто бросился к девушке, которая уже поднялась на ноги, схватил ее, прижал к груди, приник сухими губами к ее губам и, не целуя, стоял так некоторое время и гладил ее по голове. Потом отпустил:

— Ступай!

Росарио вышла. И едва за ней закрылась дверь, как Аугусто, усталый, словно прошел долгий путь по горам, упал на кровать, погасил свет и начал свой монолог: «Я солгал ей и самому себе солгал. Всегда так бывает! Все только фантазия, и ничего больше. Если ты говоришь, значит, лжешь, а если говоришь с собой, то есть если ты думаешь, зная, что думаешь, ты лжешь себе. Нет иной истины, кроме физиологической жизни. Слово, этот продукт общества, было создано для лжи. Я слышал от нашего философа, будто истина, как и слово, — продукт общества; все в нее верят и таким образом понимают друг друга. Всякий продукт общества — это ложь».

Тут он почувствовал, что кто-то прикоснулся к его руке, и воскликнул: «А, ты уже здесь, Орфей? Ты-то не лжешь, потому что не разговариваешь; я даже думаю, что ты не ошибаешься, не лжешь себе. Хотя, как домашнее животное, ты должен был заразиться от человека. Мы ведь только лжем и важничаем. Слово было создано, чтобы преувеличивать наши ощущения и впечатления… а быть может, чтобы мы сами в них поверили. Слово и любые условные движения, как поцелуй и объятья. Мы только играем, каждый играет свою роль. Все мы — персонажи, маски, актеры! Никто из нас не страдает и не радуется так, как сам об этом говорит, хотя, быть может, даже верит в это. Иначе было бы невозможно жить. В глубине души мы преспокойны. Как я сейчас, разыгрывая свою комедию в одном лице, актер и зритель одновременно. Убивает только физическая боль. Единственная истина — физиология человека, здесь нет слов, нет лжи…»

Послышался легкий стук в дверь.

— Что такое?

— Разве вы не собираетесь сегодня ужинать? — спросила Лидувина.

— Ты права, обожди, сейчас я выйду.

«Потом я засну, сегодня, как всегда, и она заснет. А заснет ли Росарио? Смутил ли я безмятежность ее души? Она так естественна — это невинность или коварство? Пожалуй, нет ничего коварней невинности, или, точнее, нет ничего невинней коварства. Да, да, я еще раньше предполагал, что по сути нет ничего — как бы это сказать? — ничего более циничного, чем невинность. Да, это спокойствие, с которым она собиралась мне отдаться, это спокойствие, внушившее мне страх, страх неизвестно перед чем, это ее спокойствие — лишь невинность. А ее слова про «ту женщину»? Ревность, не так ли? Вероятно, любовь рождается только вместе с ревностью, только ревность изобличает присутствие любви. Как ни влюблена женщина в мужчину или мужчина в женщину, они не сознают этого, не говорят себе об этом, то есть не влюбляются на самом деле, пока он не увидит, что она смотрит на другого мужчину, или она не увидит, что он смотрит на другую женщину; если бы не было общества, невозможно было бы влюбиться. Не говоря уж о том, что всегда нужна сводня, Селестина{63}, и Селестиной является общество. Общество — великая сводня! И это очень хорошо. Великая сводня! Хотя бы только из-за длинного языка. И посему все разговоры о любви — еще одна ложь. А физиология? Ба, физиология это не любовь, ее ничем не заменишь! Потому она — истина! Но пойдем, Орфей, ужинать. Ужин — это безусловная истина!»

XIX

Через два дня Аугусто доложили, что какая-то сеньора желает с ним поговорить. Он вышел и узнал донью Эрмелинду, которая на его возглас: «Вы здесь?» — отвечала: «Так как вы не пожелали снова навестить нас…»

— Вы понимаете, сеньора, — ответил Аугусто, — что после двух последних визитов — первый, когда я говорил наедине с Эухенией, второй, когда она не захотела меня видеть, — мне не следовало больше приходить.

— А у меня к вам поручение, и как раз от Эухении.

— От нее?

— Да. Не знаю, что натворил ее жених, но она больше не желает ничего о нем слышать и решительно настроена против него. Позавчера, придя домой, заперлась у себя и отказалась ужинать. Глаза у нее были красные от слез, знаете, от слез, которые жгут, слез ярости.

— Значит, существуют разные виды слез?

— Конечно. Одни слезы освежают и облегчают, другие жгут и гнетут душу. Она, видно, плакала, ужинать отказалась. Мне повторяла, что все мужчины — скоты, и ничего более. Последние дни ходила мрачная, в ужасном настроении. Наконец вчера она позвала меня, сказала, что раскаивается в том, что вам наговорила; она, мол, вышла из себя и была к вам несправедлива; она признает честность и благородство ваших намерений и хочет не только, чтобы вы простили ей слова, будто вы хотите ее купить, но чтобы вы им не верили. На этом она особенно настаивала. Ей, мол, важней всего, чтобы вы поверили, что это было сказано в порыве возмущения, досады, но она так не думает.

— Я верю, что она так не думает.

— Потом… потом она поручила мне выяснить как можно дипломатичнее…

— Дипломатичнее всего, сеньора, говорить без дипломатии, особенно со мной.

— Потом она мне поручила выяснить, не обидит ли вас, если она примет без всяких обязательств ваш подарок, то есть ее собственный дом.

— Как без обязательств?

— Ну, если она примет подарок, как подарок.

— Но если я делаю ей подарок, как же еще она может принять его?

— Эухения и говорит: она, мол, готова принять его, чтобы показать свое хорошее отношение и искренность своего раскаяния, но она хочет принять ваш щедрый подарок так, чтобы под этим не подразумевалось…

— Довольно, сеньора, довольно! Мне кажется, она, сама того не желая, снова оскорбляет меня.

— Простите, это невольно.

— Бывают случаи, когда самые страшные оскорбления наносят именно, как говорится, невольно.

— Не понимаю.

— Однако это совершенно ясно. Как-то я пришел в гости, и один из присутствующих, мой знакомый, даже не поздоровался со мной. Выходя, я пожаловался одному другу, и он мне сказал: «Не обижайтесь, он сделал это не нарочно, он просто не заметил вас». Я ему ответил: «Так в этом и заключается его грубость: не в том, что он не поздоровался со мной, а в том, что он не заметил моего присутствия». — «Это произошло невольно, он человек рассеянный…» — говорит мне приятель. А я ему: «Самые отвратительные грубости — это те, которые называют невольными, и нет большего хамства, чем рассеянность в присутствии других людей». Это напоминает мне, сеньора, так называемую невольную забывчивость, как будто можно что-то забыть добровольно. Обычно невольная забывчивость — просто грубость.

— Но зачем вы это говорите?

— А затем, донья Эрмелинда, что после просьбы Эухении простить ее за неумышленное оскорбление, будто я подарком задумал купить ее, вынудив к благодарности, после этого я не знаю, зачем она принимает мой подарок, да еще подчеркивая, что принимает без обязательств. О каких обязательствах речь, о каких?

— Не горячитесь так, дон Аугусто!

— Да как же мне не горячиться, сеньора! Эта девчонка вздумала шутить со мной, решила, что я для нее игрушка! — При этих словах он вспомнил Росарио.

— Ради бога, дон Аугусто, ради бога!..

— Я уже сказал, закладная уничтожена, и если она не берет свой дом, то и я не имею к дому никакого отношения. Благодарна она мне или нет, мне все равно!

— Ну, дои Аугусто, зачем вы так! Она ведь желает только помириться с вами, чтобы вы снова стали друзьями!

— Конечно, теперь, когда она порвала с другим, не так ли? Раньше я был другим; теперь я — первый, не так ли? Теперь она хочет поймать меня?

— Разве я говорила вам что-нибудь подобное!

— Нет, но я догадываюсь.

— Ну, так вы полностью ошибаетесь. Когда моя племянница сказала мне все, что я сейчас вам передала, я ей стала давать советы, стала внушать ей, раз уж она порвала со своим прощелыгой женихом, постараться завоевать вас, ну, вы меня понимаете.

— Да, снова завладеть моим сердцем.

— Именно! Так вот она в ответ мне сто раз повторила: «Нет, нет и нет». Она, мол, вас очень ценит и уважает как друга, и только как друга, но как муж вы ей не подходите, и она, мол, выйдет замуж только за человека, которого полюбит.

— А меня она полюбить не сможет, не так ли?

— Нет, такого она не говорила.

— Думаю, что говорила, и это тоже дипломатия.

— Как так?

— Да, да, вы пришли не только затем, чтоб я простил эту девушку, но еще и проверить, согласен ли я снова просить ее руки, не так ли? Вы уладите это дело, и она смирится.

— Клянусь вам, доп Аугусто, клянусь вам священной памятью моей покойной матери, клянусь вам…

— Вспомните заповедь: не клянись…

— А я клянусь, что вы сейчас забываете, — невольно, конечно, — кто я такая, кто такая Эрмелинда Руис-и-Руис.

— Если бы все было так, как вы говорите…

— Да, это так, именно так. — Она произнесла эти слова таким тоном, что сомнения были неуместны.

— Ну, тогда… тогда… скажите своей племяннице, что я удовлетворен ее объяснениями и глубоко за них благодарен, что я по-прежнему буду ей другом, верным и преданным другом, но только другом и ничем больше, только другом… И не стоит говорить ей, что я не фортепьяно, на котором можно играть, что вздумается; что я не из тех мужчин, которых сегодня берут, а завтра бросают; что я — не заместитель и не вице-жених; что я не блюдо второго сорта…

— Не горячитесь так!

— Да я вовсе не горячусь! Так вот, я по-прежнему ее друг…

— И вскоре придете нас навестить?

— Не знаю.

— Но если вы не придете, бедняжка мне не поверит и будет огорчена.

— Я, видите ли, намерен предпринять долгое и далекое путешествие.

— Но прежде вы придете проститься?

— Посмотрим.

Они расстались. Когда донья Эрмелинда, придя домой, передала племяннице свой разговор с Аугусто, Эухения сказала про себя: «Там появилась другая, нет сомнений; теперь я должна завоевать его снова».

Аугусто, в свою очередь, оставшись один и расхаживая по комнате, говорил себе: «Она хочет мною играть, для нее я как фортепьяно. Бросает, берет, потом снова бросит… Меня держали про запас. Что там ни говори, она хочет, чтобы я снова сделал ей предложение — может быть, чтобы отомстить или чтобы тот, другой, ее приревновал и вернулся… Как будто я кукла, игрушка, дон Никто… А у меня есть свой характер, да, есть, я — это я! Да, я — это я! Я — это я! Я обязан Эухении, — не могу отрицать, — она пробудила во мне способность к любви; но раз она ее пробудила и оживила, теперь Эухения мне больше не нужна, женщин более чем достаточно.

Тут он не мог сдержать улыбки: ему вспомнились слова Виктора, сказанные их другу Хервасио, когда тот после свадьбы объявил, что едет с женой в Париж. «Ехать в Париж, — сказал Виктор, — с женой? Да это все равно что везти треску в Шотландию!» Аугусто тогда от души смеялся.

И он продолжал: «Женщин более чем достаточно. Сколько очарования в коварной невинности, в невинном коварстве Росарио, этого нового издания вечной Евы! Очаровательная девочка! Эухения низвела меня от абстрактного к конкретному, эта же привела к родовому, а кругом столько соблазнительных женщин… Столько Эухений! Столько Росарио! Нет, нет, мною никто играть не будет, особенно женщина. Я — это я! Пусть у меня маленькая душа, но она моя!» И, чувствуя, как это его «я» возбуждается и словно разбухает все больше и больше, так что в доме ему уже тесно, Аугусто вышел на улицу, где этому «я» будет просторней и вольготней.

Едва он сделал первые шаги на улице, увидел небо над головой, увидел прохожих, — все шли по своим делам, не замечая его, конечно, без умысла, и не обращая на него внимания просто потому, что не были с ним знакомы, — Аугусто почувствовал, что его «я», то самое «я» в горделивом «я — это я!», стало уменьшаться, уменьшаться и снова уместилось в его теле и даже внутри тела стало искать уголок, где бы спрятаться, чтоб его никто не видел. Улица казалась ему кинематографом, а он сам чувствовал себя тенью на экране, каким-то призраком. Погружение в толпу, затерянность в массе людей, которые двигались, ничего не зная о нем и не замечая его, всегда действовали на него так же, как приобщение к природе под открытым небом на вольном ветру.

Только наедине он ощущал себя, только наедине он мог говорить себе, быть может, чтобы себя убедить: «Я — это я!» Среди людей, затерянный в озабоченной или веселящейся толпе, он терял ощущение самого себя.

Так пришел Аугусто в укромный садик на пустынной площади того удаленного от центра района, где он жил. Площадь эта была спокойной заводью, где всегда играли дети; там не громыхали трамваи, не мчались автомобили; какие-то старички приходили погреться на солнце приятными осенними днями, когда листья с дюжины индийских каштанов, росших здесь за решеткой, кружились, гонимые северным ветром, по плитам мостовой или покрывали сиденья деревянных скамеек, как обычно, выкрашенных в зеленый цвет, цвет молодой листвы. Эти ухоженные городские деревья, посаженные в правильном порядке, получавшие воду, если не было дождя, в определенные часы из оросительной канавки и протянувшие свои корни под плитами мостовой; эти деревья-пленники, вынужденные ждать, когда солнце взойдет над крышами домов, а потом спрячется, эти деревья-узники, скучавшие, наверное, по родному лесу, притягивали его с таинственной силой. В их кронах пели птицы, тоже городские, приученные улетать от детишек и опасливо приближаться к старикам, которые бросают им хлебные крошки.

Сколько раз, сидя в одиночестве на зеленой скамейке посреди маленькой площади, он видел пожар заката над крышами, а иногда в огненном золоте багряного света темнел силуэт черной кошки на трубе соседнего дома! Теперь была осень, осыпались листья, желтые, лапчатые, как листья винограда, похожие на засохшие, сплющенные кисти мумии, они падали на клумбы в центре площади, на дорожки и цветочные горшки. И дети играли среди сухих листьев, собирая их в охапки и не замечая пылающего заката.

Когда он пришел на спокойную площадь и присел на скамью, не преминув смахнуть с сиденья сухие листья, — ведь была осень, — там играли, как обычно, ребятишки. Один из них поставил другого к стволу индийского каштана, хорошенько прижал и сказал: «Ты будешь пленником, тебя схватили бандиты…» — «Да ведь я…» — отозвался недовольно мальчик, но первый его перебил: «Нет, ты — уже не ты…» Аугусто не желал этого слушать, он поднялся и пересел на другую скамью. И сказал себе: «Вот так играем и мы, взрослые. Ты — уже не ты! Я — это не я! А эти несчастные деревья? Разве они — они? Их листья опадают гораздо раньше, чем у их сородичей в горах, остаются одни скелеты, и эти скелеты отбрасывают укороченную тень на мостовую под светом электрических фонарей. Дерево, освещенное электрическим светом! Какое странное, фантастическое зрелище представляют их кроны весной, когда эта вольтова дуга придает им металлический отблеск! И морские ветры их здесь не колышут… Несчастные деревья, им не дано вкушать прелесть темных, безлунных ночей в лесу под покровом трепетных звезд! Как будто человек, посадив каждое из этих деревьев на площади, сказал им: «Ты — уже не ты!» А чтоб они этого не забывали, их снабдили электрическим освещением по ночам. Чтоб они не спали… Несчастные полуночники, бедные деревья! Нет, нет, со мной не сыграют такой шутки!»

И он встал и побрел по улицам, как лунатик.

XX

Отправиться в путешествие или нет? Он уже дважды объявил о своем намерении: во-первых, Росарио, сам не зная толком, что говорит, так, ради красного словца или скорее ради того, чтобы таким образом выяснить, поедет ли она с ним; во-вторых, донье Эрмелинде, чтобы доказать… Что? Что он, собственно, хотел этим доказать? Все, что угодно! Но слово уже вырвалось два раза, он уже сказал дважды про долгое и далекое путешествие, а он человек с характером, он — это он; значит, он должен быть человеком слова?

Человек слова сначала сообщает о своем намерении, потом обдумывает его и, наконец, исполняет, независимо от того, нашел ли он его по размышлении разумным или нет. Человек слова ничего не исправляет и не отступает от того, что было сказано. А он сказал, что собирается предпринять долгое и далекое путешествие.

Долгое и далекое путешествие! Почему? Зачем? Как? Куда?

Ему доложили, что его желает видеть какая-то сеньорита.

— Сеньорита?

— Да, — сказала Лидувина, — мне кажется, это она, пианистка! Эухения! Та самая!

Недоумение охватило Аугусто. Мгновенная слабость, и у него возникла мысль отправить ее, велеть сказать, что его нет дома. «Она пришла покорить меня, поиграть со мной, как с куклой, хочет, чтобы я стал ее игрушкой, чтобы заменил другого…» Потом Аугусто подумал уже спокойнее: «Нет, надо показать свою силу!»

— Скажи ей, я сейчас выйду.

Его восхищало бесстрашие этой женщины. «Надо признать, она настоящая женщина, настоящий характер, какая отвага! Какая решительность! Какие глаза! Но нет, нет и нет, она меня не сломает! Она меня не покорит!»

Когда Аугусто вошел в гостиную, Эухения стояла. Он знаком пригласил ее сесть, но она, все еще стоя, воскликнула:

— Вас, дон Аугусто, обманули так же, как меня!

После этого бедняга почувствовал себя обезоруженным, он уже не знал, что сказать. Они сели, последовала короткая пауза.

— Да, я повторяю, дон Аугусто, вас обманули относительно меня, а меня — относительно вас, вот и все.

— Но ведь мы сами обо всем говорили, Эухения!

— Не вспоминайте того, что я сказала. Что было, то прошло!

— Конечно, что было, то прошло, иначе не бывает.

— Вы меня поняли. И я хотела, чтоб моему согласию принять ваш великодушный подарок вы не придавали ложного смысла.

— Я желаю того же, сеньорита, чтоб вы не придавали моему подарку ложного смысла.

— Вот так, откровенность за откровенность. А теперь, раз мы должны объясниться начистоту, я хочу сказать вам, что после всего происшедшего и сказанного вам я не могу, даже если бы захотела, отплатить за ваш щедрый подарок иначе, чем самой чистой благодарностью. Так же, как и вы, со своей стороны, я полагаю…

— Действительно, сеньорита, я, со своей стороны, после всего происшедшего и сказанного вами во время последнего нашего свидания да того, что рассказала мне ваша тетушка, и того, о чем я только догадываюсь, не могу, даже если бы захотел, требовать платы за свое великодушие.

— Значит, мы пришли к согласию?

— К совершенному согласию, сеньорита.

— И снова можем быть друзьями, хорошими, настоящими друзьями?

— Да, можем.

Эухения протянула ему руку, белую и холодную, как снег, с длинными пальцами, привыкшими покорять клавиши, и он сжал ее в своей руке, трепетавшей в эту минуту.

— Итак, мы будем друзьями, дон Аугусто, добрыми друзьями, хотя для меня эта дружба…

— Что?

— Быть может, в глазах общества…

— Да что же, говорите, говорите!

— Но, в конце концов, после печального опыта недавнего прошлого мне придется кое от чего отказаться.

— Объяснитесь яснее, сеньорита. Раз начали, договаривайте до конца.

— Что ж, дон Аугусто, все ясно, совершенно ясно. Не кажется ли вам, что после всего происшедшего, когда наши знакомые узнают про выкупленную вами закладную на мое наследство и про ваш подарок, едва ли найдется человек, который решился бы сделать мне предложение определенного рода?

«Эта женщина — сам дьявол!» — подумал Аугусто и, опустив голову, уставился в пол, не зная, что ответить. Когда через мгновение он поднял голову, то увидел, как Эухения вытирает набежавшую слезу.

— Эухения! — воскликнул он дрожащим голосом.

— Аугусто! — томно прошептала она.

— Но что же мы должны делать, по-твоему?

— О нет, ничего, это рок, всесильный рок, а мы игрушки, мы в его власти! Вот горе!

Аугусто встал с кресла и сел рядом с Эухенией на диван.

— Послушай, Эухения, ради бога, не играй со мной! Рок — это ты, другого рока здесь нет. Это ты меня притягиваешь и влечешь, ты вертишь мною, как хочешь, ты сводишь меня с ума; ты заставляешь меня нарушать самые твердые решения; ты делаешь так, что я — это уже не я…

И он обнял ее за шею, привлек к себе и прижал к груди. А она спокойно сняла шляпку.

— Да, Аугусто, это рок довел нас до такого состояния. Ни ты, ни я не способны изменить себе, лгать себе, для тебя немыслимо слыть человеком, желающим меня купить, как я сказала тебе в минуту ослепления, и для меня немыслимо слыть женщиной, желающей превратить тебя в заместителя, в вице-жениха, во второсортное блюдо, как ты говорил моей тетке; ведь я хочу лишь вознаградить тебя за щедрость.

— Но какая там разница, Эухения, слывем мы тем или другим? В чьих глазах?

— В наших собственных!

— Моя Эухения!

Он снова прижал ее к себе и стал поцелуями покрывать ее лоб и глаза. Было слышно дыхание обоих.

— Оставь меня! Оставь меня! — сказала она, оправляя платье и приглаживая волосы.

— Нет, ты, ты ответь, Эухения…

— Нет, я не могу, это невозможно.

— Ты просто меня не любишь?

— Любовь… Кто знает, что такое любовь? Я не знаю, не знаю, ничего не знаю…

— А минуту назад?

— Это было… роковое мгновение! Раскаяние! Да откуда я знаю, все это надо проверить. И потом, разве мы не условились, Аугусто, что будем друзьями, только добрыми друзьями и ничем иным?

— Да, но… Ведь ты приносишь себя в жертву? Ведь из-за того, что ты приняла мой подарок и стала моим другом, только другом, никто не станет просить твоей руки?

— Ах, это уже не важно, я приняла решение!

— Быть может, после вашего разрыва?

— Быть может.

— Эухения! Эухения!

В эту минуту раздался стук в дверь, и Аугусто, весь дрожа, с пылающим лицом, сухо спросил:

— Кто там?

— Вас спрашивает Росарио! — ответил ему голос Лидувины.

Аугусто переменился в лице.

— А! — воскликнула Эухения. — Я мешаю. Вас ждет она, Росарио. Вот видите, мы можем быть только друзьями, добрыми друзьями, очень хорошими друзьями.

— Но, Эухения…

— Вас ждет Росарио.

— Но если ты отвергла меня, Эухения, — а ты меня отвергла, сказав, будто я хочу тебя купить, когда у тебя был другой, — что оставалось мне делать после того, как, увидев тебя, я научился любить? Неужели ты не знаешь, что такое отчаяние, что такое отвергнутая нежность?

— Полно, Аугусто, вот вам моя рука; мы еще увидимся, но помните, что было — то прошло.

— Нет, нет, что было — не прошло, нет, нет и нет!

— Ладно, ладно, вас ждет Росарио.

— Ради бога, Эухения!

— Да в этом нет ничего особенного, и меня когда-то ждал… Маурисио. Мы еще увидимся. Будем серьезны и честны с самими собой.

Она надела шляпку, протянула руку Аугусто, который схватил ее, поднес к губам и покрыл поцелуями, затем вышла, и он проводил ее до двери. Некоторое время он еще смотрел, как она спускается по лестнице, такая изящная, таким уверенным шагом. На нижней площадке она подняла голову и, бросив прощальный взгляд, помахала рукой. Аугусто вернулся в кабинет. Увидев стоявшую с корзинкой белья Росарио, он резко спросил:

— Ну, в чем дело?

— Мне кажется, дон Аугусто, эта женщина вас обманывает.

— А тебе что до того?

— Для меня важно все, что касается вас.

— Ты хочешь сказать, что это я тебя обманываю.

— А вот это для меня совершенно неважно.

— Ты думаешь, я поверю, будто после всего, что я тебе наговорил, ты не ревнуешь?

— Если б вы знали, дон Аугусто, как я росла и в какой семье, вы бы поняли, что хотя я еще и девчонка, но мне уже смешны эти разговоры о ревности. Девушки в моем положении…

— Замолчи!

— Как вам угодно. Только я повторяю, эта женщина вас обманывает. Будь это не так, если вы ее любите и таков ваш выбор, чего мне еще желать, кроме вашей женитьбы?

— Ты говоришь искренне?

— Да, искренне.

— Сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

— Иди сюда. — И, схватив обеими руками за плечи, он повернул ее лицом к себе и посмотрел в глаза.

Но покраснела не она, а он.

— Ей-богу, девочка, я тебя не понимаю.

— Я так и думала.

— Я уже сам не знаю, что это такое: невинность, коварство, насмешка или ранняя порочность…

— Это только любовь.

— Любовь? А почему?

— Вы хотите знать почему? Вы не обидитесь, если я скажу? Вы обещаете не обижаться?

— Хорошо, говори.

— Так вот, потому… потому что вы несчастный, бедный.

— Как? И ты тоже?

— Если угодно. Но доверьтесь девчонке, доверьтесь Росарио. Она вам вернее всех, вернее Орфея!

— Навсегда?

— Навсегда!

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось.

— Да, ты настоящая. — И он снова обнял ее.

— Нет, сейчас — нет; когда вы будете спокойнее. И когда…

— Хорошо, я тебя понял.

И они простились.

Оставшись один, Аугусто сказал себе: «Эти две женщины сведут меня с ума. Я — уже не я».

— Мне кажется, сеньорито, вам хорошо бы заняться политикой или чем-нибудь в этом роде, — сказала ему Лидувина, подавая обед, — чтобы развлечься.

— Отчего это пришло тебе в голову, умница ты моя?

— Да ведь лучше человеку самому развлекаться, чем служить развлечением для других. Сами видите!

— Хорошо, в таком случае, когда закончу обедать, зови своего мужа Доминго и скажи, что я хочу сыграть с ним партию в туте, это меня развлечет.

Когда они сели играть, Аугусто вдруг положил колоду на стол и спросил:

— Скажи мне, Доминго, если мужчина влюблен сразу в двух или больше женщин, что он должен делать?

— Смотря по обстоятельствам!

— Как так смотря по обстоятельствам?

— А так! Если это человек с деньгами и храбрый, то может жениться на всех этих женщинах, а если нет, не надо жениться вовсе.

— Но, приятель, твое первое предложение невозможно выполнить!

— С деньгами все возможно!

— А если эти женщины узнают?

— Им будет все равно.

— Разве для женщины все равно, если другая отнимает у нее часть любви ее мужа?

— Она будет довольна своей частью, лишь бы ее не ограничивали в расходах. Единственное, что злит женщину, это когда муж дает мало денег на еду, одежду и всякие прихоти; но если он позволяет тратить, сколько ей заблагорассудится… Правда, если у нее есть от него дети…

— А если есть дети, тогда что?

— Да ведь настоящая ревность бывает, сеньорито, только из-за детей. Мать не может терпеть другую мать или женщину, которая может стать матерью; мать не потерпит, чтобы у ее детей отнимали кусок для других детей или для другой женщины. Но если у нее нет детей и ей не предъявляют счет на то, сколько она потратила на еду, одежду, разные там штучки-дрючки, — ба! — ей и горя мало. Если мужчина, кроме одной женщины, которая ему дорого стоит, имеет еще и другую, которая ему ничего не стоит, та, дорогая, едва ли будет ревновать вторую, которая мужу ничего не стоит; а если вторая вдобавок еще дает кое-какие деньги, если он одной женщине приносит деньги, взятые у другой, тогда…

— Что тогда?

— …тогда все идет как по маслу. Поверьте мне, сеньорито, Отелло женского рода не бывает.

— Как и Дездемон мужского.

— Возможно.

— Ну и рассуждения!

— А я, видите ли, до женитьбы на Лидувине и до того, как начал служить у вас, служил у многих господ. Я на этом деле собаку съел.

— Ну, а как в вашем сословии?

— В нашем сословии? Мы не можем себе позволить такой роскоши.

— Что ты называешь роскошью?

— Все эти штучки, которые показывают в театрах и описывают в романах.

— Но послушай, разве мало случается в вашем сословии преступлений из-за любви или ревности!

— Ба! Все из-за того, что эти франты ходят в театры и читают романы, а если б не это…

— Тогда что?

— Всем нам, сеньорито, знаете, нравится играть роль, никто не хочет быть самим собой, все живут так, как внушают им другие.

— Да ты философ!

— Так называл меня прежний хозяин, у которого я служил. Но Лидувина, пожалуй, права, вам следует заняться политикой.

XXI

— Да, вы правы, — говорил дон Антонио тем же вечером, сидя вдвоем с Аугусто в укромном уголке казино, — вы правы: в моей жизни есть печальная, печальнейшая тайна. Кое-что вы угадали. Вы редко навещали мой бедный очаг, — очаг ли? — но, наверное, заметили…

— Да, в вашем доме меня привлекало что-то странное, какая-то непонятная грусть.

— Хотя у меня есть дети, мои бедные дети, вам казалось, будто это дом без детей или даже без супругов.

— Не знаю, не знаю…

— Мы приехали издалека, очень издалека, мы бежали, но есть беды, которые следуют за человеком, окружают его, обволакивают, подобно таинственному облаку. Моя бедная жена…

— Да, по лицу вашей жены угадывается жизнь настоящей…

— Мученицы, скажите прямо. Так вот, друг мой дон Аугусто, не знаю, по какой причине — наверное, из-за тайной симпатии — вы проявили к нам самое глубокое сочувствие и расположение; и я, чтобы еще раз хоть на миг поверить, будто избавляюсь от бремени, расскажу вам о своих несчастиях. Эта женщина, мать моих детей, вовсе не моя жена.

— Я так и предполагал. Но если она мать ваших детей, если она живет с вами как жена, то она и есть ваша жена.

— Нет, у меня есть другая жена… законная, как говорится. Я женат, но не на той, с которой вы знакомы. А эта женщина, мать моих детей, тоже замужем, но не за мной.

— Ах, значит, двойной развод…

— Нет, четверной, как вы сейчас увидите. Я женился, будучи без ума, ну, совершенно без ума от любви, на женщине сдержанной и молчаливой; она говорила мало, но всегда казалось, что за этим кроется что-то многозначительное; у нее были синие, необыкновенно нежные глаза, которые казались сонными и просыпались только изредка, но уж тогда они метали искры. И вся она была такая. Сердце ее, душа, все ее тело обычно казались спящими, и вдруг все просыпалось, а затем очень быстро засыпало снова, как только гасла молния жизни, и какой жизни! А потом — как будто ничего и не было, как будто она начисто забывала прошлое. Мы словно каждый раз начинали жизнь заново, я постоянно должен был вновь ее завоевывать. Она согласилась стать моей невестой как бы в припадке эпилепсии и, вероятно, сказала мне «да» перед алтарем во время следующего приступа. Я никогда не мог добиться ответа, любит она меня или нет. Сколько раз ни спрашивал — и до и после женитьбы, — она всегда отвечала: «Таких вопросов не задают, это все глупости». Как-то она сказала, что глагол «любить» теперь произносят только в театре и печатают в книгах и что, если б я в свое время написал ей: «Я тебя люблю», — она меня бы тут же прогнала. Больше двух лет мы прожили с нею в каком-то странном браке, каждый день я должен был заново покорять этого сфинкса. Детей у нас не было. Однажды она не пришла ночевать домой, я чуть не сошел с ума, искал ее повсюду, а на следующий день из короткого сухого письма узнал, что она уехала с другим мужчиной, уехала очень далеко.

— И вы ничего раньше не подозревали, ни о чем не догадывались?

— Ничего! Жена выходила из дома довольно часто, то к матери, то к подругам, но сама ее странная холодность защищала ее от любых моих подозрений. И я никогда не мог догадаться, что происходит внутри этого сфинкса! Мужчина, с которым она бежала, был женат, он не только бросил свою жену с маленькой дочкой, чтобы убежать с моей женой, но и похитил все состояние своей жены, довольно приличное, хотя он еще раньше запустил в него руку. Короче говоря, он не только бросил жену, но и обокрал ее дочиста. В том коротком и сухом письме был намек на положение, в котором оказалась несчастная жена похитителя моей супруги. Похититель или похищенный… Не знаю! Несколько дней я не мог спать, есть, отдыхать, я только бродил по окраинам нашего родного города. Я готов был предаться самым грязным и низким порокам. А когда горе мое немного утихло и я стал способен размышлять, я вспомнил о бедной жертве, об этой женщине, у которой похитили любовь и все достояние, которая осталась без защиты. Я почел долгом совести — ведь моя жена была причиной ее несчастья — предложить ей денежную помощь, поскольку бог не обидел меня состоянием.

— Я догадываюсь, дон Антонио, что было дальше.

— Гадать не стоит. Я пошел к ней. Вообразите наше первое свидание. Мы оплакивали наши несчастья, которые были для нас общим несчастьем. Я говорил себе: «Из-за моей жены эту женщину оставил ее муж», — и чувствовал — почему не открыть вам всю правду? — внутреннее удовлетворение, нечто необъяснимое, как будто бы я сумел сделать лучший выбор, чем он, и он это признает. А она, его жена, думала то же самое, как она мне потом рассказала. Я предложил ей денежную помощь, сколько понадобится, она сперва отказалась. «Я буду работать, чтобы жить и содержать дочку», — сказала она. Но я настаивал, и так упорно настаивал, что она согласилась. Я предложил ей стать моей экономкой, жить у меня, для этого, естественно, надо было уехать из родных мест подальше. После долгих раздумий она согласилась и на это.

— И, конечно, начав жить вместе…

— Нет, все произошло много позже. Это было результатом совместной жизни, чувства мести, отчаяния, сам не знаю, чего еще… Я привязался уже не к ней, а к ее дочери, несчастной дочери любовника моей жены. Я питал к ней отцовскую любовь, страстную отцовскую любовь, которую сохранил до сих пор, я люблю ее так сильно, как, может, не люблю даже собственных детей. Я брал ее на руки, прижимал к груди, осыпал поцелуями и плакал, плакал над нею. А бедная девочка мне говорила: «Почему ты плачешь, папа?» Я научил ее так называть меня, и она считала меня своим отцом. А ее бедная мать смотрела, как я плакал над белокурой головкой дочери любовника моей жены, похитителя моего счастья.

— Однажды, — продолжал он, — я узнал, что у моей жены появился ребенок от ее любовника, и в тот день все перевернулось во мне, я страдал, как никогда раньше, я думал, что схожу с ума, и готов был покончить с собой. Ревность, самая звериная ревность, какой я не чувствовал никогда до тех пор… Рана в моей душе, казалось, зарубцевалась, но нет, она открылась и кровоточила… кровоточила и жгла! Больше двух лет я прожил со своей женой, со своей собственной женой, и — ничего! И сейчас этот вор… Я воображал, что теперь моя жена совсем проснулась, что теперь она — раскаленные угли. Другая, которая жила со мной, что-то узнала и спросила меня: «Что с тобой?» Мы условились говорить друг другу «ты» из-за девочки. «Оставь меня!» — ответил я. Но в конце концов рассказал ей все, а она, слушая меня, дрожала. Мне казалось, я заразил ее своей неистовой ревностью.

— И конечно, потом…

— Нет, это произошло позже, и другим путем. Однажды мы были вместе с девочкой, она сидела у меня на коленях, я рассказывал ей сказки, целовал и говорил глупости; подошла ее мать и тоже стала ласкать ее. И тогда девочка положила одну ручонку на мое плечо, а другую — на плечо матери и говорит нам: «Папочка, мамочка, почему вы не принесете мне маленького братика, чтобы я с ним играла, а то все другие девочки играют со своими братцами, а у меня нет…» Мы помертвели, посмотрели в глаза друг другу таким взглядом, который обнажает души; потом, чтобы скрыть свой стыд, мы стали целовать нашу девочку, и некоторые из этих поцелуев попали не по адресу. В ту ночь в слезах и в припадке ревности мы зачали первого брата для дочки похитителя моего счастья.

— Какая странная история!

— Наша любовь, если вам угодно ее так назвать, была сухой и немой, из огня и ярости, без единого слова нежности. Моя жена — я хочу сказать, мать моих детей, потому что она моя жена, а не та, другая, — моя жена, как вы видели, довольно привлекательна, быть может, даже красива, но у меня она никогда не вызывала пылкого желания, хотя мы и жили вместе. Даже когда случилось то, о чем я рассказал, я думал, будто не слишком влюблен в нее, но потом убедился в обратном. Однажды, после очередных родов, после рождения нашего четвертого ребенка, ей стало плохо, очень плохо, я думал, она умирает. Она потеряла очень много крови и стала белой, как воск, веки ее закрывались… Я думал, что ее потеряю. Я едва не сошел с ума, весь побелел, как она, кровь стыла у меня в жилах. Я пошел в угол, где никто не мог меня увидеть, и, встав на колени, молил бога убить меня прежде, чем наступит смерть этой женщины. Я плакал, я до крови расцарапал себе грудь. Тогда я понял, как крепко привязалось мое сердце к матери моих детей. Когда она немного оправилась и была уже вне опасности и пришла в себя, она, лежа в кровати, улыбалась возвращающейся жизни, а я наклонился к ее уху и сказал то, чего никогда раньше ей не говорил и никогда уже не смогу так сказать. А она все улыбалась, улыбалась, глядя в потолок, потом обняла обнаженными руками мою шею, и тогда мои слезы полились в ее глаза. А она мне сказала: «Спасибо, Антонио, спасибо за меня, за наших детей, за всех наших детей… всех… всех… за нее, за Риту». Рита — это наша старшая дочка, дочка вора… нет, нет, наша дочка, моя дочка. Вору принадлежит другая, та, от женщины, которую я когда-то называл своей женой. Теперь вы поняли все?

— Да, и еще многое другое, дон Антонио.

— Многое другое?

— Конечно! Просто у вас две жены, дон Антонио.

— Нет, нет, у меня только одна, одна жена, мать моих детей. Другая мне не жена, не знаю, жена ли она еще отцу своей дочери.

— А ваша печаль…

— Закон всегда печален, дон Аугусто. И еще печальнее, что любовь, вырастающая на могиле другой любви, подобна растению, которое питается перегноем, разложившимися остатками другого растения. Нас соединили преступления, да, чужие преступления; быть может, и наша любовь тоже преступление? Они разорвали то, чего разрывать нельзя. Почему же мы не должны были связать оборванные нити жизни?

— И вы больше ничего не узнали?

— Мы не хотели больше ничего узнавать. Наша Рита стала уже взрослой девушкой, в один прекрасный день она выйдет замуж… Под моим именем, естественно, — и пусть закон делает, что хочет. Она моя дочь, а не вора. Я ее вырастил.

XXII

— Ну как? — спросил Виктора Аугусто. — Как вы встретили «нахала»?

— Ах, никогда бы не поверил, что так будет! Еще накануне родов мы были страшно раздражены. Пока он боролся, чтобы выйти на свет, какие только оскорбления не бросала мне Елена. «Ты, ты во всем виноват!» — говорила она. А потом снова: «Уйди отсюда, уйди с глаз моих! И тебе не стыдно стоять здесь? Если я умру, ты будешь виноват!» И снова: «Это в последний раз, в последний раз!» Но он родился, и все переменилось. Как будто мы пробудились ото сна, как будто мы недавно заново поженились. Я ослеп, совершенно ослеп: ребенок ослепил меня. Я настолько ослеп, что, когда все говорят мне, будто у Елены после беременности и родов испортилась фигура, будто она стала настоящим скелетом и постарела минимум на десять лет, мне она кажется такой свежей, цветущей, такой молодой и даже полной, как никогда.

— Это напоминает мне, Виктор, легенду о «фогетейру», я слышал ее в Португалии.

— Расскажи.

— Ты ведь знаешь, что в Португалии фейерверки, пиротехника — это настоящее искусство. Кто не видел фейерверка в Португалии, просто не знает, что можно сотворить из огней. Какое великолепие, боже мой!

— Но расскажи все-таки легенду.

— Сейчас. Так вот, в одном португальском городке жил пиротехник, или «фогетейру», у которого была жена-красавица — его утешение, божество и гордость. Он безумно любил ее, но еще больше ею гордился. Ему нравилось вызывать зависть у других смертных; он прогуливался с нею, как бы говоря: «Видите эту женщину? Нравится? Да? Так она моя, только моя! И пошли все к черту!» Он только и делал, что превозносил красоту своей жены и даже считал ее вдохновительницей своих пиротехнических композиций, музой фейерверка. Однажды он готовил очередной фейерверк, а она, как обычно, стояла рядом, вдохновляя его. Вдруг искра попала в порох, взрыв. Когда извлекли из-под обломков мужа и жену, они были без сознания и с сильнейшими ожогами. Жене обожгло большую часть лица и груди, так что она осталась совершенно изуродованной, но ему, фогетейру, повезло: он ослеп и не мог видеть уродства своей жены. И он по-прежнему гордился ее красотой, восхвалял ее перед всеми и ходил рядом с ней, превратившейся в его поводыря, с тем же самым вызывающим видом и выражением лица, что и раньше. «Вы когда-нибудь видели женщину красивее?» — спрашивал он, и все, зная его историю, из жалости к бедняге превозносили красоту его жены.

— Хорошо, но разве она не осталась такой же красавицей для него?

— Быть может, даже больше, чем раньше, как и для тебя твоя жена после того, как родила «нахала».

— Не называй его так!

— Это твое словечко.

— Да, но я не желаю слышать его от других.

— Так часто бывает — кличка, придуманная нами, звучит совершенно иначе в устах других.

— Да, говорят, никто не знает своего голоса.

— И своего лица. Я, по крайней мере, могу сказать тебе, что испытываю ужасное чувство, когда наедине смотрюсь в зеркало. Под конец я начинаю сомневаться в своем собственном существовании, воображаю себя другим, выдуманным существом.

— Так не смотрись в зеркало.

— Не могу перестать. У меня мания интроспекции.

— Ты превратишься в факира, они, говорят, разглядывают собственный пупок.

— Я думаю, раз человек не знает своего голоса, своего лица, он также не знает ничего своего, самого ему близкого, того, что составляет часть его существа…

— Свою жену, например.

— Правильно, мне пришло в голову, что, наверное, невозможно узнать женщину, с которой живешь и которая в конечном счете составляет часть нашего существа. Ты не слышал, что говорил по этому поводу один из наших величайших поэтов — Кампоамор{64}?

— Нет. А что?

— Он говорил так: если человек влюблен по-настоящему, то стоит ему первое время после свадьбы дотронуться до своей жены, как он мгновенно возбуждается и возгорается желанием. Но проходит время, он привыкает, и наступает день, когда ему все равно, тронуть ли рукой обнаженное бедро жены или свое собственное. Зато если отрезать бедро его жене, то он почувствует такую же боль, как будто отрезали его собственное бедро.

— Так оно и есть. Ты не представляешь, как я страдал во время родов!

— Она еще больше.

— Кто знает! И теперь, когда она часть моего существа, я совсем не замечаю того, что о ней говорят: будто у нее испортилась фигура, будто она подурнела; точно так же человек не замечает, что он сам похудел, постарел и подурнел.

— Ты действительно думаешь, что человек не замечает, когда он старится и дурнеет?

— Конечно, даже если он говорит об этом. Особенно если это происходит медленно и постепенно. Другое дело, если с человеком неожиданно что-то случается… Но эти разговоры, будто человек чувствует, как стареет, — куда там! — он только чувствует, что вещи вокруг него либо стареют, либо молодеют. И это единственное, что чувствую я сам, имея ребенка. Ты ведь знаешь, как обычно говорят родители, показывая на своих детей: «Это они, они делают нас стариками!» Видеть, как растет твой ребенок, это, мне кажется, самое приятное и самое страшное. Не женись, Аугусто, не женись, если хочешь наслаждаться иллюзией вечной молодости.

— А что же мне делать, если я не женюсь? Как я буду проводить время?

— Стань философом.

— А разве брак это не лучшая и, быть может, единственная школа философии?

— Нет, дорогой мой, нет! Вспомни, сколько было — и каких великих — философов-холостяков? Помимо тех, что были монахами, назовем Декарта, Паскаля, Спинозу, Канта…

— Не говори мне о философах-холостяках!

— А Сократ? Ты помнишь, как он прогнал свою жену Ксантиппу в день смерти, чтобы она не мешала ему думать?

— И об этом мне тоже не говори. Я предполагаю, что рассказ Платона об этом — только роман.

— Или руман.

— Как тебе угодно.

И, резко прервав приятную беседу, Аугусто вышел.

На улице к нему подошел нищий и попросил: «Подайте милостыню, ради бога, сеньорито, у меня семеро детей!» — «Не надо было их заводить!» — ответил ему с досадой Аугусто. «Хотел бы я видеть вас на моем месте, — отозвался нищий и добавил: — А что же еще нам, беднякам, делать, как не рожать детей… для богатых?» — «Ты прав, — сказал Аугусто, — на, возьми за твою философию!» И он дал ему песету, которую нищий тут же отправился пропивать в ближайшую таверну.

XXIII

Бедный Аугусто был в отчаянии. Мало того что он, словно буриданов осел, находился между Эухенией и Росарио, чувство влюбленности во всех женщин не проходило, а все усиливалось. Под конец он обнаружил нечто ужасное.

— Уходи, Лидувина! Ради бога, уходи, оставь меня одного! Уходи! — сказал он однажды служанке.

И как только она вышла, Аугусто, облокотившись на стол, сжал голову ладонями и сказал себе: «Это ужасно, поистине ужасно! Мне кажется, будто я, сам того не сознавая, влюбляюсь… даже в Лидувину! Бедный Доминго! Да, несомненно. Хотя ей пятьдесят лет, она еще недурна собой, а главное — полная; когда она выходит из кухни с засученными рукавами, открываются ее округлые руки… Ей-богу, с ума сойдешь! А двойной подбородок и складки на шее! Это ужасно, ужасно, ужасно!»

— Пойди сюда, Орфей, — продолжал он, взяв собаку на руки, — как ты думаешь, что я должен делать? Как мне защититься от этой напасти, пока я наконец не решусь жениться? Ах! Блестящая мысль, Орфей! Превратим женщину, которая стала для меня наваждением, в предмет изучения. Как тебе кажется, не заняться ли мне женской психологией? Да, да, и я напишу две монографии. Ведь сейчас в моде монографии; одну я назову «Эухения», а вторую — «Росарио», с подзаголовком: этюд о женщине. Как тебе нравится моя мысль, Орфей?

И он решил посоветоваться с Антолином С., то есть Санчесом Папарригопулосом, который в то время занимался изучением женщин, больше, однако, по книгам, чем на практике.

Антолин С. Папарригопулос был, что называется, эрудитом; сей молодой человек должен был принести славу своей родине, открыв миру ее дотоле безвестные достопримечательности. И если имя С. Папарригопулоса пока еще не звучало среди буйной молодежи, которая хотела бы шумом привлечь внимание публики, то лишь потому, что он был наделен истинным свойством силы — терпением. Он так уважал публику и самого себя, что откладывал свой выход в свет до того момента, когда, совершенно подготовленный, он почувствует себя уверенно на выбранном им пути.

Антолин С. Папарригопулос был весьма далек от того, чтобы изобрести какую-нибудь потрясающую новинку, искать эфемерной и мишурной славы, основанной на людском невежестве; во всех своих литературных замыслах он стремился к совершенству, насколько оно доступно человеку, а главное, к тому, чтобы не выйти за пределы благоразумия и хорошего вкуса. Он не желал петь фальшиво, лишь бы его услышали, но хотел подкрепить своим хорошо вышколенным голосом прекрасную симфонию всего подлинно национального и самобытного.

Ум С. Папарригопулоса отличала ясность, прежде всего ясность, необыкновенная прозрачность, без туманностей и какой-либо путаницы. Он мыслил на чистом кастильском, без малейших признаков мерзкого северного тумана и декадентского привкуса парижских бульваров, на незамутненном кастильском, а потому его мысль была основательна, глубока — ведь с ним была душа народа, который его питал и которому он был обязан своим духом. Гиперборейские туманы казались ему уместными среди потребителей крепленого пива, но никак не в солнечной Испании, с ее сверкающим небом и здоровым загипсованным вальдепеньясом{65}. Он придерживался философии злосчастного Бессерро де Бенгоа, который, назвав Шопенгауэра{66} чудаком, уверял, что тому и в голову бы не пришли такие мысли и что он не был бы пессимистом, если бы вместо пива пил вальдепеньяс; и утверждал также, что неврастения происходит из-за привычки совать нос не в свое дело и что ее можно вылечить кресс-салатом.

Будучи убежденным, что в конечном счете все сводится к форме, форме более или менее внутренней, что сама вселенная — это калейдоскоп комбинированных форм и что лишь благодаря форме великие произведения живут в веках, С. Папарригопулос оттачивал с тщательностью великих мастеров Возрождения язык, на котором собирался писать свои будущие труды.

С доблестной стойкостью он сопротивлялся всем течениям неоромантического сентиментализма и пагубной моде на так называемые социальные вопросы. Он был убежден, что социальный вопрос неразрешим в этом мире, что всегда будут богатые и бедные и что не может быть иного спасения, кроме того, которое принесут милосердие первых и смирение вторых; а потому он удалялся от споров, ни к чему полезному не ведущих, и укрывался в чистой области незапятнанного искусства, куда не долетают бурные страсти и где человек находит утешающее убежище от жизненных разочарований. Еще он ненавидел бесплодный космополитизм, который только ввергает умы в обессиливающие грезы и расслабляющие утопии; а любил он свою божественную Испанию, столь же оклеветанную, сколь и незнакомую многим своим детям; ту Испанию, которая даст ему в будущем материал для трудов, залога его грядущей славы.

Мощную энергию своего духа Папарригопулос направил на изучение быта и жизни нашего народа в прошлые века, и труд его был самоотвержен и основателен. Он надеялся — ни больше ни меньше — восстановить перед взором своих соотечественников прошлое, — иначе говоря, настоящее наших предков, — и, зная, сколь иллюзорны были попытки тех, кто делал это на основе чистой фантазии, он неутомимо рылся во всевозможных древних памятниках, чтобы воздвигнуть здание своей исторической науки на незыблемых столпах. Любое событие прошлого, каким бы незначительным оно ни казалось, представляло в его глазах бесценное сокровище.

Он знал, что нужно научиться видеть мир в капле воды, что по одной кости палеонтолог представляет целое животное, а археолог восстанавливает древнюю цивилизацию по ручке от горшка. Он знал также, что не следует смотреть на звезды через микроскоп и через телескоп на инфузории, как это делают юмористы, чтобы затуманить зрение. Однако, хотя он и знал, что гениальному археологу достаточно ручки от горшка, чтобы реконструировать искусство, погребенное в пучине забвения, себя он по скромности гением не считал и предпочитал две ручки одной — чем больше ручек, тем лучше, а лучше всего целый горшок.

«Все, что по видимости выигрываешь в широте, проигрываешь в глубине», — таков был его девиз. Знал также Папарригопулос, что в самую специальную работу, в самую конкретную монографию можно вложить целую философию; он особенно верил в чудеса, возникающие от разделения труда, и в стремительный прогресс науки вследствие самоотверженности легиона лягушкорезов, датоискателей, каплеучетчиков.

Его внимание привлекали прежде всего самые трудные и сложные проблемы нашей литературной истории, — например, где находится родина Пруденция{67}; хотя в последнее время, как говорили, из-за каких-то любовных неудач Папарригопулос занялся изучением испанских женщин прошлых веков.

Как раз в работах, на первый взгляд незначительных, можно было увидеть и оценить остроту, здравый смысл, догадливость, великолепную историческую интуицию и критическое проникновение С. Папарригопулоса. Его качества надо было наблюдать именно там, в приложении к конкретному, к живому, а не в абстракции и чистой теории; его надо было видеть в его сфере. Каждая из этих диссертаций являла собой законченный курс индуктивной логики, монумент столь же поразительный, как труд Лионне об ивовой гусенице, и главное, была доказательством суровой любви к святой Истине. Антолин С. Папарригопулос, как чумы, боялся фантазии и считал, что, только привыкая уважать божественную Истину даже в самом малом, мы можем должным образом почитать ее в великом.

Он готовил популярное издание басен о Калиле и Димне с предисловием о влиянии индийской литературы на средневековую испанскую литературу{68}. О, если б ему только удалось опубликовать свой труд! Чтение его, я уверен, отвратило бы народ от таверен и от зловредных учений о несбыточном экономическом освобождении. Но два главных опуса, готовившихся к изданию С. Папарригопулосом, были: история «темных» испанских писателей, то есть тех, что не фигурируют в обычных учебниках литературы или только кратко упоминаются ввиду предполагаемой незначительности их произведений, — таким образом он исправлял несправедливость времени, несправедливость, столь же прискорбную, сколь и опасную, — а также исследование о тех писателях, чьи произведения утрачены, так что не сохранилось ничего, кроме имен авторов и, самое большее, названий их произведений. Кроме того, он собирался написать историю писателей, только задумавших свои произведения, но не успевших их написать.

Для лучшего исполнения своих замыслов С. Папарригопулос, насытившись обильной пищей отечественной литературы, окунулся в литературы иностранные. Это оказалось для него трудновато, ибо он был не способен к иностранным языкам, требующим много времени, которое ему было нужно для более высоких занятий, и С. Папарригопулос пользовался отличным средством, усвоенным от знаменитого своего учителя. Он читал основные критические работы по литературе, выходившие за границей и переведенные на французский язык, и, обнаружив нечто общее во мнениях самых уважаемых критиков по поводу того или иного автора, быстро перелистывал его книги, чтобы с чистой совестью подхватить чужое суждение без ущерба для своей щепетильной честности в критике.

Как видите, С. Папарригопулос был вовсе не из тех юных умов, что, блуждая и путаясь, носятся без руля и ветрил по просторам мысли и фантазии, разбрасывая то тут, то там искры своего таланта. Нет! Его шаги были строгими и хорошо продуманными; он был из тех, кто твердо идет к цели. Если в его трудах не проявлялось ничего выдающегося, то лишь потому, что все в них было вершиной, вроде как на плоскогорье, — точная копия обширных, солнечных кастильских равнин, где колышутся золотые, тучные колосья.

Пусть провидение подарит Испании множество Антолинов Санчесов Папарригопулосов! С ними мы станем полными хозяевами наших национальных владений и извлечем великие прибыли. Папарригопулос надеялся — и надеется, ибо он жив и продолжает готовить свои труды, — вонзить лемех своего критического плуга пусть только на один сантиметр глубже, чем его предшественники-пахари на том же поле, чтобы благодаря новым сокам нивы были пышнее, колосья лучше наливались, мука была вкуснее и мы, испанцы, получили бы лучшую духовную пищу да подешевле.

Мы сказали уже, что Папарригопулос продолжает свою работу и готовит книги к выходу в свет. Так оно и есть. Аугусто знал через общих друзей о предпринятом изучении женщин, труде еще не опубликованном в ту пору, как, впрочем, и до сих пор.

Немало есть эрудитов, которые со свойственной их породе жестокостью, едва зная Папарригопулоса и заранее завидуя ожидающей его славе, стараются умалить его значение. Одни говорят, что Папарригопулос, как лиса, заметает хвостом свои собственные следы, шныряя и петляя вокруг да около, чтобы сбить охотника со следа, и никогда, мол, не известно, где он сцапает курицу; когда на самом деле если он в чем-то и грешен, так лишь в том, что, закончив строительство башни, оставляет леса, а это мешает ее разглядывать и восхищаться. Другой презрительно называет его словоплетом, как будто плетение словес не есть высшее искусство. Иной идет еще дальше и обвиняет его, будто он переводит или перелагает заграничные идеи; при этом забывают, что, облачив эти идеи в столь чистый, правильный и прозрачный кастильский язык, С. Папарригопулос уже сделал их кастильскими и, значит, своими, как сделал своим лесажевского «Жиль Бласа» Падре Исла{69}. Некоторые насмешливо говорят, что, мол, его единственная опора — глубокая вера в невежество окружающих; судьи такого рода не знают, что вера сдвигает горы. Но высшая несправедливость многих злобных суждений со стороны людей, которым Папарригопулос никогда не делал ни малейшего зла, их явная несправедливость станет совершенно очевидной, если вспомнить, что Папарригопулос ничего еще не выпустил в свет и все, кто кусает его за пятки, злословят, опираясь на слухи и ради красного словца.

Нельзя, наконец, писать об этом исключительном эрудите иначе, как со спокойной ясностью и без всяких руманических эффектов.

Итак, об этом-то человеке — я хочу сказать, об этом эрудите — подумал Аугусто, зная, что он занимается изучением женщин, конечно, по книгам, то есть там, где они наименее опасны, и вдобавок изучением женщин прошлых времен, которые тоже гораздо безопаснее для исследователя, чем женщины современности.

Вот к этому Антолину, эрудиту и затворнику, который из-за робости не обращался к женщинам в жизни и, чтобы отомстить им за свою робость, изучал их по книгам, к нему-то и пошел за советом Аугусто.

Не успел он объяснить цель своего визита, как эрудит его перебил:

— Ах, бедный сеньор Перес, как я вам сочувствую! Вы собираетесь изучать женщин? Ну и задачка, я вам скажу…

— Но ведь вы-то их изучаете!

— Приходится жертвовать собой. Да, труд, труд невидимый, терпеливый, безмолвный — вот смысл моей жизни. Как вы знаете, я — скромный, маленький труженик мысли, я собираю и упорядочиваю материалы, чтобы те, кто последует за мной, сумели ими воспользоваться. Человеческое творчество коллективно, все неколлективное не может быть прочным и долговечным.

— А творения великих гениев? «Божественная Комедия», «Энеида», трагедии Шекспира, картины Веласкеса…

— Все они коллективные, гораздо более коллективные, чем принято считать{70}. Например, «Божественная Комедия» была подготовлена целым рядом…

— Да, это я уже слыхал.

— Что же касается Веласкеса… Кстати, вы знакомы с книгой Жюсти о нем?

В глазах Антолина основная, чуть ли не единственная ценность великих шедевров человеческого таланта состоит в том, что они послужили поводом для какой-нибудь критической книги или комментария. Великие художники, поэты, композиторы, историки, философы родились для того, чтобы некий эрудит составил их биографию, а критик прокомментировал их произведения, и любая фраза великого писателя не имеет никакой ценности до тех пор, пока эрудит не повторит ее со ссылкой на произведение, издание и страницу. А все разговоры о солидарности в коллективном труде были не более чем выражением зависти и бессилия. Папарригопулос принадлежал к тому сорту комментаторов Гомера, которые, если бы сам Гомер ожил и вошел бы со своими песнями в их кабинет, прогнали бы его взашей, потому что он помешал им работать над мертвыми текстами его собственных произведений и выискивать там какой-нибудь «апекс»{71}.

— Но что же вы думаете о женской психологии? — спросил его Аугусто.

— Вопрос столь широкий, столь всеобъемлющий и абстрактный не имеет точного смысла для скромного исследователя вроде меня, друг мой Перес, для человека, который, не будучи гением, да и не желая им быть…

— И не желая?

— Да, да, не желая. Это скверное занятие. Так вот: ваш вопрос лишен для меня конкретного смысла. Чтобы ответить на него, потребовалось бы…

— Ну конечно, припоминаю одного из ваших коллег, написавшего книгу о психологии испанского народа; сам он, кажется, испанец и живет среди испанцев, но ничего лучшего он не придумал, как написать, что этот сказал так, а тот — этак, и составить библиографию.

— Ах, библиография! Да, знаю.

— Нет, не продолжайте, пожалуйста, дорогой Папарригопулос, а скажите мне как можете конкретней, что вы знаете о психологии женщин.

— Сначала следовало бы сформулировать первый вопрос. А именно: есть ли у женщины душа?

— Помилуйте.

— Не стоит сразу отвергать его, да так решительно!

«Есть ли душа у него?» — подумал Аугусто и затем сказал:

— Пусть так, но о том, что у женщин заменяет душу, что вы думаете?

— Обещаете, друг мой Перес, хранить в секрете то, что я вам сейчас скажу? Впрочем, вы ведь не эрудит.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы не из тех, кто готов украсть у человека последнюю услышанную мысль и выдать ее за свою.

— А есть и такие?

— Ах, друг мой Перес, эрудит по природе своей — воришка; это говорю вам я, я — сам эрудит. Мы заняты тем, что отнимаем друг у друга маленькие находки, проверяем их и пуще всего боимся, чтобы никто другой не опередил нас.

— Это понятно: хозяин склада хранит свой товар с большим тщанием, чем хозяин фабрики; воду надо хранить, когда она в колодце, а не в источнике.

— Пожалуй. Так вот, если вы, не эрудит, обещаете хранить мой секрет, пока я сам его не раскрою, то расскажу вам, что я нашел у малоизвестного и темного голландского автора семнадцатого века интереснейшую теорию женской души.

— Любопытно.

— Он пишет — на латыни, естественно, — что если каждый мужчина обладает своей душой, то женщины все наделены одной-единственной, коллективной душой, — чем-то вроде деятельного разума у Аверроэса{72}, — распределенной между ними всеми. Он добавляет еще, что наблюдаемые различия в образе чувств, мышления и любви у каждой отдельной женщины происходят всего лишь от различий телесных, обусловленных расой, климатом, питанием и так далее, а потому незначительны. Женщины, пишет этот автор, схожи меж собой гораздо больше, чем мужчины, и это потому, что все они — одна-единственная женщина.

— Теперь я понимаю, дорогой Папарригопулос, почему едва я влюбился в одну женщину, как сразу почувствовал, что влюблен и во всех остальных.

— Естественно! И еще говорит этот интереснейший и почти неизвестный женовед, что в женщине гораздо больше индивидуальности, но гораздо меньше личности, чем в мужчине; каждая из них чувствует себя более индивидуальной, чем любой мужчина, но с меньшим содержанием.

— Да, да, я, кажется, понимаю.

— А потому, приятель Перес, все равно, будете ли вы изучать одну женщину или нескольких. Проблема в том, чтобы углубиться в ту, изучению которой вы себя посвятили.

— А не лучше ли взять двух или больше женщин, чтобы провести сравнительное изучение? Вы знаете, сейчас очень увлекаются сравнительным методом.

— Действительно, наука есть сравнение; но в случае с женщинами нет надобности сравнивать. Кто хорошо знает одну, тот знает всех. Тот знает Женщину. Кроме того, вам известно: что выигрываешь в широте, то проигрываешь в глубине.

— Верно, и я собираюсь заняться интенсивным, а не экстенсивным изучением женщины. Но, по крайней мере, двух, минимум двух женщин.

— Нет, двух не стоит. Ни в коем случае! Если уж вам мало одной, — а это мне кажется наилучшим вариантом и тоже задача нелегкая, — возьмите трех. Парность не замкнута.

— Как это — парность не замкнута?

— Конечно. Двумя линиями нельзя отграничить пространство. Самый простой многоугольник — это треугольник. Возьмите трех.

— Но у треугольника нет глубины. Самый простой многогранник — это куб; так что выходит по меньшей мере четыре.

— Но две не надо, ни в коем случае! Уж если не одну, то, по крайней мере, три. Но углубляйтесь в одну.

— Так я и намерен делать.

XXIV

После свидания с Папарригопулосом Аугусто говорил себе: «Итак, придется отказаться от одной из двух либо найти третью. Впрочем, для психологического исследования третьим членом, чисто идеальным третьим членом сравнения прекрасно может послужить Лидувина. Вот теперь у меня есть три: Эухения дает пищу моему воображению, голове; Росарио дает пищу моему сердцу, а кухарка Лидувина — моему желудку. Голова, сердце и желудок символизируют три свойства души, которые иначе называются разумом, чувством и желанием. Думают головой, чувствуют сердцем, желают желудком. Это очевидно! А теперь…»

«Теперь, — продолжал он думать, — блестящая мысль! Великолепнейшая! Притворюсь-ка я, будто снова собираюсь жениться на Эухении; снова сделаю предложение и посмотрю, согласится ли она избрать меня своим женихом, своим будущим мужем; конечно, я это сделаю только для проверки, как психологический эксперимент, ведь я уверен, что она мне откажет… А вдруг?.. Этого только не хватало! Она должна мне отказать. После всего случившегося, после сказанного ею при последнем свидании ее согласие невозможно. Она — женщина слова, как мне кажется. Но разве женщины держат слово? Разве женщина, Женщина с большой буквы, единственная, воплощенная в миллионах женских тел, более или менее красивых — скорее более, чем менее, — разве эта Женщина обязана хранить свое слово? Быть может, это лишь свойство мужчины? Но нет, нет! Эухения не даст мне согласия, она меня не любит. Не любит и уже приняла мой подарок. А если она приняла мой подарок и пользуется им, зачем ей любить меня?

Но если, отказавшись от своих слов, она мне скажет «да» и возьмет меня в женихи, а в будущем и в мужья? Ведь надо продумать все. Так, если она согласится? Она выиграет! Она поймает меня на мою собственную удочку! Вот и получится рыбак на крючке! Но нет, нет, этого не может быть! А если да? Тогда придется смириться. Смириться? Да, смириться. Надо уметь смиряться перед счастливой судьбой. Выть может, умение смиряться перед счастьем — самая трудная наука. Не говорил ли Пиндар, что все несчастья Тантала произошли от его неумения справиться со своим счастьем?{73} Если Эухения мне скажет «да», даст согласие, тогда… победит психология? Да здравствует психология! Но нет, нет, нет! Она не согласится, не может согласиться, хотя бы потому, что хочет, чтобы вышло по ее воле. Такая женщина, как Эухения, не даст себя в обиду; Женщина, когда она восстает против Мужчины, чтобы испытать, кто из них упорнее и постояннее в своих желаниях, способна на все. Нет, она не даст мне согласия!»

— Вас ждет Росарио.

Этими тремя словами, полными глубокого смысла, прервала Лидувина размышления своего хозяина.

— Скажи, Лидувина, женщины верны однажды данному слову? Вы умеете держать свое слово?

— Смотря по обстоятельствам.

— Ага, это поговорка твоего мужа. Но ответь мне прямо, а не так, как вы, женщины, обычно отвечаете: даете ответ не на заданный вопрос, а скорее, на вопрос, который, как вам кажется, вам хотели задать.

— А что же вы хотели узнать у меня?

— Умеете ли вы, женщины, держать данное вами слово.

— В зависимости от слова.

— То есть?

— Очень просто. Иногда дают слово, чтобы сдержать его, а иногда — нет. И никакого обмана тут нет, таково условие игры.

— Ладно, ладно, скажи Росарио, пусть войдет.

И когда Росарио вошла, Аугусто спросил ее:

— Скажи, Росарио, считаешь ли ты, что женщина должна держать свое слово, или нет?

— Я не помню, чтобы я вам давала слово.

— Да не об этом речь, а о том, должна ли женщина держать данное ею слово.

— А, вы говорите о другой, о той женщине…

— Да о какой угодно. Как ты думаешь?

— Ну, я ничего в таких делах не понимаю.

— Неважно.

— Хорошо, раз вы настаиваете, скажу — лучше всего не давать никакого слова.

— А если оно уже дано?

— Не надо было этого делать.

«Видно, — сказал себе Аугусто, — мне эту девочку с места не сдвинуть. Но раз уж она здесь, пустим в ход психологию, проведем эксперимент».

— Садись сюда! — Он показал на свои колени.

Девушка повиновалась спокойно и без смущения, как будто это было договорено и предусмотрено. Аугусто, напротив, сконфузился и не знал, как начать психологический эксперимент. И, не зная, что сказать, он стал… действовать. Он прижал Росарио к своей груди и покрыл ее лицо поцелуями, говоря про себя: «Кажется, я теряю хладнокровие, необходимое для психологических исследований». Потом неожиданно остановился, успокоившись, слегка отодвинул от себя Росарио и вдруг спросил:

— Но разве ты не знаешь, что я люблю другую женщину?

Росарио молчала, пристально глядя на него, и только пожала плечами.

— Разве ты не знаешь? — повторил он.

— А какое мне теперь дело?

— Тебе нет дела?

— Сейчас нет! Сейчас, мне кажется, вы любите меня.

— И мне тоже так кажется, но…

И тут случилось нечто неожиданное, нечто не предвиденное Аугусто в его программе психологических исследований Женщины: Росарио крепко обхватила его шею и стала целовать. Бедняга едва успел подумать: «Теперь экспериментируют надо мной; эта девочка занимается исследованием мужской психологии». И, не сознавая, что он делает, Аугусто дрожащей рукой стал гладить ноги Росарио.

Вдруг Аугусто поднялся, приподнял Росарио и бросил ее на диван. Она позволила ему это, лицо ее пылало. А он, держа ее руки в своих, замер, глядя ей в глаза.

— Не закрывай глаза, Росарио, не закрывай, ради бога! Открой. Так, так, еще больше. Дай мне увидеть в них самого себя, такого маленького…

И, увидев себя в ее глазах, как в живом зеркале, он почувствовал, что первое возбуждение немного улеглось.

— Дай мне увидеть в них себя, как в зеркале, увидеть себя таким маленьким… Только так я узнаю себя, когда увижу себя в глазах женщины.

А зеркало смотрело на него как-то странно. Росарио думала: «Этот мужчина, мне кажется, не похож на остальных, наверно, он сумасшедший».

Вдруг Аугусто отодвинулся от нее, оглядел себя, потом ощупал и, наконец, воскликнул:

— А теперь, Росарио, прости меня.

— Простить? За что?

И в голосе бедняжки Росарио слышалось больше страха, чем других чувств. Ей хотелось убежать, в голове пронеслось: «Когда мужчина начинает говорить или делать неприличные вещи, один бог знает, куда его занесет. Этот способен убить меня в припадке безумия». И слезы выступили у нее на глазах.

— Вот видишь? — сказал Аугусто. — Вот видишь? Прости меня, Росарио, прости меня, я не знал, что делаю.

А она подумала: «Чего не знают, того не делают».

— А теперь уходи, уходи!

— Вы меня гоните?

— Нет, я защищаюсь. Я не гоню тебя, нет! Боже упаси! Если хочешь, уйду я, а ты останешься здесь, чтобы ты видела: я не гоню тебя.

«Решительно, он не в своем уме», — подумала она, и ей стало жаль его.

— Уходи, уходи и не забывай меня, хорошо? — Он взял ее за подбородок и погладил. — Не забывай меня, не забывай бедного Аугусто.

Он обнял ее и страстно поцеловал в губы. Уходя, девушка посмотрела на него с тайным страхом. И едва она вышла, Аугусто подумал: «Она меня презирает, без сомнений, она меня презирает; я был смешон, смешон, смешон… Но что она знает, бедняжка, о таких вещах? Что знает она о психологии?»

Если бы бедный Аугусто мог в ту минуту читать в душе Росарио, он приуныл бы еще больше. Ибо наивная девушка думала: «Я готова когда угодно уступить такой часок той, другой шлюхе».

Возбуждение снова охватывало Аугусто. Он чувствовал, что потерянное время не вернется и не вернутся упущенные возможности. Злость на самого себя поднялась в нем. Не зная, зачем это делает, лишь бы занять время, он позвал Лидувину, но, когда он увидел ее перед собой, спокойную, дебелую, с лукавой улыбочкой, его пронзило такое необычное ощущение, что он со словами: «Уходи, уходи, уходи!» — выскочил на улицу. Он испугался, что не сможет сдержать себя и бросится к Лидувине.

На улице Аугусто успокоился. Толпа — как лес, она сразу ставит человека на место.

«Все ли в порядке у меня с головой? — думал Аугусто. — А вдруг в то время, как мне кажется, что я прилично иду по улице, как все нормальные люди, — а что такое нормальный человек? — на самом деле я кривляюсь, жестикулирую и гримасничаю, а люди, которые, как мне кажется, идут, не замечая меня, на самом деле все на меня смотрят, смеясь или сожалея? А вдруг сама эта мысль — признак безумия? Неужто я сумасшедший? А даже если и так, что из того? Если человек с добрым сердцем, чувствительный, порядочный не сходит с ума, значит, он совершеннейший болван. Кто не безумен, тот либо глупец, либо негодяй. Это, конечно, не означает, что глупцы и негодяи не могут сойти с ума».

«Мое поведение с Росарио, — продолжал он свои размышления, — было смешным, попросту смешным. Что она подумала обо мне? А какое мне дело до того, что подумает такая девчонка? Бедненькая! Но с каким простодушием она мне покорялась! Да, физиологическое существо, ничего, кроме физиологии, и никакой психологии. Бесполезно брать ее как морскую свинку или лягушку для психологических экспериментов. Самое большее — для физиологических… Но разве психология, особенно женская, есть нечто большее, чем физиология или, скажем, физиологическая психология? Есть ли у женщин душа? А мне для психологических экспериментов не хватает технической подготовки. Я никогда не был ни в одной лаборатории, кроме того, у меня нет аппаратов. А психофизиология требует аппаратуры. Так что, я сошел с ума?»

Облегчив свою душу такими размышлениями на улице среди озабоченной толпы, безразличной к его печалям, Аугусто почувствовал себя спокойнее и вернулся домой.

XXV

Аугусто отправился к Виктору, чтобы поиграть с его запоздалым сыном, отдохнуть, поглядев на новое счастье этой семьи, а заодно и посоветоваться насчет своего душевного состояния. Оказавшись с приятелем наедине, он спросил:

— А как обстоит дело с тем романом или — как ты назвал его? Ах да, руманом, — который ты писал? Я думаю, после рождения сына ты его забросил?

— Вот и неверно. Именно потому, что я стал отцом, я снова к нему вернулся. И в руман я изливаю свое хорошее настроение.

— Не прочтешь ли мне что-нибудь?

Виктор достал рукопись и прочел приятелю несколько отрывков.

— Друг мой, да тебя подменили! — воскликнул Аугусто.

— Почему?

— Потому что здесь есть вещи почти непристойные, а иногда просто порнографические.

— Порнографические? Ни в коем случае! Да, здесь есть места грубоватые, но не непристойные. Иногда кто-то появляется обнаженным, но раздетых нет ни одного… Зато здесь есть реализм.

— Реализм — да, но еще и…

— Цинизм, не так ли?

— Да, цинизм!

— Но цинизм — не порнография. Мои пряные сценки — только способ возбудить воображение, чтобы заставить читателя глубже анализировать действительность; эти сценки… педагогичны. Именно педагогичны!

— И немного гротескны!

— Действительно, с этим не спорю. Я люблю буффонаду.

— А она в глубине всегда мрачновата.

— Совершенно верно. Шутки мне нравятся только мрачные, а остроты — только похоронные. Смех ради смеха всегда вызывает у меня досаду и даже страх. Смех — не что иное, как подготовка к трагедии.

— Ну, а мне грубая буффонада отвратительна.

— Потому что ты одинок, Аугусто, одинок, пойми меня хорошенько, очень одинок… Я так пишу, чтобы лечить других… Нет, нет, я пишу только потому, что мне приятен сам процесс, и если моя буффонада развлечет читателей, я буду вознагражден сторицей. Но если буффонада поможет мне направить на путь излечения какого-нибудь одинокого человека вроде тебя, одинокого вдвойне…

— Вдвойне?

— Да, одиночеством души и одиночеством тела.

— Кстати, Виктор…

— Я уже знаю, что ты хочешь сказать. Ты пришел посоветоваться насчет своего душевного состояния, которое с некоторых пор стало тревожным, весьма тревожным, не так ли?

— Да.

— Значит, угадал. Так вот, Аугусто, женись, и чем раньше, тем лучше.

— Но на которой?

— Ага, значит, их больше одной?

— Как ты сумел угадать и это?

— Очень просто. Если бы ты спросил: «На ком?» — я не предположил бы, что их больше одной или что есть хотя бы одна. Но твой вопрос «на которой?» подразумевает, на которой из двух, трех, четырех, десяти или энного количества.

— Все правда.

— Женись, женись на любой из энного числа женщин, в которых ты влюблен, на той, которая подвернется. И не слишком раздумывай. Ты же видишь: я женился, не раздумывая; нас просто поженили.

— Я, знаешь, сейчас занимаюсь опытами по женской психологии.

— Единственный опыт по психологии Женщины — это брак. Не женившись, нельзя понять психологию женской души. Единственная лаборатория женской психологии, или гинекопсихологии, — это брак.

— Но ведь это же необратимо!

— Всякий настоящий опыт необратим. Кто желает проделать эксперимент, сохраняя возможность отступления, не сжигая кораблей, ничего толком не узнает. Не доверяй хирургу, если он не ампутировал какой-нибудь орган самому себе, и психиатру, если он сам не сумасшедший. В общем, хочешь познать психологию — женись.

— Выходит, что холостяки…

— У холостяков нет никакой психологии. У них только метафизика, то есть нечто по ту сторону физического, по ту сторону естественного.

— А что это значит?

— Почти то же самое, что происходит с тобой.

— Я впал в метафизику? Да ведь я, дорогой Виктор, стою вовсе не по ту сторону естественного, я и до него-то еще не дошел!

— Это одно и то же.

— Как одно и то же?

— По ту сторону естественного — то же самое, что по эту. Быть по ту сторону пространства означает то же самое, что быть по эту сторону его. Вот линия, — и он начертил ее на бумаге, — продолжи ее в обе стороны до бесконечности, и концы ее встретятся, пересекутся в бесконечности, где все встречается и все связано. Любая прямая — это кривая, отрезок окружности с бесконечным радиусом, и в бесконечности она замыкается. Значит, быть по ту или по эту сторону естественного — это одно и то же. Стало яснее?

— Нет, стало темнее, совсем темно.

— Ну, раз стало совсем темно, женись.

— Да, но столько сомнений одолевает меня!

— Тем лучше, маленький Гамлет, тем лучше. Ты сомневаешься — значит, ты мыслишь; ты мыслишь — значит, ты существуешь.{74}

— Да, сомневаться — значит мыслить.

— И мыслить — значит сомневаться, и только сомневаться. Верят, познают, воображают — не сомневаясь; ни вера, ни знание, ни воображение не предполагают сомнений, сомнения даже могут разрушить их, но мыслить без сомнений нельзя. Веру и знание, которые сами по себе статичные, спокойные, мертвые, сомнение превращает в мысль, которая динамична, беспокойна, жива.

— А воображение?

— Да, здесь возможно некоторое сомнение. Я испытываю сомнения, когда заставляю действовать или говорить героев моего румана; и даже потом я еще сомневаюсь, хорошо ли получилось и соответствует ли тот или иной поступок их натуре. Но я это преодолеваю. Да, да, воображение — тоже мысль, и сомнение с ним вполне совместимо.

Пока Аугусто и Виктор вели свой руманный разговор, я, автор этого румана, который ты, читатель, держишь сейчас в руках, загадочно усмехался, видя, как персонажи моего румана выступают в мою защиту, оправдывают меня и мои собственные приемы. Я говорил себе: «Бедняги совсем не понимают, что лишь пытаются оправдать то, что я с ними делаю! Когда человек ищет себе оправдание, он на самом деле оправдывает только бога. А я — бог для этих несчастных руманных человечков».

XXVI

Аугусто направился к Эухении с намерением провести психологический опыт, последний и решительный, хотя боялся, что она откажет ему. Он встретил ее на лестнице; она спускалась, чтобы выйти, а он подымался, чтобы войти.

— Вы к нам, дон Аугусто?

— Да, к вам. Но раз вы уходите, отложим на день, и я пойду домой.

— Почему же? Дома мой дядя.

— Но я хочу поговорить вовсе не с вашим дядей, а с вами. Отложим разговор до другого раза.

— Нет, нет, вернемся. Дела не надо откладывать.

— Но если ваш дядя дома…

— Так он же анархист! Мы не станем его звать.

И она заставила Аугусто пойти вместе с нею наверх. Бедняга, он шел к ней как экспериментатор, а теперь чувствовал себя подопытной лягушкой.

Когда они оказались одни в гостиной, Эухения, не снимая шляпы и плаща, спросила:

— Что же вы собирались сказать мне?

— Ну… ну… — лепетал бедный Аугусто, — ну…

— Да что «ну»?

— Я не могу успокоиться, Эухения, тысячу раз я возвращался к тому, о чем мы говорили в прошлый раз, и, несмотря на все, не могу с этим смириться. Нет, нет, я не могу с этим смириться!

— С чем же вы не можете смириться?

— С этим самым, Эухения, с этим самым!

— С чем «с этим»?

— С тем, что мы будем только друзьями.

— Только друзьями! Вам этого мало, дон Аугусто? Или вы хотите, чтобы мы не были друзьями?

— Нет, Эухения, не в том дело, не в том.

— А в чем же?

— Ради бога, не заставляйте меня страдать.

— Это зависит только от вас.

— Я не могу смириться, не могу!

— Чего же вы хотите?

— Чтобы мы были… мужем и женой!

— Хватит, с этим покончено!

— Чтобы покончить, надо сперва начать.

— Но вы же мне дали слово?

— Я не знал, что говорю.

— А эта Росарио?

— Ради бога, Эухения, не напоминай мне о ней! Не думай о Росарио!

Тогда Эухения сняла шляпу, положила ее на столик, уселась и затем медленно и торжественно сказала:

— Хорошо, Аугусто, раз уж ты, мужчина, считаешь для себя не обязательным держать слово, то и я, всего лишь женщина, тоже не обязана держать свое слово. Кроме того, я хочу избавить тебя от Росарио и всех ей подобных, которые могут тебя завлечь. Чего не смогли сделать ни благодарность за твое бескорыстие, ни отчаяние от разрыва с Маурисио, — ты видишь, как я с тобой откровенна, — то сделало сочувствие. Да, Аугусто, мне жаль тебя, очень жаль! — При этих словах она слегка похлопала правой рукой по его коленке.

— Эухения! — И он протянул руки, чтобы обнять ее.

— Осторожно! — воскликнула она, увертываясь от него. — Осторожно!

— Но в тот, в прошлый раз…

— Да, но тогда было другое дело!

«Я в роли лягушки», — подумал психолог-экспериментатор.

— Да, — продолжала Эухения, — мужчине, который всего-навсего друг, еще можно разрешить известные вольности, но их нельзя допускать с… скажем, с женихом!

— Не понимаю.

— Когда мы поженимся, Аугусто, я объясню тебе. А сейчас будь спокоен, хорошо?

«Дело сделано», — подумал Аугусто, чувствуя себя настоящей, законченной лягушкой.

— Теперь, — сказала Эухения, поднимаясь, — я позову дядю.

— Зачем?

— Как? Чтобы сообщить ему!

— Правильно, — уныло воскликнул Аугусто.

Через минуту она пришла с доном Фермином.

— Дядюшка, послушайте, — сказала Эухения, — вот перед вами дон Аугусто Перес, он просил моей руки. Я дала ему согласие.

— Великолепно, великолепно! — воскликнул дон Фермин. — Иди сюда, дочь моя, я обниму тебя! Великолепно!

— Вас так восхищает, дядюшка, наше решение пожениться?

— Нет, меня восхищает, поражает, покоряет ваш способ решения дела, только вдвоем, без посредников… Да здравствует анархия! Как жаль, как жаль, что вам придется для завершения ваших намерений обращаться к властям. Конечно, не испытывая в душе никакого к ним уважения. Pro formula[15], только pro formula. Я уверен, вы считаете себя уже мужем и женой. Во всяком случае, я сам, во имя бога анархии, женю вас! И этого достаточно. Великолепно! Великолепно! Дон Аугусто, отныне этот дом — ваш дом.

— Отныне?

— Да, вы правы, он был ваш всегда. Мой дом… Мой? Дом, где я живу, всегда был вашим, как и всех моих братьев, но отныне… Вы меня понимаете?

— Да, он вас понимает, дядя.

В эту минуту позвонили, и Эухения сказала:

— Тетя!

Войдя в гостиную и увидев их, тетка закричала:

— Уже догадалась! Итак, дело сделано? Я это знала.

Аугусто думал: «Лягушка, настоящая лягушка! И меня выловили среди других».

— Вы останетесь сегодня с нами обедать, конечно, чтобы отпраздновать… — сказала донья Эрмелинда.

— Ничего не поделаешь! — вырвалось у несчастной лягушки.

XXVII

Отныне началась для Аугусто новая жизнь. Почти все время он проводил теперь у своей невесты, изучая уже не психологию, а эстетику.

А Росарио? Росарио больше не приходила к нему. Глаженое белье в следующий раз принесла уже какая-то другая женщина. Он едва осмелился спросить, почему не пришла Росарио. Зачем было спрашивать, если он догадывался сам? И это презрение, — а ничего иного и быть не могло, — это презрение было ему хорошо знакомо, совсем не обидно и даже доставило удовольствие. Уж он отыграется на Эухении. А та, конечно, по-прежнему говорила: «Успокойся и убери руки!» В этих делах она ему воли не давала!

Эухения держала его на голодном пайке, — смотри, но не больше, — разжигая в нем аппетит. Однажды он сказал:

— Мне очень хочется сочинить стихи о твоих глазах!

И она ответила:

— Сочиняй!

— Но для этого, — добавил он, — мне нужно, чтобы ты поиграла на пианино. Слушая твою игру, я буду вдохновляться.

— Но ты же знаешь, Аугусто, с тех пор как твоя щедрость позволила мне бросить уроки, я больше не садилась за пианино. Я его ненавижу. Сколько я с ним намучилась!

— Все равно, Эухения, сыграй, чтобы я мог сочинить стихи.

— Хорошо, это в последний раз!

Эухения села играть, и под ее аккомпанемент Аугусто написал стихи:

Моя душа блуждала вдалеке от тела

в туманах непроглядных чистой мысли,

затерянная в отголосках сладких звуков,

рожденных, говорят, в небесных сферах;

а тело одинокое без жизни +покоилось печально на земле.

Рожденные, чтоб вместе жизнь пройти,

они не жили, ибо тело было

лишь плотью бренной, а душа — лишь духом,

они искали встречи, о Эухения!

Но вот твои глаза, как родники, забили

и свет живой пролили на дорогу,

пленили мою душу и спустили

ее с небес на землю зыбкую сомнений,

вдохнули душу в тело, и с тех пор лишь,

только с тех пор, Эухения, я начал жить!

Твои глаза, как огненные гвозди,

мой дух надежно прикрепили к телу,

в крови горячие желанья пробудили,

и стали плотью вдруг мои идеи.

Но если жизни свет опять угаснет,

расстанутся материя и дух,

я затеряюсь вновь в туманах звездных,

исчезну в недрах первозданной мглы.

— Как тебе нравится? — спросил Аугусто, прочитав стихи вслух.

— Как мое пианино, почти совсем не музыкальные. А это «говорят»…

— Я вставил это слово, чтобы придать простоту.

— «О Эухения», по-моему, напыщенно.

— Что? Твое имя — напыщенное?

— Ах, конечно, в твоих стихах. И потом, все это мне кажется очень… очень…

— Скажем, очень руманическим.

— Что это такое?

— Ничего, наша с Виктором шутка.

— Послушай, Аугусто, после нашей свадьбы я в своем доме не потерплю шуток, понятно? Ни шуток, ни собак. Так что можешь уже подумать, куда денешь Орфея.

— Но, ради бога, Эухения, ведь ты знаешь, как я нашел этого несчастного щенка! Кроме того, он мой наперсник! Ему я произношу свои монологи!

— Когда мы поженимся, в моем доме не должно быть монологов. Собака будет совершенно лишней!

— Ради бога, Эухения, хотя бы пока мы не заведем ребенка!

— Если он у нас будет.

— Конечно, если он у нас будет. А если нет, почему не иметь собаку? Почему не держать собаку, про которую столь справедливо сказано, что она была бы лучшим другом человека, будь у нее деньги?

— Нет, будь у нее деньги, собака не была бы другом человека, я в этом совершенно уверена. Потому она и друг, что денег у нее нету.

На другой день Эухения сказала Аугусто:

— Послушай, я должна с тобой поговорить об одном серьезном деле, очень серьезном, и заранее прошу прощения, если мои слова…

— Бога ради, Эухения, говори!

— Ты знаешь, у меня был жених…

— Да, Маурисио.

— Но ты не знаешь, почему мне пришлось прогнать этого бесстыдника.

— И знать не желаю.

— Это делает тебе честь. Так вот, мне пришлось прогнать этого лентяя и бесстыдника, но…

— Он все еще к тебе пристает?

— Да!

— Ах, попадется он мне в руки!

— Да нет, дело не в том. Он пристает ко мне совсем с другими намерениями.

— Что такое?

— Не волнуйся, Аугусто, не волнуйся. Бедный Маурисио не кусается, он только лает.

— А-а, тогда поступи так, как советует арабская пословица: «Если будешь останавливаться перед каждым псом, который залает, тебе никогда не увидеть конца пути». Не стоит кидать в него камни. Не обращай на него внимания.

— Мне кажется, есть средство получше.

— Какое?

— Держать в кармане корки хлеба и бросать их собакам, которые лают, ведь они лают от голода.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Теперь Маурисио только просит тебя подыскать ему любую работу и говорит, что тогда он оставит меня в покое, если же нет…

— А если нет?

— Грозит скомпрометировать меня.

— Бессовестная скотина!

— Не волнуйся. Я думаю, лучше всего убрать его с дороги, подыскав работенку, которая даст ему пропитание, но где-нибудь подальше. Кроме того, я сохранила к нему некоторое сочувствие, такая уж у этого бедняги натура и…

— Быть может, ты права, Эухения. И мне кажется, я смогу все уладить. Завтра же поговорю с одним приятелем, и мы, наверное, найдем для него местечко.

И он действительно нашел работу для Маурисио и добился, чтобы его назначили как можно дальше.

XXVIII

Когда однажды утром Лидувина доложила Аугусто, что его ожидает молодой человек, он поморщился. Это был Маурисио. Аугусто отказал бы ему без разговоров, но его интересовал этот человек, еще так недавно бывший женихом Эухении. Она его любила и, быть может, отчасти любит даже сейчас; Маурисио, наверное, знал о будущей жене Аугусто такие подробности, которые ему еще не были известны; этот человек… Было нечто объединявшее их.

— Сеньор, я пришел, — смиренно начал Маурисио, — поблагодарить вас за бесценную услугу, которую вы мне по просьбе Эухении оказали.

— Вам не за что благодарить меня, сеньор, и надеюсь, вы впредь оставите в покое мою будущую супругу.

— Но ведь я ни в малейшей степени не беспокоил ее!

— Я знаю, о чем говорю.

— С тех пор как она мне отказала, — и хорошо сделала, что отказала, потому что я вовсе не гожусь ей в супруги, — я старался, как мог, утешиться в несчастье и, разумеется, уважать решения вашей невесты. Если же она вам сказала что-нибудь иное…

— Прошу вас не упоминать мою будущую супругу и тем более не измышлять намеков, которые хоть в малейшей степени грешат против истины. Утешайтесь, как вам угодно, и оставьте нас в покое.

— Вы совершенно правы. Еще раз благодарю вас обоих за работу, которую вы нашли для меня. Я поеду служить и буду утешаться, как смогу. Кстати, я решил взять с собой одну девушку.

— А какое мне дело до этого, сеньор?

— Мне кажется, вы с нею знакомы.

— Как? Что? Вы шутите?

— Нет, нет. Это некая Росарио, работающая в прачечной, она, кажется, обычно приносила вам белье.

Аугусто побледнел: «Неужели ему все известно?» — подумал он, и это смутило его еще больше, чем прежние подозрения насчет отношений Эухении с этим человеком. Но он быстро оправился и воскликнул:

— Зачем вы мне это говорите?

— Мне кажется, — продолжал Маурисио, как будто ничего не слышал, — что нам, отвергнутым, позволительно утешать друг друга.

— Но что вы хотите этим сказать? — И Аугусто подумал, а не задушить ли Маурисио на том самом месте, где разыгралось его последнее приключение с Росарио.

— Не волнуйтесь так, дон Аугусто, не волнуйтесь! Я хотел сказать только то, что сказал. Она… та, имя которой вы запрещаете мне упоминать, меня отвергла, прогнала меня, и я встретился с этой бедной девочкой, которую отверг другой, и…

Аугусто не мог больше сдерживаться; сначала он побледнел, потом вспыхнул, поднялся, схватил обеими руками Маурисио, поднял его и бросил на диван, не понимая толком, что делает, словно собираясь задушить его. И тогда Маурисио, очутившись на диване, сказал весьма хладнокровно:

— Посмотрите теперь, дон Аугусто, мне в глаза и увидите, какой вы маленький…

Бедный Аугусто готов был провалиться сквозь землю. Руки его бессильно опустились, туман поплыл перед глазами, он подумал: «Я сплю?» — и увидел, что Маурисио уже стоит напротив него и говорит с саркастической ухмылкой:

— Всего этого не было, дон Аугусто, ничего не было! Простите меня, это приступ… я не знал, что делаю… не понимал… И спасибо, большое спасибо, еще раз спасибо! Благодарю вас и… ее! Прощайте!

Едва Маурисио вышел, Аугусто позвал Лидувину.

— Скажи, Лидувина, кто здесь был со мной?

— Молодой человек.

— Как он выглядел?

— Вам надо, чтобы я это сказала?

— Нет, на самом деле был здесь кто-нибудь со мной?

— Сеньорито!

— Нет, нет, поклянись мне, что здесь был молодой человек, с виду именно такой — высокий, блондин, не так ли? С усами, скорее толстый, чем худой, с горбатым носом… Был он здесь?

— Да вы здоровы ли, дон Аугусто?

— Это был не сон?

— Не вдвоем же мы его видели во сне.

— Нет, два человека не могут видеть во сне одно и то же. Именно так и выясняется, сон это или не сон.

— Ну, так будьте спокойны! Да, здесь был человек, о котором вы говорите.

— Что он сказал, уходя?

— Мне он ничего не сказал. Да я его и не видела.

— А ты, Лидувина, знаешь, кто он?

— Да, знаю. Он был женихом.

— Правильно. А теперь чей он?

— Ну, уж этого я не могу знать.

— Да ведь вы, женщины, знаете много такого, чему вас не учили.

— И наоборот, никак не можем выучить то, чему нас хотят научить.

— Но скажи правду, Лидувина, ты не знаешь, за кем теперь ухаживает этот… тип?

— Нет, но я догадываюсь.

— Каким образом?

— Да потому, что вы об этом спрашиваете.

— Хорошо, позови Доминго.

— Зачем?

— Чтоб узнать, сплю я еще или нет и правда ли это ты — его жена Лидувина и…

— Не спит ли также и Доминго? Но мне пришла в голову идея поинтереснее.

— Какая?

— Пусть войдет Орфей.

— Ты права, уж он-то не грезит!

Вскоре после того, как Лидувина вышла, появился пес.

— Иди сюда, Орфей, — сказал ему хозяин, — иди сюда! Бедненький! Как мало времени осталось тебе жить со мной! Она не желает держать тебя в доме. Куда я отдам тебя? Что мне с тобой делать? Что с тобой без меня будет? Ты способен умереть, я знаю. Только пес способен умереть, лишившись хозяина. Я был для тебя больше чем хозяином, я был твоим отцом, богом! Она не желает держать тебя в доме, она прогоняет тебя! Ты, символ верности, будешь мешать ей? Как это понять?! Быть может, собака угадывает самые тайные мысли людей, живущих с ней рядом, и хотя она молчит… А я должен жениться, у меня нет другого выхода, кроме женитьбы… Если я не женюсь, то никогда не вырвусь из снов! Мне надо проснуться. Но почему ты так на меня смотришь, Орфей? Похоже, будто ты плачешь без слез! Ты хочешь мне что-то сказать? Я вижу, ты страдаешь от своей немоты. Зря я сказал, что ты не грезишь! Конечно, ты грезишь, Орфей! Разве могли бы люди быть людьми, если бы не было собак, кошек, лошадей, волов, овец и других животных, особенно домашних? Разве без домашних животных, принимающих на себя всю животную тяжесть жизни, смог бы человек достигнуть своей человечности? Если бы человек не приручил лошадь, разве ездила бы одна половина нашего рода верхом на другой? Да, вам обязана своим существованием цивилизация. И еще женщинам. Но, быть может, женщина — это тоже домашнее животное? И без женщин — был бы человек человеком? Ах, Орфей, скоро придет женщина и тебя прогонит!

И он прижал Орфея к груди, а пес, который, казалось, на самом деле плакал, лизнул его в подбородок.

XXIX

Все уже было готово для свадьбы. Аугусто хотел отпраздновать ее скромно и уединенно, но будущая его супруга, казалось, хотела устроить более роскошное и шумное торжество.

С приближением дня свадьбы жених все с большим пылом добивался маленьких привилегий и доверия, а Эухения держалась все более чопорно.

— Но ведь через несколько дней мы уже будем принадлежать друг другу, Эухения!

— Именно поэтому. Необходимо уже сейчас уважать друг друга.

— Уважать, уважать… Уважение исключает любовь.

— Это ты так считаешь. В общем, прекрати!

И Аугусто замечал в ней иногда нечто странное, какую-то натянутость. Иной раз казалось, что она избегает его взгляда. И он вспомнил о своей матери, о своей бедной матери, о ее страстном желании, чтобы сын женился счастливо. Но сейчас, в преддверии женитьбы на Эухении, его больше всего мучили слова Маурисио, что тот возьмет с собой Росарио. Он ревновал, ревновал страстно и бесился, что пропустил такой случай, что показался смешным этой девчонке. «Теперь они вдвоем надо мной смеются, — говорил он про себя, — а он смеется вдвойне, потому что увозит от меня Росарио». Иногда у него возникало нестерпимое желание разорвать опутавшие его узы и снова завоевать Росарио, отнять ее у Маурисио.

— А что стало с той девочкой, с Росарио? — спросила его Эухения за несколько дней до свадьбы.

— Зачем ты мне напоминаешь о ней сейчас?

— Если тебе неприятно, я не буду!

— Нет, нет. Но…

— Просто она однажды прервала наше свидание. Ты больше ничего о ней не слышал? — И она посмотрела на него пронизывающим взглядом.

— Нет, ничего не слышал.

— Кто покоряет ее сердце или уже покорил его? — И, отведя взгляд от Аугусто, она устремила его в пространство, куда-то очень далеко.

В голове жениха мелькнуло странное предчувствие. «Она, наверное, что-то знает», — сказал он себе и потом вслух:

— Ты что-нибудь знаешь?

— Я? — ответила она, притворяясь безразличной, и снова посмотрела на него.

Между ними пролегла тень тайны.

— Надеюсь, ты ее уже забыл.

— Почему ты так упорно все говоришь о ней?

— Не знаю! Но если уж говорить о другом, скажи, что происходит с мужчиной, когда другой увозит женщину, на которую он претендовал?

Волна крови прилила к голове Аугусто, когда он услышал это. У него возникло желание выскочить, побежать, найти Росарио, вернуть ее и привести к Эухении, чтобы сказать: «Вот она, она моя, а не… твоего Маурисио!»

До свадьбы оставалось три дня. Аугусто вышел из дома невесты, тяжело задумавшись. В эту ночь ему едва удалось заснуть. Утром, едва он проснулся, Лидувина вошла к нему в комнату.

— Тут вам письмо, сеньорито, только что принесли. Мне кажется, от сеньориты Эухении.

— Письмо? От нее? От нее письмо? Оставь здесь и иди!

Лидувина ушла. Аугусто бросило в дрожь. Странная тревога проникла в сердце. Он вспомнил Росарио, потом Маурисио. Но ему не хотелось трогать письмо, и он с ужасом смотрел на конверт. Он встал, умылся, оделся, велел подать завтрак, съел его. «Нет, нет, я не хочу читать здесь», — сказал он. Аугусто вышел из дома, направился в ближайшую церковь и там, возле людей, слушавших мессу, распечатал письмо. «Здесь я должен буду сдерживаться, — сказал он себе, — ах, в сердце у меня ужасные предчувствия». В письме говорилось:

«Уважаемый Аугусто!

Когда ты станешь читать эти строки, я уже буду ехать вместе с Маурисио туда, где он получил работу благодаря твоей доброте, которая также вернула мне ренту; вместе с его заработком это позволит нам жить не слишком бедно. Я не прошу у тебя прощения, ибо после этого, я уверена, ты убедишься, что ни я не могла тебя сделать счастливым, ни, уж конечно, ты — меня. Когда у тебя пройдет первое потрясение, я напишу тебе, почему я совершила этот шаг теперь и в такой форме. Маурисио хотел, чтобы мы бежали в самый день свадьбы, сразу после венчания; но план его был слишком сложен и показался мне, кроме того, ненужной жестокостью. Как я уже говорила тебе когда-то, надеюсь, мы останемся друзьями. Твой друг

Эухения Доминго дель Арко.

Р. S. Росарио с нами не едет. Она остается тебе, и можешь с нею утешиться».

Аугусто повалился на скамью совершенно уничтоженный. Потом встал на колени и начал молиться.

Когда он вышел из церкви, ему казалось, что он спокоен, но то было ужасное спокойствие позора. Он пошел к дому Эухении, где застал ее родственников в полном унынии. Племянница сообщила им письмом свое решение и не появлялась всю ночь. Парочка села в поезд, который отправлялся вечером после свидания Аугусто с невестой.

— Что же нам теперь делать? — сказала донья Эрмелинда.

— Нам остается, сеньора, — ответил Аугусто, — только терпеть!

— Это недостойно! — воскликнул дон Фермин. — Такие поступки нельзя оставлять без возмездия!

— И это говорите вы, дон Фермии, анархист?

— При чем тут анархизм? Так не поступают. Так нельзя обманывать мужчин!

— Другого она и не обманула! — сказал холодно Аугусто, и его ужаснула холодность, с которой он произнес эти слова.

— Но она его обманет, обманет, не сомневайтесь!

Аугусто почувствовал демоническую радость при мысли, что Эухения в конце концов обманет и Маурисио. «Но уже не со мной», — сказал он очень тихо, так что едва ли сам себя услышал.

— Что ж, я сожалею о случившемся и еще больше — о вашей племяннице, но я должен удалиться.

— Вы понимаете, дон Аугусто, что мы…

— Да, я все понимаю, но…

Пора было уходить. Еще несколько слов, и Аугусто ушел.

Он был в ужасе от самого себя и от того, что с ним происходило, точнее, от того, чего с ним не происходило. Эта холодность, по крайней мере внешняя, с которой он встретил нежданную и наглую выходку, это спокойствие заставили его усомниться даже в собственном существовании. «Будь я такой же мужчина, как все, — говорил он себе, — мужчина с характером; будь я просто человеком и существуй на самом деле, разве б я мог встретить такой удар так спокойно?» И он начал, не отдавая себе в том отчета, ощупывать себя и даже щипать, чтобы проверить, чувствует ли он боль.

И вдруг кто-то потерся об его ногу. Это был Орфей, вышедший ему навстречу, чтобы утешить. Увидев Орфея, Аугусто, как ни странно, очень обрадовался. Он взял его на руки и сказал:

— Радуйся, мой Орфей, радуйся! Будем радоваться вместе! Уже никто тебя не выкинет из моего дома! Никто нас не разлучит! Мы проживем вместе и вместе умрем. Нет худа без добра, даже если худо велико, а добро очень маленькое, и наоборот. Ты верен мне, Орфей, ты верен! Я понимаю, иногда ты будешь уходить и искать себе подругу, но из-за этого ты не убежишь из дому, не оставишь меня; ты верен мне, только ты. Послушай, чтоб ты не уходил, я принесу домой собаку; да, я принесу тебе подругу. Ведь сейчас я не знаю, вышел ли ты встречать меня, чтобы утешить мое горе, или встретил меня, возвращаясь со свидания с подругой? Во всяком случае, ты верен, и никто не выкинет тебя из моего дома, ничто не разлучит нас.

Он вошел в дом и лишь тогда ощутил одиночество; буря разразилась в его душе, которая раньше казалась спокойной. Его охватило чувство, в котором смешались грусть, горечь, ревность, ярость, страх, ненависть, любовь, сожаление, презрение и, главное, стыд, безмерный стыд и нестерпимое сознание своего смешного положения.

— Она меня убила! — сказал он Лидувине.

— Кто?

— Она.

И он заперся у себя в комнате. И рядом с образами Эухении и Маурисио в его мыслях возник образ Росарио, которая тоже посмеялась над ним. И он вспомнил свою мать. Бросился ничком на постель, зубами вцепился в подушку. Ни слова не мог он произнести, монологи застыли в нем, душа как будто онемела. И Аугусто разразился слезами. И плакал, плакал, плакал. И в бесшумном плаче растворялись его мысли.

XXX

Когда Виктор вошел к Аугусто, тот сидел на диване, забившись в угол, и смотрел в пол.

— Что с тобой? — спросил Виктор, кладя руку ему на плечо.

— И ты еще спрашиваешь? Разве ты не знаешь, что со мной случилось?

— Знаю, но я знаю о случившемся извне, то есть я знаю, что сделала она; а вот что произошло с тобой, изнутри, так сказать, этого я не знаю; не знаю, почему ты так сидишь.

— Да, это невероятно!

— Тебя бросила любимая, обозначим ее буквой «а», но разве не осталась тебе «б», или «в», или любая другая из энного числа?

— По-моему, не время шутить.

— Напротив, самое время пошутить.

— Меня мучит вовсе не любовь, а эта злая шутка, злая, злая. Они надо мной подшутили, высмеяли, выставили меня дурачком; они хотели доказать мне, что я… что я не существую.

— Тебе неприятно?

— Не шути, Виктор.

— Почему это я не должен шутить? Дорогой мой экспериментатор, ты хотел поступить с нею, как с лягушкой, а она сделала лягушкой тебя. Ну, так прыгай в лужу — квакать и жить!

— Умоляю!

— Не шутить? А я буду шутить. Шутка и существует для таких ситуаций.

— Но это так сбивает с толку.

— И надо, чтобы сбивало. Надо все смешать. Главное — смешать: сон — с явью, выдумку — с жизнью, правду — с ложью, смешать все в сплошном тумане. Если шутка не путает и не сбивает с толку, она никуда не годится. Ребенок смеется над трагедией, а старик плачет на водевиле. Ты хотел сделать ее лягушкой, а она сделала лягушкой тебя; пусть так — стань лягушкой для самого себя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Поставь опыт на самом себе.

— Покончить самоубийством?

— Не стану говорить ни да, ни нет. Одно решение равно другому, ни одно не лучше.

— Тогда найти их обоих и убить?

— Убийство ради убийства — безумие. Правда, это лучший способ освободиться от ненависти, которая только разъедает душу. Ведь не один злодей успокоил свою злобу и почувствовал жалость и даже любовь к своей жертве, как только выместил на ней свою ненависть. Дурной поступок освобождает от дурного чувства. И потому закон порождает грех.

— Так что же мне делать?

— А разве ты не слышал, что в нашем мире так заведено: либо ты сожрешь, либо тебя сожрут.

— Понятно, либо ты дурачишь других, либо тебя дурачат.

— Нет. Есть и третий выход: сожрать самого себя, одурачить самого себя. Сожри себя! Тот, кто жрет, наслаждается, но его не покидает мысль о конце его наслаждений, и он становится пессимистом; тот, кого жрут, страдает, и его не покидает надежда освободиться от страданий, потому он тоже становится пессимистом. Сожри самого себя, тогда наслаждение смешается со страданием и нейтрализует его, ты достигнешь полного равновесия духа, атараксии, ты станешь исключительно зрелищем для самого себя.

— И это ты, Виктор, приходишь ко мне с такими идеями?

— Да, я, Аугусто, я!

— Но раньше ты не думал так… путано.

— Тогда я еще не был отцом.

— Ну, а став отцом…

— У любого отца, если он не безумен и не глуп, просыпается самое страшное человеческое чувство — чувство ответственности! Я вручаю своему сыну бессмертные заветы человечества. Размышляя о таинстве отцовства, можно потерять разум. И если большинство отцов не сходят с ума, то лишь потому, что они глупы или… непричастны к отцовству. Можешь радоваться, Аугусто, ведь бегство твоей Эухении избавило тебя от прелестей отцовства. Я уговаривал тебя жениться, но не уговаривал становиться отцом. Брак — это эксперимент, скажем… психологический, а отцовство — патологический.

— Но я уже стал отцом, Виктор!

— Как? Чьим отцом?

— Да, да, я стал отцом для самого себя. И таким образом родился по-настоящему. Чтобы страдать, чтобы умереть.

— Второе рождение, подлинное, — это рождение благодаря страданию, когда мы осознаем, что смерть непрерывна, что мы постоянно умираем. Но если ты стал своим собственным отцом, значит, ты стал и своим собственным сыном.

— Мне кажется невероятным, Виктор, просто невероятным, что в моем состоянии, после всего, что она со мной сделала, я еще способен спокойно выслушивать твои парадоксы, твои словесные выверты, макабрические шутки. Но еще хуже другое…

— Что же?

— Что они меня забавляют и я злюсь на самого себя!

— Все — комедия, Аугусто, комедия, которую мы разыгрываем сами перед собою, перед судом совести, на подмостках нашего сознания, мы одновременно и актеры и зрители. В сцене горя мы представляем горе, и нам кажется фальшивой нотой возникающее вдруг желание посмеяться. А смех душит нас особенно в этой сцене. Комедия, комедия горя!

— А если комедия горя приводит к самоубийству?

— Тогда это комедия самоубийства!

— Но умирают-то на самом деле!

— И это комедия!

— Но где же тогда реальное, истинное, переживаемое?

— Кто тебе сказал, что комедия не бывает истинной, реальной и переживаемой?

— Что ты хочешь сказать?

— Что все едино и тождественно: надо перемешивать, Аугусто, надо путать. А кто не путает, запутывается сам.

— И кто путает, тоже запутывается.

— Возможно.

— Что же тогда делать?

— А то самое: болтать, острить, играть словами и понятиями… проводить хорошо время!

— Вот они его действительно хорошо проводят!

— Ты тоже! Разве ты был когда-нибудь так интересен самому себе, как сейчас? Может ли человек ощутить любую часть своего тела, пока она не заболит?

— Да, но что же мне теперь делать?

— Делать, делать, делать! Ну вот, ты уже почувствовал себя героем драмы или романа! Будем довольны, оставаясь героями… румана! Тебе кажется, мы мало делаем, когда разговариваем? У тебя мания действия, то есть мания пантомимы. Считается, будто в драме много действия, когда актеры там могут всячески жестикулировать, расхаживать, изображать дуэли, прыгать и прочее. Пантомима! Пантомима! В других случаях замечают: «Слишком много разговоров!» Как будто говорить не значит делать. Вначале было Слово, и из Слова возникло все. И если бы, например, сейчас какой-нибудь руманист спрятался за этим шкафом и застенографировал все, что мы говорим, а потом опубликовал, вполне вероятно, что читатели сказали бы: «Там ничего не происходит», — и, однако…

— О, если бы они могли заглянуть в мою душу, Виктор, уверяю тебя, они бы так не сказали!

— Душу? Чью душу? Твою? Мою? У нас нет души. Они смогут это сказать только тогда, когда увидят свою душу, душу тех, кто читает. Душа героя драмы, романа или румана наполнена только тем, что в нее вкладывает…

— Автор.

— Нет. Читатель.

— Но я уверяю тебя, Виктор…

— Не уверяй, а пожирай самого себя, так будет вернее.

— Я пожираю, пожираю. Я начал свой путь, Виктор, как тень, как выдумка; много лет я бродил, как призрак, как туманная марионетка, — не веря в свое собственное существование, воображая себя фантастическим персонажем, изобретенным каким-то тайным гением для своего утешения или развлечения судьбы. Но теперь, после всего, что со мной сделали, после этой насмешки, после этой жестокой насмешки, — теперь я чувствую себя, осязаю себя и не сомневаюсь в реальности моего существования.

— Комедия! Комедия! Комедия!

— То есть?

— Ну да! Ведь в комедии играющий короля мнит себя королем.

— Что же ты мне предлагаешь?

— Развлекайся. И, кроме того, я уже тебе говорил, что если бы какой-то руманист, подслушивая нас, все записал и опубликовал, то читатель его румана в конце концов хоть на один миг да усомнился бы в своей собственной реальности и, в свою очередь, подумал бы, что и он не более как персонаж румана, подобный нам с тобой.

— Но зачем это ему?

— Чтобы освободить и его.

— Да, я слышал, что освободительная сила искусства главным образом в том, что оно заставляет человека забыть о своем существовании. Некоторые погружаются в чтение романов, чтобы отвлечься от самих себя, забыть свои горести.

— Нет, освободительная сила искусства главным образом в том, что оно заставляет человека усомниться в своем существовании.

— А что такое — существовать?

— Видишь, ты уже начал выздоравливать: уже начал пожирать себя. Доказательство — твой вопрос. Быть или не быть? — как сказал Гамлет, один из тех, кто придумал Шекспира.

— Ну а мне, Виктор, эти слова «быть или не быть» всегда казались высокопарной пустышкой.

— Чем глубже изречение, тем оно пустее. Самый глубокий колодец — без дна. Что тебе кажется самой великой истиной?

— Ну… слова Декарта: «Мыслю — следовательно, существую».

— Вовсе нет, самое истинное: «А равно А».

— Но в этом ничего нет!

— И потому это самая великая истина, потому что в ней ничего нет. Но считаешь ли ты эту пустую фразу Декарта столь непререкаемой?

— Ну, знаешь ли!

— Ты уверен, что это сказал Декарт?

— Да!

— Но это же неправда. Ведь сам Декарт только выдуманное существо, вымысел истории, стало быть, он не существовал и не мыслил!

— А кто же это сказал?

— Никто, само сказалось.

— Значит, существовала и мыслила сама мысль?

— Конечно! И пойми, это все равно что сказать: существовать — значит мыслить, а кто не мыслит — не существует.

— Я понял!

— Потому не думай, Аугусто, не думай! А если примешься размышлять…

— Что тогда?

— Сожри сам себя!

— То есть покончить самоубийством?

— Ну, это уж тебе решать. Прощай!

И Виктор ушел, оставив растерянного Аугусто наедине с его размышлениями.

XXXI

Буря в душе Аугусто улеглась, за нею, словно грозный штиль, пришло решение покончить с собой. Так он решил, ибо в себе видел источник своих несчастий. Но прежде чем осуществить роковое намерение, он, подобно утопающему, схватился за соломинку: ему вздумалось посоветоваться со мной, автором этого повествования. Как раз в ту пору Аугусто прочел одно эссе, где я, хотя и мельком, писал о самоубийстве. И впечатление от этого эссе, как и от других моих вещей, было, видимо, таким сильным, что он решил не отправляться к праотцам, пока не познакомится и не поговорит со мной. С этой целью Аугусто приехал в Саламанку, где я живу уже более двадцати лет.

Когда мне доложили о нем, я загадочно улыбнулся и велел проводить гостя в кабинет. Словно призрак, вошел Аугусто, посмотрел на мой портрет, написанный маслом, который висит над книжными полками, и, по моему приглашению, сел напротив меня.

Он начал говорить о моих литературных и философских произведениях, обнаружив достаточное с ними знакомство, что — ясное дело! — мне польстило. Потом Аугусто стал рассказывать о своих несчастьях, но я прервал его, посоветовав не тратить попусту времени, потому что о превратностях его жизни я, мол, знаю столько же, сколько он сам, что я тут же доказал, сообщив ему некоторые интимные детали его биографии, которые он считал своей тайной. Аугусто смотрел на меня с искренним ужасом, будто увидел василиска. Мне показалось даже, что цвет и черты его лица изменились, он весь дрожал, не сводя с меня глаз, словно завороженный.

— Этого не может быть! — повторял он. — Не может быть. Если б я сам не видел вас, то никогда бы не поверил. Сплю я или бодрствую?..

— Не спите и не бодрствуете, — отвечал я.

— Не могу понять, не могу понять… Но раз уж вы знаете обо мне столько же, сколько я сам, быть может, вы угадаете мое будущее.

— Да, угадаю, — ответил я. — Ты, — я постарался властным тоном подчеркнуть это обращение, — ты, удрученный своими несчастьями, внушил себе дьявольскую мысль о самоубийстве. Но прежде чем исполнить это решение, ты приехал ко мне посоветоваться, потому что тебя привлекла некая идея в моей статье.

Бедняга глядел на меня безумными глазами и дрожал, как отравленный ртутью. Он попытался подняться, наверное, чтобы убежать, но не смог. Он уже не владел собой.

— Не двигайся! — приказал я.

— Но я… я… — лепетал он.

— Ты не можешь покончить с собой, даже если захочешь.

— Почему? — воскликнул Аугусто, поняв, до какой степени унижен.

— Очень просто. Что нужно человеку для самоубийства?

— Мужество, — отвечал он.

— Нет, прежде он должен быть живым!

— Естественно!

— А ты разве живой?

— Что же, я умер, что ли? — И он машинально стал ощупывать себя.

— Нет, конечно, нет, приятель! Раньше я сказал тебе, что ты не спишь и не бодрствуешь, а теперь говорю, что ты ни живой и ни мертвый.

— Объяснитесь же наконец, ради бога! — молил он в отчаянии. — Ведь я сейчас вижу и слышу такое, от чего можно сойти с ума.

— Хорошо, дорогой Аугусто, — сказал я самым мягким тоном. — Дело в том, что ты не можешь покончить с собой, ибо не живешь — ты не живой и не мертвый, ибо не существуешь.

— Как это я не существую? — воскликнул он.

— Потому что ты — выдуманное существо, бедный Аугусто. Ты — только плод моей фантазии и фантазии читателей моего повествования о твоих вымышленных приключениях и злосчастьях. Ты — всего лишь герой романа или румана — называй мою книгу, как тебе угодно. Ну вот, теперь ты знаешь свой секрет.

Услышав эти слова, бедняга некоторое время смотрел как будто сквозь меня, потом перевел взгляд на портрет, висевший над книжными полками, лицо его снова приобрело нормальный цвет, дыхание стало ровным. Он явно приходил в себя — облокотился на столик, за которым сидел напротив меня, и, зажав голову ладонями, поглядел на меня, улыбаясь глазами и медленно произнес:

— Послушайте, дон Мигель, не ошибаетесь ли вы? Быть может, происходит совершенно противоположное тому, что вы думаете и говорите?

— Что — противоположное? — спросил я с тревогой, видя, что он обретает самостоятельность.

— А может быть, мой дорогой дон Мигель, вовсе не я, а вы — вымышленный персонаж, которого нет в действительности, этот ни живой, ни мертвый… Может быть, вы — всего лишь предлог для того, чтобы моя история стала известна миру…

— Этого только не хватало! — запротестовал я не слишком уверенно.

— Не горячитесь так, сеньор Унамуно, — заметил он. — Будьте спокойнее. Вы ведь выразили сомнение в моем существовании…

— Сомнение? — перебил я его. — Да я совершенно уверен, что ты не существуешь вне моей фантазии!

— Тогда не обижайтесь, если я, в свою очередь, усомнюсь в вашем существовании, а не в своем. Сведем счеты: разве не вы повторяли много раз, что Дон Кихот и Санчо гораздо реальнее Сервантеса?

— Не отрицаю, но это было сказано в ином смысле…

— Не будем спорить о смысле, поговорим о другом. Когда спящий человек лежит без движенья в постели и видит сон, что реальнее: он, как грезящее сознание, или его сон?

— А если он видит во сне свое существование, самого себя?

— В таком случае я вас спрашиваю, дон Мигель, как существует человек: как спящий, который грезит, или как нечто, увиденное им самим во сне? Заметьте, кстати, что, затеяв со мной спор, вы признаете тем самым мое независимое существование.

— Ну нет уж! — ответил я с горячностью. — Мне просто необходимо спорить, без споров и противоречий я жить не могу. И когда мне не с кем поспорить, я придумываю себе оппонента. Мои монологи — всегда диалоги.

— И, наверное, диалоги, написанные вами, — это монологи?

— Может быть. Но я говорю и повторяю, ты не существуешь вне меня.

— А я все же хочу убедить вас, что это вы не существуете вне моего сознания и сознания других ваших персонажей, которых, по вашему мнению, вы выдумали. Не сомневаюсь, со мной согласятся и дон Авито Карраскаль, и великий дон Фульхенсио.

— Не упоминай этого…

— Хорошо, не буду, и вы тоже не оскорбляйте его. Скажите лучше, что вы думаете о моем самоубийстве?

— Повторяю, что ты не существуешь вне моей фантазии и потому не должен, да и не можешь делать ничего, кроме того, что я пожелаю, а я как раз не желаю, чтобы ты кончал с собой. Значит, нечего и говорить о самоубийстве. Я сказал!

— Желаю, не желаю — это так по-испански, дон Мигель, и так невежливо. Кроме того, даже если принять вашу странную теорию, будто я на самом деле не существую, а вы существуете, будто я всего лишь выдуманный персонаж, плод романической или руманической вашей фантазии, даже в этом случае я не обязан подчиняться вашему желанию, вашему капризу. Ведь так называемые вымышленные существа тоже имеют свою внутреннюю логику.

— Да, да, слыхали и мы эти песенки.

— Романист, драматург не могут поступать абсолютно произвольно с вымышленными героями; по законам искусства, вымышленный персонаж романа не может поступить так, как не ожидает ни один читатель…

— От романического персонажа. Возможно.

— Стало быть?

— Но персонаж руманический…

— Оставим эти шутки, они меня оскорбляют, задевают за живое. По моей воле, как я считаю, или по вашей, как считаете вы, но я все-таки наделен своим характером, образом жизни, внутренней логикой, и эта логика требует, чтобы я покончил с собой.

— Это ты так считаешь, но ты ошибаешься!

— Почему ошибаюсь? В чем ошибаюсь? Покажите, в чем моя ошибка. Поскольку самая трудная наука — это самопознание, я, весьма возможно, ошибаюсь, и вовсе не самоубийство самое логическое завершение моих несчастий, но докажите это. Конечно, дон Мигель, познать самого себя трудно, но не менее трудно, мне кажется, познать…

— Что именно? — спросил я.

Он посмотрел на меня с загадочной и лукавой усмешкой и медленно произнес:

— Трудно познать самого себя, но еще труднее романисту или драматургу познать героев, которых он выдумывает или считает, будто выдумывает.

Выходки Аугусто внушали мне тревогу, и я начал терять терпение.

— Я стою на своем, — добавил он, — пусть вы дали мне бытие, вымышленное бытие, все равно вы не можете просто так, по своему желанию, как вы говорите, помешать моему самоубийству.

— Довольно! Хватит! — ударил я кулаком по столику. — Замолчи! Я не желаю больше выслушивать такие дерзости! Да еще от моего собственного создания! Раз уж ты меня взбесил и, кроме того, я не знаю, что с тобой делать, я решаю так: ты не покончишь самоубийством, но я убью тебя. Ты умрешь, и очень скоро! Очень скоро!

— Как? — вздрогнул Аугусто. — Вы позволите мне умереть, заставите меня умереть, вы убьете меня?

— Да, я сделаю так, что ты умрешь!

— Ни за что! Никогда! Никогда! — крикнул он.

— Ах так! — сказал я, глядя на него с жалостью и гневом. — Ты готов был убить себя сам, но не хочешь, чтобы я тебя убил? Ты хотел лишить себя жизни, но сопротивляешься моему желанию отнять ее у тебя?

— Но это не одно и то же.

— Согласен, я слышал несколько аналогичных историй. Например, о человеке, который вышел ночью из дому с револьвером, чтобы покончить с собой. На него напали воры, он защищался, убил одного, остальные бежали, и, когда он увидел, что купил себе жизнь ценой жизни другого, у него пропала охота стреляться.

— Это понятно, — заметил Аугусто, — ему надо было кого-нибудь лишить жизни, убить человека. И когда он убил другого, зачем было убивать себя? Большинство самоубийц — это неудавшиеся убийцы; они убивают себя из-за того, что им недостает мужества убить других…

— Ага! Мне понятна твоя мысль, Аугусто! Ты хочешь сказать, что, если б у тебя хватило мужества убить Эухению, или Маурисио, или их обоих, ты не думал бы о самоубийстве?

— Да нет, вовсе не их!

— Кого же тогда?

— Вас! — И он посмотрел мне в глаза.

— Как? — воскликнул я, вскочив на ноги. — Значит, в твоем воображении родилась мысль убить меня, меня самого?

— Сядьте и успокойтесь. Неужто вы думаете, друг мой дон Мигель, что это будет первый случай, когда вымышленный персонаж, как вы меня называете, убьет того, кто вообразил, будто дал ему вымышленное бытие?

— Это уж слишком! — повторял я, бегая по кабинету. — Это переходит всякие границы! Это бывает только…

— Только в руманах, — заключил он ехидно.

— Довольно! Хватит! Хватит! Нет сил больше терпеть! Ты приехал посоветоваться со мной, а начинаешь оспаривать мое собственное существование, потом — мое право делать с тобой все, что мне придет в голову, да, именно так, поступать с тобой по моему желанию!

— Ах, какой вы испанец, дон Мигель!

— Ты опять за свое, глупец! Да! Я — испанец, испанец по рождению, воспитанию, испанец телом и душой, по языку, профессии и по занятиям, испанец прежде всего и несмотря ни на что; испанизм — это моя религия. И небо, в которое я хочу верить, — это вечная и звездная Испания, и мой бог — это испанский бог нашего сеньора Дон Кихота, бог, который думает по-испански и по-испански сказал: «Да будет свет!» — и его Слово было испанским!

— Ну, и что из этого? — прервал он, возвращая меня к реальности.

— Кроме того, ты задумал убить меня. Убить меня? Меня? Ты? Чтоб я умер от руки одного из моих собственных созданий! Этого я не потерплю. Чтобы наказать тебя за дерзость и разрушительные идеи, экстравагантные и анархические идеи, с которыми ты приехал ко мне, я решаю и подписываю: ты умрешь. Как только приедешь домой, так и умрешь. Ты умрешь, говорю тебе, умрешь!

— Но, ради бога, дон Мигель! — воскликнул Аугусто уже умоляющим голосом, бледный и дрожащий от страха.

— Никакой бог тебе не поможет. Ты умрешь!

— Да ведь я хочу жить, дон Мигель, хочу жить, хочу жить…

— Разве ты не собирался покончить с собой?

— О, если в этом дело, клянусь вам, сеньор Унамуно, что я не буду самоубийцей, я не лишу себя жизни, которую мне дал бог или вы; клянусь вам! Сейчас, когда вы решили убить меня, мне хочется жить, жить, жить!

— Тоже мне жизнь! — воскликнул я.

— Какая б она ни была. Я хочу жить, пусть надо мной снова смеются, пусть другая Эухения и другой Маурисио терзают мне сердце. Я хочу жить, жить…

— Это уже невозможно, невозможно.

— Я хочу жить, жить… и быть самим собой, самим собой.

— Да ведь ты не можешь быть ничем другим, помимо моего желания.

— Хочу быть самим собой, самим собой! Хочу жить! — И в его голосе послышались слезы.

— Невозможно, невозможно.

— Послушайте, дон Мигель, ради ваших детей и жены, ради всего, что вы любите! Ведь вы тоже перестанете быть самим собой и тоже умрете.

Он упал на колени к моим ногам и взмолился:

— Дон Мигель! Ради бога! Я хочу жить, хочу быть самим собой!

— Это невозможно, бедный Аугусто. — Я взял его за руку и поднял. — Невозможно! Так у меня написано и обжалованию не подлежит; ты не можешь больше жить. Что с тобой делать, я уже не знаю. Когда господь не знает, что с нами делать, он убивает нас. И я, кроме того, не могу забыть о твоем намерении убить меня.

— Но ведь я, дон Мигель…

— Это не важно, я знаю, что говорю. Если я тебя не убью, да побыстрей, боюсь, как бы ты в конце концов не убил меня.

— Но разве мы не договорились?

— Это невозможно, Аугусто, невозможно. Пришел твой час. Все уже написано, я не могу отступать. Ты умрешь. Да и что хорошего осталось тебе в жизни?

— Но умоляю вас! Ради бога!

— Никакой бог тебе уже не поможет. Уходи!

— Так, значит, нет? — сказал он мне. — Значит, нет? Вы не хотите оставить мне мое «я», не дадите мне выйти из тумана, жить, жить, видеть себя, слышать себя, осязать, ощущать себя, страдать, жить. Значит, вы этого не хотите? Значит, я должен умереть выдуманным персонажем? Хорошо же, дорогой мой создатель, дон Мигель, вы тоже умрете, вы тоже. И вернетесь в ничто, откуда вышли… Бог перестанет видеть вас во сне! Вы умрете, да, умрете, хотя и не желаете того; умрете вы и все, кто читает мою историю, все, все до единого! Вымышленные существа, как и я, такие же, как я! Умрете все, все, все! Это говорю вам я, Аугусто Перес, вымышленный персонаж, как и вы, руманический герой, как и вы. Ибо вы, дон Мигель, мой создатель, тоже не что иное, как руманическое существо, и руманические существа все ваши читатели, как и я, как Аугусто Перес, ваша жертва.

— Жертва? — воскликнул я.

— Да, жертва! Придумали меня, чтобы затем убить! Вы тоже умрете! Тот, кто выдумывает, выдуман сам, а кто выдуман, тот умрет. Вы умрете, дон Мигель! Умрете вы и все, кто обо мне думает. Раз так — умрем все!

Такой мощный порыв страсти к жизни, жажды бессмертия обессилил несчастного Аугусто.

Я подтолкнул его к выходу, и он понуро повиновался. В дверях он вдруг ощупал себя, как будто уже сомневаясь в своем существовании. И я смахнул набежавшую слезу.

XXXII

Той же ночью Аугусто покинул Саламанку, где произошла наша встреча. Он уезжал со смертным приговором в сердце и был убежден, что, даже если он попытается покончить с собой, это ему не удастся. Бедняга, вспоминая о приговоре, старался оттянуть возвращение домой, но некое таинственное влечение, внутренний импульс, подгоняло его туда. Путешествие было печальным. В поезде он буквально считал минуты: одна, две, три, четыре… Все его несчастья, весь печальный сон о любви к Эухении и к Росарио, вся трагикомическая история с неудавшимся браком стерлись в его памяти или, вернее, растворились в тумане. Вряд ли он ощущал поверхность скамьи, на которой сидел, вряд ли чувствовал тяжесть собственного тела. «Быть может, я и вправду не существую? — говорил он себе. — Быть может, этот человек прав, и я действительно всего лишь плод его фантазии, чистый вымысел?»

Такой печальной и горестной была его жизнь в последнее время, но еще печальней, еще горше была мысль, что все это был лишь сон, и сон не его, а мой. Небытие казалось ему страшнее, чем горе. Видеть самому во сне, будто живешь, — куда ни шло, но чтобы это был сон другого!..

«А почему я не должен существовать? — говорил он себе. — Почему? Предположим, этот человек действительно меня выдумал, увидел меня во сне, вообразил меня; но разве я теперь не живу в воображении других людей, тех, кто читает сейчас рассказ о моей жизни? И если я живу в сознании многих, быть может, реально то, что думают многие, а не один? И раз уж я возник на страницах книги, где изложен рассказ о моей выдуманной жизни, или в мозгу тех, кто ее читает, — в вашем мозгу, если вы читаете сейчас эту книгу, — почему бы мне не существовать, подобно вечной и вечно страдающей душе? Почему?»

Бедняга не мог даже отдохнуть. Пробегали перед его взором кастильские степи, дубравы, сосновые леса; он созерцал заснеженные вершины горных цепей, и, глядя назад, поворачивая голову, он видел во мгле образы своих спутников и спутниц в жизни и чувствовал, как притягивает его смерть.

Он подъехал к дому, позвонил, и вышедшая ему навстречу Лидувина побледнела, увидев его.

— Что случилось, Лидувина, чего ты испугалась?

— Господи Иисусе! Сеньорито, да вы похожи больше на мертвеца, чем на живого! У вас лицо, будто вы с того света.

— С того света я пришел, Лидувина, и туда уйду. Я не живой и не мертвый.

— Да вы с ума сошли? Доминго! Доминго!

— Не надо звать его, Лидувина. Я не сумасшедший, нет! Я повторяю тебе, я не мертвый, хотя скоро умру, и не живой.

— Что вы говорите?

— Что я не существую, не существую; я — только выдумка, как герой романа…

— Ба! Книжные штучки! Примите что-нибудь подкрепляющее, ложитесь, хорошенько укройтесь и не думайте об этих бреднях.

— Отвечай мне, Лидувина, ты веришь, что я существую?

— Бросьте эти умствования, сеньорито, поужинайте — и в кровать! А завтра наступит новый день!

«Я мыслю — следовательно, существую, — проговорил про себя Аугусто и добавил: — Все, что мыслит, существует, и все, что существует, мыслит. Да, все существующее мыслит. Я существую — следовательно мыслю».

Неожиданно у него пропал аппетит, только по привычке и уступая настояниям верных слуг он попросил два яйца всмятку, самую легкую еду, и больше ничего. Но когда он начал есть, у него появился необычайный голод — ел бы и ел без конца. Он попросил еще пару яиц, а потом — бифштекс.

— Вот давно бы так, — приговаривала Лидувина. — Ешьте побольше; у вас, наверное, просто слабость. Кто не ест, умирает.

— Кто ест — тоже, Лидувина, — грустно заметил Аугусто.

— Да, но не от голода.

— Какая разница, умереть от голода или от другой напасти?

Потом он подумал: «Но нет, нет! Я не могу умереть; умереть может тот, кто живет, кто существует, а я, раз меня нет, умереть не могу — я бессмертен! Нет лучшего бессмертия, чем то, которое дано нерожденному и несуществующему, вроде меня. Выдуманное существо — это идея, а идея всегда бессмертна».

— Я бессмертен! Я бессмертен! — воскликнул Аугусто.

— Что вы сказали? — спохватилась Лидувина.

— Чтоб ты мне принесла сейчас же… что-нибудь такое… Ветчины, холодных закусок, foie gras[16], все, что найдется… У меня волчий аппетит!

— Вот теперь вы мне правитесь, сеньорито. Ешьте, ешьте, ведь у кого аппетит — тот здоров, а кто здоров, тот и жив!

— Но я, Лидувина, вовсе не живу!

— Что вы говорите?

— Конечно, я не живу. Мы, бессмертные, не живем, и я не живу, но переживу всех. Я — идея, идея!

Он принялся за ветчину и паштет. «Но если я ем, — говорил он себе, — как же я не живу? Ем — следовательно, существую! Нет никакого сомнения. Edo ergo sum. Откуда у меня такой зверский аппетит?» И тогда он вспомнил, что, судя по книгам, приговоренные к смерти накануне казни очень много едят. «Вот этого, — думал он, — я никогда не мог понять. Другое, о чем рассказал Ренан в «Аббатисе Жуарре»{75}, это мне понятно. У парочки, приговоренной к смерти, пробуждается инстинкт продолжения рода. Но есть?.. Хотя да, это тело защищает себя. Душа, узнав про предстоящую смерть, чувствует грусть или возбуждение; но тело, если только оно здоровое, ощущает бешеный аппетит. Потому что тело тоже предчувствует близость смерти. Да, мое тело защищает себя. Я жру ненасытно, потом умру!»

— Лидувина, подай мне сыр и вермишель и… фрукты.

— Мне кажется, это чересчур, это уж слишком много. Вам будет плохо, сеньорито.

— Разве ты не говорила: кто ест — будет жить?

— Да, но не так, как вы сейчас едите. Вы ведь знаете, сеньорито, пословицу: «Ужин убил больше людей, чем вылечил Авиценна{76}».

— Меня ужин убить не может.

— Почему?

— Потому что я не живу, меня нет; ведь я тебе это уже говорил.

Лидувина пошла за своим мужем и сказала ему:

— Доминго, мне кажется, сеньорито сошел с ума. Он говорит странные вещи, все из книг, будто он не существует… Бог знает что!

— Что с вами, сеньорито? — спросил его Доминго, входя в столовую. — Что с вами?

— Ох, Доминго! — отвечал Аугусто замогильным голосом. — Не могу с собой справиться, мне страшно ложиться в постель!

— Ну так не ложитесь.

— Нет, я должен лечь, я не держусь на ногах.

— Я думаю, вам следует после ужина погулять. Вы слишком много съели.

Аугусто попытался встать на ноги.

— Ты видишь, Доминго, ты видишь? Я не могу стоять на ногах.

— Еще бы, вы так набили себе желудок.

— Наоборот, с балластом больше устойчивости, Дело в том, что я не существую. Послушай, сейчас, во время ужина, мне казалось, будто вся еда через мой рот проваливалась в бездонную трубу. Кто ест, тот живет — Лидувина права; но кто ест так, как только что поел я, ест с отчаяния, тот не существует. Меня нет…

— Да полно, бросьте вы эти глупости; выпейте кофе, потом — рюмочку, чтобы вся пища хорошенько улеглась, и пойдем гулять. Я вам составлю компанию.

— Нет, нет, я не могу стоять. Ты же видишь?

— И вправду.

— Иди, я обопрусь на тебя. Я хочу, чтоб ты сегодня спал в моей комнате, положим для тебя матрас, ты будешь прислушиваться.

— Лучше будет, сеньорито, мне не спать, а посидеть возле вас в кресле.

— Нет, нет, я хочу, чтоб ты лег и заснул; я хочу чувствовать твой сон, слышать твой храп, так будет лучше.

— Как вам угодно.

— Еще вот что, принеси мне листок бумаги. Я напишу телеграмму, ты пошлешь ее по адресу, как только я умру.

— Да что вы, сеньорито!

— Делай, как сказано!

Доминго повиновался. Он принес бумагу, чернила, и Аугусто написал:

«Саламанка.

Унамуно.

Все вышло по-вашему. Я умер.

Аугусто Перес».

— Как только я умру, пошлешь это, понял?

— Как вам угодно, — отвечал слуга, чтобы больше не спорить с хозяином.

Они вместе пошли в спальню. Несчастный Аугусто, раздеваясь, так дрожал, что не мог справиться с одеждой.

— Раздень меня! — сказал он Доминго.

— Да что с вами такое, сеньорито? Вы как будто с дьяволом повидались! Побелели и стали холодным, как снег. Может, позвать доктора?

— Нет, нет, бесполезно.

— Мы нагреем вам постель.

— Зачем? Не надо! И раздень меня совсем, донага, пусть я останусь таким, каким меня родила мать, каким я родился… Если я родился!

— Не говорите так, сеньорито!

— Теперь уложи меня, уложи в постель, я уже не в силах двигаться.

Бедный Доминго, сам перепуганный, уложил хозяина.

— А теперь, Доминго, прочти-ка мне на ухо, только медленно, «Отче наш», «Пресвятую богородицу» и «Спаси, господи». Так, так, не спеши, не спеши… — И после того, как он мысленно повторил все молитвы: — Послушай, возьми-ка сейчас мою правую руку, мне кажется, она чужая, как будто я ее потерял… и помоги мне перекреститься. Так, так. Эта рука, должно быть, уже отмерла… Посмотри, пульс еще есть? Теперь оставь меня, оставь, посмотрим, смогу ли я поспать немного; только укрой меня, укрой… хорошенько…

— Да, лучше вам заснуть, — сказал Доминго, подтягивая одеяло. — Поспите, и все пройдет.

— Да, посплю, все пройдет. Ведь я в своей жизни только спал и видел сны. Было ли что-нибудь еще, кроме тумана?

— Ладно, ладно, оставьте эти разговоры. Все это книжные штучки, как говорит моя Лидувина.

— Книжные штучки… книжные штучки… А что не книжное, Доминго? Разве до книг в том или ином виде, до рассказов, слов, мыслей что-нибудь было? Разве останется что-нибудь после исчезновения мысли? Книжные штучки! А кто не книжный? Ты знаешь дона Мигеля де Унамуно, Доминго?

— Да, читал о нем в газетах. Говорят, он довольно странный господин, изрекает истины, но всегда некстати.

— Но ты знаком с ним?

— Я? А зачем мне?

— Так вот, Унамуно — это тоже книжная штучка. Все мы таковы. И он тоже умрет, да, умрет тоже, хотя того не желает… умрет! И это будет моя месть. Он не позволяет мне жить? Так пусть же умрет, умрет, умрет!

— Ладно уж, оставьте в покое этого господина, пусть себе умирает, когда бог того захочет, а вы спите!

— Спать… спать… видеть сны… Умереть… заснуть… спать… и видеть сны, быть может! Я мыслю — следовательно, существую; я существую — следовательно, мыслю… Я не существую, нет! Меня нет… Мамочка! Эухения… Росарио… Унамуно… — И он заснул.

Через некоторое время Аугусто приподнялся с постели; бледный, задыхающийся, вглядываясь в темноту широко раскрытыми испуганными глазами, он вскрикнул: «Эухения! Эухения!» Доминго бросился к нему. Голова бессильно упала на грудь, и Аугусто умер.

Приехал врач и, вообразив, будто пациент еще жив, собирался пустить ему кровь, ставить горчичники, но вскоре сам убедился в печальной истине.

— Это сердечный приступ, — сказал врач.

— Нет, сеньор, — отвечал Доминго, — все случилось от несварения. Он поужинал чересчур обильно, как никогда, совершенно для него необычно, будто собирался…

— Собирался наверстать все, что ему уже не съесть в будущем, не так ли? Быть может, сердцем он предугадал свою смерть.

— А я, — сказала. Лидувина, — думаю, причина в голове. Он и вправду поужинал чрезмерно, но как будто не понимал, что делает, и нес всякие глупости.

— Какие глупости? — спросил врач.

— Что он не существует и еще всякое…

— Глупости? — промолвил врач сквозь зубы, словно говоря с собой. — Кто знает что-либо о своем существовании? Человек меньше всего знает, существует он или нет. Ведь каждый существует только для других.

Потом вслух добавил:

— Сердце, желудок и голова образуют вместе одно целое.

— Ага, они образуют тело, — сказал Доминго.

— А тело и есть одно целое.

— Без сомнения!

— И единство это гораздо важнее, чем вы думаете.

— А вы, сеньор, знаете, что именно я думаю?

— И это верно, теперь я вижу, что вы вовсе не дурак.

— Я себя за такого не считаю, сеньор доктор, и вообще я не понимаю тех людей, которые любого встречного считают за идиота, пока не поймут, что все наоборот.

— Как я уже говорил, — продолжал врач, — желудок производит соки, из которых образуется кровь; сердце снабжает кровью голову и желудок, чтобы они могли работать, а голова управляет работой сердца и желудка. А поэтому могу сказать, что сеньор Аугусто умер от слабости всех трех органов, в синтезе — всего тела.

— А я считаю, — вмешалась Лидувина, — что нашему сеньорито втемяшилось в голову умереть, ну и, конечно, кто захочет умереть, тот в конце концов и помрет.

— Естественно! — сказал врач. — Когда человек не верит в свою смерть, то, даже если он в агонии, ему иногда удается спастись. Но если у него нет никаких сомнений в том, что он умрет, тогда все потеряно.

— Смерть нашего сеньорито — это чистое самоубийство и все. Поставил-таки на своем!

— Наверное, были неприятности…

— И какие! Очень серьезные! Женщины!

— Понятно, понятно! Теперь остается только приготовиться к похоронам.

Доминго зарыдал.

XXXIII

После того как пришла телеграмма с известием о смерти несчастного Аугусто и я узнал все обстоятельства его кончины, я серьезно задумался. Хорошо ли было с моей стороны говорить ему в тот вечер, когда он приехал обсудить со мной идею самоубийства, такие жестокие слова. Я даже пожалел, что убил его. Я подумал, что прав был Аугусто и следовало позволить ему поступить по-своему, покончить самоубийством. Потом мне пришла в голову мысль воскресить его.

— Да, — сказал я, — надо его воскресить, и пусть делает, что хочет, пусть кончает с собой, раз уж такова его воля.

Решив воскресить Аугусто, я заснул.

Чуть только сон коснулся меня, Аугусто сам явился ко мне, белый, как облако, и весь как бы освещенный заходящим солнцем. Он пристально посмотрел на меня и сказал:

— Я снова здесь.

— Зачем пришел?

— Попрощаться с вами, дон Мигель, попрощаться до встречи в вечности и приказать, — да, приказать вам, а не умолять, — чтоб вы написали руман о моих похождениях.

— Он уже написан.

— Я знаю, все уже написано. И еще я пришел сказать вам, что идея воскресить меня, с тем чтобы я сам лишил себя жизни, это ерунда; более того, это невозможно.

— Невозможно? — спросил я, конечно, во сне.

— Да! В тот вечер, когда мы беседовали у вас в кабинете, — помните? — вы тогда не спали и не грезили, а бодрствовали, и я вам объяснил тогда, что мы, вымышленные существа, обладаем своей собственной логикой, и если те, кто нас придумывают, будут с нами делать все, что пожелают, ничего хорошего не выйдет. Припоминаете?

— Припоминаю.

— И теперь я уверен, что, хотя вы самый настоящий испанец, у вас нет никаких желаний, не правда ли, дон Мигель?

— Да, сейчас у меня нет никаких желаний.

— Кто спит и видит сны, тот ничего не желает. И вы, и ваши соотечественники спите и видите сны; вам снится, будто у вас есть желания, но на самом деле никаких желаний у вас нет.

— Скажи спасибо, что я сплю, — заявил я, — а то бы я…

— Неважно. А насчет вашей идеи воскресить меня, должен сказать, это неосуществимо; вы не можете этого сделать, даже если хотите или вам снится, что вы хотите.

— Но, дорогой!..

— Да, да, вымышленное существо, как и человека из плоти и крови, — то, что вы называете человеком из плоти и крови, а не из выдуманной плоти и выдуманной крови, — можно породить и можно его убить. Но раз уж вы его убили, то воскресить нельзя, нельзя! Создать человека из плоти и крови, обычного смертного, который дышит воздухом, — это легко, очень легко, слишком легко, к сожалению. Убить человека из плоти и крови, обычного смертного, который дышит воздухом, тоже легко, очень легко, слишком легко, к сожалению… но воскресить его — невозможно!

— Действительно, — сказал я ему, — это невозможно.

— Ну, так то же самое, — отвечал он, — то же самое и с нами, теми, кого вы называете вымышленными существами; легко дать нам жизнь, быть может, даже слишком легко, и совсем легко лишить нас жизни, наверное, чересчур легко; но воскресить нас? Дудки! Еще никому не удавалось по-настоящему воскресить вымышленное существо, если оно по-настоящему умерло. Как по-вашему, можно воскресить Дон Кихота? — спросил он.

— Невозможно, — отвечал я.

— Ну, так все мы, вымышленные существа, находимся в том же положении.

— А если я снова увижу тебя во сне?

— Два раза нельзя увидеть один сон. Тот, кто вам приснится и покажется мною, на самом деле будет другой человек. А теперь, теперь, дорогой дон Мигель, когда вы спите и грезите, когда вы сами признаете, что спите и грезите, признаете, что я — сон, и я признаю, что я — сон, теперь я повторю столь возмутившие вас слова: глядите, дорогой дон Мигель, как бы вам не стать вымышленным персонажем, не существующим в действительности, ни живым, ни мертвым; как бы вам не оказаться только предлогом, для того чтобы моя история и другие подобные истории пошли гулять по свету. А то потом, когда вы совсем умрете, мы унесем с собой вашу душу. Нет, нет, не волнуйтесь! Хотя я сплю и вижу сны, я еще жив. А теперь — прощайте!

И он растворился в черном тумане.

Потом мне привиделось, будто я умираю, и в тот миг, когда мне снилось, что я испускаю последний вздох, я проснулся с некоторым стеснением в груди.

Такова история Аугусто Переса.

Надгробное слово вместо эпилога

По обычаю, в конце романа, после того как герой, или протагонист, умирает либо женится, полагается рассказать о судьбе остальных персонажей. Мы не собираемся следовать этому обычаю и не станем сообщать, что случилось потом с Эухенией и Маурисио, с Росарио, с Лидувиной и Доминго, с доном Фермином и доньей Эрмелиндой, с Виктором и его супругой и со всеми другими людьми, которые предстали перед нами вместе с Аугусто; мы даже не расскажем, что подумали они и почувствовали в связи с его необычной смертью. За одним исключением, и оно коснется того, кто глубже и искренней всех горевал о смерти Аугусто, — речь идет о его собаке Орфее.

Орфей, тот на самом деле осиротел. Когда, вспрыгнув на постель, он понюхал своего мертвого хозяина, когда он учуял смерть своего хозяина, собачью душу окутал густой черный туман. Орфею уже приходилось встречаться со смертью, он нюхал и видел мертвых собак и кошек, сам убивал иногда крыс, слышал запах мертвых людей, но своего хозяина он считал бессмертным. Ибо хозяин был для него почти богом. И, увидев теперь его смерть, пес почувствовал, что в душе его пошатнулись самые основы веры в жизнь и представлений о мире. Страшное отчаяние наполнило собачью грудь.

Свернувшись у ног покойного хозяина, пес думал так: «Бедный хозяин! Несчастный мой хозяин! Он умер, умер! Все умирает, все, все, все, все умирает! Когда все вокруг меня умирают, это хуже, чем если бы я умер для всех. Бедный мой хозяин! Несчастный хозяин! То, что лежит здесь, белое и холодное, уже слегка пахнущее гниением, мясом, которое съедят, это уже не мой хозяин. Нет, нет, это не он. Куда же ушел мой хозяин? Где сейчас тот, кто ласкал меня и говорил со мной? Какое странное животное человек! Никогда не вникнет в то, что перед ним. Он ласкает нас, а мы не знаем — почему, и ласкает не тогда, когда мы сами больше всего к нему ластимся; когда же мы больше всего ему покоряемся, он нас либо отталкивает, либо наказывает. И никак не поймешь, чего же он хочет, да и знает ли он это сам. Всегда кажется, он думает не о том, о чем думает, и смотрит не туда, куда смотрит. Как будто для него существует другой мир. Ну и, естественно, если есть другой мир, то нет этого.

Кроме того, он лает, или говорит, очень сложно. Мы скулим, а чтобы подражать ему, учимся говорить, но даже после этого не можем его понять. Мы его понимаем только тогда, когда он сам скулит. Когда человек скулит, кричит или угрожает, мы, остальные животные, очень хорошо его понимаем. Еще бы, ведь тогда он не погружен в свой другой мир!.. Но лает он на свой манер, он говорит, и это помогает ему выдумывать вещи, которых нет, и не замечать того, что есть. Стоит ему дать какой-то вещи имя, он уже ее не видит, он только слышит ее имя или видит его написанным. Язык помогает ему лгать, выдумывать то, чего нет, и запутывать самого себя. И все для него — только предлог, чтобы поговорить с другими или с самим собой. Он даже нас, собак, заразил своей болезнью.

Нет сомнения, человек — больное животное. Он болен всегда! Лишь во сне, кажется, он становится чуть здоровей, и то не всегда: иной раз даже во сне разговаривает. И нас этим тоже заразил! Он заразил нас столькими болезнями!

Кроме того, он нас оскорбляет! Цинизмом, то есть собачизмом или псивостью, он называет наглость и бесстыдство, он — это животное лицемерное по преимуществу. Речь превратила его в лицемера. Если уж бесстыдство называть цинизмом, то лицемерие стоило бы назвать антропизмом. Он и нас хотел превратить в лицемеров, нас, собак, сделать комиками и шутами! А ведь мы не были укрощены и приручены человеком, как бык или лошадь, мы объединились с ним добровольно, к обоюдной выгоде, чтобы вместе охотиться. Мы находили для него добычу, он убивал ее и отдавал нам нашу часть. Вот так, в общественном договоре, родилось наше содружество. А он отплатил нам, развращая нас и оскорбляя! Захотел сделать нас шутами, обезьянами, учеными собаками! Учеными собаками называют тех, которые обучены разыгрывать штуки; для этого собак одевают и обучают ходить неподобным образом — на задних лапах, стоймя! Ученые собаки! И это у людей называется ученостью: кривляться и ходить на двух ногах.

Ну и, естественно, собака, которая ходит на двух ногах, бесстыдно и цинически показывает всем свою срамоту! Так было и с человеком, когда он встал на ноги и превратился в прямоходящее млекопитающее; он тут же почувствовал стыд и моральную потребность прикрыть свою срамоту. И потому написано в его Библии, слышал я, что первый человек, то есть первый вставший на две ноги, ощутил стыд и не смог предстать нагим перед своим богом. Тогда они изобрели одежду, чтобы прикрыть свои половые признаки. Но потом стали одеваться одинаково и мужчины и женщины, и они уже не могли различить, где кто, какого кто пола, и отсюда тысячи человеческих гадостей, которые люди называют канальством или цинизмом. Люди сами развратили собак, это они сделали нас канальями и циниками, что и есть лицемерие в среде собак. Ибо цинизм в собаке — это лицемерие, так же как лицемерие в человеке — это цинизм. Мы заразили друг друга.

Сначала люди одевались одинаково и мужчины и женщины; но из-за путаницы им пришлось изобрести различия в мужской и женской одежде. Штаны — это прямое последствие того, что человек встал на ноги.

Что за странное животное человек! Он всегда отсутствует там, где ему следует находиться, то есть там, где находится его тело; речь ему служит для лжи, и он еще носит одежду!

Бедный хозяин! Скоро его зароют в особом, предназначенном для этого месте. Люди сохраняют или прячут своих мертвецов, не позволяя собакам и воронам сожрать их! А потом остается только то, что остается от всякого животного, начиная с человека, — горстка костей. Они сохраняют своих мертвецов! Животное, которое говорит, одевается и сохраняет мертвецов! Несчастный человек!

Бедный мой хозяин, бедняга! Он был человеком, да-да, он был всего лишь человеком! Но он был моим хозяином! И скольким, сам того не подозревая, скольким он мне обязан! Очень многим! Сколь многому я научил его тем, что молчал или лизал его, пока он говорил, говорил, говорил… «Поймешь ли ты меня?» — спрашивал он. Да, я его понимал, все понимал, пока он, говоря с собой, говорил со мной, все говорил, говорил, говорил… Говоря со мной, а на самом деле с собой, он говорил с собакой, сидевшей внутри него самого. Я не давал уснуть его цинизму. Собачью жизнь он вел, одно слово, собачью! И преподлые собаки, или, лучше сказать, преподлые люди, те двое, что проделали с ним такую штуку! Мужскую подлость с ним проделал Маурисио, женскую — Эухения! Бедный мой хозяин!

И вот теперь он здесь, белый и холодный, неподвижный и одетый, и уже ничего не говорит ни другим, ни себе. Тебе уже нечего сказать Орфею. И Орфею нечего сказать тебе своим молчанием.

Бедный мой хозяин! Что с ним теперь будет? Куда денется то, что в нем говорило и мечтало? Быть может, вознесется ввысь, в чистый мир высочайших сфер, где все окрашено только в чистые цвета, как видел это Платон{77}, прозванный среди людей божественным; он вознесется под самую оболочку мира, откуда падают к нам драгоценные камни, где обитают только чистые и очищенные люди, они пьют воздух и вдыхают эфир. Еще там живут чистые собаки, псы святого Губерта, покровителя охотников, псы святого Доминика де Гусмана, у которого факел в зубах, и псы святого Роке, о котором говорил один проповедник, указывая на его изображение: «Здесь перед вами святой Роке с его собачкой и прочее!» Там, в чистом платоническом мире, мире воплощенных идей, находится истинная собака, собака поистине циническая. И там сейчас мой хозяин!

Я чувствую, душа моя очищается, соприкасаясь с этой смертью, с этим очищением моего хозяина, она стремится в туман, в котором он растворился, в туман, откуда он возник и куда вернулся…»

На Орфея нахлынул сумеречный туман… И вот он уже спешит к своему хозяину, прыгая и махая хвостом. «Мой хозяин! Бедный человек!»

Доминго и Лидувина подобрали несчастного мертвого песика, он лежал у ног хозяина, такой же чистый и окутанный сумеречным облаком. А бедный Доминго, глядя на них, умилился и заплакал, неизвестно, правда, то ли из-за смерти хозяина, то ли из-за смерти собаки. Хотя, вероятнее всего, он плакал от зрелища столь великолепной верности и преданности. И он сказал:

— А еще говорят, что горе не убивает!

Приложение

Интервью с Аугусто Пересом

Мои читатели уже привыкли к моим вольностям и персонализму, порождению моей личности. Поэтому они читают меня, а не кого-нибудь другого. Кроме того, мои читатели знают, что, защищая и превознося столь настойчиво собственную личность, я защищаю и превозношу всякую личность: личность каждого, кто меня читает, и личности всех тех, кто меня не читает. Все мы наделены своим «я»; каждый из вас, читатели, имеет свое «я», а потому эготизм является самой всеобъемлющей и альтруистической позицией в мире. Я не защищаю и не проповедую чистое «я», как это делал Фихте{78}, апостол германизма, — у него «я» — не более чем «я», между тем как я защищаю и проповедую «я» смешанное, включающее наравне со мною всех остальных людей. Ибо я жажду — о мои читатели! — быть собой и вами одновременно, быть чем-то и в то же время быть каждым из вас. Ведь если б я был только самим собой, Мигелем де Унамуно, каждый из вас, читающих мои книги, меня бы не читал. Ведь если я не скажу вам нечто, уже записанное в глубине души вашей, хотя сами вы этого и не знаете, вряд ли вы станете меня читать. Итак, я желаю придать форму темным и смутным мыслям ваших душ. И если иногда вы раздражаетесь против сказанного мною и негодуете, значит, я нащупал нечто, глубоко спрятанное в изгибах и складках вашего сознания, что вас мучает.

«Зачем, собственно, такое предисловие?» — спросит кто-нибудь из читателей. Я ему отвечу: а почему всей моей книге не быть всего лишь предисловием? Почему нельзя написать произведение, которое будет только предисловием или прологом? Разве большинство написанных книг не являются попросту прологами? Лучшие книги — это всегда лишь пролог. Пролог к другой книге, которую, к счастью, никогда не напишут.

Не знаю, известен ли вам, дорогой читатель, опубликованный несколько месяцев назад роман или руман под названием «Туман». «Э! — скажете вы. — Так вы просто рекламируете свой роман!» Я предпочитаю скорее прослыть циником, чем лицемером, и ненавижу всяческое притворство, а потому отвечу: «Да!» По правде говоря, раз уж завзятые критики, истые критики, по доброте или по злобе, ничего не сказали о моем романе, так я сам его прокомментирую. А почему бы и нет?

Этот роман или руман — насчет румана я уже все объяснил в самой книге — тоже лишь пролог, пролог к другой книге, которую я, слава богу, никогда не напишу.

Дело в том, что однажды внутри меня возникло несчастное вымышленное существо, истинный персонаж для романа, гомункулус{79}, просивший жизни. Бедняжка жаждал быть, существовать. А я не очень-то знал, как удовлетворить его жажду. Мне вспомнилась идея Шопенгауэра, что двух любовников заставляет отдаваться друг другу потенциальный человек, будущий человек. Гений рода порождает любовь, и точно так же гений вымысла побуждает нас писать. Пером Сервантеса водил Дон Кихот. И мой бедный гомункулус, мой Аугусто Перес, — так я его назвал, или окрестил, — возник в глубинах моего мозга, вымаливая у меня жизнь. И началась наша борьба.

В своем романе я объясняю, как этот несчастный литературный персонаж догадался в конце концов, что он всего лишь вымышленное существо, плод моей фантазии, как охватило его трагическое чувство, когда он очнулся от своего заблуждения, — а также всю дальнейшую трагедию. И когда он плакал, мне тоже хотелось плакать, и чтоб меня не увидели в слезах, я смеялся над ним, и даже над самим собой, и над своим смехом.

Когда этот бедный Аугусто Перес увидел освободительную силу искусства в том, что оно заставляет человека забыть о своем существовании, — ведь погружаются многие в чтение романов, чтобы отвлечься от самих себя и забыть свои горести, — ему ответил его приятель Виктор Готи, автор пролога к моему «Туману»: «Наивысшая освободительная сила искусства в том, что оно заставляет человека усомниться в своем существовании». Я думаю, он был прав. Мне кажется, человек, никогда не сомневавшийся в своем материальном существовании и в том, что он нечто большее, чем вымысел, тень, сон или сон некоей тени, как сказал Пиндар, такой человек не достиг освобождения. И, наверное, бедный Аугусто был весьма близок к истине, когда, узнав от меня о неизбежной своей смерти, воскликнул, что все, прочитавшие его историю, тоже всего лишь вымышленные существа. Ибо ужасен человек, слишком уверенный в своей материальной реальности.

Ну, так вот, Аугусто Перес снова стал появляться в моих снах. Когда я говорю, что он явился ко мне во сне, как ангел господень явился Иосифу (Матф., I, 20), я хочу сказать, я грезил, будто он ко мне явился. И он сказал, обращаясь теперь на «ты»:

— Вот и снова я перед тобой. Я пришел помочь тебе. Я знаю, что после путешествия на родину ты вернулся умственно опустошенный и тебе ничего не приходит в голову. Я знаю, тебя так осаждают мысли о войне, что ни о чем другом ты и не думаешь, и почти все, что ты пишешь, превращается в размышления о войне.

— А каково тебе живется на том свете? — спросил я.

— Где — на том свете? — спросил он. — Который тот, а который этот? Что мы называем тем светом? Ты думаешь, их больше одного?

— На том, где ты оказался после похорон, — сказал я.

— А это тот же самый, что и до моего рождения. Но давай оставим философию. Я пришел рассказать тебе, как умножились на вашей земле вымышленные персонажи, туманные, руманные герои. Похоже, будто большинство из вас живет уже вне реальности.

— А где реальность? — осмелился я спросить.

— Ты прав, — отвечал он. — Кто разберет, где реальное, а где идеальное! Особенно сейчас, когда столько людей повторяет, что надо отказаться от сантиментов и думать о выгоде, будь то выгода индивидуума или коллектива, человека или народа, нации. Поверь мне, чувство — поводырь куда надежнее, чем так называемая выгода. Человек гораздо лучше знает, что он чувствует, любит или ненавидит, и гораздо хуже, что ему выгодней. Сейчас большинство европейских народов ведут кровавую борьбу, и некоторые считают, будто их привела к ней защита своей выгоды. А я говорю, люди не знают своей выгоды, зато чувствуют страсти. И даже когда они думают, что повинуются выгоде, они повинуются страсти…

— К счастью! — отважился я вставить.

— Конечно, к счастью! Всегда ошибается гораздо больше тот, кто думает, будто руководствуется своей выгодой. Кто знает, что ему выгодно? И напротив, любой человек знает, что он любит или ненавидит. Но здесь, у тебя на родине… Мы-то, вымышленные существа, вряд ли имеем родину…

— Имеете. Вымышленную родину, — перебил я.

— Любая родина — вымышленная. Ну хорошо: здесь, у тебя на родине, нашлись нейтралы или, лучше сказать, бесполые, утверждающие, что надо не поддаваться симпатиям или антипатиям, а думать только о выгодах родины. Как будто есть выгода более высокая, чем симпатия или антипатия! Как будто симпатия или антипатия не лучший плод выгоды, не высшее ее проявление! И, оказывается, те, кто в основном стоят на этой точке зрения и день и ночь толкуют о выгоде, сами больше всего движимы страстями, и вдобавок дурными, они — чистые дураки, или дураки положительные и агрессивные…

— А что это такое? — спросил я.

— Ты же изучал немецкую философию, ты должен знать идею чистоты, которую немцы взяли у Платона, — Reinheit, не так ли ее называют? Есть чистые идеи, чистая наука, чистый разум… А есть еще чистые дураки, дураки исключительные, дураки по преимуществу, без примеси какого-либо другого качества, кроме дурости. Сущность чистого дурака в том, что он нисколько не подозревает о своей дурости, он искренне считает себя умным, и чем большую глупость он повторяет — а глупости не просто говорят, но повторяют, — тем искреннее он верит, что высказывает глубочайшую мысль. Поэтому чистый дурак — это дурак положительный, агрессивный и наступательный, в противоположность дураку нечистому, который не выходит за пределы отрицания и обороны.

— А в чем суть нечистых дураков?

— Сейчас поймешь. У тебя на родине, как и во всех остальных странах мира, дураки были, есть и будут; но до сих пор все считали, что они в огромном большинстве дураки нечистые, негативные и обороняющиеся, дураки, знающие про свою дурость и старающиеся поумнеть, чтобы защититься…

— Но разве есть дурак, знающий о своей дурости? — прервал я.

— Ну конечно! Есть много, очень много дураков, знающих, что все считают их таковыми, и даже сами они, наедине с собой, перед зеркалом своей совести, признают себя дураками. Вовсе не так уж верно, что человек не знает самого себя. Я склонен думать, что человек перед судом своей совести скорее недооценивает себя. Но перед всеми остальными он свою глупость скрывает, и если чувствует себя дураком, то притворяется умным — а вдруг удастся кого-нибудь обмануть. И порой, убеждая других в том, что он не дурак, он под конец и сам убеждается в том же. Ведь человек верит в себя постольку, поскольку в него верят другие. Ты слышал когда-нибудь о ящерице, которую зоологи называют Moloch horridus?

— Да, — промолвил я, — такое безобидное животное, которое, мимикрируя, притворяется хищником; она задирает хвост, напускает на себя свирепый вид, когда на нее нападают, и старается напугать других своим страхом.

— Правильно. Так вот: ей подобен дурак негативный, или обороняющийся. Когда ему в голову приходит глупость и он знает, что это глупость, когда он собирается повторить одно из общих мест здравого смысла, этого зеркала пошлости, он произносит свою глупость торжественно и напыщенно, словно изрекает глубокий афоризм или открывает блистательный принцип, полный нового смысла: все это ради того, чтобы какой-нибудь глупец, равный ему, попал в ловушку. «Вы считаете меня дураком? Ну а я, обороняясь, притворюсь умным или, еще лучше, человеком со здравым смыслом». И он это делает превосходно. Таков дурак обороняющийся, или негативный.

А теперь у вас в Испании стали появляться дураки положительные и агрессивные, чистые дураки, дураки, которые не просто притворяются умными, но искренне в это верят. И поверь мне, агрессивность нынче вошла в моду.

Я помню, задолго до начала войны, когда никто в Испании еще не говорил о Трейчке{80}, ты часто цитировал его…

— И правда, — ответил я. — Я не ждал начала войны, чтобы прочитать Трейчке, как не ждал войны, чтобы предупредить своих соотечественников об опасностях, которыми для нас чревата «Kultur»[17] с четырехконечной буквой К. В начале тысяча девятьсот тринадцатого года я уже забил тревогу.

— Тогда ты, вероятно, читал в «Политике» этого Трейчке строки, посвященные дуракам. А уж он-то их знал. В одном месте из пятидесятой главы первой книги он говорит, что, по всей видимости, пределы человеческой глупости в девятнадцатом веке намного расширились, а в семидесятой главе — что девятнадцатый век продемонстрировал широчайшую глупость — Stupidität, сохраняя его слово, — в среде ученых людей. И добавляет: «Никогда раньше люди не были столь глупы, как в наше время». Потом он говорит о партиях глупости, Partein der Dummheit. Насчет партий глупости — это восхитительно! И после этого утверждают, будто пруссаки лишены психологического чутья! Правда, Вундт{81} со всей его экспериментальной или физиологической психологией — чистой психологией! — не додумался до партии глупости, зато додумался Трейчке, такой же немец, как и Вундт. Говорю тебе, термин «партия глупости» — просто находка!

— И ты думаешь, у нас уже есть или начала образовываться такая партия?

— Что-то вроде нее уже есть. У дураков появилось самосознание. Все жалкие вымышленные существа, не подозревающие о своей ирреальности, все те, кто ни разу не усомнился не только в своем существовании, но даже в своей значительности; все чистые дураки, или дураки положительные и агрессивные, собираются под знаменем глупости, которую они называют здравым смыслом. Пароль и заповедь этой глупости: национальная выгода превыше всего! Но в чем эта выгода, они не знают и именуют так всего лишь одну из дурных страстей глупости.

— То есть зависть, — закончил я его мысль.

— Именно. Чистого дурака раздражает прежде всего чужая личность, все субъективное. Естественно! Ведь сам дурак может быть только объектом, и вдобавок объектом весьма удобным для классификации, нумерации и организации с ему подобными. У этих людей нынче заклятием служит магическое слово «организация»!

— А что же им, беднягам, остается? — спросил я.

— Как что? Самоубийство!

— Самоубийство! — воскликнул я, припомнив, как не позволил покончить с собой Аугусто Пересу и заставил его умереть по моей авторской воле.

— Да, самоубийство! Но не такое, какого жаждал я, а ты мне не позволил. Их должны прикончить их собственные безнадежные усилия выбраться из глупости. Моральный долг дурака, поскольку он человек, — перестать быть дураком, или, иначе говоря, превратить принципы здравого смысла в выводы собственного разума; продумать самостоятельно общие места, которые тогда перестанут быть общими; подвергнуть критике всяческие пошлости. Дурак силится все это одолеть, но груз слишком тяжел для него, и кончает дурак не только со своей глупостью, но и со своим умом и даже с жизнью, то есть кончает самоубийством. С ним происходит то же, что с лягушкой из басни, которая хотела превзойти вола и лопнула. Вот и дураки должны так же лопнуть.

Совсем недавно сюда, в наш мир замогильных вымыслов, принесли книгу Папини{82} «Мужественность». Ты ведь знаешь, я, сын твоей фантазии или воображения, питаю большую склонность к мастерам парадоксов, иначе говоря, к людям, культивирующим самостоятельность мышления. Папини меня чарует и развлекает. В его книге я прочел следующее: «Серьезно говоря, мне очень жаль, что так мало людей стараются быть гениями». Прекрасно сказано! Каждый человек должен стремиться к гениальности.

— Но такой, как ты… — отважился я намекнуть.

— Так считаешь ты, полагая, будто создал меня как вымышленное существо. Но ведь ты сам не раз утверждал, что Дон Кихот заставил писать Сервантеса, который так и не понял до конца своего героя, по крайней мере, не понял Санчо; вот и я, Аугусто Перес, утверждаю, что ты, Мигель де Унамуно, уверенный, будто создал меня, плохо меня знаешь…

— А сам-то ты хорошо себя знаешь? — прервал я его.

— Куда там! Я еще не настолько чистый дурак, чтобы уверять, будто познал самого себя. Можешь думать иначе, но и я в своем бренном, вымышленном существовании, тобою дарованном, я тоже стремился к гениальности, старался на свой лад обрести гений. И именно из-за этого меня настигла смерть. Тебе пришлось убить меня, потому что ты не нашел другого способа наделить меня гениальностью. Вместо человека ты создал гомункулуса, а мое стремление к совершенству, к человечности привело меня к смерти. Смерть была для меня самоутверждением. И только так должны утверждать себя дураки. Им следовало бы не подавлять чужую личность, а стараться раздуть свою собственную, пока она не лопнет. По любому поводу они болтают о романской анархичности, но о себе забывают. Кто умеет организовать самого себя, тот не станет призывать к насильственной организации, навязанной извне. Мы верим в чудеса случая и импровизации и потому ненавидим эту внешнюю механическую организацию. Я, как тебе известно, всегда доверялся случаю…

— Да я и хотел сделать из тебя дитя случая, — сказал я. — Ведь когда моя фантазия рождала тебя, я размышлял над философией случая и читал Курно{83}.

— Оставь ты свои книги! Верь в случай, а стало быть, верь в провидение, ведь случай и провидение — это одно и то же. Случай провиденциален, а провидение — случайно. И верь в импровизацию! Если какой-нибудь чистый дурак добрых сорок лет готовился нанести тебе удар, и упражнялся, и примерялся, думая, будто ты не способен сымпровизировать защиту, встречай его смехом. В любом случае он провел эти сорок лет рабом своей собственной глупости и глупости вообще, а ты, ни о чем не заботясь, жил по-настоящему. И пусть ему удастся нанести тебе удар, он все равно останется чистым дураком.

— Но выйдет все так, как он задумал! — воскликнул я.

— Задумал? А что он задумал? Что мог он задумать вообще? Ах, как мало ты в себя веришь! Если бы я, которого ты считаешь выдуманным существом, порождением твоей юмористической фантазии, мог внушить тебе столько же веры в свои силы, сколько есть у меня! Какой вред нанесли тебе занятия философией чистоты и идеализма! И как ты веришь, несчастный, в метафизические победы!

— Что ты там несешь о метафизических победах? — спросил я.

— Как, ты разве не знаешь? Не так давно в «Берлинер Тагеблатт» писали: «Немецкая победа — это не вопрос случая, это метафизическая необходимость. Если силы, управляющие судьбой народов, действительно зависят от высшей воли, способной проводить различие, мы можем и должны верить, что провидение уготовило нам великие свершения». Прелестный текст, только надо уметь его толковать. Ведь здесь говорится, что Германия уготовила провидению великую роль, поскольку провидение, видимо, принялось изучать кантовскую философию; с другой стороны, слова про метафизическую необходимость победы немцев означают лишь, что для немцев необходима метафизическая победа. А метафизическая победа — это вера в то, что ты победил.

— А разве неверно изречение, приписываемое одному генералу, что победа — это вера в то, что ты победил? — спросил я.

— Вот это и есть генеральная глупость. Наоборот, победа часто состоит в том, чтобы вообразить себя побежденным. Только дурак считает себя непобедимым. Вспомни, как здесь, у тебя на родине, во времена гражданских войн все эти жалкие безумцы прежде всего объявляли себя непобедимыми, ибо против веры, говорили они, не устоит никто, а потом, потерпев поражение, они вопили: «Предательство!» — или уверяли, будто морально они вышли победителями. «Если бы не…» — говорили они. Если бы да кабы, то во рту б росли грибы. Готовься к тому, что все чистые дураки запоют скоро на этот манер. И не забывай, теперь дураков уже не легион, но партия.

И опять Аугусто Перес растворился в черном облаке. И, проснувшись, я спросил себя: «Кто вносит порядок, логику и связь, то есть организует все это?»

Саламанка, октябрь 1915 г.

Авель Санчес

История одной страсти

Перевод Н. Б. Томашевского

{84}

После смерти Хоакина Монегро в бумагах покойного были обнаружены записи о темной, душераздирающей страсти, которою он терзался всю жизнь. Предлагаемая читателю история перемежается извлечениями из «Исповеди» — как озаглавил автор эти свои записи. Приводимые отрывки являются своего рода авторским комментарием Хоакина к одолевавшему его недугу. Отрывки из «Исповеди» выделены кавычками. «Исповедь» была обращена к дочери покойного.

I

Уж и не помнили Авель Санчес и Хоакин Монегро, когда они познакомились. А познакомились они в раннем детстве, почти в колыбели, когда кормилицы их сходились посудачить и сосунки лежали рядом, не умея еще сказать ни слова. Постепенно узнавая друг друга, они научились познавать себя. Так, с младенческих лет, росли они вместе, стали закадычными друзьями, почти молочными братьями.

В играх, прогулках, любых совместных затеях заводилой и верховодом был, казалось, более волевой Хоакин; однако ж на поверку все неизменно выходило по Авелю. И случалось это так потому, что важнее ему было не подпасть под влияние, чем приказывать. Они почти никогда не ссорились. «По мне, как хочешь!..» — говорил Авель Хоакину. И это «как хочешь», пресекавшее возможные споры, порой приводило Хоакина прямо-таки в бешенство.

— Почему ты никогда не скажешь «нет»? — злился Хоакин.

— А зачем? — отвечал его друг.

Однажды, когда компания ребят собралась на прогулку, Хоакин сказал:

— Прекрасно, но он не хочет идти в лес.

— Я? Почему не хочу? — воскликнул Авель. — Раз ты хочешь… Я готов…

— Э, нет, при чем тут хочу я или не хочу! Мне надоело! Хватит с меня этих «как хочешь»! Признайся, что ты не желаешь идти!

— Отчего же? Я вовсе не против…

— Зато я против…

— Ну что ж, тогда, пожалуй, и я не пойду…

— Этак я не желаю! — не выдержав, вскипел Хоакин. — Кто хочет — пусть идет с ним, кто хочет — остается со мной!

И все отправились с Авелем, оставив Хоакина одного.

Вспоминая этот случай из детства, Хоакин писал в своей «Исповеди»: «С тех самых пор, уж не знаю почему, все признали его милым и славным, а меня — противным и неприятным. Так я и рос в одиночестве. Товарищи избегали меня».

В институте, на подготовительных курсах, которые они посещали вместе, готовясь к сдаче экзаменов на бакалавра{85}, Хоакин отличался усидчивостью, стремлением к наградам и похвалам — словом, был первым в аудитории. Зато за пределами аудиторий первенствовал Авель: он был первым в университетском дворе, на улицах, на прогулках, на бое быков, в кругу товарищей. Авель смешил друзей своими милыми шутками, особенным же успехом пользовались его карикатуры на профессоров. «Хоакин прилежнее, но Авель куда способнее… Если бы он не ленился…» Это общее суждение товарищей, хорошо известное Хоакину, переполняло его сердце горечью. У Хоакина даже закралось желание забросить учение и посостязаться со своим соперником на том поприще, где Авель одерживал столь блистательные победы. Однако, поразмыслив здраво, — «ах, стоит ли считаться с глупцами!» — он решил твердо следовать врожденной своей склонности. К тому же, как Хоакин ни старался превзойти своего соперника в выдумках, остроумии и веселости, ничего у него не получалось. Шутки его не вызывали смеха, да и сам он продолжал слыть человеком на редкость угрюмым. «Твой юмор, — часто говаривал ему Федерико Куадрадо, — юмор висельника».

Когда оба они сдали бакалаврские экзамены, пути их разошлись. Авель решил посвятить себя живописи. Хоакин поступил на медицинский факультет. Виделись они по-прежнему часто и любили поболтать о своих успехах. Хоакин нередко пытался втолковать Авелю, что медицина — тоже искусство, и даже изящное искусство, требующее поэтического вдохновения. Порой же пускался в очернение изящных искусств, как расслабляющих разум, и восхвалял науку, которая возвышает, укрепляет и облагораживает человеческий дух истиной.

— Но ведь и медицина — сомнительная наука, — возражал тогда Авель. — Скорее это тоже искусство — искусство применять на практике выводы научных исследований.

— Но я вовсе не собираюсь заниматься лечением больных, — парировал Хоакин.

— А почему? Ведь это такое благородное и полезное занятие…

— Ты прав, конечно, но занятие это не для меня. Пусть оно будет самим благородством и самой пользой, но я презираю и это благородство, и эту пользу. Быть может, для иных щупать пульс, смотреть язык и выписывать рецепты — недурной способ зарабатывать деньги. Я же мечу на большее…

— На большее?

— Да, я надеюсь проторить новые пути. Хочу посвятить себя научным занятиям. Подлинная слава в медицине принадлежит тем, кто открывает секрет какой-нибудь болезни, а не тем, кто с большим или меньшим успехом применяет на практике это открытие…

— Мне нравится твоя одержимость.

— А ты думал, только вы, художники, живописцы, грезите о славе?

— Чудак, кто тебе сказал, что я мечтаю о славе?..

— Как кто сказал? А для чего же ты в таком случае занялся живописью?

— Видишь ли, овладей я достаточно этой профессией, она даст мне…

— Что она тебе даст?

— Приличный достаток.

— Другим рассказывай сказки, Авель. Тебя-то я знаю еще с пеленок. Меня не проведешь! Я тебя знаю.

— А разве я когда-нибудь пытался тебя обмануть?

— Нет, но можно обманывать и бессознательно. Ты ведь только делаешь вид, будто тебя ничто не касается, будто жизнь для тебя — игрушка, будто ты поплевываешь на все. На самом же деле ты чудовищно честолюбив…

— Я — честолюбив?

— Да, да, честолюбив! Ты обожаешь славу, успех, похвалы… Ты сызмальства был честолюбив. Но только ты скрытничал и лицемерил.

— Послушай, Хоакин, и скажи по совести: разве я оспаривал у тебя награды? Разве ты не был всегда первым в классе? Мальчиком, подающим надежды?..

— Это правда, но всеобщим любимцем, которого все готовы были на руках носить, был ты, а не я…

— А разве в этом моя вина?..

— Неужели ты хочешь заставить меня поверить, будто ты не искал популярности?..

— Уж если на то пошло, то это ты ее домогался…

— Я? Я? Я презираю людей, а потому презираю и успех!

— Ну будет, будет тебе! Давай оставим этот глупый разговор. Лучше расскажи мне о своей невесте.

— Невесте?

— Ну да, о твоей кузине, которую ты хотел бы видеть своей невестой.

Хоакин, желая овладеть сердцем Елены, вкладывал в свои домогательства весь пыл своей целеустремленной и подозрительной души. И вполне понятно, что неизбежными в таких случаях душевными излияниями он делился со своим другом Авелем.

Любовь была мучительной. Елена заставляла его так страдать!

— С каждым днем я все меньше понимаю ее, — жаловался он Авелю. — Эта девушка для меня — сфинкс…

— А знаешь, что говорил в подобных случаях Оскар Уайльд{86}? Да, кажется, он. Всякая женщина — это сфинкс без загадки.

— А вот в Елене есть загадка. Похоже на то, что она тайно в кого-то влюблена. Убежден, что она любит другого.

— Почему ты так думаешь?

— Иначе я не могу объяснить ее поведения со мной…

— То есть только потому, что она не хочет тебя любить… любить как жениха, хотя как кузена она, быть может, и любит тебя…

— Оставь свои шуточки!

— Но рассуди сам: лишь только потому, что она не хочет полюбить тебя как жениха, или, точнее, как мужа, она непременно должна быть влюблена в кого-то другого? Хороша логика!

— Я знаю, что говорю!

— Зато я знаю тебя.

— Ты?

— Конечно! Разве ты не претендуешь на то, что знаешь меня лучше всех? Так что же удивительного, если и я думаю, что знаю тебя? Мы ведь знаем друг друга одинаково давно.

— Говорю тебе, что эта женщина сводит меня с ума, испытывает мое терпение. Она играет со мной! Если б с самого начала она сказала «нет» — ладно; но держать меня так, в неведении, говорить, что еще «видно будет», что она «подумает»… Чего тут думать?.. Кокетка!

— А может, она присматривается к тебе.

— Присматривается ко мне? Она? А что, скажи на милость, во мне такого, чтобы присматриваться? К чему она может присматриваться?

— Эх, Хоакин, Хоакин, зачем ты принижаешь себя и ее!.. Или ты полагаешь, что достаточно девушке на тебя взглянуть, послушать тебя да знать, что ты ее любишь, как уж и спешить с согласием?

— Я знаю, что всегда был ей неприятен…

— Зря, Хоакин, не надо так говорить…

— Эта женщина просто играет со мной! Неблагородно играть с таким человеком, как я, искренним, правдивым, открытым… Но если б ты знал, как она красива! И чем холоднее и презрительнее она держится, тем она красивее! Временами я даже не знаю, чего у меня в сердце больше: любви или ненависти! Хочешь, я тебя познакомлю с ней?..

— Конечно, если только…

— Хорошо, я познакомлю вас.

— И если она захочет…

— Захочет — чего?

— Я напишу ее портрет.

— Конечно, ей это будет очень приятно.

Вот и еще одну ночь Хоакин плохо спал, размышляя о том, что Авель Санчес, столь обаятельный — без всяких к тому стараний, избалованный всеобщим вниманием и любовью, будет писать портрет Елены…

Чем кончатся эти сеансы? Быть может, и Елена, подобно многим другим их общим знакомым и друзьям, предпочтет Авеля? Подумал он даже отказаться от этого знакомства, но поскольку слово было дано…

II

— Ну, как тебе понравилась моя кузина? — спросил Хоакин на следующий день после того, как знакомство состоялось и Авель предложил Елене написать ее портрет, на что она, зардевшись от удовольствия, ответила согласием.

— Хочешь, чтобы я сказал правду?

— Только правду, Авель! Если бы мы всегда говорили правду, одну только правду, на земле бы уже давно наступил рай.

— Да вдобавок еще — если б каждый говорил правду самому себе…

— Итак, выкладывай правду!

— Видишь ли, твоя кузина и будущая невеста, а может быть, и жена, Елена, кажется мне королевским павлином… павой… Ты понимаешь…

— Понимаю, Авель.

— Я не сумею тебе объяснить, мне проще выразить это кистью…

— И ты напишешь ее павой, или самкой королевского павлина, с крохотной головкой…

— Лучше модели не сыщешь! Просто великолепная! Какие глаза! Какой рот! Чувственный и в то же время плотно сжатый… Глаза, которые смотрят и словно не видят тебя… Какая шея! А этот бронзовый оттенок кожи! Если ты не обидишься…

— А на что я должен обижаться?

— Можно подумать, что в жилах ее течет индейская кровь. Да, да, есть в ней что-то от непокорной индианки или скорее дикого, неприрученного зверя, что-то от пантеры, в лучшем смысле этого слова. И в то же время вся она — сама бесстрастность.

— И еще какая!

— Так или иначе, но я надеюсь, милый, сделать для тебя прекрасный портрет.

— Почему же для меня? Для нее!

— Нет, портрет с нее, но предназначается он тебе.

— Ни в коем случае! Пусть ее портрет ей и принадлежит!

— Хорошо, пусть он принадлежит вам обоим. Кто знает… быть может, именно он вас соединит.

— Ладно, ладно! Видно, ты из портретиста хочешь переквалифицироваться…

— В кого угодно, Хоакин, хоть в сводника! Лишь бы ты перестал мучиться. Мне больно видеть тебя в таком состоянии.

Начались сеансы, которые сводили их всех троих вместе. Елена располагалась на помосте, величавая и надменная, словно богиня, склоняющаяся перед велением рока. Гордое и холодное лицо ее, казалось, излучало презрение.

— Можно мне разговаривать? — спросила она на первом же сеансе у Авеля.

— Да, конечно, прошу вас… И двигаться тоже можете; мне даже лучше, если вы будете двигаться и говорить, — оживает ваше лицо… Я ведь не фотографией занимаюсь, да и вообще, признаюсь, мне бы ужасно не хотелось писать статую…

И она принялась болтать, болтать без умолку. Но двигалась Елена мало, боясь потерять назначенную ей позу. О чем она болтала? Друзья затруднились бы сказать. Они буквально пожирали ее глазами, но слов не слышали.

А она все болтала и болтала, полагая, вероятно, что молчание может быть сочтено за отсутствие светскости. Но, болтая, она не упускала случая поддеть Хоакина.

— Везет ли тебе на пациентов, кузен? — спрашивала она его.

— А разве тебя это интересует?..

— Почему же я не могу поинтересоваться!.. Представь, например…

— Не представляю.

— Если ты можешь интересоваться моими делами, то почему же я не могу интересоваться твоими? Да и, кроме того, кто знает…

— Как понять это «кто знает»?

— Будет вам, — прервал их пикировку Авель, — только и знаете подкусывать друг друга.

— Между родственниками так и должно быть, — сказала Елена. — Да и к тому же, говорят, что так всегда начинается…

— Что начинается? — спросил Хоакин.

— Ты начал, тебе и знать, чем это должно кончиться.

— Будь уверена, что я сумею и кончить.

— Есть разные способы кончать, кузен.

— И разные — начинать.

— Бесспорно, Авель, а это словесное фехтование с кузеном не мешает вам работать?

— Нет, нет, напротив! Это, как вы его называете, фехтование придает вашему взгляду и вашим жестам больше живости. Но, впрочем…

Через два дня Елена и Авель говорили уже друг другу «ты» — так пожелал Хоакин, который на третий сеанс не пришел вообще.

— Посмотрим, посмотрим, как подвигается портрет, — сказала Елена, подходя к мольберту.

— Ну как, нравится?

— Сама не пойму, да и откуда мне знать — похожа я или нет?

— Как? У тебя нет зеркала? Ты никогда не гляделась в него?

— Да, но…

— Что значит «но»?

— Разве могу я судить…

— А тебе не кажется, что вот в этом зеркале ты довольно красива?

— Оказывается, ты еще и льстец!

— Хорошо, спросим у Хоакина.

— Только не упоминай о нем, прошу тебя. Он просто невыносим!

— А я как раз хотел поговорить о нем.

— В таком случае я ухожу!

— Нет, подожди и выслушай меня. Зачем ты заставляешь беднягу страдать?

— А, так ты еще и адвокатствуешь за него? Уж не плата ли это за портрет?

— Понимаешь, Елена, может быть, ты зря так играешь с кузеном. Конечно, в нем есть…

— Что-то на редкость тяжелое!

— Нет, он просто очень замкнут, немного высокомерен, резок, слишком поглощен своими переживаниями, но он хороший, безупречно честный, талантливый. Его ждет блестящее будущее, он любит тебя до безумия…

— А если, несмотря на все, я не люблю его?

— Тогда не нужно его обнадеживать.

— Да разве я его обнадеживаю? Мне уже надоело твердить ему, что он славный малый, но именно потому, что он славный малый, превосходный кузен, — и это я говорю серьезно, — я не желаю терпеть его в качестве поклонника и тем более — жениха.

— Но Хоакин утверждает…

— Если он утверждает что-либо другое, то он лжет, Авель. Ведь не могу же я запретить кузену разговаривать со мной? Вот свалился же этот «кузен» на мою голову!

— Не надо так, Елена!

— Все это до того опротивело мне…

— Хоакин подозревает — он просто убежден, — что раз ты его не любишь, значит, ты втайне влюблена в другого.

— Он тебе это сказал?

— Да, сказал.

Елена сердито поджала губы, смутилась и на мгновение замолчала.

— Да, он мне сказал, — повторил художник, не снимая правой руки с муштабеля, и пристально взглянул на Елену, словно желая разгадать тайные ее мысли.

— Ну, если он так твердо убежден, что я влюблена в кого-то, тогда…

— Тогда что?..

— Тогда я постараюсь оправдать его подозрения…

В тот вечер Авель уже не писал портрет. Из дома они вышли женихом и невестой.

III

Успех портрета, написанного Авелем, превзошел все ожидания. Перед стендом, где он был выставлен, всегда толпился народ. «Одним великим художником больше», — говорили в толпе. А Елена при всяком удобном случае норовила пройти мимо выставочного зала, чтобы послушать разговоры публики. Она прогуливалась по улицам города, словно ожившее изображение, словно произведение искусства, по волшебству вышедшее на прогулку. Разве не для этого она родилась?

Хоакин потерял сон.

— Она обращается со мной хуже, чем когда-либо, — жаловался он Авелю. — Играет со мной в кошки-мышки. Она хочет моей смерти!

— Еще бы! Теперь она чувствует себя профессиональной красавицей…

— Ты же ее обессмертил! Новая Джоконда{87}!

— Но ты как медик можешь продлить ей подлинную жизнь…

— Или приблизить ее смерть.

— Зачем же так трагично?

— Что мне делать, Авель, что мне делать?..

— Набраться терпения…

— Между прочим, из ее слов я понял, что ты рассказал ей, будто я считаю ее влюбленной в кого-то…

— Я хотел тебе помочь…

— Мне помочь?.. Ах, Авель, ты с ней заодно… Вы вместе меня обманываете…

— Обманываем тебя? В чем мы тебя обманываем? Она тебе обещала что-нибудь?

— А тебе?

— Разве она твоя невеста?

— Может быть, она стала твоей?

Изменившись в лице, Авель промолчал.

— Вот видишь! — воскликнул Хоакин дрожащим голосом. — Вот видишь!

— Что я должен видеть?

— И ты еще будешь отпираться? У тебя хватает совести смотреть мне в глаза?

— Хорошо, Хоакин, давай начистоту. Ведь мы с тобой давнишние друзья, почти братья…

— А брату — первый кинжал, не правда ли?

— Не горячись, Хоакин, наберись терпения…

— Терпения? А что такое вся моя жизнь, как не непрерывное терпение, непрерывное страдание?.. Ты всем симпатичный, всеми обласканный, ты победитель, ты художник… А я…

Слезы помешали ему закончить.

— Что я мог поделать, Хоакин? Как, по-твоему, должен был я поступить?

— Не домогаться ее, раз уж ты знал про мои чувства к ней!..

— Но ведь это она, Хоакин, она сама…

— Еще бы! Ты художник, ты счастливчик, ты баловень судьбы. Конечно, все женщины тебя домогаются. Словом, ты ее покорил…

— Даю слово, это она покорила меня, а не я ее покорил.

— Да, да! Она сама покорила тебя, эта королевская пава, профессиональная красавица, Джоконда… Ты будешь ее придворным художником… Будешь писать ее во всех видах, во всех позах, при любом освещении, одетую и раздетую.

— Хоакин!

— И так обессмертишь ее! Она будет жить столько, сколько будут жить твои холсты! То есть не жить, а существовать!.. Она будет существовать, как существует мрамор, из которого она сотворена. Она из камня, холодная и жестокая, как холоден и жесток ты сам. Она… Она просто кусок бездушной плоти!..

— Я прошу тебя, Хоакин, успокойся!

— И у тебя хватает совести просить меня успокоиться! Ты же поступил подло, бесчестно!

Тут Хоакин почувствовал себя обессиленным и умолк, словно раздиравшая его страсть убила способность говорить.

— Подойди сюда, послушай, — сказал Авель тем мягким тоном, который сейчас был для Хоакина всего страшнее, — послушай и подумай сам. Разве я мог заставить ее полюбить тебя, если она не любит? Она о тебе и слышать не хотела как о женихе…

— Я знаю, я всем противен. Я родился отверженным.

— Клянусь тебе, Хоакин…

— Не клянись!

— Клянусь, что если бы это зависело только от меня, то Елена уже сегодня была б твоей невестой, а завтра женой. Если бы я мог переуступить ее…

— Ты бы ее продал за чечевичную похлебку, не так ли?

— Нет, Хоакин, я бы не продал ее! Уступил бы безвозмездно и был бы рад видеть вас счастливыми, но если…

— Тебя она любит, а меня не любит! Это ты хотел сказать?

— Это самое!

— Она отвергла меня — меня, который так ее домогался, и сама домогается тебя, хотя ты и отвергал ее…

— Правильно, и зря ты мне не веришь. В этом деле я был стороной пассивной.

— Противно слушать, уж помолчал бы!

— Противно?

— Именно противно. Вести себя так — куда хуже, чем быть соблазнителем. Подумаешь, несчастная жертва! Ведь бабы из-за тебя дерутся…

— Не выводи меня из терпения, Хоакин…

— Тебя? Да ведь ты совершил подлость, бесчестность, преступление… Между нами все кончено!

И вдруг, изменив тон, со слезами в голосе он проговорил:

— Пожалей меня, Авель, пожалей! Пойми, что все смотрят на меня косо, враждебно, все отворачиваются от меня… Ты молод, счастлив, избалован… Тебя обожают женщины… Оставь мне Елену… Пойми, что к другой меня никогда не потянет… Оставь мне Елену…

— Но если я и оставлю ее…

— Постарайся устроить так, чтобы она выслушала меня, чтобы узнала меня лучше; скажи, что я умираю по ней, что без нее я не проживу и дня…

— Ты не знаешь Елены…

— Знаю вас обоих! Поклянись богом, что не женишься на ней…

— Кто тебе говорил о женитьбе?

— Ах, так все это, значит, только для того, чтобы заставить меня ревновать? Если так, то она всего-навсего записная кокетка… Хуже, чем кокетка, она просто…

— Замолчи! — рявкнул Авель.

Интонация была такой, что Хоакин невольно замолк, удивленно уставившись на друга.

— Так нельзя, Хоакин, ты решительно невменяем!

И Авель ушел.

В «Исповеди» у Хоакина записано: «Я провел ужасную ночь, ворочаясь с боку на бок, кусая подушку, поминутно вскакивая пить, — вода была в кувшине на умывальном столике. Меня трясла лихорадка. Временами я забывался, погружаясь в кошмарные сны. Я хотел убить их обоих и обдумывал это убийство, словно схему новой пьесы или романа, изобретая все новые детали ужасной, кровавой своей мести, разговаривая со своими жертвами. Временами мне казалось, что Елена просто хотела насолить мне и вскружила голову Авелю, чтобы посмеяться надо мной, а в действительности она никого не могла любить. Ведь она была всего-навсего куском бездушной, самовлюбленной плоти. И я мечтал о ней более, чем когда-либо, с большей страстностью и вожделением, чем когда-либо. В одном из кошмаров мне приснилось, что я овладел ею, а рядом лежало распростертое, бездыханное тело Авеля. Ночь превратилась в нескончаемый ураган кровавых замыслов, бессильной ярости, грязных вожделений. Под утро, измучившись вконец, я принялся рассуждать и понял, что на Елену не имею никаких прав, но Авеля возненавидел всей душой, решив, однако, что буду таить эту ненависть в себе, лелеять ее, пестовать, растить. Ненависть? Тогда я еще не решался дать название этому чувству, не хотел признаться, что оно родилось вместе со мною, что оно было предопределено… Той ночью я породил в своей душе ад».

IV

— Елена, — говорил Авель, — мне не дает покоя мысль о Хоакине.

— А что такое?

— Когда я сообщу ему, что мы собираемся пожениться, не знаю, что он станет делать. Хоть сейчас и кажется, что он успокоился и как будто примирился с нашими отношениями…

— Спасибо ему и на том.

— Но ведь, по правде говоря, с нашей стороны это было не совсем хорошо.

— Как? И ты тоже? Да разве мы, женщины, должны превращаться в покорных животных, которых можно брать и одалживать, нанимать и продавать?

— Нет, но…

— Что — но?

— Ведь это он познакомил меня с тобой, чтобы я написал твой портрет, и вот выходит, что я воспользовался…

— И очень хорошо, что так случилось! Разве у меня были какие-то обязательства по отношению к нему? А даже если б и были! Каждый стремится к своей цели.

— Да, но…

— Как? Ты жалеешь? Послушай… Даже если теперь ты бросишь меня, теперь, когда все знают, что ты ухаживаешь за мной, что мы почти жених и невеста и что со дня на день ты должен просить моей руки, я все равно не пойду за Хоакина. Ни за что! Он мне противен более, чем когда-либо! У меня хватит искателей — их у меня вот столько, сколько пальцев на обеих руках. — И с этими словами она воздела крупные свои руки с удлиненными, веретенообразными пальцами, те самые руки, которые с такой любовью писал Авель, и потрясла ими перед его лицом.

Авель взял эти руки своими жесткими ладонями, поднес их к губам и приник к ним долгим поцелуем. Затем поцеловал ее в губы…

— Успокойся, Авель!

— Ты права, Елена, не будем омрачать наше счастье мыслями о том, что чувствует и из-за чего страдает несчастный Хоакин…

— Несчастный! Он всего лишь завистник!

— Но есть сорт зависти, Елена…

— Ничего, пусть погрустит!

И после минутного недоброго молчания она добавила:

— Утешим его тем, что позовем на свадьбу…

— Елена!

— А чего же тут плохого? Он мой кузен и твой ближайший приятель, друг детства; ему мы обязаны нашим знакомством. Если ты его не пригласишь, приглашу я. Если он не придет — хорошо. Если придет? Тем лучше!..

V

Когда Авель сообщил Хоакину о своей женитьбе, тот ответил:

— Так и должно было случиться. Другого я не ожидал.

— Ты ведь хорошо понимаешь…

— Да, да, я понимаю, уж не считаешь ли ты меня безумцем или завистником? Я все понимаю и желаю вам счастья… Сам уж я не смогу быть счастлив…

— Ради бога, Хоакин, только не об этом…

— Ладно, поставим точку. Сделай Елену счастливой, и пусть она сделает счастливым тебя. Я вам уже простил…

— Правда?

— Святая правда. Хочу вас простить. Попробую как-нибудь устроить свою жизнь иначе.

— А если я отважусь пригласить тебя на свадьбу от своего…

— И от ее имени, не правда ли?

— Да, и от ее тоже.

— Понимаю. Я приду умножить ваше счастье. Приду непременно.

В день свадьбы Хоакин прислал Авелю в подарок пару великолепных пистолетов с богатой золотой насечкой. Прислал как художнику.

— Он прислал их для того, чтобы ты мог пристрелить меня, когда я тебе надоем, — заметила Елена будущему своему супругу.

— Что ты говоришь, Елена?

— Кто разгадает его мысли… Он всю жизнь что-то замышляет…

«В дни, которые последовали за днем, когда он сообщил о женитьбе, — записал в своей «Исповеди» Хоакин, — я себя чувствовал так, словно душа моя превратилась в лед. И лед сковывал сердце. Меня сжигали языки ледяного пламени. Я с трудом дышал. Ненависть, холодная ненависть к Елене и в особенности к Авелю каменила меня, холодная ненависть, корни которой обвивали мою душу. Она выросла во мне, эта ненависть, как злой плевел, и корни ее оплели мою душу. Но нет, даже не плевелом была она во мне: она вошла в мою душу, холодная и огромная, как айсберг, или, вернее, моя душа вмерзла в этот айсберг ненависти. И был тот айсберг настолько кристально чистым, что я видел все сквозь его жуткую прозрачность. Я полностью, например, сознавал, что по-своему они совершенно правы, в том смысле, по крайней мере, в каком люди понимают свою правоту; я понимал, что никаких прав на нее не имел; что не позволено и невозможно силой расположить к себе женщину; что раз они любят друг друга, они должны пожениться. Но в то же время я очень хорошо ощущал, что это именно я их подвигнул не только на знакомство, но и на любовь; что именно презрение ко мне толкнуло их в объятия друг друга, что решение Елены во многом объяснялось желанием заставить меня пояриться и пострадать, вызвать во мне зависть, унизить меня до Авеля — до удивительного его эгоизма, который никогда не позволял ему взволноваться чужими страданиями. Непроизвольно и незаметно для самого себя он просто не отдавал себе отчета в том, что существовали другие люди. Все мы существовали для него в лучшем случае на правах модели. Он даже и ненавидеть-то не умел — настолько был полон самим собой.

На свадьбе душу мою сжигала ненависть, сердце обратилось в лед, да и весь я был охвачен смертельным страхом в ожидании, что, услышав «да» новобрачных, лед расколется на тысячу кусков, сердце мое разорвется и я паду мертвым или сойду с ума. Я шел на свадьбу, как осужденный — на эшафот. И то, что там произошло со мной, было ужаснее самой смерти; нет, лучше, куда лучше было бы умереть!

Она была прекрасна. Когда она поклонилась мне, я почувствовал, как ледяной клинок — ледяной даже по сравнению со льдом, в который превратилось мое сердце, — пронзил меня; это была ее улыбка, улыбка презрительного сострадания. «Спасибо», — сказала она. Для меня это звучало как «бедный Хоакин!». Что касается Авеля, то даже не знаю, заметил ли он меня. «Я ценю твою жертву», — продолжала она, чтобы хоть что-то сказать еще. «Нет, жертва тут ни при чем, — ответил я, — я сказал, что приду, и пришел. Видишь, я человек здравомыслящий, не мог же я отказать старому моему другу, моему брату». Вероятно, ей показалась забавной эта моя новая и, увы, не слишком-то завидная позиция. Скорее всего я походил там на каменного гостя.

Церемония приближалась к фатальному моменту, и я считал секунды. «Сейчас для меня все кончится», — говорил я себе. Мне казалось, что сердце мое остановилось. Я услыхал их ясные и отчетливые «да» — ее и его. Произнося «да», она смотрела на меня. Я чувствовал, как холод сковывал меня все сильнее, но я не вздрогнул, не сказал ни слова, будто не слышал ничего такого, что бы меня касалось. И это наполнило все мое существо адским страхом. Я ощутил себя хуже любого чудовища, мне показалось, будто я перестал существовать, будто я окончательно превратился в глыбу льда. Тогда я начал щипать себя, ощупывать, считать пульс. «Но ведь я жив!» — подумал я.

Не хочу вспоминать все, что произошло в тот день. Они попрощались со мной и уехали в свадебное путешествие — справлять свой медовый месяц. Я погрузился в книги, опыты, занялся пациентами, которых к тому времени у меня появилось достаточно. Умственное раскрепощение, которое принес мне этот удар, уже непоправимый, открытие в себе самом отсутствия души побудили меня искать в научных занятиях не утешения — в утешении я не нуждался, да и не желал его, — но возможности для достижения беспредельных своих честолюбивых замыслов. Я жаждал славой своего имени затмить поднимающуюся славу Авеля; мои научные открытия, шедевры врачебного искусства, плоды подлинного вдохновения должны были затмить холсты Авеля. Пусть однажды Елена поймет, что именно я, медик, такой антипатичный, мог дать ей настоящую славу, а вовсе не он, художник. Я погрузился в науку. Мне стало казаться даже, что я начинаю их забывать! Я пожелал сделать из науки наркотик и одновременно стимулирующее средство!»

VI

Вскоре после возвращения молодоженов из свадебного путешествия Авель захворал какой-то непонятной тяжелой болезнью, и тогда позвали Хоакина, чтобы он осмотрел его и взялся лечить.

— Я очень боюсь, Хоакин, — сказала Елена, — всю ночь он бредил и в бреду все время звал тебя.

Хоакин осмотрел своего друга со всевозможным тщанием, а затем, взглянув кузине в глаза, сказал:

— Положение серьезно, но думаю, что спасу его. Вот для меня спасения нет…

— Спаси его! — воскликнула Елена. — Знаешь…

— Я все знаю! — ответил Хоакин и вышел.

Елена подошла к постели мужа, положила ладонь на его пылавший от жара лоб; ее самое колотила лихорадка. «Хоакин, Хоакин! — восклицал в бреду Авель. — Прости нас, прости меня!»

— Успокойся, — прошептала ему на ухо Елена, — успокойся; он приходил осмотреть тебя и сказал, что вылечит… Сказал, чтобы ты успокоился…

— Сказал, что вылечит меня?.. — машинально переспросил больной.

Хоакин вернулся домой; его тоже била лихорадка, но это была какая-то леденящая лихорадка. «А что, если он умрет?..» — размышлял он. Хоакин, не раздеваясь, бросился на кровать. В его воспаленном воображении проносились картины того, что произошло бы в случае смерти Авеля; траур Елены, свидания с вдовой, ее угрызения совести и неожиданное открытие, которое она совершит однажды, когда вдруг откроет, кто такой он, Хоакин, какое безысходное отчаяние владеет им и как сильно нуждается он в возмещении утраченного счастья, нуждается в ней, Елене, и как она в конце концов бросится ему в объятия и признает, что тот, другой, был лишь случайной изменой, мимолетным увлечением, минутным капризом кокетки; что на самом деле она всегда любила только его, Хоакина, и никого другого. «Но он не умрет! Я не допущу, чтобы он умер, не должен допустить, здесь поставлена на карту моя честь, и, кроме того… мне нужно, чтобы он жил!..»

При этих словах: «Мне нужно, чтобы он жил!» — душа его затрепетала, как трепещет листва дуба, сотрясаемого бурей.

«То были ужасные дни, дни болезни Авеля, — записывал в своей «Исповеди» Хоакин, — дни, исполненные невыразимых мучений. Жизнь его была в моих руках. Я мог просто оставить его умирать, а мог и ускорить его смерть, причем ни одна живая душа не заподозрила бы меня, да я бы и не оставил следов, по которым можно было бы меня уличить. В своей медицинской практике я знавал случаи странных, подозрительных смертей, причины которых освещались для меня трагическим светом последующих событий — например, поспешной свадьбой вдовы и другими подобными фактами. Я начал бороться — как еще никогда не боролся с самим собой — с этой ядовитой гидрой, которая отравляла и омрачала мне жизнь. Здесь были замешаны моя честь врача, честь человека, мое умственное здоровье, мой разум. Я понял, что меня терзают когти подкравшегося безумия; я уже чувствовал его жало, вонзившееся в мое сердце. Но я победил. Я спас Авеля от смерти. Никогда еще не был я так счастлив, так душевно спокоен. Избыток несчастья обернулся к моей же пользе. Успех сделал меня счастливейшим человеком».

— Он… твой муж… вне опасности, — объявил в один прекрасный день Хоакин.

— Спасибо, Хоакин, спасибо тебе. — И она взяла его за руку, которую он оставил в ее ладонях. — Ты даже не подозреваешь, как мы тебе обязаны…

— Вы тоже не знаете, скольким я вам обязан…

— Ради бога, не надо, Хоакин… Теперь, когда мы так тебе признательны, не надо ворошить прошлое…

— Да я и не ворошу его. Я очень обязан вам. Болезнь Авеля многому меня научила…

— Ах, так ты рассматриваешь ее как особо интересный случай!

— Нет, Елена, нет, — только как случай со мной!

— Не понимаю тебя.

— Я и сам не понимаю. Просто я хотел сказать, что, борясь эти дни за жизнь твоего мужа…

— Называй его лучше Авелем!

— Хорошо. Так вот, борясь с его болезнью, я одновременно изучал свою. И, глядя на ваше счастье, решил… жениться!

— У тебя есть невеста?

— Нет, пока еще нет, но я решил искать. Мне нужно свое гнездо. Поэтому я хочу жениться. Или ты считаешь, Елена, что я не найду женщины, которая бы меня полюбила?

— Конечно, найдешь, почему же не найти?..

— Я имею в виду женщину, которая бы меня полюбила…

— Конечно, я так и поняла, конечно, — женщину, которая бы тебя любила…

— Видишь ли, как партия…

— Ну, разумеется, ты очень хорошая партия… молодой, с достатком, впереди у тебя хорошая карьера, скоро ты станешь знаменитостью, ты добр…

— Добр… Но при этом не слишком симпатичен, верно, Елена?

— Почему же, Хоакин?.. Откуда ты взял, что не симпатичен?

— Ах, Елена, Елена, где мне найти такую женщину?..

— Которая бы тебя полюбила?

— Нет, хотя бы такую, которая не обманывала меня, говорила мне правду, не смеялась надо мной; Елена, не смеялась бы надо мной… Которая вышла бы за меня с отчаяния, чтобы я ее содержал, и она сама бы это понимала…

— Ты и в самом деле болен, Хоакин. Женись!

— А ты думаешь, Елена, что найдется какой-нибудь человек, который смог бы полюбить меня?

— На свете нет ничего такого, чего нельзя было бы добиться. Каждый человек может найти кого-то, кто его полюбит.

— А я буду любить свою жену? Смогу я ее полюбить? Скажи…

— Странный ты человек, еще бы не хватало…

— Видишь ли, Елена, не быть любимым или не уметь добиться любви — это еще не самое страшное, самое страшное — не уметь любить.

— Вот и дон Матео, наш приходский священник, говорит, что дьявол не умеет любить.

— А дьявол, как известно, бродит по земле, Елена.

— Замолчи, не говори мне об этом.

— Хуже, что я постоянно твержу об этом себе.

— Замолчи, Хоакин!

VII

Пытаясь найти убежище, спастись от терзавшей его страсти, Хоакин отдался поискам жены, заботливой супруги, в чьих матерински нежных объятиях он нашел бы защиту от бушевавшей в нем самом ненависти и на чьей груди он, как ребенок, испугавшийся буки, мог бы спрятать голову, чтобы не видеть адских, леденящих глаз дракона.

Бедная Антония!

Антония, казалось, родилась для материнства: была она самой нежностью, самим состраданием. Каким-то непостижимым чутьем она угадала в Хоакине страждущего душевного инвалида, одержимого, и безотчетно полюбила Хоакина за несчастливую его долю. Она чувствовала какую-то таинственную притягательность в острых, обжигающих холодом словах этого медика, не верившего в человеческую добродетель.

Антония была единственной дочерью вдовы, которую пользовал Хоакин.

— Вы думаете, она сумеет выкарабкаться? — спрашивала Антония у Хоакина.

— Мало шансов, очень мало. Бедняжка слишком измучена, совсем измождена… Видно, ей много пришлось перестрадать… Уж очень слабое у нее сердце…

— Спасите ее, дон Хоакин, спасите ее, ради бога! Если бы я только могла, я бы жизнь отдала за нее!

— Увы, такие вещи невозможны. Да и, кроме того, кто знает? Быть может, ваша жизнь, Антония, кому-то кажется еще нужнее…

— Моя жизнь? Кому? Зачем?

— Кто знает!..

Вскоре несчастная больная умерла.

— Так должно было случиться, Антония, — сказал Хоакин, — наука тут бессильна!

— Да, видно, так судил господь!

— Господь?

— Ах! — И глаза Антонии, наполненные слезами, впились в глаза Хоакина, сухие и жесткие. — Как, разве вы не верите в бога?

— Я?.. Не знаю!..

Чувство благочестивого сострадания к врачу, которое возникло в этот момент в душе Антонии, заставило ее на минуту забыть о смерти матери.

— Что сталось бы теперь со мной, если бы я не верила в бога?

— Жизнь всемогуща, Антония.

— Думаю, что смерть еще более могущественна! Вот теперь… совсем одна… без близких…

— Я тебя понимаю, Антония, одиночество ужасно. Но у тебя хоть осталось святое воспоминание о матери, ты можешь молить за нее господа… А ведь есть одиночество другого рода, куда более страшное!

— Какое же?

— Одиночество человека, которого все презирают, над которым все потешаются… Одиночество человека, которому никто никогда не скажет слова правды…

— А какую правду вы хотели бы услышать?

— Вот ты можешь сказать мне правду, здесь, рядом с еще не остывшим телом твоей матери? Ты клянешься сказать мне правду?

— Конечно, скажу.

— Отлично. Скажи, я ведь малоприятный человек, правда?

— Нет, неправда!

— Правда, Антония…

— Нет, неправда!

— Так какой же я человек в таком случае?..

— Вы? Вы несчастный человек, страдалец…

Лед в душе Хоакина растопился, и на глаза навернулись слезы. Душа его будто встряхнулась, радостно затрепетав.

Вскоре Хоакин и сирота решили узаконить свои отношения и пожениться, когда пройдет срок траура.

«Несчастная моя женушка, — записывал много лет спустя Хоакин в своей «Исповеди», — должна была не только любить меня и лечить, но и бороться с отвращением, которое я, без сомнения, ей внушал. Она никогда не жаловалась, никогда не давала мне это понять. Но как я мог не вызывать у нее отвращения, особенно после того, как я признался в зачумленности своей души, в гангрене своей ненависти? Она вышла за меня, как вышла бы за прокаженного, — я в этом не сомневаюсь, — только по велению божественной своей благостности, христианской жертвенности и духа самоотречения. Она жаждала спасти мою душу, а тем самым и свою через героизм святости. И она поистине была святой! И тем не менее она не излечила меня ни от Елены, ни от Авеля! Мало того — ее святость обернулась для меня новым поводом для угрызений совести, стала для меня вечным укором.

Ее кротость выводила меня из себя. Иной раз — да простит мне бог! — я предпочел бы видеть ее злой, разгневанной, презирающей».

VIII

Между тем слава Авеля продолжала расти и распространяться. Он стал одним из самых почитаемых художников Испании, молва о нем перешагнула границы. И эта растущая слава отзывалась в душе Хоакина острой болью. «Да, Авель очень рассудочный художник, отлично владеет техникой, эрудит, превосходно знает свое ремесло», — говаривал он о своем друге тоном, смахивавшим на змеиное шипение. Восхваляя Авеля, он стремился опорочить его.

Хоакин считал себя художником, настоящим поэтом в медицине, гениальным экспериментатором, творцом, человеком редчайшей интуиции и потому мечтал оставить клиентуру, чтобы всецело отдаться чистой науке — теоретической патологии, исследованию. Но ведь клиентура давала ему столько денег!..

«И тем не менее вовсе не заработки, — говорится в «Исповеди», — были главным препятствием на пути к научному исследованию. К науке тянуло меня желание славы и почета, стремление завоевать имя ученого, которое бы затмило имя художника Авеля! В сущности, мной руководило стремление наказать Елену, отомстить за себя, отомстить им обоим, а заодно и всем прочим; так завязался узел самых безумных моих мечтаний. Но, с другой стороны, эта нечистая страсть, избыток злобы и ненависти лишали меня спокойствия духа. Нет, душа моя не была подготовлена для научных штудий, которые требуют ее всю целиком, чистой и уравновешенной. Клиентура отвлекала меня.

Клиентура отвлекала меня, но подчас я вздрагивал при мысли о том, что состояние рассеяния и беспокойства, в котором держала меня моя страсть, помешает мне оказать должную помощь моим несчастным пациентам.

Как-то произошел со мной случай, который буквально перевернул мне душу. Я лечил одну даму, заболевшую серьезной болезнью, далеко, однако, не смертельной. По какому-то совпадению вышло так, что с этой дамы Авель сделал портрет, портрет превосходный, один из лучших его портретов — из тех, что наверняка войдут в число самых удачных его вещей. Так вот, портрет этот был первым, что бросилось мне в глаза, едва я вошел в дом этой дамы. На портрете она была совершенно живой — куда более живой, чем та страдающая плоть, что лежала в постели. Портрет, казалось, говорил мне: «Взгляни! Он дал мне вечную жизнь. А вот посмотрим, сумеешь ли ты продлить жизнь моего двойника, там внизу, подо мною». И, сидя рядом с больной, выслушивая ее и считая пульс, я видел перед собой только другую — ту, что на портрете. Я был глух и слеп ко всему, и больная вскоре умерла; я позволил ей умереть; всему виной была моя слепота, моя преступная невнимательность. Я почувствовал ужас и отвращение к самому себе, к своему ничтожеству.

Через несколько дней после смерти этой дамы я отправился с визитом в тот же дом, к другому больному. Я вошел, заранее решив не смотреть на портрет. Но все было напрасно, ибо портрет сам смотрел на меня и притягивал мой взор. Распрощавшись, я направился домой. До дверей меня пошел проводить вдовец, хозяин дома. Возле портрета мы задержались, и я, словно подталкиваемый какой-то непреодолимой силой, воскликнул:

— Какой портрет! Это лучшее из того, что написал Авель!

— Да, — ответил вдовец, — этот портрет — величайшее мое утешение. Я провожу долгие часы, разглядывая его. И мне кажется, что она вот-вот заговорит со мной.

— Да, да, — прибавил я, — Авель удивительный художник.

По выходе я сказал себе: «Я позволил ей умереть, а вот он воскресил ее!»

Мучился Хоакин всякий раз, когда умирал кто-либо из его больных, особенно детей, но смерть чужих пациентов оставляла его почти равнодушным. «Да и зачем, собственно, было ему жить?.. — говаривал он в таких случаях. — Ведь смерть для него — настоящее благодеяние…»

Собственное душевное состояние до того обострило его способности психолога-наблюдателя, что он легко мог распознавать самые потаенные нравственные недуги. Маска внешней благопристойности вовсе не мешала Хоакину разглядеть, что мужья без особой печали — если не без восторга — предвкушают смерть своих жен, а жены ждут не дождутся смерти своих мужей, лишь бы побыстрее заполучить заранее намеченного избранника. Когда в годовщину смерти его пациента Альвареса вдова вышла замуж за Менендеса, ближайшего друга усопшего, Хоакин подумал: «То-то странной мне показалась эта смерть… Теперь понятно… Вряд ли на земле есть животное более омерзительнее, чем человек! Взять, к примеру, эту добродетельную госпожу. Такая благородная дама!..»

— Доктор, — сказал ему однажды один из его больных, — прикончите меня, ради бога, прикончите меня, я больше не могу… Дайте чего-нибудь такого, что разом прекратило бы мои страдания…

«А почему бы и в самом деле не сделать того, что просит этот несчастный, — размышлял Хоакин, — если он только мучится? Мне жаль его! Ну и свински же устроен мир!»

И нередко случалось, что в судьбах больных он узнавал самого себя.

Однажды явилась к нему соседка, бедная женщина, сломленная годами и заботами, муж которой на двадцать пятом году совместной жизни вдруг спутался с какой-то уличной девкой. Покинутая жена пришла поведать ему свои горести.

— Дон Хоакин! — умоляла она. — Ведь вы, говорят, знаете все: можете ли вы дать средство, чтобы излечить бедного моего мужа от зелья, которым опоила его эта вертихвостка?

— О каком зелье ты говоришь?

— Да раз он бросил меня, прожив целых двадцать пять лет и перебрался к ней, то рассудите сами…

— Знаешь, ведь куда хуже было бы, если б он бросил тебя, когда вы только поженились и ты была молода…

— Ах нет, господин доктор! Она наверняка опоила его каким-то приворотным зельем, которое вскружило ему голову; иначе ничего подобного не могло бы случиться… не могло бы быть…

— Зельем… зельем… — пробормотал Хоакин.

— Именно, дон Хоакин, именно зельем… Вы же человек ученый; дайте мне средство против этого зелья!

— Эх, милая! Еще далекие наши предки тщетно пытались отыскать живительную влагу, которая бы возвращала молодость.

И когда несчастная ушла, погруженная в свое горе, Хоакин подумал: «Неужели бедняжке не придет в голову хотя бы разок взглянуть на себя в зеркало? То-то бы она увидела, что сделали из нее долгие годы тяжких трудов! Простонародье, оно все приписывает колдовскому зелью, дурному глазу, зависти… Работы не найдут — виновата зависть… Случается что-то дурное? Зависть. Тот, кто все свои неудачи приписывает чужой зависти, сам завистник. А разве мы все не завистники? Разве меня, например, не опоили зельем?»

Еще много дней он думал только о зелье. И в конце концов заключил: «Это и есть первородный грех!»

IX

Хоакин женился на Антонии в надежде обрести тихую гавань, и бедняжка сразу же поняла свое место и назначение в сердце супруга. Она должна была стать щитом, возможным утешением. Антония получила в мужья человека больного, неизлечимого душевного инвалида. Ее судьба — быть сиделкой при нем. И она смиренно согласилась на это, движимая состраданием, преисполненная жалостливой любви к тому, кто пожелал соединить с ней свою жизнь.

Антония и сама чувствовала, что между нею и ее Хоакином воздвигнута как бы незримая перегородка, как бы кристально прозрачная ледяная стена. Этот человек не мог принадлежать своей жене, ибо этот безумец, этот одержимый не принадлежал даже самому себе. Вдруг в самых интимных порывах супружеской жизни какая-то незримая тень возникала между ними. Ей казалось, что она похищает у него поцелуи или отбирает силой.

При жене Хоакин избегал говорить об Елене, и Антония, заметив это, словно нарочно поминала ее при каждом удобном случае в разговорах за столом.

Но так было только вначале; впоследствии она избегала заговаривать об Елене.

Как-то раз Елене понадобились услуги Хоакина как врача. Осмотрев ее, Хоакин убедился, что Елена зачала. Мысль о том, что собственная его супруга, Антония, все еще бесплодна, привела беднягу в отчаяние, и он пережил минуту постыднейшего унижения, вогнавшего его в краску, ибо искушающий голос дьявола нашептывал ему: «Вот видишь? Он и как мужчина-то не чета тебе! Он, он, который своим искусством может воскресить и обессмертить тех, кому ты позволил умереть из-за твоей преступной глупости, он вскоре будет иметь сына, подарит миру нового живого человека, плоть от плоти и кровь от крови своей, а ты… Быть может, ты и не способен на это… Он и как мужчина-то не чета тебе!»

Грустный и мрачный вернулся Хоакин в тихую гавань своего домашнего очага.

— Ты был у Авеля? — спросила жена.

— Да. А как это ты догадалась?

— По выражению твоего лица. Этот дом — сущее мучение для тебя. Ты не должен был туда ходить…

— А что я мог сделать?

— Извиниться и сказать, что не можешь! Пойми, что главное — это твое здоровье и спокойствие…

— Тебе просто мерещится…

— Нет, Хоакин, зачем ты скрываешь от меня?.. — Слезы помешали ей говорить.

Несчастная Антония опустилась на стул. Рыдания сотрясали ее.

— Что с тобой, Антония, чего ты?..

— Лучше сам скажи, что с тобой происходит, Хоакин, откройся, расскажи мне…

— Мне не в чем себя винить…

— Уж будто, Хоакин! Признайся, расскажи мне всю правду!

Хоакин некоторое время колебался, словно борясь с каким-то невидимым врагом, какой-то нечистой силой, стоящей за его спиной, затем прерывистым голосом, с отчаянием, срываясь на крик, выговорил:

— Да, я расскажу тебе всю правду, одну лишь правду!

— Ты любишь Елену, ты все еще влюблен в Елену!

— Нет, я вовсе не влюблен! Вовсе не влюблен! Я был влюблен, но теперь уже не влюблен! Нет, нет!

— Так в чем же дело?..

— В чем дело?

— Я спрашиваю, в чем же тогда причина всех твоих страданий? Я же вижу, что этот дом, дом Елены, — единственная причина мрачного твоего настроения, этот дом не дает тебе спокойно жить, значит, Елена…

— При чем тут Елена! Все дело в Авеле!

— Ты ревнуешь ее к Авелю?

— Да, я ревную к Авелю, я ненавижу его, ненавижу, ненавижу, — сквозь зубы выдавил Хоакин, потрясая кулаками.

— Ты ревнуешь к Авелю… Значит, ты любишь Елену.

— Нет, я не люблю Елену. Если бы она вышла замуж за другого, я бы ее не ревновал. Нет, я вовсе не люблю Елену, я презираю ее, презираю эту королевскую паву, эту профессиональную красавицу, эту натурщицу модного художника, эту возлюбленную Авеля…

— О боже, Хоакин, подумай, что ты говоришь!..

— Да, да, возлюбленную… пусть признанную законом. Неужели ты воображаешь, будто благословение священника что-нибудь меняет в существе брака?

— Но посуди сам, Хоакин, ведь и мы с тобой поженились, как они…

— Нет, вовсе не как они, Антония, вовсе не как они! Они поженились для того, чтобы унизить меня, втоптать в грязь, плюнуть мне в лицо, чтобы ославить меня, они женились только для того, чтобы насмеяться надо мной… Словом, они женились, только чтоб мне насолить…

И Хоакин разразился рыданиями, которые душили его и не давали говорить. Ему показалось, что он умирает.

— Антония… Антония… — едва слышно прошептал он.

— Бедный мой мальчик! — воскликнула Антония, обнимая его.

И она прижала его к себе, словно больного ребенка, приговаривая:

— Успокойся, мой Хоакин, успокойся… Я здесь, твоя женушка, твоя и только твоя. Теперь, когда я все знаю, я еще больше твоя, чем раньше, и люблю тебя больше, чем раньше… Забудь их… Не обращай на них внимания, они не стоят того… Было бы куда хуже, если бы подобная женщина полюбила тебя…

— Да ведь дело в нем, а не в ней, Антония…

— Забудь и его!

— Не могу я забыть его… Он преследует меня… Его слава, его громкое имя преследуют меня по пятам…

— Работай, и такая же слава и имя придут к тебе, ведь ты стоишь не меньшего! Брось своих пациентов, мы в них не нуждаемся, уедем в Ренаду, поселимся в доме моих родителей, и там ты отдашься любимому своему делу, науке, займешься открытиями, которые заставят о тебе говорить… Я буду тебе помогать во всем, в чем смогу… Я сделаю так, что никто не будет тебе мешать… И ты станешь еще более знаменитым, чем он…

— Не могу, Антония, не могу, его успехи лишают меня сна и все равно не дадут работать спокойно… Призрак его удивительных холстов будет стоять перед моим взором, между моими глазами и микроскопом, и не даст мне увидеть того, чего не видели бы до меня другие… Не могу, не могу…

И, понизив голос до шепота, как ребенок, поверяющий свою тайну, запинаясь, словно оглушенный унижением, в бездну которого он был низвергнут, Хоакин всхлипнул:

— А еще у них будет ребенок, Антония…

— И у нас тоже когда-нибудь будет ребенок, — шепнула она ему на ухо, запечатав свои слова поцелуем. — Пречистая дева не откажет мне в этом: ведь тому, кто просит каждодневно… Да к тому же святая лурдская вода…

— Неужто и ты веришь в приворотные зелья да святую воду, Антония?

— Я верю во всемогущество господа нашего!

«Господа! — повторил Хоакин, оставшись один — один на один со своим вторым я. — Что значит верить в бога? Где он, бог? А что, если попробовать его найти?»

X

«Когда у Авеля родился сын, — записывал в своей «Исповеди» Хоакин, — я почувствовал, что ненависть моя достигла предела. Авель позвал меня помочь при родах Елены, но я извинился под предлогом того, что мне никогда не приходилось принимать, — что, кстати, соответствовало истине, — и потому я не сумею сохранить надлежащее хладнокровие (я мог бы сказать: холодность моего заледенелого сердца) при виде опасности, которая может угрожать моей кузине. Однако дьявол, стоящий за моей спиной, стал внушать мне дикое искушение пойти и незаметно удушить младенца. Но я поборол эту чудовищную мысль.

Новый триумф Авеля — на этот раз уже мужчины, а не художника, — ребенок был образцом красоты, шедевром здоровья и силы, сущий ангелочек, как называли его все, — сильнее привязал меня к моей Антонии, от которой я ждал своего ребенка. Я жаждал, чтобы несчастная жертва моей слепой ненависти — а этой жертвой была моя супруга — стала матерью моих детей, моей собственной плоти, раздираемой демоном. Антония должна была стать матерью моих детей, и уже только поэтому она должна была стать выше всех других матерей. Ведь бедняжка предпочла меня, такого антипатичного, всеми презираемого, отверженного; она взяла то, что та, другая, отбросила с презрением и насмешкой. И при этом Антония еще говорила о них с теплотой!

Сын Авеля, Авелин, — ему дали имя отца, словно нарочно для того, чтобы он продолжил род и славу отца, — так вот, этот сын Авеля, которому предстояло со временем стать орудием моей мести, был просто чудо-ребенком. И я нуждался в таком же, только еще более красивом и милом».

XI

Однажды Хоакин пришел навестить сына Авеля. Встретившись в мастерской с его отцом, Хоакин спросил:

— Над чем ты сейчас работаешь?

— Собираюсь писать картину на исторический сюжет, или, лучше сказать, на сюжет Ветхого завета, и вот сейчас собираю материалы…

— Что? Ты разыскиваешь модели, относящиеся к той эпохе?

— Нет, я просто читаю Библию и комментарии к ней.

— Вот видишь, я же говорил, что ты рассудочный художник…

— А ты врач-художник, не правда ли?

— Нет, ты хуже, чем рассудочный художник… Ты литератор! Смотри, как бы твоя кисть не превратилась в перо!

— Спасибо за предостережение.

— И какой же именно сюжет ты выбрал?

— Смерть Авеля от руки Каина, первого братоубийцы.

Хоакин побледнел и, пристально глядя на своего лучшего друга, спросил вполголоса:

— Почему тебе пришло это в голову?

— Очень просто, — ответил Авель, не обратив внимания на волнение друга, — совпадение имен. Ведь и меня зовут Авелем… Два эскиза обнаженной натуры…

— Просто два обнаженных тела?..

— Нет, прежде всего мне бы хотелось обнажить их души…

— Ты что — думаешь написать их души?

— Конечно! Душу Каина — зависть, и душу Авеля…

— А что же будет выражать его душа?

— Вот над этим я и бьюсь сейчас. У меня еще нет определенного решения. Я хочу написать его умирающим, повергнутым наземь родным братом. Вот тут, под рукой у меня, «Книга Бытия» и «Каин» лорда Байрона. Читал?

— Нет, «Каина» лорда Байрона я не читал. А что ты выудил из Библии?

— Очень немного… Суди сам. — И, взяв со стола книгу, он прочел: «Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от господа. И еще родила брата его, Авеля. И был Авель пастырь овец; а Каин был земледелец. Спустя несколько времени Каин принес от плодов земли дар господу. И Авель также принес от первородных стада своего и от тука их. И призрел господь на Авеля и на дар его. А на Каина и на дар его не призрел…»

— А это почему? — прервал его Хоакин. — Почему господь одобрительно взглянул на дар Авеля и с пренебрежением — на дар Каина?

— Здесь не объясняется…

— А тебя самого это не заинтересовало, раз уж ты принялся за свою картину?

— Да как-то нет… Ну, может, оттого, что господь сразу увидел в Каине будущего убийцу Авеля… увидел завистника…

— Так, значит, это он сам создал его завистником, значит, он сам опоил его каким-то зельем… Ну, читай дальше.

— «И сказал господь Каину: почему ты огорчился? И отчего поникло лицо твое? Если делаешь доброе, то не поднимешь ли лица? А если не делаешь доброго, то у дверей грех лежит; он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним…»

— И грех победил, — прервал его Хоакин, — ибо господь сам попустил это. Читай дальше!

— «И сказал Каин Авелю, брату своему: пойдем в поле. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал господь Каину…»

— Хватит! Дальше не продолжай. Меня не интересует, что сказал Иегова Каину после того, как было уже поздно.

Хоакин положил локти на стол, подпер руками голову и, пристально глядя своим ледяным, сверлящим взором в глаза почему-то встревожившегося Авеля, сказал:

— Ты знаешь шутку, которую проделывают над школьниками, зазубривающими наизусть Священную историю? Их спрашивают: «Кто убил Каина?»

— Нет, не знаю!

— Так вот, когда их так спрашивают, дети без запинки отвечают: «Его брат Авель».

— Первый раз слышу.

— Так вот, знай теперь. И скажи сам, раз уж ты вознамерился писать эту библейскую сцену… Тебе не приходило в голову, что если бы Каин не убил Авеля, то, вполне возможно, Авель убил бы Каина?

— Что за чепуха!

— Ягнята Авеля были угодны богу, и тем самым Авель, пастырь овец, попал к всевышнему в милость, но плоды земли, которые возделывал Каин, землепашец, не пришлись ему по душе, и Каину нечего было рассчитывать на милость всевышнего. Обласканным, приближенным был у бога Авель… Лишенным милости — Каин…

— А разве Авель виноват в этом?

— Так ты полагаешь, что счастливчики, взысканные судьбой любимчики совсем в этом неповинны? Они повинны уже в том, что не скрывают своего незаслуженного успеха, своего преимущества, не подтвержденного собственными заслугами. Мало того, что они не скрывают ниспосланных им милостей, — а их нужно было бы скрывать, как самый тяжкий позор, — они еще хвастают ими, выставляют их напоказ. Я, например, лично не сомневаюсь в том, что Авель здорово намозолил Каину глаза, похваляясь перед ним милостью божьей, дразнил его дымом костров, когда приносил ягнят в жертву господу. Тот, кто полагает себя добродетельным и справедливым, на поверку оказывается высокомерным и нетерпимым. Показной своей добродетелью он стремится посрамить других. Кто-то уже сказал, что нет больших каналий, чем так называемые порядочные люди…

— А ты уверен, — спросил его Авель, захваченный серьезностью разговора, — что Авель похвалялся своим успехом, милостью, в которую он попал?

— Ни на минуту не сомневаюсь! Он никогда не выказывал требуемого почтения к старшему своему брату, никогда не просил у господа милости для него. Мало того, все эти последователи Авеля, все эти маленькие авельчики, выдумали ад и адские мучения для маленьких каинчиков только потому, что без этого их собственная слава казалась им бессмысленной. Высшая радость авельчиков, свободных от страданий, заключается в созерцании того, как страдают другие…

— Ах, Хоакин, Хоакин, какой же ты, право, жестокий!

— Ну, от подобного недуга, как и от всякого другого, сам себя никто исцелить не может. А теперь дай мне этого байроновского «Каина», я хочу его прочитать.

— Вот, возьми!

— А между прочим, Авель, твоя жена ничего тебе не подсказывает для этой картины? Не пробуждает в тебе никаких ассоциаций?

— Моя жена? Но ведь в этой трагедии женщина не участвовала.

— Она участвует в любой трагедии, Авель.

— Ну, разве Ева…

— Вот именно… Ева, которая вскормила их одним молоком. Зельем…

XII

Хоакин прочитал «Каина» лорда Байрона, и в «Исповеди» его появилась такая запись:

«Впечатление от этой книги было жутким. Я почувствовал настоятельную потребность излить свою душу и тогда же сделал некоторые записи, которые я сохранил, и вот сейчас они здесь, передо мной. Впрочем, только ли излить душу? Нет, я сделал эти записи с целью воспользоваться ими впоследствии, полагая, что они смогут послужить мне материалом для какого-нибудь замечательного произведения. Все мы снедаемы тщеславием. Самые сокровенные и постыдные наши язвы мы готовы выставлять на всеобщее обозрение. Я убежден, что легко может найтись человек, который пожелал бы покрыться самыми чудовищными струпьями, каких еще никто не видывал, лишь бы обратить на себя внимание. Да, впрочем, разве сама эта «Исповедь» не есть нечто большее, чем простое желание излить душу?

Иной раз я подумывал разорвать свою «Исповедь», освободиться от нее. Но разве это освободило бы меня? Нет! Сто раз нет! Уж лучше выставить себя на всеобщее обозрение, взобраться на подмостки, чем мучиться от неудовлетворенного тщеславия. Ведь в конце-то концов вся наша жизнь — это подмостки, спектакль.

Байроновский «Каин» потряс меня. Подумать только, с какой правотой Каин обвинял своих родителей в том, что они вкусили плода от древа познания, вместо того чтобы вкусить плода от древа жизни! Что касается меня, например, то научные занятия лишь еще сильнее разбередили мою рану.

— Да, по мне бы, хоть и вовсе не родиться на свет! — восклицаю я вместе с Каином. — Зачем они меня породили? Зачем мне жить? А вот чего я не могу понять — как это Каин не отважился на самоубийство? Это было бы самым подходящим началом для истории человеческого рода. Впрочем, почему же после грехопадения не покончили с собой Адам и Ева? По крайней мере, не было бы ни Каина, ни Авеля!.. Ах, все равно Иегова создал бы тогда другого Каина и другого Авеля! Интересно, не повторится ли эта трагедия в иных мирах, на других планетах других звездных систем. Быть может, трагедия эта имеет и другие постановки, отличные от земной? Да, впрочем, постановкой ли это было?

Когда я дошел до места, где Люцифер объясняет Каину, что он, Каин, бессмертен, я с ужасом подумал, что вот если и я буду бессмертным, то будет ли бессмертной во мне моя ненависть? «Неужели у меня есть душа, — сказал я себе, — и неужели этой душой является моя ненависть?» И тогда я подумал, что иначе и быть не может, что подобная ненависть не простая функция тела. То, чего я не смог обнаружить в других с помощью скальпеля, теперь я обнаруживал в самом себе. Бренный организм не мог бы ненавидеть так, как ненавидел я. Люцифер хотел свергнуть бога и занять его престол, а я, разве не стремился я еще с самых младенческих лет к первенству среди своих сверстников? И как мог бы я стать таким несчастным, если бы не воля всевышнего, создателя всякого несчастья?

Насколько легко и просто было Авелю пасти своих овец, настолько же легко и просто было нынешнему Авелю писать свои картины. А мне? Мне недешево обходились диагнозы недугов моих больных.

Каин сетовал, что даже Ада, столь любезная его сердцу Ада, жена его и сестра, не понимала гнетущих его мыслей. Но моя Ада, моя бедная Ада, понимала душевные мои муки. И это потому, что она была верующей. Но, подобно Каину, не находил и я в сердце жены созвучия своим страстям.

Пока я, видевший столько предсмертных судорог и столько смертей, не прочитал и не перечитал байроновского «Каина», до тех пор я никогда не думал о смерти, никогда не понимал ее. А вот теперь я думал: умрет ли вместе со мною моя ненависть или переживет меня; думал о том, может ли пережить ненависть носителя этой ненависти, есть ли в ней что-нибудь субстанциальное, что передается потомству; я спрашивал себя: быть может, ненависть — это и есть душа, самая сущность души? И я начал верить и в ад и в то, что смерть есть некое существо, есть Демон, есть олицетворенная Ненависть, есть бог души. Всему, чему не научило меня знание, научила меня страшная поэма этого величайшего ненавистника, лорда Байрона.

И моя Ада тоже нежно упрекала меня, когда я не работал, когда я не мог работать. И Люцифер так же стоял между мной и моей Адой. «Нет, не ходи за ним — за этим Духом!» — восклицала моя Ада. Бедная Антония! И она тоже просила, чтобы я уберег ее от этого Духа. Бедная моя Ада так и не научилась ненавидеть их с тою же силою, с какой ненавидел их я. Но вот стал ли я любить мою Антонию по-настоящему? Ах, если б я был способен на это, я был бы спасен! Но я видел в ней всего-навсего орудие мести. Я любил ее только как будущую мать моего сына или дочери, которые отомстят за меня. А ведь я, безумец, надеялся, что, став отцом, я смогу излечиться от ненависти. Но, быть может, я и женился лишь только затем, чтобы стать отцом подобных же ненавистников, чтобы передать им свою ненависть, обессмертить ее?

Сцена эта между Каином и Люцифером, происходившая в бездне пространства, опалила мою душу, словно огнем. Неожиданно наука, которой я занимался, представилась мне в свете моего греха, и я понял всю тщету спасения жизни тех, кто все равно обречен на страдание и гибель. Понял я и то, что бессмертная ненависть, терзавшая меня, и была, в сущности, моей душой. Ненависть эта, которая, как я был убежден, наверняка предшествовала моему рождению, переживет меня и после смерти. Я холодел при мысли о бессмертии, которое бы сопровождалось вечной ненавистью. Ведь это и был ад! А я-то столько потешался над верой в него! Ведь это и был ад!

Когда я прочитал разговор Ады и Каина об их сыне Енохе, я подумал о будущем своем сыне или о будущей своей дочери. Подумал о тебе, дочь моя, мое искупление, мое единственное утешение; подумал о том, что однажды ты появишься на свет, чтобы спасти меня. А читая то, что Каин говорил спящему невинному сыну, не ведавшему своей наготы, я подумал: уж не преступление ли я совершаю, зачав тебя, несчастная моя дочь! Простишь ли ты меня за то, что я породил тебя? А прочитав то, что Ада говорила своему Капну, я вспомнил блаженные годы, когда я еще не гнался за наградами, когда я еще не стремился превзойти всех своих сверстников. Нет, дочь моя, нет, я не поверг свои научные искания к стопам всевышнего с чистым сердцем; я не искал правды и знания, но искал славы и наград и стремился превзойти его, Авеля.

Он, Авель, любил свое искусство и лелеял его, руководствуясь самыми чистыми помыслами, никогда не стремясь с помощью своего искусства вознестись надо мной. Нет, это не он отнял у меня славу, нет! А я-то, безумец, возмечтал поколебать алтарь Авеля! Боже, как я ошибался! И все оттого, что никогда не думал ни о ком, кроме себя.

Рассказ о смерти Авеля в байроновском изложении меня ошеломил. Все перевернулось во мне. И с того самого дня благодаря безбожному Байрону я обрел веру».

XIII

Антония родила Хоакину дочь. «Дочь, — сказал он себе, — а у него — сын!» Но тут же отогнал от себя дурные мысли, которые принялся нашептывать ему злокозненный дух. И Хоакин возлюбил свою дочь со всей силой присущей ему страсти, а с дочерью вместе и мать. «Она отомстит за меня», — решил он, вначале даже не зная, кому, собственно, должна она будет мстить, но затем передумал: «Нет, поможет духовному моему обновлению».

«Впоследствии я начал записывать все это, — рассказано в «Исповеди», — для моей дочери, чтобы после моей смерти она могла узнать правду о несчастном своем отце, могла пожалеть его и полюбить его. Глядя, как она спит в колыбели, такая невинная и безгрешная, я размышлял о том, чтобы вырастить ее незапятнанно чистой. А для этого мне надо самому очиститься от своей скверны, излечить зачумленную свою душу. И вот я решил сделать так, чтобы она любила всех и прежде всего их. Тут-то, над безгрешною ее колыбелью, я поклялся освободиться от адских своих цепей. Я должен был стать глашатаем славы Авеля».

Закончив свою картину, Авель Санчес отнес ее на выставку, где она завоевала всеобщее признание и где ею восторгались, как великим произведением. Авелю была присуждена медаль.

Хоакин ходил на выставку и подолгу простаивал перед картиной. Он смотрел на нее, словно гляделся в зеркало, стремясь перехватить пытливые взоры посетителей, которые, как ему казалось, злорадно смаковали сходство между ним, Хоакином, и тем Каином, что был изображен на холсте.

«Меня мучило подозрение, — записал он в своей «Исповеди», — что, создавая своего Каина, Авель Санчес думал обо мне, припоминал самые неуловимые оттенки давнего нашего разговора, состоявшегося в его мастерской, когда он поведал мне о своем желании писать эту картину и когда он прочел мне отрывки из «Книги Бытия», а я, забыв про библейского Каина, настолько погрузился в себя, что обнажил перед ним свою больную душу. Но нет! Не было в Авелевом Каине даже малейшего сходства со мной, он вовсе не думал обо мне, когда работал! А значит, он вовсе и не презирал меня, не писал его, презирая меня, и Елена тоже ничего не говорила ему обо мне. С них довольно было и того, что они заранее предвкушали триумф. Они и думать-то не думали обо мне!

И мысль о том, что они даже не думали обо мне, даже не ненавидели меня, всего более заставляла меня страдать. Я бы предпочел, чтобы он ненавидел меня с той же силой, с какой ненавидел его я. Это уже было бы что-то. И это «что-то» даже могло стать моим спасением».

После мучительных раздумий Хоакин измыслил наконец хитроумный план. Он предложил почтить триумф Авеля банкетом. На правах стариннейшего друга все хлопоты по его устройству Хоакин взял на себя.

Как оратор Хоакин пользовался некоторой славой. В медицинской академии он превосходил всех своих коллег острым, рассудочным словом, точным и, как правило, саркастическим. Его выступления нередко бывали для увлекающихся неофитов холодным душем, запоминающимся уроком пессимистического скептицизма. Обычно он развивал ту мысль, что в медицине нет ничего точного, что все в ней построено на одних лишь гипотезах, более или менее остроумных догадках, что единственно серьезный подход — это сомнение. И потому, когда разнесся слух, что устроителем банкета будет Хоакин, большинство ожидало услышать язвительную, двусмысленную речь, саркастическое восхваление сухой, рассудочной живописи, заранее предвкушая удовольствие от того, какому безжалостному, хотя и облеченному в лестную форму, анатомированию эта живопись подвергнется. И какая-то ехидная ухмылка появлялась на лицах тех, кто хоть однажды слышал отзыв Хоакина о живописи Авеля. О возможной опасности дали понять Авелю.

— Вы ошибаетесь, — ответил Авель. — Я знаю Хоакина и не верю, что он способен на гадость. Знаю некоторые его чудачества, но у него настоящее художественное чутье, и он скажет такое, что стоит послушать. Кстати, я собираюсь написать его портрет.

— Портрет?

— Да, да, вы ведь не знаете его так, как я. У Хоакина огненная, мятущаяся душа.

— Более холодного человека…

— Так только кажется. И под холодным покровом может полыхать такой внутренний огонь, который сжигает…

Суждение Авеля дошло до ушей Хоакина и внесло в его душу еще больше сомнений и колебаний. «Действительно, каково его мнение обо мне? — рассуждал Хоакин. — Неужто и вправду он принимает меня за человека с огненной, мятущейся душой? Быть может, он и впрямь считает меня жертвой капризов судьбы?»

И тут он совершил то, что заставило его впоследствии глубоко устыдиться. Произошло это так: к ним в дом поступила прислуга, ранее служившая у Авеля. Хоакин стал обхаживать ее, делать какие-то двусмысленные намеки, — впрочем, не компрометирующие его, — и все это только для того, чтобы выведать у нее, что говорили о нем, Хоакине, в доме Авеля.

— Ну не стесняйся, скажи: разве ты не слышала, что они там говорили обо мне?

— Ничего не слышала, хозяин.

— Неужели они никогда обо мне не говорили?

— Да нет, упоминать-то, кажется, упоминали, но ничего особенного не говорили.

— Так-таки ничего и не говорили?

— Я, по крайней мере, ничего не слыхала. За столом они разговаривают мало, а если и говорят, так все обыкновенное… Да еще про картины хозяина…

— Понятно. Так, значит, обо мне ни слова?

— Я, по крайней мере, не вспомню.

Расставшись со служанкой, Хоакин почувствовал к себе непреодолимое отвращение. «Должно быть, я выгляжу совершенным идиотом, — решил он. — Что подумает обо мне эта девчонка?» И так стала его угнетать эта мысль, что он настоял на том, чтобы под первым же благовидным предлогом служанка была уволена. «А что, если, — спохватился Хоакин вскоре после того, как ее уволили, — она вернется к Авелю и все расскажет?» И он уже готов был просить жену, чтобы она вернула служанку. Но так и не решился. И теперь он с опаской выходил на улицу, боясь ее повстречать.

XIV

Наступил день банкета. Накануне Хоакин не спал всю ночь.

— Иду давать бой, Антония, — сказал он жене, прощаясь.

— Да просветит тебя господь, и да не оставит он тебя советом, Хоакин.

— Только взгляну на дочку, на бедную мою Хоакиниту…

— Да, да, пойди взгляни на нее… Она спит…

— Бедняжка! Она еще не знает, что значит быть одержимым! Но я клянусь тебе, Антония, что сумею изгнать беса, вселившегося в меня. Я его вырву, задушу и брошу к ногам Авеля… С какой радостью я поцеловал бы ее, если б не боялся разбудить…

— Не бойся, Хоакин! Поцелуй ее!

Отец наклонился и поцеловал спящую дочь, а она ответила ему во сне сладкой улыбкой.

— Видишь, Хоакин, она тоже благословляет тебя.

— До свидания, жена! — И он поцеловал ее долгим-долгим поцелуем.

А когда он ушел, Антония опустилась на колени перед изображением богоматери.

За обычной банкетной болтовней угадывалось злорадное ожидание. Хоакин, сидевший по правую руку от Авеля, был очень бледен. Он почти не ел и все время молчал. Сам Авель начал мало-помалу чего-то опасаться.

После десерта послышалось шиканье, и начала устанавливаться тишина. Кто-то сказал: «Пусть скажет речь!» Хоакин поднялся. Он начал дрожащим, глухим голосом, но постепенно голос окреп и зазвучал с какой-то совершенно новой, неожиданной интонацией. В тишине, заполнившей зал, был слышен только его голос. Удивление было всеобщим. Еще никогда не произносилась хвала столь зажигательная, столь пылкая, преисполненная такой восторженности и тепла к произведению и его автору. Когда же Хоакин стал вспоминать о годах детства, проведенных вместе с Авелем, о годах, когда еще ни тот, ни другой не подозревали, что им сулит грядущее, многие почувствовали, как на глаза у них навертываются слезы…

— Никто не знает его лучше, чем я, — говорил Хоакин. — Мне кажется, что тебя, Авель, я постиг глубже, чем самого себя, во всяком случае — объективнее, а тем самым и чище, ибо, копаясь в себе, мы замечаем лишь грязь, прах, из которого мы сотворены. Только в других мы способны заметить то лучшее, что заключено в нас самих, способны полюбить его. И способность эта выражается в преклонении и восторге. В своем искусстве он достиг того, чего я хотел достигнуть в своем. Уже по одному этому он для меня великий образец; его слава служит мне стимулом в работе и утешает меня, когда я думаю о той славе, которой сам я добиться не смог. Он принадлежит нам всем; но мне — больше других, и я, восторгаясь его картиной, тем самым присваиваю ее себе, делаю ее настолько же своей, насколько она принадлежит ему, ее создателю. И в этом я нахожу утешение для своей посредственности…

Его голос временами звучал как стон. Присутствующие были подавлены, смутно прозревая гигантскую драму этой души, пребывающей в борении с демоном.

— Взгляните на фигуру Каина, — продолжал Хоакин, как бы по капле роняя рдеющие от жара слова, — трагического Каина, странствующего землепашца, первого градостроителя, отца всякого ремесла, прародителя зависти и гражданского общежития! Взгляните на эту фигуру! Взгляните, с какой нежностью, с каким состраданием, с какой любовью к несчастному написана эта картина. Бедный Каин! Наш Авель Санчес любуется Каином, подобно тому как Мильтон любовался Сатаной{88}, он влюблен в своего Каина, как Мильтон был влюблен в своего Сатану, ибо любование означает любовь, а любовь означает сострадание. Наш Авель проникся пониманием катастрофы, незаслуженного несчастья того, кто убил первого Авеля. А ведь, согласно библейской легенде, с убийством Авеля на землю ступила смерть. Наш Авель дает нам понять вину Каина, — ибо он был виновен, — но в то же время он вызывает сочувствие к нему, заставляет его полюбить… Эта картина — акт великой любви!

Когда Хоакин кончил, в зале воцарилось молчание, которое сменилось шквалом аплодисментов. И тогда поднялся Авель и, бледный, смущенный, взволнованный, со слезами на глазах, сказал своему другу:

— Хоакин, то, что ты сейчас сказал, куда выше моей картины, всех картин, которые я написал, всех, которые я напишу… Твоя речь — вот, вот подлинное произведение искусства, творение великой души. А ведь до сих пор я и сам не подозревал, что у меня вышло. Не я, а ты истинный создатель этой картины, только ты!

Закадычные друзья, зарыдав, обнялись под грохот аплодисментов и приветственные возгласы собравшихся, которые от избытка чувств повскакали со своих мест. И пока они обнимались, дьявол шептал Хоакину: «Если бы ты мог задушить его в своих объятиях…»

— Изумительно! — раздавалось со всех сторон. — Какой оратор! Какая речь! Кто бы мог ожидать? Как жаль, что никто не догадался пригласить стенографов.

— Это необыкновенно! — восклицал один из гостей. — Наверное, мне уже никогда не доведется услышать ничего подобного.

— У меня, — восклицал другой, — по телу мурашки бегали!

— Но смотрите, смотрите, как он, однако, побледнел!

И это была правда. Хоакин почувствовал себя после победы побежденным, почувствовал, как погружается в бездну грусти. Нет, дьявол его не покинул. Эта речь была таким успехом, какого он никогда не испытывал и какого он никогда не испытает. Успех пробудил в нем искушение целиком отдаться ораторскому искусству, чтобы на этом поприще снискать славу, которая бы затмила славу Авеля-живописца.

— Ты видел, как плакал Авель? — спрашивал уже при выходе один из присутствовавших.

— Это оттого, что речь Хоакина стоит всех его картин. Своей речью он создал эту картину. Надо будет так и назвать ее: «Картина на мотив речи…» Отбрось речь — и что останется от картины? Ровнехонько ничего, за исключением первой премии!

Когда Хоакин вернулся домой, Антония поспешила ему навстречу и обняла его:

— Мне уже все известно, мне рассказали. Вот видишь! Теперь ты убедился, кто стоит большего! Пусть знает, что если его картина чего-нибудь да стоит, то только благодаря твоей речи.

— Верно, Антония, верно, но…

— Какое же «но»? И ты все еще…

— Да, я все еще… Не хочу рассказывать вещи, которые злой демон нашептывал мне, пока мы обнимались…

— Нет, нет, лучше не рассказывай, молчи!

— Так закрой мне рот.

И Антония закрыла ему рот долгим, жадным, влажным поцелуем; глаза ее были затуманены слезами.

— Что ж, может быть, так тебе и удастся изгнать злого демона, выпить его из меня поцелуями…

— Чтобы он вселился в меня, не так ли? — попыталась отшутиться бедняжка.

— Да, попробуй высосать его из меня, тебе он не принесет вреда, в тебе он наверняка умрет — утонет в твоей крови, как в святой воде.

Когда же Авель, вернувшись домой, остался наедине с Еленой, она сказала:

— Ко мне заходили и рассказывали о речи Хоакина. Он чуть было не испортил твое торжество… чуть было не затмил тебя!..

— Не говори так, жена, раз ты сама не слышала.

— Какая разница? Мне же все рассказали.

— Он говорил от чистого сердца. Он потряс меня. Даю слово, что я сам не подозревал, что я пишу, пока не услышал его объяснений.

— Не верь Хоакину… Не верь ему… Если он хвалит, значит, он что-то задумал…

— А почему он не мог сказать то, что чувствует?

— Ты сам знаешь, что он просто лопается от зависти к тебе…

— Замолчи!

— Да, да, лопается, подыхает от зависти…

— Замолчи, немедленно замолчи, Елена!

— И это вовсе не из ревности — он меня уже не любит, если только он вообще когда-нибудь меня любил… а из простой зависти… зависти…

— Замолчи! Немедленно замолчи! — прорычал Авель.

— Хорошо, я замолчу, но ты сам увидишь…

— Я уже видел, слышал, и хватит с меня. Замолчи, говорю я тебе!

XV

Но увы! Героическое усилие на банкете не излечило несчастного Хоакина.

«Я начал раскаиваться в своей речи, — записал он в «Исповеди», — сожалеть о том, что не дал выхода затаенной своей страсти и не попытался таким образом от нее избавиться, — сожалеть, что не решился покончить с ним как художником, обнажив всю фальшивую нарочитость его искусства, его подражательность, его холодную, рассудочную технику, отсутствие в нем подлинной души и человеческого тепла. Одним словом, я раскаивался в том, что не убил его славу художника. Сказав правду, определив его заслуги по справедливой цене, я бы мог избавиться от снедающей меня ненависти. Кто знает, быть может, Каин — тот, библейский, убивший другого Авеля, — быть может, он даже возлюбил своего брата, когда увидел его поверженным. Но, так или иначе, речь на банкете дослужила причиной моего обращения. С того времени я обрел веру».

То, что Хоакин назвал в своей «Исповеди» обращением, было вот чем: Антония, его супруга, видя, что речь на банкете исцеления не принесла, и опасаясь, что исцеление тут вообще невозможно, стала склонять Хоакина к религии предков, к собственной ее религии, к религии его дочери, к молитве.

— Ты должен сходить на исповедь…

— Ты же знаешь, что вот уже много лет я не бывал в церкви…

— Тем более.

— Но если я не верю во все это…

— Так тебе кажется. Святой отец говорил мне, что все вы, люди науки, воображаете, будто не верите, а на самом деле верите. Я знаю, что вера, которой тебя обучала мать, которой я обучу нашу дочь…

— Хорошо, хорошо, оставь меня!

— Нет, не оставлю. Сходи на исповедь, прошу тебя.

— А что скажут те, кто знает мой образ мыслей?

— Ах, вот в чем дело! Давно ли ты стал считаться с чужим мнением!

Разговор этот, однако, запал Хоакину в душу, и он стал вопрошать себя, действительно ли он не верит, а если и не верит, то не попробовать ли все же обратиться за исцелением к церкви. И он начал посещать храм, подчас даже демонстративно, как бы бравируя перед теми, кто знал его далеко не религиозные настроения. Так в конце концов отправился он к исповеднику. И там, в исповедальне, он обнажил свою душу.

— Я ненавижу его, отец, ненавижу всей душой, и, не верь я, как верю, не желай я верить, как хочу верить, я убил бы его…

— Но согласитесь, сын мой, это не есть ненависть: это же зависть…

— Всякая ненависть есть зависть, отец; всякая ненависть есть зависть.

— Вот и надо вместо нее воспитать в себе дух благородного соревнования, попытаться достичь совершенства в своей профессии и, служа господу, служить ей как можно лучше…

— Не могу, не могу я работать! Его слава не дает мне покоя.

— Надо сделать над собой усилие… Для этого-то и дарована человеку свобода…

— Я не верю в свободу воли, отец. Я врач.

— Однако…

— В чем провинился я, что бог создал меня таким злобным, завистливым, скверным? Что за отравленную кровь передал мне отец?

— Сын мой… сын мой…

— Нет, не верю я в человеческую свободу, а тот, кто не верит в свободу, не бывает свободен. Нет, я не свободен! Быть свободным — значит верить в то, что ты свободен!

— Вы злой, потому что не верите в бога.

— А разве неверие в бога есть злоба, отец?

— Я не хочу этою сказать, но то, что ваша злобная страсть проистекает от неверия в бога…

— Но тогда я снова могу спросить: разве неверие в бога есть злоба?

— Да, злоба.

— Но я ведь разочаровался в боге потом, оттого что он сотворил меня злым, подобно тому как он сотворил злым и Каина. Сам бог сотворил меня неверующим…

— Он сотворил вас свободным…

— Да, свободным для зла.

— Но и для добра!

— Зачем я родился, отец?

— Спросите-ка лучше, для чего вы живете…

XVI

Авель написал деву Марию с ребенком. Это был точный портрет Елены с маленьким Авелем на руках. Картина имела успех, с нее были сделаны фоторепродукции, и вот перед одной из таких роскошных фоторепродукций стоял на коленях Хоакин и восклицал, обращаясь к богородице:

— Спаси и помилуй мя!

Но в то время как он так молился, бормоча вполголоса какие-то слова, словно прислушиваясь к ним, другой голос, более глубокий, шедший откуда-то изнутри, нашептывал ему: «Если бы он умер! Если бы он оставил ее свободной!» И слова молитвы не могли заглушить этот голос.

— Ты что — решил заделаться мракобесом? — однажды спросил Хоакина Авель.

— Я?

— Да, да, ты! Я слышал, будто ты бросился в объятия церкви, ходишь ежедневно к обедне… Ну, а поскольку ты никогда не верил ни в бога, ни в черта, да и вообще так просто обращения не совершаются, то вот я и решил, что ты заделался мракобесом!

— А тебе что?

— Ничего, я вовсе не требую отчета, но… скажи, ты действительно веришь?

— Мне необходимо верить.

— Тогда другое дело. Но веришь ли ты в самом деле?

— Я тебе ответил, что мне необходимо верить, а потому лучше не спрашивай.

— А вот мне так хватает своего искусства; в нем и заключается моя вера.

— То-то ты пишешь пречистых дев…

— Да, я написал Елену.

— Ну, такой, пожалуй, ее не назовешь…

— Для меня она именно такая. Она мать моего сына…

— И только?

— Всякая мать — пречистая дева, поскольку она мать.

— Ты, кажется, ударился в теологию?

— Черт его знает, но я ненавижу мракобесие и ханжество. Мне сдается, что все это — порождение зависти, и меня, признаться, очень удивляет, что и ты вырядился в общий мундир, ты, который так отличаешься от толпы жалких посредственностей.

— Интересно, интересно, объясни-ка это получше, Авель!

— Все очень просто. Умы примитивные, вульгарные, не могущие возвыситься над посредственностью, не переносят успеха других и стремятся поэтому напялить и на них мундир общепринятой догмы, скроенный по единому образцу, лишь бы те ничем не выделялись. В основе всякой ортодоксии, поверь, будь то в религии, будь то в искусстве, лежит зависть. Все мы имеем возможность одеваться, как нам заблагорассудится, но один шьет себе наряд оттеняющий природное изящество фигуры его владельца, и таким образом привлекает к себе внимание женщин, — другому же человеку, вульгарному и безвкусному, вздумай он подражать, тот же костюм пошел бы как корове седло. Потому-то люди вульгарные, бездарные и безвкусные — а это все завистники — и измыслили некое подобие мундира, некую единообразную моду, а мода — один из видов ортодоксии. Не обманывайся, Хоакин: то, что именуют опасными, безбожными, неправедными идеями, — это лишь те идеи, которые не подходят для нищих разумом, для тех, кто не имеет ничего своего, ни капли оригинальности, а разве только обычный так называемый здравый смысл да запас общепринятых суждений. Всего больше ненавидят они воображение, ибо сами отродясь его не имели.

— А даже если бы так оно и было на самом деле, — воскликнул Хоакин, — разве те, кого презрительно называют вульгарными, примитивными посредственностями, разве не имеют они права на самозащиту?

— А ты помнишь, как в прошлый раз ты защищал в моем доме Каина, этого великого завистника, а потом еще в своей незабываемой речи, которую я и умирая буду помнить, в той речи, которой я так обязан своей репутацией, разве ты не учил нас, не учил меня понимать душу Каина? Но ведь Каин уж ни в коем случае не был примитивным, не был вульгарным, не был посредственностью…

— Зато он был отцом всех завистников…

— Да, но это была совсем иная зависть, ничего не имеющая общего с завистью этих людишек… В зависти Каина было величие; зависть же фанатичного инквизитора — нечто ублюдочно жалкое, ничтожное. И мне грустно видеть тебя среди подобных инквизиторов.

«А ведь он, — размышлял по его уходе Хоакин, — просто читает в моей душе! И притом, кажется, вовсе не подозревает того, что происходит во мне. Он размышляет и говорит, как рисует, не зная, что говорит и что рисует. Он весь — интуиция, хоть я и пытаюсь усмотреть в нем рассудочного ремесленника…»

XVII

Хоакину стало известно, что Авель завел интрижку с одной своей натурщицей, и это еще больше утвердило его в прежнем мнении, что женился он на Елене вовсе не по любви. «Они поженились, — рассуждал Хоакин, — нарочно, чтобы унизить меня. Ведь совершенно очевидно, — продолжал он рассуждать, — что Елена не любит его и не может любить… Она никого не любит, она не способна на нежные чувства; она всего лишь красивый футлярчик для тщеславия… Только из тщеславия и презрения ко мне она вышла за него замуж, из тщеславия или просто из каприза она способна и изменить мужу… Пожалуй, даже со мной, Хоакином, руку которого она когда-то отвергла…» И в нем снова вспыхнуло прежнее чувство к Елене, которое, казалось, и не тлело уже под слоем давно остывшего пепла, которое, казалось, давно заморозил лед ненависти. Да, да, несмотря на все, он продолжал оставаться влюбленным в эту королевскую паву, кокетку, натурщицу своего мужа. Конечно, Антония была во всех отношениях достойнее ее, но Елена осталась Еленой… К тому же месть… Что может быть сладостней мести? Ничто так не согрело бы заледенелое сердце!

И как-то, улучив час, когда Авель отсутствовал, Хоакин отправился к нему домой. Его встретила Елена, та самая Елена, перед обожествленным ликом которой он столь тщетно молил о защите и спасении.

— Авель мне говорил, — сказала ему кузина, — что ты ударился в религию. Это Антония склонила тебя к религии или, наоборот, религия помогает тебе избегать Антонию?

— Не понимаю.

— Дело в том, что мужчины часто становятся благочестивыми либо по наущению своих супруг, либо стремясь под любым предлогом видеться с ними пореже…

— Есть и такие, которые бегут от своих супруг вовсе не для того, чтобы посещать церковь.

— Есть и такие.

— Да, есть. Впрочем, твой муж, который наболтал тебе обо мне, кое-что мог бы по этому поводу порассказать… Да и, кроме того, молюсь я не только в церкви…

— Еще бы! Всякий благочестивый человек должен молиться прежде всего дома.

— Я и молюсь дома. Главные свои молитвы я обращаю к пресвятой деве, которую прошу защитить и спасти меня.

— Мне очень нравится это твое благочестие.

— А ты знаешь, перед чьим образом я возношу свои молитвы?

— Откуда же мне знать…

— Перед образом, который написал твой муж…

Зардевшись, Елена как-то беспокойно взглянула на сына, спавшего в углу кабинета. Внезапность атаки обескуражила ее. Но, несколько оправившись от своего смущения, Елена ответила:

— Знаешь, Хоакин, поступок твой кажется мне бесстыдным и лишь доказывает, что все твое благочестие — всего-навсего непристойный фарс, а может быть, и хуже…

— Клянусь богом, Елена…

— Вторая заповедь гласит: не произноси имя господне всуе.

— И тем не менее я клянусь, Елена, что мое обращение было истинным, я искренне пожелал верить, пожелал защитить себя верой от пожирающей меня страсти…

— Знаю я твою страсть!

— Нет, ты не знаешь ее!

— Отлично знаю. Ты просто ненавидишь Авеля.

— Почему же ненавижу?

— Тебе лучше знать. Ты всегда его терпеть не мог, даже еще до того, как познакомил нас.

— Неправда!.. Неправда!

— Нет, правда, святая правда!

— Но все же почему я должен был его ненавидеть?

— Потому что у него имя, успех… А разве у тебя нет клиентуры? Разве ты мало зарабатываешь на ней?

— Видишь ли, Елена, я открою тебе всю правду, без утайки. Мне этого мало! Я мечтал о настоящей славе, о науке, о том, чтобы имя мое было связано с каким-нибудь необычайным научным открытием…

— Так займись наукой! Чего-чего, а таланта тебе не занимать.

— Займись наукой… займись наукой… Да, Елена, я бы занялся наукой, если бы свою славу я смог сложить к твоим ногам…

— А почему не к ногам Антонии?

— Не будем говорить о ней.

— А, так вот до чего ты докатился! Ты подстерегал, пока мой Авель, — Елена сделала особое ударение на слове мой, — уйдет из дома, чтобы прийти сюда с гнусными объяснениями?

— Твой Авель… твой Авель… Да твой Авель на тебя плюет, если хочешь знать!

— Как? Вдобавок ко всему ты еще и сплетник, наушник, соглядатай?

— У твоего Авеля есть и другие натурщицы, кроме тебя.

— Ну и что из этого? — взорвалась Елена. — Что из того, что у него есть другие? Значит, он умеет их завоевать! Может, ты и в этом завидуешь ему? Уж не оттого ли, что ничего другого тебе не остается, кроме как довольствоваться своей Антонией? А, теперь я понимаю! Только потому, что он сумел найти другую, ты тоже поспешил сюда в надежде получить другую? И ты явился сюда с грязными сплетнями? Тебе не стыдно, Хоакин? Уходи, уходи прочь, Хоакин, меня тошнит от одного твоего вида!

— Ради бога, Елена, пожалей меня… не обрекай на смерть!

— Уходи, уходи, отправляйся в церковь, лицемер, жалкий завистник! Иди, пусть Антония полечит тебя, если тебе так плохо!

— Елена, Елена, ты одна можешь меня вылечить! Поступай как знаешь, Елена, но подумай только, что ты навсегда теряешь человека…

— Неужели ты хочешь, чтобы ради твоего спасения я навсегда потеряла мужа?

— Ну, этого тебе нечего терять; его ты уже потеряла. От тебя ему ничего не нужно. Он не способен тебя любить. Я, только я один люблю тебя, люблю всей душой, люблю с нежностью, о какой ты даже не могла мечтать.

Елена поднялась, подошла к сыну и, разбудив его, взяла на руки; затем, обращаясь к Хоакину, сказала:

— Уходи! Сын Авеля приказывает тебе уйти! Убирайся!

XVIII

Хоакин захандрил еще пуще. Злость на то, что он обнажил свою душу перед Еленой, позор, который довелось ему претерпеть в доме Елены, когда его просто выставили за дверь, из чего он с очевидностью усмотрел, что она всегда его презирала, еще больше разбередили ему душу. Но и тут он сумел взять себя в руки, стремясь обрести в супруге и дочери утешение и поддержку. Однако домашняя жизнь стала казаться ему еще более мрачной, да и сам он стал более желчным и раздражительным.

В то время служила у них в доме горничной одна очень богобоязненная женщина, которая старалась не пропустить ни одной обедни, а все свободное от работы время проводила на молитве у себя в комнате. Ходила она всегда не поднимая глаз и отвечала на все вопросы с необычайной кротостью, каким-то чуть гнусавым голосом. Хоакин не переносил ее и старался выговаривать ей всякий раз, едва представлялся к тому случай. «Вы правы, хозяин», — отвечала она, по обыкновению.

— Как это я прав? — воскликнул однажды потерявший терпение хозяин. — Вот уж на этот раз я вовсе не прав!

— Хорошо, хорошо, не сердитесь: значит, вы не правы.

— И все?

— Не понимаю вас.

— Как это не понимаешь, лицемерка, ханжа ты этакая? Почему ты не защищаешься? Почему не возразишь мне? Почему не бунтуешь?

— Бунтовать? Господь и пречистая дева запрещают мне это.

— Ты хочешь большего, — вмешалась в разговор Антония, — чем простого признания в своих ошибках?

— Нет, она их не признает. Она преисполнена гордыни!

— Я преисполнена гордыни?

— Вот видишь? Это и есть гордыня, и притом самая лицемерная, — не признавать ее. Тебе хочется упражняться в долготерпении и кротости. И ты решила проделывать это за мой счет? Ведь ты каждый мой приступ раздражительности и гнева принимаешь как некую власяницу, которая дает тебе удобную возможность поупражняться в собственной добродетели и смирении. Но за мой счет — спасибо! Нет, нет и нет! За мой счет — слуга покорный! Напрасно ты думаешь, что я буду для тебя лестницей, по которой ты сможешь взобраться на небо! Это и есть ханжество!

Бедная служанка рыдала, бормоча между всхлипываниями какие-то молитвы.

— Но что же делать, Хоакин, — сказала Антония, — если она и в самом деле такая безответная… Зачем же ей восставать? Если бы она восстала, ты бы осердился еще сильнее.

— Нет! Ни за что на свете! Ведь это же бесчестно использовать слабости своего ближнего с целью поупражняться в собственной добродетели. Пусть спорит, пусть не будет покорной, пусть будет человеком… — а не рабой…

— Я же говорю, Хоакин, что это привело бы тебя в еще большее раздражение.

— Нет, что и в самом деле меня раздражает, так это претензии на высшее совершенство.

— Вы ошибаетесь, хозяин, — сказала служанка, не подымая глаз, — я не считаю себя лучше кого бы то ни было.

— Нет? А я вот считаю себя лучше! И тот, кто не считает себя лучше других, — просто безмозглый тупица. Скажи, вот ты согласилась бы, например, считать себя самой большой грешницей среди женщин! Ответь-ка, пожалуйста!

— Таких вещей не спрашивают.

— Нет, изволь ответить; ведь говорят же, что даже святой Луиджи Гонзага считал себя величайшим грешником среди мужчин. Так что не увиливай и отвечай: считаешь ли ты себя самой большой грешницей среди женщин?

— Грехи других меня не касаются.

— Идиотка, хуже чем идиотка! Убирайся отсюда вон!

— Да простит вам бог, как я вам прощаю.

— Прощаешь? Скажи, в чем ты меня прощаешь? За что меня должен прощать господь? Скажи-ка!

— Что ж, хозяин, мне очень жаль покидать вас, но я не могу служить в вашем доме.

— Вот с этого ты и должна была начать, — заключил Хоакин.

Оставшись наедине с женой, Хоакин сказал:

— А разве эта ханжа не будет теперь повсюду рассказывать, что я рехнулся? А может быть, я и в самом деле рехнулся, Антония? Скажи, я сошел с ума или нет?

— Ради бога, Хоакин, прекрати этот разговор…

— Да, да! Я сам чувствую, что рехнулся… Запри меня. Ведь я непременно сойду с ума!

— Возьми себя в руки, Хоакин!

XIX

Он сосредоточил все свои помыслы на единственной дочери, на ее воспитании и обучении, на ограждении ее от грязи и пороков человеческого рода.

— Гляди, — нередко говаривал он жене, — ведь это счастье, что она у нас одна, что больше у нас нет детей.

— А разве тебе не хотелось бы сына?

— Нет, нет, лучше дочь: ведь ее куда легче держать в стороне от дрязг и непристойностей этого мира. Да и потом, будь у нас двое, непременно явилась бы между ними зависть…

— Ну нет!

— Да, да, непременно явилась бы! Ведь никак невозможно поделить между ними ласку поровну: то, что дается одному, неизбежно отнимается от другого. Каждый просит все для себя, и только для себя. Нет, нет, я бы нипочем не хотел очутиться в положении господа бога…

— В каком положении?

— Иметь такое количество детей. Разве не говорят, что все мы — божьи дети?

— Пожалуйста, не богохульствуй, Хоакин…

— Одни здоровы только для того, чтобы другие были больны… Стоило бы присмотреться к распределению недугов!

Хоакин не пожелал, чтобы его дочь училась вместе с другими детьми. Поэтому он пригласил учительницу домой, а иногда и сам в свободные минуты занимался с дочерью.

Бедняжка Хоакинита быстро угадала в своем отце страдальца. От него же она восприняла горькую концепцию жизни и мироустройства.

— Говорю тебе, — твердил Хоакин жене, — что, имея одного ребенка, нам не нужно распылять ласку…

— А говорят, что чем больше распылять, тем лучше урожай…

— Пустые россказни! Помнишь этого несчастного Рамиреса, того, что занимал должность прокурадора{89}? Так вот, отец его имел двух сыновей, двух дочерей и почти пустой карман. В доме — хоть шаром покати, второго блюда за обедом не знали; только Рамирес-отец получал второе, от которого он иной раз давал отведать одному из сыновей и одной из дочерей, и при этом всегда одним и тем же. Иногда же, по праздничным дням, давали две порции второго на всех и еще одну — специально для него, главы дома, который должен же был чем-то отличаться от остальных. Иерархию нужно соблюдать. Вечером, отходя ко сну, Рамирес-отец всегда целовал одного сына и одну дочь, но никогда не двух других.

— Какой ужас! И почему же?

— Откуда я знаю?.. Видно, они казались ему красивее, лучше…

— Вроде как Карвахаль, который не переносит даже вида своей младшей дочери…

— Это потому, что она родилась поздно, через шесть лет после предыдущей, когда дела его пошатнулись. И вот вдруг новая обуза, да к тому же еще и неожиданная. Поэтому-то ее и называют втирушей.

— Боже, какой ужас!

— Такова жизнь, Антония, рассадник всевозможных ужасов. Так восславим господа, что он ниспослал нам только одного ребенка.

— Замолчи!

— Заставь меня замолчать.

И она заставила его замолчать.

XX

Сын Авеля пошел по медицинской части, и отец его часто рассказывал Хоакину об успехах молодого человека. Иногда беседовал Хоакин и с самим юношей и даже проникся к нему известной симпатией: настолько ничтожным показался ему этот юноша.

— И как это ты решил пустить его по медицине, а не приохотил к живописи? — спросил он Авеля.

— Не я решил пустить его по медицине, он сам этого захотел. К искусству у него нет склонности.

— Понятно, для занятий медициной, конечно, не требуется никакой склонности…

— Я этого не сказал. Уж больно ты любишь все выворачивать наизнанку. К живописи у него нет не только склонности, но даже простого любопытства. Хорошо, если он на секунду задержится, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на мою работу. Он даже не спрашивает, над чем я работаю.

— А может, это и лучше, что он не интересуется живописью…

— Почему?

— Представь себе, что он занялся живописью, и тогда одно из двух: или он будет писать лучше тебя, или хуже. Если хуже, то это значит быть Авелем Санчесом-сыном, которого все будут называть Авелем Санчесом Плохим, или просто Санчесом Плохим, или, наконец, Авелем Плохим. А ведь согласись, что попасть в такое положение и в самом деле не слишком приятно…

— А если бы он превзошел меня?

— Тогда бы ты этого не потерпел.

— Не нужно мерить на свой аршин.

— Кому-кому, а мне-то уж не рассказывай эти бредни. Ни один художник не переносит славы другого, особенно когда дело касается сына или брата. Уж лучше пусть это будет посторонний. Одна мысль о том, что кто-то твоей же собственной крови превосходит тебя… Только не это! Чем это объяснить? Нет, ты разумно сделал, что пустил его по медицинской части.

Да, пожалуй, это и выгоднее в смысле денег.

— Уж не хочешь ли ты меня уверить, что живопись тебя плохо кормит?

— Да нет, кое-что она, конечно, дает.

— А славу ты ни в грош не ставишь?

Славу? Пока она держится…

— Деньги еще меньше держатся.

— Но все же они надежнее.

— Брось комедию ломать, Авель, не прикидывайся безразличным к славе.

— Даю тебе слово, что сейчас меня заботит одно — оставить сыну наследство.

— Ты оставишь ему громкое имя.

— В наше время это небольшая ценность.

— Твое имя — ценность!

— Моя подпись, пожалуй… Санчес! Хорошо еще, что не надо подписываться Авель С. Пуиг! — чтобы все принимали его за маркиза из дома Санчесов. Да и, кроме того, имя Авель снимает двусмысленность с фамилии Санчес, Авель Санчес — звучит неплохо.

XXI

Стремясь бежать от самого себя, изгнать из своих мыслей вечно присутствовавшего в них Авеля и тем самым освободить свое сознание от всего мучительного и больного, что было в нем, Хоакин зачастил в одну компанию, постоянно собиравшуюся в казино. Ему казалось, что царившая там атмосфера беспечности и непринужденной беседы послужит ему чем-то вроде наркотика, будет пьянить его. Разве не бывает людей, которые в вине ищут забвения от иссушающей страсти, топят в нем безнадежную любовь? Вот и он, Хоакин, решил потопить свою страсть в застольных разговорах, предпочитая, правда, больше слушать, чем принимать в них активное участие. Но оказалось, что лекарство было хуже самой болезни.

Шел он туда всегда с твердой решимостью не давать воли скверному настроению, смеяться, шутить, словно невзначай вставлять свои замечания, разыгрывать незаинтересованного стороннего наблюдателя жизни, добродушного, как и всякий профессиональный скептик, и вполне согласного с тем, что понимать — это и значит прощать; во всяком случае, Хоакин собирался и виду не подавать, что душу и волю его подтачивает рак. И тем не менее болезнь срывалась, можно сказать, у него прямо с языка, она обнаруживалась в словах его в момент, когда этого меньше всего можно было бы ожидать, и все присутствующие мигом улавливали в них гнилостный запах тяжелого недуга. А Хоакин возвращался домой раздраженный самим собою, упрекая себя в трусости, в неумении владеть собой и решая, что никогда в жизни он больше не пойдет в эту компанию. «Нет, — твердил себе Хоакин, — нет, больше я туда ни ногой, я не должен туда ходить; эти разговоры только ухудшают мое самочувствие, заставляют больше страдать, подливают масла в огонь. Атмосфера там ядовитая, насквозь пропитанная всякими темными страстями и страстишками; нет, эти сборища не для меня! Единственно в чем я нуждаюсь — это в одиночестве, и только в одиночестве! Благодатном одиночестве!»

И Хоакин снова и снова возвращался в казино.

Возвращался оттого, что не мог снести одиночества. Ведь, оставаясь один, он никогда не оставался наедине с собой, неизменно присутствовал и тот, другой. Другой! Однажды Хоакин даже поймал себя на том, что ведет самый настоящий диалог с тем, другим! И вот тот, другой, в этих одиночных диалогах, в этих диалогизированных монологах, говорил ему вещи безразличные или необязательные, не выказывал никакого недружелюбия. «Интересно, почему он не ненавидит меня, боже ты мой! — спрашивал себя Хоакин. — Почему он не ненавидит меня?»

Однажды он сам поймал себя на том, что в какой-то гнусной, дьявольской молитве просил бога вселить в душу Авеля ненависть к нему, Хоакину. Как-то в другой раз у него вырвалось: «Ах, если бы он стал завидовать мне… Если бы он стал завидовать мне!..» И при этой мысли, которая, подобно белой молнии, прорезала сумрак его души, он почувствовал радость, словно в душе его все потеплело и оттаяло… радость, которая заставила трепетать все его существо, до мозга костей. «Внушать зависть!.. Внушать зависть!..»

«А вдруг дело совсем не в этом, — тут же подумал Хоакин, — вдруг я ненавижу самого себя, завидую самому себе?..» Он подошел к двери, запер ее на ключ, огляделся вокруг и, убедившись, что никого нет, опустился на колени и сквозь слезы забормотал жаркую молитву: «Господи, господи! Ты же сам говорил: возлюби своего ближнего, как самого себя! А я не люблю своего ближнего, не могу его любить, ибо не люблю самого себя, не умею любить себя, не могу любить себя. Что ты сотворил со мной, господи?»

Затем он взял Библию и раскрыл ее на том месте, где сказано: «И сказал господь Каину: где твой брат Авель?» Затем медленно закрыл ее, пробормотав: «А где я?» Вдруг снаружи он услышал какой-то шум и поспешил отпереть дверь. «Папа, папочка!» — защебетала его дочка, вбегая в комнату. Ее чистый детский голосочек, казалось, вернул его к жизни. Хоакин поцеловал девочку и, склонившись к ней, прошептал на ухо: «Молись за своего отца!»

— Папа! Папа! — жалобно воскликнула девочка, крепко обнимая его за шею.

Уткнувшись головой в плечо дочери, Хоакин зарыдал.

— Что с тобой, папа, ты болен?

— Да, я болен. Но лучше оставь меня в покое и не спрашивай.

XXII

И Хоакин снова вернулся в казино. Упорствовать было бесполезно. Каждый раз он измысливал всевозможные предлоги, чтобы пойти туда. И мельница этой компании продолжала перемалывать его.

Наведывался туда и язвительный Федерико Куадрадо, который, слыша, например, что кто-то кого-то хвалит, неизменно спрашивал:

— А интересно, против кого направлена эта хвала? Я, например, твердо знаю, — говорил он своим бесстрастным, режущим голоском, — ведь стреляного воробья на мякине не проведешь, что, если хвалят одного, значит, непременно имеют в виду другого, кого хотят этой хвалой унизить. Это еще в том случае, когда восхваляют без недобрых намерений… С чистыми помыслами никто не хвалит.

— Ну, как сказать! — подхватил Леон Гомес, которому правилось подыгрывать цинику Куадрадо. — Вот здесь, среди нас, находится дон Леовихильдо, из уст которого еще никто не слышал хулы по адресу ближнего…

— Эка невидаль! — вмешался депутат местной провинции. — Все дело в том, что дон Леовихильдо — политик, а политики вынуждены со всеми поддерживать добрые отношения. А ты что скажешь, Федерико?

— Скажу, что дон Леовихильдо хотя ни о ком и не говорит плохо, зато обо всех плохо думает… Разумеется, он никогда не столкнет ближнего своего в яму, более того — не подтолкнет его к ней даже в том случае, если этого никто не увидит, ибо дон Леовихильдо не только боится уголовного кодекса, но и сильно побаивается ада. Но если кто-нибудь упадет в эту яму сам и проломит себе череп, дон Леовихильдо будет визжать от восторга. А чтобы в полной мере насладиться зрелищем проломанного черепа, он первым явится выразить свое соболезнование и «искреннее» сочувствие.

— Не понимаю, как можно жить с такими воззрениями, — сказал Хоакин.

— С какими воззрениями? — немедленно отпарировал Федерико. — Какие есть у Леовихильдо, у меня и у тебя?

— Обо мне никто не говорил! И мне не хотелось бы подливать масла в огонь.

— Но зато я говорю, сын мой, ведь здесь мы все знаем друг друга отлично…

Хоакин почувствовал, что бледнеет. Это «сын мой», которое употребил Федерико, его черный ангел, и которое он всегда употреблял, когда собирался наложить на кого-нибудь лапу, пронзило Хоакина, словно ледяной кинжал.

— Не пойму, откуда у тебя такая ненависть к дону Леовихильдо, — прибавил Хоакин, впрочем, тут же раскаявшись, едва он это произнес, ибо почувствовал, что сам способствует обострению спора.

— Ненависть? У меня к нему ненависть? Ненависть к этому ничтожеству?

— Да, да, не понимаю, чего он тебе дался…

— Во-первых, сын мой, возненавидеть человека можно и без того, чтобы он причинил тебе зло. В сущности, стоит человека возненавидеть, как ты уже без всякого труда можешь вообразить все то зло, которое он мог бы тебе причинить… Я вовсе не питаю к дону Леовихильдо ненависти больше, чем к кому-либо другому. Он человек, и этого довольно. К тому же еще порядочный человек!

— Ну, знаешь, для тебя, профессионального человеконенавистника… — начал было депутат местной провинции.

— Я уже сотню раз имел случай заметить вам, что человек, — это самое непристойное и испорченное животное на свете. А порядочный человек — это худший из людей.

— Ну, сел на своего конька! А ты что скажешь, ты, который прошлый раз разглагольствовал тут о честном политике и приводил в пример дона Леовихильдо? — обратился Леон Гомес к депутату.

— О честном политике! — взорвался Федерико. — Вот уж чего не бывает!

— Почему это? — разом спросили три голоса.

— Как почему? Да он же сам ответил на этот вопрос. Ведь он сам в своей речи имел нахальство назвать себя честным. Разве это честно давать такие эпитеты самому себе? Ибо сказано в Евангелии, что Христос, господь наш…

— Прошу, хоть Христа-то не приплетай сюда! — оборвал его Хоакин.

— Как? Тебе и имя Христа тоже неприятно, сын мой?

На миг установилась тишина, мрачная и холодная.

— Иисус Христос, — отчеканил Федерико, — наказал, чтобы его не называли милосердным, ибо милосерден один только предвечный. А вот среди христиан встречаются свиньи, которые имеют нахальство сами себя величать порядочными и благородными.

— Но ведь порядочность и благородство — это не то же, что милосердие, — вставил словечко дон Висенте, чиновник местного самоуправления.

— Браво, дон Висенте. Счастлив слышать от должностного лица хоть одно справедливое и разумное суждение.

— Следовательно, — заметил Хоакин, — никто не должен признаваться в своей порядочности и благородстве. А в бесчестности?

— Нет нужды, это и так очевидно.

— А сеньору Куадрадо хотелось бы, — сказал дон Висенте, — чтобы люди признавали свою подлость, но не думали меняться в лучшую сторону, не правда ли?

— Точнее не выразишь! — воскликнул депутат.

— А я вам скажу, сын мой, — протянул Федерико, выгадывая время на ответ. — Вы должны знать, чем замечательно таинство исповеди в нашей благомудрой матери церкви…

— Обычная дикость, — прервал его чиновник.

— Почему же дикость? Напротив, весьма мудрое учреждение. Исповедь дает возможность грешить безбоязненно, поскольку любой согрешивший заранее знает, что грех ему будет прощен. Разве не так, Хоакин?

— Понятно, если человек не покается, то и не…

— Да, да, сын мой, человек покается, затем согрешит, снова покается и снова согрешит, а так как он знает, что, согрешив, покается и, покаявшись, снова согрешит, то вот он и начинает каяться и грешить одновременно. Правильно?

— Человеческая душа — потемки, — наставительно произнес Леон Гомес.

— Сделай милость, не говори пошлостей! — перебил его Федерико.

— Почему же я говорю пошлости?

— Всякая философическая сентенция, всякая аксиома, всякое напыщенное обобщение, да еще облеченное в форму афоризма, — пошлость.

— А что же в таком случае представляет собой сама философия?

— Нет никакой философии, кроме той, что мы тут разводим…

— И заключается она в перемывании косточек своего ближнего.

— Правильно. Зато ничто другое и не идет ему так на пользу.

Когда пришла пора расходиться, Федерико подошел к Хоакину и спросил, не собирается ли тот домой, потому что он с удовольствием бы его проводил хотя бы часть пути. Когда же Хоакин ответил, что ему еще нужно нанести визит тут, совсем неподалеку, Федерико сказал:

— Понятно, ты просто хочешь отделаться от меня. Хочешь остаться один. Понимаю тебя.

— Что же тут понятного?

— Одиночество — это лучшее, что может быть на свете. Но когда одиночество станет тебе невмоготу, приходи ко мне. Никто не сумеет отвлечь тебя от твоих горестей лучше меня.

— А как же собственные твои горести? — поддел его Хоакин.

— Вздор! Кого они могут интересовать?..

И они расстались.

XXIII

Бродил по городу один бедный-пребедный человек, родом из Арагона, отец пятерых детей; зарабатывал он на жизнь чем мог, когда — перепиской, когда — чем придется. Бедняга частенько обращался в своим друзьям и знакомым, — если, конечно, предположить, что таковые могут быть у подобного человека, — выклянчивая у них под различными предлогами два-три дуро в долг. Или, что было самое грустное, посылал кого-нибудь из своих сыновей, а то и жену с просительными записочками. Хоакин иной раз оказывал ему помощь, чаще всего тогда, когда его просили осмотреть кого-либо из заболевших членов этого семейства. Хоакин получал какое-то особенное удовольствие, оказывая помощь этому несчастному человеку. Он угадывал в нем жертву человеческой несправедливости.

Однажды он заговорил о нем с Авелем.

— Да, я знаю его, — ответил Авель, — некоторое время я даже давал ему работу. Но ведь он лодырь, бездельник. Под предлогом того, что ему необходимо отвлечься от своих горестей, он ежедневно шляется в кафе, хотя дома в это время нет ни крошки. Он не может отказать себе даже в ежедневной коробочке сигар. Горести свои он превращает в сигарный дым и выпускает кольцами к потолку.

— Это еще ничего не значит, Авель. На это дело нужно взглянуть поглубже, вникнуть в самую суть…

— Все это одни красивые слова. Надоело постоянное его вранье и кривлянье — берет деньги и непременно добавит: «При первом же удобном случае верну…» Уж лучше просить милостыню. Это куда честнее и благороднее. Прошлый раз он попросил у меня три дуро в долг; я дал ему три песеты и сказал: «Отдавать не нужно!» Нет, что ни говори, а он просто бездельник!

— Но разве он виноват?

— Ну, начинается: чем виноват да его ли это вина…

— Вот именно. Кто первопричина всякой вины?

— Лучше бросим этот разговор. Если хочешь помогать ему — помогай, я не возражаю. Да, пожалуй, я и сам при случае дам ему денег.

— Это-то я знаю, ибо внутренне ты…

— Что мы такое внутренне — говорить не будем. Я художник и мало интересуюсь тем, что там у человека внутри. Более того, скажу тебе прямо, я убежден в том, что внешность любого человека — это точный сколок того, что человек являет собой внутренне.

— Ну еще бы! Давно известно, что для тебя человек — всего лишь натура, модель…

— Тебе кажется, этого мало? А для тебя каждый человек — всего лишь клинический случай. Тебе приходится изучать, выслушивать, выстукивать людей, пытаясь проникнуть к ним внутрь…

— Незавидное занятие…

— Почему?

— Потому что, привыкнув разбираться во внутренней сути других людей, понемногу начинаешь прислушиваться к самому себе, ощупывать, изучать себя…

— Рассматривай это как преимущество. По мне, так и простого зеркала достаточно…

— А ты и правда смотришься иногда в зеркало?

— Конечно! А разве ты не знаешь, что я написал автопортрет?

— Разумеется, настоящий шедевр…

— Он и в самом деле недурен… А ты, ты хорошо изучил себя изнутри?

* * *

На следующий день после этого разговора Хоакин вышел из казино вместе с Федерико, которого он хотел расспросить об этом бесстыдном нищем попрошайке.

— Только скажи мне правду и, прошу тебя, на время оставь свой цинизм — ведь нас никто не слышит.

— Видишь ли, этому беспорточнику место в тюрьме, — там, по крайней мере, он бы и питался лучше, да и жил бы куда спокойнее.

— А что он такого натворил?

— Ничего не натворил; но должен был бы натворить, потому я и говорю, что место ему в тюрьме.

— А что он должен был бы натворить?

— Убить своего брата.

— Ну, опять ты сел на своего конька!

— Обожди, сейчас поясню. Этот бедняга, как ты знаешь, родом из Арагона. А там, в Арагоне, существует полнейшая свобода в праве наследования. Он имел несчастье родиться первенцем, быть главным наследником, а затем еще имел несчастье полюбить одну девицу, бедную, красивую и, по-видимому, порядочную. Отец воспротивился браку всеми силами и пригрозил сыну лишением наследства, если тот женится на своей возлюбленной. А сын, ослепленный любовью, сперва сильно скомпрометировал свою зазнобу, полагая таким образом вынудить отца дать согласие на брак и заодно отделиться от дома. И так продолжал он жить в селе, работал у тестя и тещи, надеясь со временем умаслить отца. А этот, как истый твердолобый арагонец, даже и ухом не повел. Так и умер старик, оставив все свое состояние младшему сыну, а состояньице вполне приличное. Когда же умерли родители жены нашего попрошайки, то побежал он к брату своему просить работы и помощи, а братец-то ему и откажи наотрез! Так вот, чтобы не убить своего братца, как того требовало сердце, он и переселился сюда клянчить милостыню да подаяние. История, как видишь, куда как поучительная.

— Да, тут есть над чем задуматься!

— Если бы он убил своего братца, эту разновидность Иакова{90}, было бы плохо, но то, что он его не убил, тоже, как видишь, не лучше…

— А быть может, и хуже…

— Да, да, именно так! Ведь дело не только в том, что он живет презренной, позорной жизнью попрошайки, но он живет, ненавидя своего брата.

— А если бы он убил его?

— Тогда, по крайней мере, он излечился бы от ненависти, и теперь, раскаявшись в своем преступлении, он бы боготворил его память. Действие излечивает от дурных чувств, а ведь именно дурные чувства отравляют душу. Поверь мне, Хоакин, я-то знаю это очень хорошо…

Хоакин пронзительно взглянул на него и спросил:

— Уж не по собственному ли опыту?

— Знаешь, дорогой, лучше не спрашивай о том, что тебя не касается. Довольно будет с тебя, если я скажу, что весь мой цинизм — вещь чисто оборонительная. Я вовсе не сын того, кого вы все считаете моим отцом; я появился на свет от любовной связи моей матери и никого в мире не ненавижу так, как своего отца — отца по крови, который был настоящим палачом того, другого, чье имя из подлости и трусости было передано мне… Проклятое имя, которое я ношу и поныне…

— Но ведь отец не тот, кто зачинает, а тот, кто воспитывает…

— Тот, который, как ты полагаешь, воспитал меня, вовсе меня не воспитал, но лишь заразил ядом ненависти к зачавшему меня — тому, кто заставил его жениться на моей матери.

XXIV

Когда Авелин завершил свое образование, отец попросил Хоакина взять сына ассистентом, дабы тот работал с ним бок о бок. Хоакин согласился.

«Я взял его, — записывал позднее Хоакин в своей «Исповеди», обращенной к дочери, — из странной смеси любопытства, отвращения к отцу, симпатии к юноше, который казался мне тогда посредственностью, из желания разделаться таким образом с сжигавшей меня скверной. Где-то в тайниках души злой дух нашептывал мне, что поражение сына с лихвой оплатит непомерную славу отца. Мне хотелось, с одной стороны, вниманием к сыну искупить свою ненависть к отцу, а с другой — я заранее предвкушал удовольствие видеть поражение Авеля Санчеса младшего в медицине, поражение, которое было бы равно триумфу, одержанному в живописи его отцом. Тогда я еще не мог предположить в себе глубочайшей нежности к сыну того, кто всегда омрачал и отравлял жизнь моего сердца».

Случилось же так, что Хоакин и сын Авеля почувствовали друг к другу необыкновенное влечение. Авелин оказался на редкость сообразительным, проявил глубокий интерес к занятиям с Хоакином, которого он вскоре стал называть учителем. И вот учитель вознамерился воспитать из Авелина превосходного медика, передать ему весь огромный опыт, накопленный им в клиниках. «Помогу ему, — размышлял Хоакин, — сделать те открытия, которые проклятая моя душевная смятенность помешала сделать мне самому».

— Учитель, — спросил его однажды Авелин, — почему вы не соберете воедино все эти разрозненные наблюдения, все эти данные и заметки, которые вы мне показывали, и не напишете книгу? Это была бы интереснейшая и полезнейшая книга. Ведь там есть вещи почти гениальные, необычайные по своей научной прозорливости.

— Видишь ли, сынок, — ответил Хоакин, — я просто не могу, не могу… Для этого мне недостает спокойствия духа, не хватает целеустремленности, мужества, выдержки, уж не знаю, чего еще…

— Надо погрузиться в работу с головой…

— Да, да, сынок. — С некоторых пор Хоакин стал называть Авелина сыном. — Конечно, надо погрузиться в нее с головой; сколько раз я и сам уже думал об этом, но все как-то не решусь. Засесть за книгу… У нас, в Испании… О медицине!.. Пустое дело! Ничего путного из этого не выйдет…

— Нет, учитель, у кого-кого, а у вас-то получится наверняка, я вам ручаюсь, учитель.

— То, что должен был сделать я, сделаешь ты: надо бросить эту несносную клиентуру и посвятить себя чистому исследованию, настоящей науке, физиологии, гистологии, патологии, а не ставить диагнозы за плату. У тебя есть кое-какое состояние, — ведь отцовские картины, несомненно, должны были принести доход, — посвяти себя целиком науке.

— Возможно, вы и правы, учитель; но ведь это вовсе не отменяет того, что вы сами обязаны обобщить опыт своей работы в клинике.

— Послушай, если хочешь, мы можем сделать так: я отдам тебе все свои заметки, дополню их некоторыми объяснениями. Я буду помогать тебе всем, чем смогу, и ты опубликуешь книгу. Согласен?

— Прекрасно, учитель! С тех пор как вы стали моим руководителем, я записываю все ваши слова, все ваши замечания.

— Вот и отлично, сынок, отлично! — И взволнованный Хоакин обнял юношу.

После этого разговора Хоакин подумал: «Вот, вот кто явится подлинным моим творением! Моим, и только моим, а вовсе не своего родного отца. Он станет боготворить меня и в конце концов поймет, насколько большего я стою, чем его отец, и насколько больше искусства в моей медицинской практике, чем в живописи его отца. А в довершение всего я отниму у Авеля сына; он отнял у меня Елену, а я у него — сына. Он будет моим, и кто знает, быть может, он даже и вовсе отвернется от своего отца, когда хорошенько узнает его и поймет его губительную роль в моей судьбе».

XXV

— Скажи, пожалуйста, — спросил однажды Хоакин своего ученика, — почему ты решил заняться медициной?

— Да, в общем, я и сам не знаю…

— Было бы куда естественнее, если бы ты обнаружил склонность к живописи. Дети часто испытывают тягу к профессии своих отцов; тут сказывается дух подражания и среда…

— А вот меня живопись никогда не интересовала, учитель.

— Знаю, знаю, еще твой отец жаловался…

— И менее всего — отцовская живопись.

— Вот это уж странно! Почему же?

— Я не чувствую ее и не убежден, что сам он ее чувствует…

— Интересно, интересно! Объясни-ка почему.

— Мы тут вдвоем, никто нас не слышит… Вы, учитель, для меня как бы второй отец… второй… Ну так вот. Кроме того, вы ведь самый старый друг отца, я часто слышал от него, что вы всегда, всю жизнь были его другом, еще с пеленок… как родные братья.

— Да, да, мы с Авелем — братья… Продолжай, продолжай.

— Сегодня мне хочется открыть вам свое сердце, учитель.

— Все, что бы ты ни сказал, канет в бездонный колодец. Никто не узнает о нашем разговоре!

— Ну так вот, я сомневаюсь, чтобы отец чувствовал живопись или вообще искусство. Он пишет словно машина, просто у него природный дар… Но чувствовать — дело другое!

— Я всегда это подозревал.

— Кроме того, как говорят, громкой своей славой отец обязан именно вам, учитель, вашей знаменитой речи, о которой все еще продолжают вспоминать.

— А что я мог еще сказать?

— Не знаю, но, так или иначе, мой отец решительно ничего не чувствует — ни в живописи, ни в чем-либо другом! Иногда мне начинает казаться, учитель, что отец сделан из каменного дуба.

— Ну, это уж ты слишком!

— Да, да, именно из каменного дуба! Слава — это единственное, что его прельщает в жизни. При этом он прикидывается, что терпеть не может славы, однако это все притворство, чистое притворство… На самом же деле он ищет только рукоплесканий. Он эгоист, законченный эгоист. Никого он не любит…

— Будто уж никого?..

— Никого, никого на свете, даю вам слово, учитель! Я до сих пор не понимаю, как это он женился на матери. Сомневаюсь, что это было по любви.

Хоакин побледнел.

— Да, — продолжал Авелин, — у него были всякие там интрижки с натурщицами; но и это все одна сплошная прихоть, отчасти рисовка… Никого он не любит.

— Но мне кажется, что именно тебе следовало бы…

— На меня он никогда не обращал внимания. Он содержал меня, платил за обучение, никогда не жалел денег, да не жалеет их и теперь, но если говорить всерьез, то я едва ли для него даже существую… Когда, бывало, я задавал ему какой-нибудь вопрос, связанный с живописью ли, историей, наукой или собственными его путешествиями, он неизменно отвечал: «Оставь меня в покое!» А однажды он даже прикрикнул на меня: «Учись по книгам, как это делал я!» Какая большая разница между ним и вами, учитель!

— А быть может, ему просто нечего было ответить. Видишь ли, случается иной раз так, что отцы грубо отталкивают своих детей, лишь бы только не обнаружить перед ними своего невежества, не выставить себя в смешном свете.

— Нет, вы ошибаетесь. За этим стоит кое-что похуже.

— Похуже? Интересно, что же может быть хуже?

— Хуже, куда хуже. Он, например, никогда не выговаривал мне, что бы я ни вытворял. Я не кутила и не вертопрах какой-нибудь и никогда не был кутилой и вертопрахом, но с кем из нас не приключалось ошибок и падений? Так вот он никогда не замечал моих провинностей, а если даже и замечал, то никогда о них не заикался.

— Но ведь это можно рассматривать и как знак уважения к твоей личности, знак доверия к тебе… Быть может, полное доверие — это и есть наиболее великодушный и благородный способ воспитать сына…

— Нет, учитель, дело тут не в великодушии и благородстве, а в самом обыкновенном безразличии к людям.

— А по моему, не стоит преувеличивать, Авелин… Да и что, собственно, он мог тебе сказать, чего бы ты сам не знал? Ведь отец не должен быть судьей…

— Но товарищем, советником, другом, наставником, как вы, например, он должен быть!

— Однако есть вещи, о которых стыд мешает разговаривать даже отцу с сыном.

— Я понимаю, конечно, что вы, стариннейший и самый близкий друг отца, почти брат его, берете его под защиту, хотя…

— Что «хотя»?

— Могу я ничего не скрывать?

— Конечно, говори, не бойся.

— Так вот, о вас, например, я слышал его высказывания только самые хорошие, даже чрезмерно хорошие, и вместе с тем…

— Что «вместе с тем»?

— Он всегда говорил о вас даже чрезмерно хорошо.

— Что значит «чрезмерно хорошо»?

— Дело в том, что до того, как я познакомился с вами, я думал о вас совсем иначе.

— Поясни свою мысль.

— Для моего отца вы какой-то трагический персонаж, раздираемый глубоко сокрытыми страстями… «Ах, если бы я мог написать душу Хоакина!» — часто восклицал он. Он говорил о вас всегда в таком тоне, будто между вами существует какая-то тайна…

— Просто тебе так показалось…

— Нет, мне не показалось.

— А твоя мать?

— Мать…

XXVI

— Знаешь, Хоакин, — сказала однажды Антония мужу, — мне кажется, что в один прекрасный день дочка покинет нас или кто-нибудь ее похитит…

— Хоакина? Нас покинет?

— Да, уйдет в монастырь!

— Ну, этого быть не может!

— Очень даже может. Ты настолько погрузился в свои дела, столько возишься с этим Авелином, которого ты вроде как усыновил… Можно подумать, что его ты любишь больше, чем родную дочь…

— Это оттого, что я хочу спасти Авелина, избавить от дурного влияния его домашних…

— Нет, ты озабочен только тем, как отомстить. Ты такой мстительный! Ничего-то ты не можешь забыть и простить! Боюсь, что господь накажет тебя, накажет всех нас…

— А, так уж не потому ли Хоакина решила уйти в монастырь?

— Я этого не сказала.

— Зато я говорю. Уж не из ревности ли к Авелину собралась она в монастырь? Неужели она боится, что его я полюблю больше, чем ее? Если так…

— Нет, нет.

— Так в чем же дело?

— Почем я знаю? Уверяет, что таково ее призвание, предназначение свыше…

— Предназначение свыше… Господня воля… Наверное, это все штучки ее исповедника. Кто ее исповедник?

— Отец Эчеварриа.

— Тот, что и меня исповедовал?

— Тот самый!

После этого разговора Хоакин еще долго сидел печальный, понурив голову, а на следующий день он позвал жену и с глазу на глаз сказал ей:

— Я как будто доискался причины, почему Хоакина хочет уйти в монастырь, вернее — понял, почему отец Эчеварриа настаивает на ее монашеском призвании. Помнишь, как я искал в религии утешения и помощи против проклятого наваждения, которое опутало мою душу, против того отчаяния, которое с годами все черствело, становилось неподатливым, непреодолимым, и как, несмотря на все мои старания, так ничего из этого и не вышло. Нет, не дал мне утешения отец Эчеварриа, не мог мне его дать. Против подобного зла есть лишь одно средство, одноединственное.

На минуту Хоакин остановился, как бы выжидая, но так как жена молчала, он продолжал:

— Против этого зла есть только одно средство — смерть. Кто знает… возможно, я с ним и родился, с ним и умру. А этот жалкий исповедничек, который не смог помочь мне и даже не смог облегчить мои страдания, теперь — я в этом убежден — толкает мою дочь, твою дочь, пашу дочь в монастырь, чтобы там она молилась за меня, чтобы своим самопожертвованием спасла меня…

— Но при чем же тут самопожертвование… Она говорит, что в этом заключается ее призвание…

— Это ложь, Антония, уверяю тебя, чистейшая ложь. Большинство из тех, кто идет в монашки, идет туда, чтобы не работать и вести жизнь хотя и бедную, но беспечную, предаваться отдохновению и мистическим грезам… Есть и такие, которые стремятся туда, чтобы вырваться из опостылевшего им дома. И вот наша дочь тоже бежит, бежит от нас.

— От тебя бежит…

— Да, бежит от меня! Она разгадала мою душу!

— К тому же теперь, когда у тебя появилась новая привязанность, этот…

— Ты хочешь сказать, что она бежит от него?

— Нет, просто от твоего очередного каприза…

— Каприза? Каприза, говоришь? Обо мне можно сказать все, что угодно, кроме того, что я капризен, Антония. Я все принимаю всерьез, Антония, все — абсолютно всерьез!

— Да и, может быть, даже слишком всерьез, — прибавила его жена, заливаясь слезами.

— Будет, не надо плакать, Антония, святая моя, мой добрый гений… Прости, если я что-нибудь сказал не так…

— Нет, нет, Хоакин, во сто крат хуже, когда ты просто молчишь.

— Ради бога, Антония, ради всего святого, сделай так, чтобы дочь не покидала нас; если она уйдет в монастырь, это меня убьет, наверняка убьет. Если она останется, я сделаю все, что она пожелает… Если она захочет, чтобы я расстался с Авелином, я расстанусь с ним.

— Я помню, как ты радовался, что у нас всего одна дочь и что нам не надо распылять свою любовь…

— Да ведь я и не распыляю ее!

— Тогда еще хуже…

— Да, Антония, наша дочь хочет пожертвовать собой ради меня и не знает, что, если она уйдет в монастырь, она доведет меня до отчаяния, погубит меня. Ее монастырь — здесь, в этом доме!

XXVII

Два дня спустя в кабинете Хоакина состоялся разговор с женой и дочерью.

— Отец, так хочет господь! — решительно воскликнула дочь, прямо глядя в глаза Хоакину.

— Неправда! Вовсе не господь, а этот твой исповедничек, — ответил отец. — Откуда тебе, желторотому цыпленку, знать, чего хочет или не хочет господь? Когда это ты успела побеседовать с ним?

— Я причащаюсь, отец, каждую неделю.

— За господние откровения ты принимаешь фантазии, которые приходят тебе в голову оттого, что твой желудок иссушен постом.

— Когда постом иссушено сердце, то приходят фантазии и похуже.

— Нет, нет, этого не может быть; этого господь не требует и не может требовать… Говорю тебе — не может требовать!

— Странно. Выходит, что я, отец, не знаю, чего желает господь, а ты знаешь, чего он не может желать! Как же это получается? Во всем, что касается вещей, связанных с плотью, ты, отец, разбираешься отлично, но как только речь заходит о боге, о душе…

— Душе? Так, значит, ты полагаешь, что я ничего не смыслю в человеческой душе?

— Как тебе сказать, но, быть может, для тебя было бы лучше вовсе не разбираться в ней.

— Ты в чем-то обвиняешь меня?

— Нет, отец, это ты сам обвиняешь себя.

— Видишь, Антония, видишь? Разве я тебе не говорил?

— А что он тебе говорил, мама?

— Ничего, дочка, ровным счетом ничего; просто мнительность, душевные колебания твоего отца…

— Отлично! — воскликнул Хоакин, как человек, на что-то наконец решившийся. — Ты уходишь в монастырь, чтобы спасти меня, разве не так?

— Возможно.

— От чего же ты хочешь спасти меня?

— Я и сама еще хорошо не знаю.

— Давай выясним! От чего? От кого?

— От кого, отец, от кого? Да от твоего же злого гения, от тебя самого, наконец.

— Что ты можешь об этом знать?

— Ради бога, Хоакин, ради бога! — взмолилась со слезами на глазах Антония, которую взгляд и тон ее супруга преисполнили страха.

— Оставь нас, Антония, мы сами решим этот спор. Тебя он не касается!

— Как это — не касается? Кажется, она моя дочь…

— Прежде всего она моя дочь! Оставь нас вдвоем! Она Монегро, и я Монегро. Ты не разбираешься и не можешь разбираться в подобных вещах…

— Отец, если ты будешь при мне так обращаться с матерью, я уйду. Не плачь, мама!

— Однако скажи, дочка, ты и в самом деле веришь?

— Сейчас я верю только в одно — в то, что я настолько же твоя дочь, насколько и ее.

— Настолько же?

— Нет, пожалуй, больше ее, чем твоя.

— Ради бога, не смей так говорить, — воскликнула мать, заливаясь слезами, — иначе я уйду!

— Это было бы самое лучшее, — поддержала ее Хоакина. — С глазу на глаз нам, Монегро, легче разговаривать друг с другом, легче понять друг друга.

Мать поцеловала дочь и вышла из кабинета.

— Ну-с, — холодно начал отец, как только они остались наедине, — так от чего или от кого ты собираешься меня спасать в своем монастыре?

— Видишь, отец, я не знаю точно, от чего или от кого, но знаю, что тебя нужно спасти. Я не знаю, что происходит у нас тут в доме, что происходит между тобой и матерью, не знаю, что происходит в тебе самом, знаю только, что происходит что-то плохое…

— Это тебе нашептал твой исповедничек?..

— Нет, исповедничек тут ни при чем, он даже не заикался об этом; мне вообще никто ничего не говорил, но я с самого рождения чувствовала, что происходит что-то неладное. Здесь, в этом доме, бродишь, как в духовных потемках!

— Все эти бредни ты вычитала из своих книг…

— Равно как и ты свои бредни почерпнул из своих книг. Неужели ты думаешь, что только книги, которые говорят о том, что происходит в нашем теле, под бренной человеческой оболочкой, эти твои книги с такими уродливыми картинками, разными там скелетами, костями да кишками способны научить истине?

— Нет, прежде скажи, что ты называешь духовными потемками?

— Ты это знаешь лучше, чем я, отец; ты ведь не будешь отрицать, что в доме у нас что-то происходит, что здесь как бы сгустился какой-то туман, какая-то грусть, которая заполнила все, расползлась по всем щелям, что ты никогда не бываешь доволен, что ты страдаешь, словно над тобой тяготеет тяжкий грех…

— Первородный грех! — саркастически добавил Хоакин.

— Вот, вот, — воскликнула дочь, — он самый, от которого ты так и не избавился!

— Но ведь раз меня крестили!..

— Это не имеет значения.

— И для того чтобы излечить меня, ты собираешься постричься в монахини, не так ли? Так вот, прежде чем давать лекарство, нужно поставить точный диагноз, установить происхождение болезни…

— Да избавит меня господь от этого, отец, меньше всего бы я хотела быть твоим судьей.

— Однако осуждать меня можно? Разве не так?

— Осуждать тебя?

— Да, да! Осуждать… Вот так взять и уйти в монастырь — это и значит осудить меня…

— Ну, а если бы я вышла замуж? Если бы я бросила тебя ради мужа?..

— Смотря ради какого мужа.

Наступила короткая пауза.

— Так вот, дочка, — продолжал Хоакин, — со мной и в самом деле творится что-то неладное; я страдаю, страдаю уже давно, почти всю свою жизнь. Многое из того, о чем ты догадалась, — правда. Но своим решением постричься в монахини ты прикончишь меня, доведешь меня до отчаяния. Имей сострадание к своему отцу, несчастному отцу…

— Именно из сострадания…

— Нет, из чистого эгоизма. Ты видишь, как я страдаю, и тем не менее бежишь. Желание ничего не видеть и не слышать влечет тебя в монастырь. Разве это не есть чистейший эгоизм? Представь себе, что я заболел тяжелой, затяжной болезнью — ну, к примеру, проказой, что ли; разве ты ушла бы от меня в монастырь под предлогом вымолить мне у бога здоровья? Ответь, бросила бы ты меня?

— Нет, конечно, я бы тебя не бросила. Ведь я твоя единственная дочь.

— Так вот считай, что я болен проказой. Останься ухаживать за мной. Я перейду под твою опеку, буду делать все, что ты пожелаешь.

— Ну, если так…

Отец поднялся и, глядя на дочь увлажнившимися от слез глазами, обнял ее и прошептал на ухо:

— Хочешь вылечить меня?

— Конечно, отец.

— Выйди замуж за Авелина.

— Что? — воскликнула Хоакина, высвобождаясь из отцовских объятий и оторопело глядя на Хоакина.

— А что… что, собственно, тебя удивляет? — несколько смущенно пробормотал отец.

— За Авелина? За сына твоего врага?

— Кто тебе сказал, что его отец — мой враг?

— Твое упорное молчание на протяжении многих лет.

— Так вот именно потому, что он сын того, кого ты называешь моим врагом…

— Я не знаю, что происходит между вами, и не хочу знать, но последнее время ты так обхаживаешь его сына, что меня обуял страх… Я боюсь… даже сама не знаю, чего боюсь. Твоя привязанность к Авелину показалась мне чудовищной, какой-то зловещей…

— Да нет же, Хоакина, нет! В Авелине я думал найти искупление. И поверь, что, если бы тебе удалось навсегда привести его в наш дом, если бы удалось сделать его моим сыном, для меня это было бы спасением, обновлением души…

— Неужели ты, мой отец, хочешь, чтобы я искала его любви, стремилась завлечь его?

— Нет, я вовсе не это имел в виду.

— А что же?

— Ну, если он сам, например…

— Уж не сговорились ли вы оба за моей спиной, даже не потрудившись справиться о моих чувствах?

— Нет, нет, это только я, твой несчастный отец, посмел подумать…

— Мне очень жаль, отец.

— Мне тоже. Все теперь оборачивается против меня… Но разве ты не хотела пожертвовать собой ради моего спасения?

— Конечно, ради тебя я готова на любую жертву! Располагай мною, как хочешь!

Отец хотел поцеловать ее, но она, высвободившись из его объятий, воскликнула:

— Нет, только не теперь! Тогда, когда ты этого заслужишь. Или, быть может, ты хочешь, чтобы и я тоже заставила тебя замолчать своими поцелуями?

— Откуда ты этому научилась, дочка?

— И стены имеют уши, отец.

— И обвиняют!

XXVIII

— Эх, если б я мог стать вами, дон Хоакин, — сказал однажды, получив от Хоакина очередную денежную подачку, бедняга арагонец, тот самый, которого лишили наследства, отец пятерых детей.

— Неужели моя судьба так завидна?

— Да я отдал бы все на свете, чтобы очутиться на вашем месте, дон Хоакин.

— Ну, что бы, например, вы отдали, чтобы очутиться на моем месте?

— Все, что у меня есть.

— А что у вас есть?

— Жизнь!

— Отдать свою жизнь, чтобы стать мною! — А сам про себя Хоакин добавил: «Быть может, и я бы отдал свою, чтобы перевоплотиться кое в кого!»

— Да, я отдал бы жизнь, чтобы стать вами.

— В ваших словах я не понимаю одного, друг мой: не понимаю того, как человек может отдать жизнь за то, чтобы превратиться в другого; еще менее понимаю я, как это человек может пожелать расстаться с самим собой; превратиться в другого — значит перестать быть самим собой, отказаться от себя.

— Конечно.

— А это значит — перестать существовать.

— Бесспорно.

— Но не для того, чтобы стать другим…

— Правильно. Я хочу сказать, дон Хоакин, что я охотно перестал бы существовать или, скажу яснее, всадил бы себе пулю в лоб либо утопился в реке, если б точно знал, что дети мои, которые одни только и привязывают меня к этой собачьей жизни, одни только и удерживают меня от самоубийства, найдут в вас второго отца. Теперь понятно?

— Понятно. Так, значит…

— Значит, мне осточертела эта жизнь, и я с радостью бы с ней расчелся и навсегда избавился от тяжких своих воспоминаний, когда б не мои близкие. Да, пожалуй, удерживает меня и еще одна вещь…

— Какая?

— Боязнь того, что воспоминания о пережитом будут проследовать меня и после смерти. Эх, если бы я мог стать вами, дон Хоакин!

— А что, друг мой, если меня привязывают к жизни причины того же сорта, что и вас?

— Не может этого быть! Вы же человек богатый.

— Богатый… богатый…

— А человек богатый никогда не имеет причин жаловаться. Ваша жизнь — полная чаша. У вас есть все: жена, дочь, хорошая клиентура, громкое имя… Чего еще желать? Отец не лишал вас наследства, родной брат не вышвыривал вас из отчего дома и не вынуждал просить милостыню… Никто не доводил вас до необходимости протягивать руку за подаянием. Да, если бы я мог стать вами, дон Хоакин!

Оставшись один, Хоакин подумал: «Если бы он мог стать мною! Этот человек завидует мне, завидует! А я, кем бы я хотел стать?»

XXIX

Вскоре состоялась помолвка Авелина и Хоакины. В «Исповеди», обращенной к дочери, имеется по этому случаю такая запись:

«Теперь мне боязно объяснить, каким образом удалось мне склонить Авеля, ставшего ныне твоим супругом, на то, чтобы он попросил твоей руки. Пришлось дать ему понять, что ты влюблена в него или по меньшей мере что тебе было бы приятно видеть его у своих ног; при этом я ни словом не выдал нашего с тобой разговора с глазу на глаз, который произошел у нас после того, как Антония открыла, что из-за меня ты собираешься уйти в монастырь. В этом ты видела мое спасение. Я же надеялся обрести спасение, только соединив твою судьбу с судьбой единственного отпрыска того, кто отравил мне самый источник жизни, только породнившись и смешав нашу кровь с их кровью. Я думал, что, быть может, однажды твои дети, мои внуки, дети его сына, тем самым и его внуки, унаследовав мою и его кровь, окажутся в борении с самими собой, столкнутся с ненавистью к самим себе. Разве ненависть к себе, к собственной своей крови не есть единственное средство против ненависти к другим? В Писании сказано, что Исав начал свою распрю с Иаковом еще во чреве Ревекки. Кто знает, не зачнешь ли ты однажды близнецов, в жилах одного из которых будет течь моя кровь, а в жилах другого — его кровь, и вот эти близнецы станут драться и ненавидеть друг друга еще в твоем чреве, еще до того, как родятся на свет и обретут сознание? Ибо это и есть человеческая трагедия, и всякий человек, подобно Иову, всего лишь порождение противоречия{91}.

Я содрогался при мысли, что вдруг я соединил вас вовсе не для того, чтобы слить враждующую кровь воедино, но, напротив, еще больше разделить ее, увековечить ненависть. Прости меня! Я брежу.

Нет, не только нашу кровь, его и мою, — еще и ее кровь, кровь Елены. Кровь Елены! Вот что более всего смущает меня; кровь, которая окрашивает ее щеки, лоб, губы, кровь, сияние которой ослепило меня.

И еще кровь Антонии — многострадальной Антонии, твоей святой матери. Ее кровь — как вода для крещения, кровь искупительная. Лишь кровь твоей матери, Хоакина, может спасти твоих детей, наших внуков. Только эта незапятнанная кровь и может принести искупление.

И пусть Антония никогда не увидит этой «Исповеди» — никогда! И если ей суждено пережить меня, пусть покинет этот мир, так и не узнав всей правды о нашей постыдной тайне…»

Молодые люди быстро поняли друг друга и прониклись взаимной симпатией. В задушевных беседах выяснили они, что оба стали жертвами домашнего своего воспитания: он — легкомысленного бесстрастия, она — глубоко упрятанной, леденящей душу страсти. У Антонии молодые нашли полную поддержку. Они призваны были возжечь настоящий домашний очаг, свить гнездо безмятежной, чистой любви, живущей в себе самой, никому не завидующей и никому не мешающей, построить замок любовного уединения, в котором бы нашли приют и покой два несчастливых дотоле семейства.

Авелю должны они были доказать, что интимная домашняя жизнь всегда будет ценностью непреходящей, а искусство — всего лишь тусклым ее отблеском, если не тенью. Елене — что вечная молодость заключена в душе, умеющей самозабвенно отдаваться семье, погружаться в ее радости и заботы. Хоакину — что имя наше исчезает со смертью, для того, однако, чтобы возродиться в именах и жизнях наших потомков. Антонии же ничего не нужно было доказывать, ибо она сама словно родилась для сладостной семейной жизни, уюта и домашнего тепла.

Хоакин чувствовал, что возрождается к жизни. О своем закадычном друге Авеле говорил он теперь с нежностью, а однажды даже признался в том, что сейчас он просто счастлив, что из-за Авеля он не связал свою жизнь с Еленой.

— Ну вот, — сказал как-то Хоакин своей дочери, оставшись с ней наедине, — теперь, когда все приняло другой оборот, я могу тебе признаться. Я был влюблен в Елену или, по крайней мере, думал, что влюблен, даже домогался взаимности — правда, без всякого успеха. Справедливость требует заметить, что она никогда не давала поводов для малейшей надежды. И вот тогда-то я познакомил ее с Авелем, будущим твоим свекром… твоим вторым отцом… и они мигом столковались. Я воспринял это как оскорбление, как пренебрежение к себе… А какое, собственно, право я имел на нее?

— Верно, отец, но ведь вы, мужчины, так уж устроены.

— Правда твоя, дочка, правда. С тех пор я жил словно в бреду, все пережевывая и передумывая то, что казалось мне личным оскорблением, предательством…

— И это все, отец?

— Как — все?

— И больше ничего не было, только это?

— Сколько знаю… больше ничего!

Однако, произнося эти слова, бедняга как-то странно зажмурился и не мог сдержать сердцебиения.

— Теперь вы поженитесь, — продолжал он, — и будете жить со мной… Да, да… Будете жить со мной, и из твоего мужа, нового моего сына, я сделаю великого медика, мастера врачевального искусства, настоящего художника, который наверняка сравняется славой со своим отцом.

— И он допишет твой труд, отец, он мне это сам сказал.

— Да, тот самый труд, который я так и не сумел написать…

— Он говорил мне, что ты в своей медицинской практике сделал гениальные находки, что твои открытия…

— Ну, уж это ты приукрашиваешь…

— Нет, нет, он мне именно так и сказал. Он считает, что ты заслуживаешь большей известности, что надо рассказать о твоей работе, и тогда тебя оценят по достоинству. Он говорит, что напишет книгу, которая принесет тебе всеобщее признание.

— Теперь уже поздно…

— Никогда не бывает поздно.

— Ах, дочка, дочка, если б вместо того чтобы заниматься этой своей дурацкой клиентурой, этой отупляющей практикой, которая не оставляет времени ни поразмыслить, ни позаниматься… если б вместо этого я всецело посвятил бы себя чистой науке, исследованию!.. То, что открыл доктор Альварес-и-Гарсиа, — а смотри, как за это его превозносят! — я, твой отец, мог открыть куда раньше, я бы мог легко сделать это открытие, я ведь стоял на пороге его… Но мне приходилось трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь…

— А разве мы так уж нуждались в деньгах?

— Нет, конечно… Но видишь ли… Однако теперь уж все это безвозвратно миновало, и начинается новая жизнь… Теперь-то уж я брошу свою клиентуру.

— Правда, отец?

— Да, когда вы поженитесь, я передам всю практику твоему будущему мужу. Конечно, на первых порах он будет работать под моим руководством. Я буду его направлять и заниматься своим делом! И мы будем жить все вместе, и у нас наступит совсем новая жизнь… совсем новая… Теперь-то я только и начну жить по-настоящему! И я буду совсем другим… другим…

— Ах, отец, как бы это было чудесно! Как я рада слышать от тебя такие слова! Наконец-то!

XXX

— Ты даже не представляешь, зачем я к тебе пришел, — сказал Хоакину Авель, появившись в дверях его кабинета.

— Представляю. Твой сын уже известил меня о твоем визите.

— Не только мой, но скоро и твой тоже. Ты не представляешь, как я рад! Именно так и должна была увенчаться наша дружба! Мой сын теперь уже почти твой сын; он уже и сейчас любит тебя как отца, а не только как учителя. Я бы даже сказал, что тебя он любит больше, чем меня…

— Ну, это уж ты хватил!.. Нет… нет… не говори так.

— Почему? Неужели ты думаешь, я ревную? Нет, я не ревнив. Видишь ли, Хоакин, если между нами и пробежало что-то…

— Не будем об этом, Авель, заклинаю тебя, не надо…

— Нет, Хоакин, надо. Именно теперь, когда мы должны породниться, теперь, когда мой сын станет твоим сыном, а твоя дочь станет моей дочерью, именно теперь мы должны совершенно искренне и откровенно объясниться друг с другом.

— Нет, ни в коем случае! Если ты только заговоришь об этом, я немедленно ухожу!

— Ну ладно, будь по-твоему! Не думай только, что я забыл или когда-нибудь забуду ту твою речь на банкете о моей картине.

— Не хочу, чтобы ты и об этом вспоминал.

— Почему же, Хоакин?

— Я так хочу уйти от прошлого! Давай говорить только о будущем…

— Но если в нашем возрасте не говорить о прошлом — о чем же тогда говорить? Ведь у нас с тобой, кроме прошлого, ничего не осталось!

— Ты не прав! — почти выкрикнул Хоакин.

— Нет, теперь мы можем жить только воспоминаниями!

— Замолчи, Авель, замолчи!

— А если правду тебе сказать, уж лучше жить воспоминаниями, чем надеждами. То, что было, — то было, а что должно быть, еще сбудется ли?

— Нет, нет, никаких воспоминаний!

— В таком случае, поговорим о наших детях; в них вся наша надежда.

— Вот о них — с радостью!

— Он получит в тебе разом отца и учителя…

— Да, я думаю передать ему свою клиентуру, по крайней мере, ту ее часть, которая пожелает у него лечиться и которую я уже подготовил к этому. В самых тяжелых случаях я буду ему помогать.

— Спасибо, Хоакин, спасибо.

— В сущности, это и есть приданое, которое я могу дать за своей дочерью. Но жить они будут со мной.

— Сын уже сказал мне об этом. И тем не менее я думаю, что они должны обзавестись своим домом; знаешь поговорку: женился — отделился.

— Нет, с дочерью я не могу расстаться.

— Но ведь и нам не хотелось бы расставаться с сыном, как ты думаешь?

— Однако вы же так редко с ним виделись… Сам знаешь, мужчина не очень-то сидит дома, а женщина почти всегда. Дочь мне необходима.

— Пусть будет по-твоему. Видишь, я человек покладистый.

— Нечего и говорить, дом этот, конечно, будет и твоим домом… твоим и Елены…

— Спасибо, Хоакин. Иного я и не ожидал.

После длительных переговоров, в ходе которых было обговорено все, что касалось будущего устройства детей, уже расставаясь, Авель посмотрел на Хоакина открытым, искренним взглядом, протянул ему руку и задушевным голосом, звучащим как эхо их далеких детских лет, прошептал: «Хоакин!» Хоакин пожал протянутую руку, и на глаза его навернулись слезы неподдельного волнения.

— Я знаю тебя с колыбели и еще ни разу не видел, чтобы ты плакал.

— Больше мы уже не будем детьми, Авель.

— Да, и это самое грустное.

На этом они расстались.

XXXI

Казалось, что с замужеством дочери когда-то такой пронзительно холодный домашний очаг Хоакина начало согревать запоздалое осеннее солнце, и Хоакин зажил настоящей жизнью. Он передал врачебную практику зятю, приходя в особо тяжелых случаях на помощь ему в качестве консультанта. Впрочем, он охотно давал понять, что зять работает под его руководством.

Авелин, пользуясь записями тестя, которого он уже величал отцом и называл на «ты», а также некоторыми устными его разъяснениями и указаниями, работал над книгой, обобщающей медицинскую практику доктора Хоакина Монегро. В свою книгу Авелин вносил оттенок восторженного преклонения перед учителем, чего, разумеется, не было бы в ней, если бы книгу написал сам Хоакин. «Быть может, оно и лучше, — размышлял иногда Хоакин, — гораздо лучше, что книгу пишет другой. Ведь в конце концов именно Платону, а не самому Сократу удалось так исчерпывающе убедительно изложить сократовское учение{92}». И в самом деле, не ему же со всей надлежащей свободой — тут всегда есть риск оказаться претенциозным и нескромным — браться за такой труд; ведь не мог же он сам восхвалять собственный опыт и знания. Свой писательский дар он берег для иного труда.

Именно в ту пору он и засел за написание своей «Исповеди», как он ее называл, обращенной к дочери. Дочь должна была вскрыть рукопись только после его смерти. Эта «Исповедь» должна была стать повестью о том непрерывном борении со страстью, которым была вся его жизнь, борении с тем демоном, с которым он сражался почти с малолетства и вплоть до момента, когда приступил к работе над «Исповедью». Хоакин писал «Исповедь» для своей дочери, но он был глубоко проникнут сознанием высокого трагического смысла собственной жизни, прожитой им под знаком одной страсти, страсти, ставшей единственным содержанием его жизни, и это сознание заставляло его лелеять надежду, что однажды дочь или внуки предадут «Исповедь» печатному станку, дабы читатель преисполнился восхищения и ужаса перед ее многострадальным героем, этим мрачным страстотерпцем, который не был достаточно распознан своими современниками. Хоакин полагал себя личностью исключительной, а потому и более подверженной мукам и страданиям, душой, от рождения отмеченной божественной печатью высокого предопределения.

«Вся моя жизнь, — писал он в «Исповеди», обращаясь к дочери, — была одним непрестанно сжигавшим меня огнем, но я не променял бы ее ни на чью другую. Я ненавидел, как никто другой не сумел бы ненавидеть, и это потому только, что я, как никто другой, чувствовал высшую несправедливость мирской славы и милостей, раздаваемых судьбой. Нет, нет, то, что причинили мне родители твоего супруга, не было ни гуманно, ни благородно, это было подло; но еще сто крат хуже было то, что причиняли мне другие, с чем я столкнулся уже в детстве, когда, будучи доверчивым ребенком, я искал поддержки и любви у своих сверстников. Почему они отворачивались от меня, избегали, гнали меня? Почему они так холодно меня встречали, будто кто-то их к тому принуждал? Почему они предпочитали мне мальчишку легковесного, непостоянного, эгоистичного? Все, все они отравляли мне жизнь. И тогда я понял, что мир несправедлив по изначальной своей природе и что родился я среди людей мне чуждых. В этом — в невозможности родиться среди своих — и заключалось мое несчастье. Пресмыкательство, неприкрытая грубость окружающих сгубили меня».

Одновременно с «Исповедью» Хоакин подготавливал другое сочинение, — на случай, если «Исповедь» не удалась бы, — которое могло бы открыть ему двери в пантеон бессмертных его соотечественников. Труд этот должен был называться «Воспоминания старого врача» и служить сгустком знания мира, его будней, открытых и скрытых преступлений, людских радостей и горестей, — словом, всего того, что в изобилии поставляла ему долголетняя медицинская практика. «Воспоминания» должны были явиться зеркалом жизни, отражающим сокровенные ее глубины, да при этом еще наиболее темные, исследованием человеческой подлости. Это должна была быть книга высокой литературы и одновременно самой горькой философии. В нее он вложит всю свою душу, нигде не говоря о себе прямо. Но чтобы обнажить души других, он обнажит и свою душу. Он отомстит подлому миру, в котором вынужден был жить. Люди, увидев себя изображенными без всяких прикрас, сначала придут в изумление, а затем станут благодарить того, кто сумел так обнажить их. Он навсегда — разумеется, под вымышленными именами — запечатлеет Елену и Авеля. Его портреты превзойдут все портреты, написанные самим Авелем. И Хоакин упивался мыслью о том, что, сумей он завершить литературный портрет Авеля Санчеса, он обессмертит его больше, чем обессмертили бы Авеля все собственные его творения, ибо несомненно, что будущие комментаторы и исследователи откроют под легким покровом вымысла подлинный исторический прототип. «Да, да, Авель, — рассуждал сам с собой Хоакин, — тебе просто повезло, ведь это самое верное средство достичь того, чего ты так домогался всю жизнь, того, чего, в сущности, ты единственно домогался, что единственно тебя занимало и почему ты всегда презирал меня или, еще хуже, попросту не замечал, — да, самое верное для тебя средство утвердить свою славу в веках вовсе не твои полотна, дорогой, а именно моя попытка написать подлинный твой портрет. И я сумею его написать, ибо хорошо знаю тебя, ибо из-за тебя настрадался, ибо всю жизнь ты стоял у меня поперек дороги. Я тебя увековечу, не волнуйся, но будешь ты славен уже не под именем Авеля Санчеса, но под тем именем, которое я тебе дам. И даже когда о тебе будут говорить как об авторе тех или иных картин, люди будут неизменно прибавлять: «Ах, это тот, которого изобразил Хоакин Монегро!» Будь спокоен, тебя будут воспринимать на мой манер, и таким ты будешь жить в веках, покуда будет жива моя книга, и твое имя будет влачиться по земле, по грязи, вслед за моим… подобно тому как за Данте влачились имена тех, которыми он населил Ад. И превратишься ты в символ зависти!»

Зависти!.. Хоакин уверил себя в том, что истинной страстью, которой руководился Авель, несмотря на покров эгоистической бесстрастности, была зависть, зависть к нему, Хоакину, и что, именно руководимый завистью, он еще в детстве старался оттолкнуть от Хоакина товарищей, а потом из-за одной только зависти отнял у него Елену. «Но как же в таком случае Авель решился отдать мне сына?» — «Ах да, — говорил себе Хоакин, — это все оттого, что он вовсе не озабочен своим сыном, его заботит лишь молва, собственная слава; он не верит, что жизнь его будет продолжена в потомках, и полагает истинными своими наследниками тех, кто будет восторгаться его холстами! Он отдает мне сына, чтобы безмятежнее упиваться своей славой! Но я выставлю его перед людьми во всей его наготе!»

Сперва Хоакина несколько смущал возраст, в котором он засел за написание своих записок, — ему стукнуло уже пятьдесят пять… Но разве Сервантес не принялся за своего «Дон Кихота» в пятьдесят семь? И тогда он стал искать подтверждений тому, что величайшие произведения авторы создавали в возрасте после пятидесяти пяти лет. Отыскав их, он почувствовал уверенность в своих силах, основанную на богатстве опыта и зрелости суждений и к тому же одушевленную бурной страстью, которая вызревала в нем столько лет подспудно.

Теперь, чтобы завершить книгу, он приложит все усилия. Бедный Авель! Его ожидала такая книга!.. И Хоакин даже начал испытывать к Авелю сострадание, смешанное с презрением. Он стал относиться к нему как к модели, как к жертве, наблюдать за ним, изучать его. Правда, не так часто, как того бы хотелось, ибо Авель не баловал сыновний дом посещениями.

— Видно, твой отец слишком занят, — говаривал Хоакин зятю, — он почти не заходит. Быть может, он чем-то обижен? Может, я, или Антония, или дочь обидели его? Если это так, то я очень сожалею…

— Нет, нет, отец, — так называл его Авелин, — ничего подобного! Он и домой-то является редко! Разве я не говорил тебе, что его заботят только собственные дела? Кроме живописи, он ничего…

— Нет, сынок, нет. Это уж ты зря… Думаю, что, кроме живописи, и еще что-нибудь…

— Ровнехонько ничего.

Но Хоакин продолжал настаивать на своем, однако для того только, чтобы еще раз насладиться негодующим протестом сына.

— А почему нас совсем забыл Авель? — спрашивал он у Елены.

— Да он так со всеми поступает! — отвечала Елена. Сама она часто навещала молодых.

XXXII

— Скажи, — спросил однажды Хоакин зятя, — как это случилось, что отец не пожелал приохотить тебя к живописи?

— Меня к ней никогда не тянуло.

— Неважно; было бы так естественно, чтобы он пожелал приобщить тебя к своему искусству…

— Вовсе нет, даже наоборот: когда я в детстве пытался рисовать, его это только раздражало. Он никогда не поощрял меня, когда я, как и полагается всякому ребенку, лепил фигурки или пачкал бумагу…

— Странно… странно… Впрочем…

Авелин почувствовал какую-то тревогу при виде выражения лица тестя, зловещего блеска его глаз. Он почувствовал, что Хоакина что-то подтачивает изнутри, переполняет что-то зловредное, что он хотел бы выплеснуть наружу, — какой-то тайный яд. Наступило тягостное молчание. Нарушил его Хоакин:

— И все-таки я не могу понять, почему он не пожелал приобщить тебя к живописи…

— Он не хотел, чтобы я занимался тем, чем занимается он…

И снова воцарилось молчание, которое, как и в прошлый раз, нарушил Хоакин. Как человек, вдруг решившийся на исповедь, он воскликнул:

— Знаешь, я понимаю его!

Уловив выражение, с которым были произнесены эти слова, Авелин испуганно вздрогнул.

— Понимаешь? — с удивлением переспросил он.

— Да нет… я так просто… — Хоакин снова замкнулся в себе.

— Нет, ты скажи! — умоляюще произнес зять, который по просьбе Хоакина давно уже говорил ему «ты», как другу-отцу, «другу и единомышленнику». — Скажи! — настаивал молодой человек, хотя и трепетал при мысли о возможном ответе.

— Нет, нет! Мне бы не хотелось, чтобы ты думал потом, будто я…

— А мне кажется, отец, что уж лучше сказать прямо, пусть самое страшное, чем вот так намекать… Впрочем, кажется, я догадываюсь…

— О чем ты догадываешься? — спросил тесть, сверля его взглядом.

— Быть может, он боялся, что со временем я смогу затмить его славу…

— Ты угадал, — обрадованно подтвердил Хоакин, — в этом все дело! Авель Санчес сын или Авель Санчес младший? Подумать только! А вдруг люди будут говорить о нем лишь только как о твоем отце? В семьях уже не раз случались подобные трагедии. И все оттого, что сыновья подчас затмевали своих отцов…

— В этом-то все и дело… — робко согласился Авелин, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Это называется завистью, сынок, самой обыкновенной завистью.

— Странно, однако, как это отец может завидовать сыну!..

— Может, и к тому же зависть эта самая естественная. Между людьми, которые едва знают друг друга, зависти быть не может. Никогда не завидуют ни другим землям, ни другим временам. Не завидуют чужестранцам, но лишь своим землякам; не завидуют другим поколениям, но лишь своим сверстникам, своим товарищам. Однако величайшая зависть существует между братьями. Не случайно возникла легенда об Авеле и Каине… Самая ужасная ревность, поверь, возникает тогда, когда один из братьев вообразит, будто брат покушается на его жену. Да еще, пожалуй, между отцами и детьми…

— Ну, а как быть с разницей в возрасте в этом случае?

— Здесь это не имеет значения! Тут уж возникает недоброжелательство к тому, кого мы сами породили…

— А между учителем и учеником? — спросил Авелин.

Хоакин замолчал на мгновение, уставился в землю и затем, словно обращаясь к ней, произнес:

— Без сомнения, зависть — это одна из форм существования родства. — И затем: — Давай поговорим о чем-нибудь другом, а о нашем разговоре забудь, как если бы обо всем этом ничего не было сказано вовсе. Хорошо?

— Конечно…

— Что — конечно?..

— Я ничего не слышал, ты мне ничего не говорил…

— Я тоже! — Голос Хоакина дрогнул.

XXXIII

Елена часто навещала детей. Она старалась благоустроить дом, где жил теперь ее сын, внести в этот незатейливый буржуазный домашний очаг недостающее ему изящество, придать ему элегантность. Словом, желала исподволь влиять на Хоакину, которая, как она считала, была дурно воспитана отцом, исполненным неоправданной гордыни, и несчастной, забитой матерью, вынужденной терпеть человека, которым когда-то сама Елена пренебрегла. В каждое свое посещение она преподносила урок хорошего тона и изящных манер.

— Хорошо, пусть будет так, — обычно соглашалась Антония.

А Хоакина, хотя и недовольная, тоже подчинялась. Но однажды ее чуть было не прорвало, и, если бы не уговоры мужа, она наверняка устроила бы скандал.

— Вам виднее, — сказала Хоакина, делая особое ударение на обращении «вам», отказаться от которого ее не могли заставить никакие уговоры, — в этом я ничего не смыслю, да, впрочем, мне все равно. Достаточно того, что это соответствует вашему вкусу…

— При чем тут мой вкус? Это вкус…

— Какая разница! Меня воспитали в доме врача, и во всем, что касается гигиены, здоровья и того, что нужно будет, когда у нас родится ребенок, я отлично разбираюсь; но в том, что вы называете вкусом, изяществом и благородством манер, я всецело готова подчиниться тому, кто провел всю свою жизнь в доме художника, артиста.

— Не нужно сердиться, дочка…

— Да я не сержусь. Только зачем вы попрекаете нас тем, что и то не так и се не так… А ведь мы не собираемся устраивать ни раутов, ни вечерних приемов.

— Не понимаю, откуда у тебя, дочка, это деланное презрение… Да, да, именно деланное…

— Но ведь я же ничего такого не сказала…

— Деланное презрение к изяществу, к светским условностям, без которых нам было бы куда как трудно, без которых в жизни не обойдешься.

Отец и муж настояли, чтобы Хоакина больше гуляла, как можно больше дышала свежим воздухом, грелась на солнышке. Они считали это необходимым для будущего ребенка. Но поскольку сами они не всегда могли сопровождать ее в этих прогулках, а Антония вообще не любила выходить из дому, то чаще всего случалось так, что Хоакину сопровождала Елена, свекровь. Елене нравилось прогуливаться с невесткой, словно с младшей сестрой, — а прохожие неизменно принимали их за сестер, — затмевать ее зрелым великолепием своей красоты, почти не тронутой годами. Рядом с ней в глазах прохожих невестка меркла. В красоте Хоакины не было ничего броского, обаяние молодой женщины раскрывалось лишь пристальному и внимательному взгляду, между тем как у Елены самый наряд уже был рассчитан на то, чтобы привлекать к ней взоры всех и каждого. «Я бы предпочел мать!» — услышала она однажды игривое восклицание какого-то молодого повесы, отпущенное им, когда, проходя мимо, он услыхал, как Елена назвала Хоакину дочерью. При этом замечании Елена даже задышала чаще и кончиком языка увлажнила губы.

— Послушай, дочка, — не раз говаривала она Хоакине, — старайся скрывать свое положение. Молоденькая женщина не должна выставлять свою беременность напоказ… Это выглядит вызывающе нескромно…

— Скромно или нескромно, но я забочусь только о том, чтобы мне было удобно, а что обо мне подумают — меня не волнует… Находясь в положении, которое люди называют «интересным», я вовсе не намерена, подобно некоторым, скрывать то, что есть. Поверьте, все это нисколько меня не занимает.

— А надо бы, чтоб занимало! Ведь мы живем в обществе…

— Ну и что из того? Пусть люди знают… Вы, например, разве так уж боитесь стать бабушкой? — прибавила она не без ехидства.

Елену даже передернуло при этом неприятном слове «бабушка»; тем не менее она сдержалась.

— Видишь ли, по возрасту я… — сказала она, вспыхнув.

— Конечно, по возрасту вы вполне могли бы стать матерью еще разок, — съязвила невестка.

— Конечно, конечно, — растерянно пробормотала Елена, обезоруженная столь неожиданной атакой. — Я ведь только потому так сказала, что на тебя все смотрят…

— Нет, уж будьте спокойны, если и смотрят, то на вас. Вероятно, вспоминают тот великолепный портрет, то великое произведение искусства…

— Я бы на твоем месте… — начала было свекровь.

— Вы на моем месте, мама? То ость если бы вы были в таком положении? Так что же тогда?

— Если ты будешь, дочка, продолжать в том же духе, то лучше давай вернемся домой, и я больше никогда не буду ни гулять с тобой, ни даже посещать твой дом… вернее — дом твоего отца.

— Именно мой дом, мой и моего мужа, хотя, между прочим, это и ваш дом тоже…

— Интересно, с каких это пор ты стала так умничать?

— Умничать? Ах да, настоящим умом наделены, конечно, другие!

— Какова тихоня! А еще в монахини собиралась, покамест отец не выловил для нее моего сына…

— Я уже просила вас, не касаться этой темы. Мне лучше знать, как мы поженились.

— Но мой сын тоже об этом кое-что знает.

— Да, он тоже знает. И впредь, прошу, об этом ни слова.

XXXIV

У Авелина и Хоакины родился сын, в жилах которого смешалась кровь Авеля Санчеса и Хоакина Монегро.

Первая же распря разгорелась из-за имени, которым надлежало его наречь; молодая мать хотела, чтобы он звался Хоакином. Елена настаивала, чтобы его назвали Авелем, а Авель, Авелин и Антония решили в выборе имени положиться на решение Хоакина. И в душе Монегро разгорелась борьба. Столь простое, казалось бы, дело, как выбор имени новому человеку, разрослось у Хоакина до размеров какого-то таинства, какой-то вещей ворожбы, словно речь шла о будущей судьбе новорожденного, о его душе.

«Если назвать его Хоакином, — рассуждал он. — Хоакином, как я, затем он будет называться просто Хоакином С. Монегро, а потом постепенно исчезнет и эта буква С, к которой сведется ненавистная фамилия Санчес… Затем, уже у его сына, имя это и вовсе исчезнет, и потомство Авеля Санчеса растворится в моем… Но, быть может, лучше назвать его Авелем Монегро, Авелем С. Монегро и, таким образом, окончательно искупить имя Авеля? Его деда, врага моего, зовут Авель, но ведь Авелем зовут и отца ребенка, моего зятя, моего сына, и это уже новый, дорогой мне Авель, теперь целиком принадлежащий мне, созданный моими руками… Что из того, что он будет называться Авелем, если тот, другой, его дед, уже не будет Авелем, по крайней мере, никто не будет его знать под этим именем, а будут знать лишь только под тем, под которым я выведу его в своих записках, под тем, которое я запечатлею на его лбу огненными письменами? Однако, с другой стороны…»

И вот пока он так колебался, не кто иной, как сам Авель Санчес, художник, неожиданно разрешил этот вопрос. Он сказал:

— Наречем его Хоакином. Авель — дед, Авель — отец, Авель — сын… Целых три Авеля… Это слишком. Да и помимо всего мне не нравится это имя… Это — имя жертвы…

— Почему же ты разрешил дать его своему сыну? — запротестовала Елена.

— Это было твое желание, и я, чтобы не спорить… Хотя, представь себе, например, что, вместо того чтобы посвятить себя медицине, он вдруг занялся бы живописью… И были бы Авель Санчес отец и Авель Санчес сын…

— В то время как может быть только один Авель Санчес, — добавил с едва заметной издевкой Хоакин.

— Но мне, так пусть будет их целая сотня, — ответил художник. — Я всегда останусь самим собой.

— Кто же в этом сомневается! — отозвался его друг.

— Да, да, назовем его Хоакином и покончим с этим.

— И пусть только не посвящает себя живописи, не правда ли?

— Или медицине, — заключил Авель, делая вид, что подхватывает шутку.

И мальчика нарекли Хоакином.

XXXV

Первое время ребенка выхаживала Антония. Она часто брала его на руки, горячо прижимала к груди, словно стремясь защитить его от какой-то неведомой напасти, которую она будто предчувствовала, и приговаривала:

— Спи, мой маленький, спи. Чем больше ты будешь спать, тем лучше. Вырастешь сильным и здоровым. Да и всегда лучше спать, чем бодрствовать, особенно в этом доме. Что-то сулит тебе жизнь? Дай бог, чтобы в тебе не взыграла кровь родителей, не стали в тебе бороться Санчесы и Монегро!

И даже когда ребенок засыпал, она продолжала держать его на руках и молилась, молилась.

И ребенок рос, по мере того как росли «Исповедь» и «Воспоминания» его деда с материнской стороны и слава его второго деда — художника. А слава Авеля еще никогда не была столь громкой, как в ту пору. Казалось, что Авель Санчес очень мало интересовался всем, что не было связано с его репутацией художника.

Но однажды он вгляделся внимательнее в своего внука. Как-то утром, увидев его спящим, Авель воскликнул:

— Какая прелесть! — И, схватив альбом, начал делать набросок со спящего ребенка. — Как жалко, что со мной нет палитры и красок! Чего стоит только эта игра света на его щечке, так похожей на персик! А цвет волос! Локончики — прямо как лучики солнца!

— Скажи, — спросил его Хоакин, — как бы ты назвал свое полотно? «Невинность»?

— Пусть названия картинам дают критики, подобно тому как медики дают названия болезням, впрочем, не излечивая их.

— А кто тебе сказал, Авель, что делом медицины является лечение болезней?

— Так в чем же тогда заключается ее дело?

— Знать их. Целью любой науки является знание.

— А я-то полагал, что знание это только и нужно для того, чтобы лечить. Для чего же нужно было нам отведывать от плода познания добра и зла, если не для освобождения от зла?

— А в чем заключается конечная цель искусства? Какова цель этого наброска с нашего внука, который ты сейчас закончил?

— Конечная цель заключена в себе. Достаточно того, что это красиво!

— Что красиво? Рисунок или наш внук?

— И тот и другой!

— Ты, быть может, воображаешь, что твой рисунок красивее нашего Хоакинито?

— Опять ты за свое! Эх, Хоакин, Хоакин!

В этот момент вошла Антония, бабушка, вынула ребенка из колыбельки, прижала его к груди, словно желая защитить от дедов, и запричитала:

— Ах ты, мой сыночек, сынуленька, миленький ты мой ягненочек, солнышко этого дома, безвинный ангелочек! Пусть тебя не рисуют, пусть тебя не лечат, не для портретов и лечения ты родился… Брось, брось их с их искусством и с их наукой и пойдем со мной, твоей бабуленькой, жизнь моя, радость моя, котеночек мой! Ты моя жизнь, ты наша жизнь, ты солнышко этого дома! Я научу тебя молиться за твоих дедов, и господь услышит тебя. Пойдем со мной, жизнь ты моя, невинный ягненочек, ягненочек божий! — И Антония даже не пожелала взглянуть на рисунок Авеля.

XXXVI

Хоакин следил с болезненной тревогой за телесным и духовным развитием своего внука Хоакинито. Что из него выйдет? На кого он будет похож? Чья кровь возьмет верх? Особенно стал он пристально следить за ним, когда тот начал лепетать.

Тревожило Хоакина и то, что другой дед, Авель, с тех пор как родился внук, зачастил к ним в дом и даже нередко забирал малыша к себе. Этот величайший эгоист, — а именно таковым считали его собственный сын и Хоакин, — казалось, смягчился сердцем и в присутствии внука, играя с ним, сам делался похож на ребенка. Он часто рисовал внуку картинки, чем приводил того в неописуемый восторг. «Авелито, нарисуй что-нибудь!» — клянчил он. И Авель без устали рисовал ему собак, кошек, лошадей, быков на арене, человечков. То он просил деда нарисовать человечка на лошади, то дерущихся ребятишек, то собачку, которая гонится за мальчишкой, и так без конца.

— Никогда в жизни не рисовал с таким удовольствием, — признавался Авель. — Вот это и есть чистое искусство, а все остальное — тлен!

— Ты можешь издать целый альбом рисунков для детей, — заметил Хоакин.

— Нет, если для альбома — тогда это неинтересно! Вот еще, стану я рисовать альбомы для детей! Это уже будет не искусством, а…

— Педагогикой.

— Педагогикой или чем другим — не знаю, но только не искусством. Искусство — вот оно, в этих рисунках, которые через полчаса наш внук изорвет в клочья.

— А если я сохраню эти рисунки? — спросил Хоакин.

— Сохранишь? Чего ради?

— Ради твоей славы. Мне доводилось слышать, уж не помню о каком знаменитом художнике, что, когда опубликовали рисунки, которые он делал своим детям так, для забавы, это оказалось лучшим из всего, что он оставил.

— Я их делаю не для того, чтобы потом их публиковали, понятно? Что же касается славы, к которой, судя по твоим постоянным намекам, я будто бы стремлюсь, то знай, Хоакин, я за нее ломаного гроша не дам.

— Лицемер! Что же еще, кроме славы, тебя заботит?..

— Что меня заботит?.. То, что ты сейчас говоришь, — просто невероятная нелепость. Теперь меня интересует только этот малыш. Поверь мне, он станет великим художником!

— Конечно, унаследовав твою гениальность, не так ли?

— И твою тоже!

Ребенок непонимающе взирал на эту пикировку дедов, лишь смутно, по их внешнему виду, догадываясь о какой-то размолвке.

— Не пойму, что происходит с отцом, — сказал однажды Хоакину зять, — он так нянчится с внуком, он, который не обращал на меня почти никакого внимания. Когда я был ребенком, я не помню, чтобы он сделал для меня хотя бы один рисунок…

— Просто дело идет к старости, сынок, — отвечал Хоакин, — а старость многому научает.

— Вот вчера, например, уж и не знаю, какой вопрос задал ему Хоакинито, — он вдруг расплакался. На глазах у него выступили слезы. Первые слезы, которые я у него видел.

— Похоже, что у него что-то не в порядке с сердцем.

— Не может быть!

— Увы, организм твоего отца подточен годами, работой, постоянным горением творческого темперамента, чувствами. Понятно, что все это, вместе взятое, очень повлияло на работу сердечной мышцы, и однажды, совсем неожиданно…

— Что — совсем неожиданно?

— Это может принести вам, вернее — всем нам, большие огорчения. Я рад, что подвернулся случай сказать тебе об этом, я уже не раз подумывал… Предупреди мать.

— Теперь понятно. То-то он часто жалуется на усталость, на одышку. Так, значит, это…

— Именно это. Он попросил осмотреть его, но тебе ничего не говорить. Ему требуются полный покой и уход.

И теперь часто случалось так, что, когда портилась погода, Авель не выходил из дома и требовал внука к себе. А это на весь день портило настроение другому деду. «Он хочет отучить его от меня, — размышлял Хоакин, — хочет отнять его любовь, хочет быть первым в его сердце, хочет отомстить за сына. Да, да, все это только из мести, только из мести. Он хочет отнять последнее мое утешение. Он снова становится тем Авелем, который еще в детстве отбивал у меня всех друзей».

А в это время Авель не уставал повторять внучонку, чтобы тот любил своего дедушку Хоакина.

— А я все равно люблю тебя больше, — сказал ему однажды внук.

— Вот уж нехорошо! Ты не должен любить меня больше других: надо всех любить одинаково. Прежде всего папу и маму, а потом дедушек и бабушек, и всех их одинаково. Твой дедушка Хоакин очень хороший, он тебя любит, покупает столько игрушек…

— Ты тоже покупаешь…

— Он рассказывает тебе сказки…

— А я люблю больше твои рисунки, чем его сказки. Ладно, нарисуй-ка мне лучше быка, лошадку и на ней пикадора!

XXXVII

— Послушай, Авель, — торжественно начал Хоакин, когда они как-то раз остались наедине, — я хочу поговорить с тобой об одной важной, очень важной вещи… Это вопрос жизни и смерти.

— Хочешь поговорить о моей болезни?

— Нет, но если угодно, — о своей.

— Твоей?

— Да, моей! Хочу поговорить о нашем внуке. И чтобы не бродить вокруг да около, скажу: прошу, умоляю тебя, уходи отсюда, не возвращайся, забудь нас!

— Я? Да ты с ума сошел, Хоакин? С чего вдруг?

— Ребенок тебя любит больше, чем меня. Это ясно. Я не знаю, как ты этого добился… и не желаю знать…

— Считай, что я приворожил его или опоил каким-нибудь зельем…

— Не знаю. Ты делаешь для него рисунки — эти проклятые рисунки! — искусно завлекаешь его с помощью своего дьявольского искусства…

— А что ж тут плохого? Нет, Хоакин, ты больной, больной человек!

— Быть может, я и больной человек, но не в этом сейчас дело. Мне уже поздно лечиться. Но если я и в самом деле больной, как ты говоришь, ты должен пожалеть меня. Ведь это ты, Авель, отравил мне детство, ты преследовал меня всю жизнь…

— Я?

— Да, да, ты, и никто другой.

— А я и, не подозревал об этом.

— Не притворяйся. Ты всегда меня презирал.

— Послушай, Хоакин, если ты будешь продолжать, я и в самом деле уйду, потому что ты делаешь мне больно. Ты знаешь лучше всякого другого, что я не из тех, кто способен выслушивать подобные сумасбродные речи. Сходи в психиатрическую лечебницу, подлечись, а пока оставь нас в покое.

— Вспомни, Авель, ты отнял у меня Елену только для того, чтобы унизить меня, оскорбить…

— А разве ты не женился на Антонии?..

— Нет, дело не в этом! Ты женился на Елене, чтобы унизить меня, оскорбить, насмеяться надо мной.

— Ты болен, Хоакин, говорю тебе, ты болен…

— Но ты еще хуже.

— Да, здоровьем я куда хуже. Я знаю, что мне осталось жить совсем недолго.

— Достаточно…

— Значит, ты желаешь моей смерти?

— Нет, Авель, нет, я вовсе не то хотел сказать… — И переходя на жалобно-просительный тон: — Уходи, уезжай отсюда, поселись где-нибудь в другом месте, оставь меня с ним… Не разлучай нас… Ведь тебе остается еще…

— Вот на тот небольшой срок, который мне еще отпущен, оставь меня с ним.

— Нет, ты отравляешь его своим лукавством, отучаешь от меня, учишь презирать меня…

— Ложь, ложь, чистая ложь! Никогда он не слыхал и не услышит от меня ни одного дурного слова о тебе.

— Довольно и того, что ты опутал его своей лестью.

— И ты думаешь, что, если я уйду, перестану его видеть, он станет больше тебя любить? Нет, Хоакин, даже если кто и захотел бы — никогда бы не смог тебя полюбить… Ты отталкиваешь людей…

— Вот видишь, видишь…

— И если ребенок не любит тебя так, как тебе бы хотелось, — а тебе хотелось бы, чтобы, кроме тебя, он никого не признавал, — это значит, что он что-то чувствует, чего-то боится…

— Чего он может бояться? — спросил Хоакин, побледнев.

— Заразиться твоей отравленной кровью.

Тогда Хоакин поднялся, бледный, дрожащий, подошел к Авелю и обеими руками, словно двумя когтистыми лапами, схватил его за горло, прорычав:

— Негодяй!

Но ему тут же пришлось разжать пальцы: Авель вскрикнул, схватился руками за грудь и, едва успев прошептать: «Я умираю», испустил дух. Хоакин автоматически поставил диагноз: «Приступ грудной жабы, спасти невозможно, он уже кончился!»

И в этот момент он услыхал голос внука: «Дедушка! Дедушка!» Хоакин обернулся:

— Кого ты? Какого дедушку? Меня?

И поскольку ребенок молчал, пораженный увиденным таинством, Хоакин продолжал допытываться:

— Так какого же дедушку? Меня?

— Нет, дедушку Авеля.

— Авеля? Вот он… мертвый. Ты знаешь, что значит — мертвый?

Устроив безгласное тело Авеля в кресле, Хоакин снова повернулся к внуку и замогильным голосом сказал:

— Он умер! И убил его я. Твой дед Каин убил Авеля. Теперь, если хочешь, можешь убить меня. Он хотел похитить тебя у меня; хотел отнять твою любовь. И отнял ее у меня. Это он во всем виноват. — И, зарыдав, добавил: — Он хотел похитить тебя, тебя, единственное утешение, которое еще оставалось несчастному Каину! Неужели Каину ничего не останется? Подойди обними меня.

Ребенок убежал, ничего не поняв, как убегают от умалишенных. На бегу он звал Елену:

— Бабушка, бабушка!

— Да, я убил его, — бормотал в каком-то бреду Хоакин, — но ведь он сам… вот уже более сорока лет он медленно убивал меня… Он отравил мне жизнь своим счастьем, своими успехами. Он хотел отнять у меня внука…

Заслышав поспешные шаги, Хоакин очнулся. Вошла Елена.

— Что случилось?.. Что тут происходит?.. О чем это ребенок?..

— О том, что болезнь твоего мужа привела к фатальной развязке, — холодно произнес Хоакин.

— И ты?..

— Помочь я уже не мог. В таких случаях помощь всегда запаздывает.

Елена пристально посмотрела на него и сказала:

— Ты… ты виноват…

И затем, бледная, подавленная, но не теряя горделивой осанки, она склонилась над телом мужа.

XXXVIII

Прошел год, как Хоакин впал в глубокую меланхолию. Он забросил свои «Записки» и избегал видеться с людьми, не исключая собственных детей. Смерть Авеля казалась естественным разрешением его душевного недуга, известного дочери. Однако густая завеса тайны опустилась на дом. Елена вскоре убедилась, что траурное платье очень ей к лицу, и деловито принялась за распродажу мужниных работ. Казалось, что к внуку она не только охладела, но даже стала испытывать какое-то отвращение. Между тем у мальчика появилась и маленькая сестренка.

Наконец непонятная, таинственная болезнь уложила Хоакина в постель. Почувствовав приближение смерти, он вызвал однажды детей, жену и Елену.

— Ребенок сказал вам правду, — начал Хоакин, — это я убил его деда.

— Не говори таких вещей, отец, — умоляюще перебил его Авель-зять.

— Сейчас не время для споров, пора вам знать правду. Я убил его. Или все равно что убил, ибо умер он в моих руках…

— Это совсем другое дело.

— Он умер в тот момент, когда я схватил его за горло. Произошло это как во сне. Да и вся моя жизнь была сплошным сном, каким-то ужасным кошмаром, которые иногда одолевают нас незадолго до пробуждения, на рассвете, между сном и бодрствованием. Я не жил и не спал… Увы! Но нет мне и пробуждения. Я не помню своих родителей, не хочу их вспоминать и верю, что, умерев, и они забыли меня. Интересно, забудет ли меня господь? Быть может, вечное забвение было бы лучшим исходом. Забудьте меня, дети!

— Никогда! — воскликнул Авель, целуя ему руку.

— Брось руку! Она сжимала горло твоего отца в минуту его смерти. Брось ее! Но меня не бросайте. Молитесь за меня.

— Отец, отец! — горестно шептала дочь.

— Почему я был таким завистливым, таким злым? В чем я провинился? Каким молоком был вскормлен? Уж не было ли оно эликсиром ненависти? Кровавым зельем? Кто догадал меня родиться на земле ненависти? На земле, девизом которой является: «Возненавидь ближнего своего, как самого себя». Я жил, вечно ненавидя самого себя; здесь мы все ненавидим друг друга. Однако… Позовите ребенка.

— Отец!

— Позовите ребенка!

Когда прибежал внук, умирающий попросил его подойти поближе.

— Ты прощаешь меня? — спросил Хоакин.

— Не за что тебя прощать, — вмешался Авель.

— Подойди к дедушке и скажи «да», — приказала мать.

— Да, — прошептал ребенок.

— Скажи ясно, отчетливо, прощаешь ли ты меня?

— Прощаю.

— Только твое, одно твое, — хоть ты и не знаешь пока, что такое разум, — только твое прощение мне и нужно, прощение невинного существа. И никогда не забывай своего дедушку Авеля, который делал тебе столько рисунков. Не забудешь его?

— Нет!

— Никогда не забывай его, сынок, никогда. А ты, Елена…

Елена, потупив глаза, молчала.

— А ты, Елена?..

— Я, Хоакин, уже давно простила тебя.

— Я не об этом. Я только хотел посмотреть на тебя рядом с Антонией. Антония…

Несчастная женщина с мокрыми от слез глазами обняла мужа, словно желая защитить его.

— Во всей этой истории ты была главной жертвой. Ты не могла меня излечить, не могла сделать меня добрым…

— Но ведь ты был добрым, Хоакин… Ты столько перенес!..

— Да, перенес чахотку души. Но ты не могла сделать меня добрым, потому что я не любил тебя.

— Не надо, Хоакин, умоляю тебя!

— Нет, я скажу, я должен сказать и скажу здесь, перед всеми: я не любил тебя. Если бы я любил тебя, я излечился бы. Но я не любил тебя. И теперь мне очень жаль, что не любил. Ах, если бы можно было начать все сначала…

— Хоакин, Хоакин! — причитала убитая горем жена. — Не говори так. Пожалей меня, пожалей детей, внука, который слышит тебя… Сейчас он вроде не понимает, но, наверное, завтра уже…

— Именно жалея вас всех, я и говорю. Да, я не любил тебя, не захотел полюбить. Если бы можно было начать все сначала! Но теперь, теперь, когда…

Жена не дала ему закончить, прильнув устами к устам умирающего, словно хотела вдохнуть в него свое дыхание.

— Желание начать все сначала спасет тебя, Хоакин!

— Спасет! Что ты называешь спасением?

— Если ты захочешь, ты сможешь прожить еще несколько лет.

— Чего ради? Чтобы превратиться в развалину? Впасть в старческий маразм? Нет, только не старость! Эгоистическая старость подобна детству, в котором присутствует сознание обреченности. Старик — всего лишь ребенок, знающий, что умрет. Нет, не хочу я дожидаться старости. Чего доброго, начну по пустякам ссориться с внуками, возненавижу их… Нет, нет и нет… Хватит ненависти! Я мог тебя полюбить, должен был полюбить, — в этом заключалось единственное мое спасение, которое я сам отверг.

Хоакин умолк. Продолжать он не захотел или не смог. По очереди расцеловался с родными. Через несколько часов истомленная душа его отлетела вместе с последним усталым вздохом.

СУДИТЕ САМИ!

Рамон дель Валье-Инклан

Тиран Бандерас

Перевод Н. Б. Томашевского

{93}

Пролог

I

В ту достопамятную ночь и порешил Филомено Куэвас, местный помещик-креол, вооружить своих батраков винтовками, заблаговременно припрятанными в зарослях; и вот нестройные толпы индейцев двинулись по долинам Тикомайпу. Луна сияла вовсю, ночные дали полнились приглушенными голосами и шорохами.

II

Примчавшись в Хароте-Кемадо в сопровождении горстки пастухов, хозяин спешился, привязал коня и при свете ручного фонаря сделал перекличку:

— Мануэль Ромеро!

— Здесь!

— Ко мне! Просьба одна: не надирайся. Первый удар полночного колокола будет сигналом. В твоих руках жизнь многих людей, понял? А теперь — руку.

— Будьте, хозяин, покойны, к таким игрушкам мы привычны.

Хозяин продолжал перекличку:

— Бенито Сан Хуан!

— Здесь!

— Старый Индеец, верно, сказывал тебе, что надобно делать?

— Старый Индеец ничего не сказывал; он велел только взять пару-другую конников, дуть на ярманку и учинить там примерный переполох: пальнуть для острастки и перевернуть все вверх дном. Дельце вроде несложное.

— Ровно в полночь!

— С первым ударом колокола. Ждать буду под соборными часами.

— И чтобы все было шито-крыто: до последней минуты прикидываться мирными поселянами, приехавшими на ярмарку.

— Будем стараться.

— Гляди в оба. Руку.

Поднеся список к открытой створке фонаря, хозяин выкликнул:

— Атилио Пальмьери!

— Здесь!

Атилио Пальмьери доводился племянником жене хозяина. Это был белокурый, порывистый, нагловатый парень. Хозяин, пощипывая козлиную свою бородку, сказал:

— Тебе, Атилио, я поручаю дело самое рискованное.

— И на том спасибо.

— Обмозгуй, как лучше поджечь женский монастырь. Надо захватить это чертово семя врасплох. Пусть пущей потехи ради высыплют на улицу в одних ночных сорочках. Коли обнаружишь монашку по вкусу — зажмурься. Действовать решительно и быстро, на свежую голову. Ну, Атилио, удачи тебе! Постарайся провернуть это дельце около полуночи.

— Понял. Подготовку начну сейчас же.

— Надеюсь на тебя.

— Сакариас Сан Хосе!

— Здесь!

— Тебе — никаких определенных заданий. Действуй по обстановке. Вот скажи, к примеру: как бы ты поступил, оказавшись нынче ночью с несколькими молодцами в Санта-Фе? Что бы ты предпринял?

— С одним, но подходящим товарищем я бы перетряс всю ярмарку: опрокинул бы клетки и всех зверей повыпускал бы на волю. Как? Устраивает, хозяин? С пятью молодцами я бы поджег съестные лавки всех этих проходимцев-колонистов. С двадцатью пятью — перерезал бы всю охрану крепости Мостенсес.

— И только?

— Ну и, само собой, с наслаждением пустил бы кровь тирану Бандерасу. Знай, начальник, что в сумке, притороченной к седлу, лежат останки моего сынишки. Его загрызли на болоте дикие свиньи. Не будь этого — черта с два рискнул бы я сесть за карты, купить на выигранные деньги жеребца, накинуть лассо на мерзавца гачупина и невредимым ускользнуть от пуль жандармов. А уж этой ночью, будьте уверены, справлюсь с любым делом.

— Отбери людей по своему усмотрению, и успеха тебе в благом начинании! Стало быть, увидимся позже. А теперь — руку. Завтра похоронишь останки. Мужество и находчивость — на войне лучший талисман. Руку!

— Будьте покойны, ярмарку эту не скоро забудут.

— Надеюсь.

— Крисанто Роа!

— Здесь!

Список был исчерпан, и хозяин задул фонарь. Батраки снова двинулись в путь, освещаемые яркой луной.

III

Полковник де ла Гандара, сбежавший из федерального ополчения, с шутками и прибаутками обсуждал военные приготовления помещика:

— Филомено, не смеши людей! Не лезь на рожон! Ты берешь на себя страшную ответственность, вовлекая своих людей в бойню. Ты возомнил себя генералом, а сообразить обычного плана сражения не можешь! Вот я знаток этого дела, у меня за плечами военная академия. Неужто разум не подсказывает тебе, кто из нас должен командовать? Ужели тщеславие ослепило тебя, а невежество превратило в безумца?

— Домисьяно, военное искусство постигается не из книг. Полководцами рождаются.

— И ты воображаешь, что судьба прочит тебя в Наполеоны?

— Быть может!

— Филомено, не глупи!

— Домисьяно, предложи план понадежнее, и я уступлю тебе командование. Как бы ты поступил, имея под рукой всего двести штыков?

— Прежде всего я увеличил бы их число. Сперва надо создать войско.

— А как бы ты это сделал?

— Проведи наборы в горных селениях. На область Тьерра-Кальенте революции рассчитывать нечего.

— И в этом весь твой план?

— В общих чертах, да. Боевые действия должны вестись в горах. Равнина пригодна лишь для крупных соединений; для партизанских отрядов и маленьких ударных групп — лучший союзник горы. Вот это научный подход, и заруби себе на носу — с тех пор как люди начали воевать, любой маневр стал определяться характером местности. Двести человек в открытом поле мигом будут окружены и уничтожены.

— Стало быть, твой совет — забраться в горы?

— Я уже сказал: необходимо отыскать природную крепость, которая компенсировала бы недостаток в бойцах.

— Так-так! Вот что значит наука, военная теория, плоды обучения в военной академии!.. Очень, очень логично. Но послушай, я не ученый, не теоретик, военных академий не кончал. Твой план, Домисьяно, мне не подходит. Как тебе известно, сегодняшней ночью я собираюсь нанести удар по Санта-Фе. Давно я вынашивал этот план, а тут, по счастью, случилось так, что у причала разгружается шхуна. Я гружу на нее своих людей и высаживаю их на берегу Пунта-Серпьентес. Потом захватываю врасплох охрану замка, вооружаю заключенных, поднимаю гарнизон крепости. Унтер-офицеры уже на нашей стороне. Таков мой план, Домисьяно.

— Ты ставишь на карту все разом. Сразу видно, что Фабия Максима ты не знаешь{94}. Изучал ты когда-нибудь хоть одно отступление? Ты забываешь, что хороший военачальник никогда не лезет на рожон, не бросается очертя голову в атаку, прежде чем не обеспечит себе тылы. Вот простейшая основа тактики Фабия. В наших пампасах тот, кто умеет быстро отступать и гибко маневрировать, кто владеет искусством поджога, сможет одолеть любых Ганнибалов и Наполеонов. Пойми, Филомено, что в партизанской войне, которую ведут повстанцы, можно следовать лишь тактике римлян в войне против Карфагена. Понятно?

— Объяснение блестящее.

— Лишь безумец может обрекать горстку людей на верное уничтожение.

— Смелость берет города, а не математические расчеты академиков. Вспомни, как поступали герои войны за независимость.

— Как апостолы. Все они из области народной мифологии, а не военной стратегии. Симон Боливар{95}, славнейший из них, был никудышным полководцем. Война — это серьезная наука, а не игра в рулетку.

— Именно игра, и притом весьма похожая на рулетку.

— Должно быть, ты и в самом деле рехнулся.

— Возможно! Я не академик и вынужден руководствоваться инстинктом. Итак, двигаюсь на Санта-Фе за головой генерала Бандераса!

— Смотри не сложи свою.

— Поживем — увидим. Время рассудит.

— Ты затеваешь поход тактически неграмотный, что-то вроде бандитской вылазки, против всяких правил военной теории. Ты обязан повиноваться Главной ставке революционных сил. Вместо того чтобы быть послушной частью общего целого, ты подрываешь дисциплину ради личной корысти. Ты самовлюбленный честолюбец. Валяй действуй по-своему, не слушай меня, подставляй под пули своих батраков. Мало тебе их пота, ты захотел еще и их крови. Добро!

— Я взвесил все и, несмотря на ответственность и великие трудности, от замысла своего не отступлюсь. Так велит мне сердце.

— Не сердце, а честолюбие и жажда славы.

— Домисьяно, тебе не дано понять меня. Я хочу прикончить войну одним дуновением, как гасят свечу.

— Ну, а коли тебя ждет разгром? Подумай, какое разочарование посеет это среди наших друзей и каким дурным примером этот разгром послужит.

— Или примером для подражания.

— Разве через сотню лет для учащихся национальных школ. Настоящее, в отличие от истории, требует большей практичности. Впрочем, от препирательств с тобой у меня пересохло в горле. Дай-ка твою флягу!

Полковник отхлебнул глоток, высек огонь и раскурил потухшую сигару, просыпав пепел на круглый, как у тибетского будды, живот.

IV

Маленький отряд, насчитывавший не более полусотни человек, пробирался во главе с хозяином через плавни и мангровые заросли; наконец показалась разгружавшаяся у причала лесопильни шхуна. Филомено приказал шкиперу поднять паруса и идти курсом на Пунта-Серпьентес. Вдалеке устало мигал светящийся глаз маяка. Как только отряд закончил погрузку, шхуна бесшумно выскользнула в открытое море. Проплыла над левым бортом луна, крылатое суденышко резало сверкающую воду, вздымая носом серебряные фонтаны брызг. В тени главного паруса повстанец-негр стянул вокруг себя кольцо слушателей: с певучей драматичностью, вплавляя в слова лирическое «л» вместо раскатистого «р», он декламировал стихи. Разбившись на группы односельчан, партизаны дулись в карты; масляные фонарики вырезали на палубе и крышках люков силуэты игроков. А в тени главного паруса ключом било лирическое красноречие косноязычного негра:

Палусник мой, смело в моле{96}

Ты лети!

Пусть ни улаган, ни голе,

Ни безветлие молское,

Ни плеследованье злое

Не собьют тебя с пути.

Часть первая

Тропическая симфония

Книга первая

Лик тирана

I

Сплошные пески, агавы, мангровые заросли, кактусы… Это — Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме, или, на старых картах, — Пунта-де-лас-Серпьентес.

II

На вершине поросшего пальмами и гранатовыми деревьями холма, уставившись в бескрайние морские дали, словно провожая заходящее солнце, пламенел изразцами круглых своих куполов Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес. На колокольне без колоколов ощерился блеском штыка часовой. Бывший монастырь Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес, из которого первая революция изгнала монахов, нынче, по иронии судьбы, превратился в ставку президента дона Сантоса Бандераса, или просто — тирана Бандераса.

III

Доблестный вояка только что вернулся с несколькими батальонами индейцев из карательной экспедиции в Самальпоа, где он расстреливал восставших. Неподвижно и молчаливо, словно картонный манекен, стоит он у окна, пристально наблюдая за сменой караула на выжженном монастырском поле. В черных защитных очках и священническом галстуке-ошейнике он смахивает на выставленный на обозрение череп. Когда-то Бандерас воевал в Перу против испанцев и оттуда вывез привычку жевать коку{97}, отчего в уголках его рта всегда скапливалась ядовитая зеленая пена. Сейчас, с высоты далекого от земли окна, смотрит он на ряды индейских стражников, столь очевидно равнодушных к человеческому страданию и смерти. По рядам сновали солдатки и местные молодки. На ходу они рылись в карманах своих передников, пытаясь отыскать среди хлебных крошек и образков щепотку табаку или несколько медяков для уплаты долга в игорном притоне. В небесной сини над полем, залитым густой лиловой тенью, отбрасываемой монастырской громадой, полыхал разноцветный огненный шар. Несколько солдат, жителей дикой сельвы, задрав головы, глазели на него. Санта-Фе торжественно справляла день поминовения усопших. А там, высоко над землей, в далеком окне, хищным филином сторожил свои владения тиран Бандерас.

IV

В широкие монастырские ворота влился строй солдат с примкнутыми к черным стволам штыками. Солдаты вели какого-то окровавленного оборванца. Впереди строя, на правом фланге, сверкала обнаженная сабля майора Абилио дель Валье. Завитки бурых усов придавали и без того волчьему оскалу его зубов, которыми он покусывал шнурок соломенной шляпы, особенно хищный вид.

— Стой!

Поглядывая на монастырские окна, майор выстроил роту. Вперед вышли два капрала; вместо ремней на груди у них крест-накрест висели плети с вплетенным в «хвост» металлическим жалом. Капралы содрали с виновного жалкие лохмотья, прикрывавшие его тело. С безропотной покорностью, с обнаженной спиной, обращенной солнцу, краснокожий опустился в предусмотренную дисциплинарным уставом метровую яму. Капралы закидали ее землей и тщательно утрамбовали; теперь над притоптанным пятачком трагически маячили обнаженный торс, всклокоченная голова и скованные цепями руки. Уткнувшись клином бороды в грудь, истязаемый метал злобные взгляды на капралов, отвязывавших плети. Барабанная дробь возвестила начало привычной казарменной экзекуции:

— Раз! Два! Три!

Лохматый беззвучно извивался на руках, скованных цепью, терявшейся в углублении впалой его груди. Из боков несчастного сочились струйки крови, а капралы, приноравливаясь к барабанной дроби, продолжали хлестать:

— Семь! Восемь! Девять!

V

Ниньо Сантос покинул свой пост у окна, чтобы принять по-воскресному разодетую депутацию испанской колонии. Бакалейщик, ростовщик, похотливый сутенер, горластый патриот, врач-самозванец, краснобай-газетчик, темный делец-богатей поочередно склонялись перед безмолвной мумией с застывшей зеленоватой пеной в углах губ. Дон Селестино Галиндо, пузатое чванливое ничтожество, взял слово от имени колонии и в льстиво-витиеватых выражениях так приветствовал прославленного замирителя Самальпоа:

— Испанская колония почитает для себя честью воздать должное великому патрицию, зерцалу доблести и расторопности, реставратору порядка и законности, сумевшему подвергнуть примерной каре революционных бунтарей и демагогов. Испанская колония, неизменно движимая чувством великодушия и сострадания, всегда найдет слово утешения, найдет слезы для оплакивания жертв пагубного заблуждения, зараженных вирусом бунтарской чумы! Но в то же время испанская колония не может не заявить, что единственной гарантией порядка и процветания республики является неукоснительное соблюдение законности.

Одобрительный шепот прокатился по пестрой толпе гачупинов{98}: некоторые из них были плотного сложения, с обветренными загорелыми лицами; другие — смахивали на старых лавочников, физиономии их были желчные и недоверчивые, третьи — толстобрюхие, с мясистыми пальцами, унизанными перстнями, лица их излучали тупое самодовольство. Всех роднило одно: неудобство, причиняемое собственными руками, затянутыми в перчатки. Тиран Бандерас, словно проповедник перед приходом, пробормотал несколько наперед заученных фраз:

— Приятно слышать, что укоренившиеся на нашей земле братья по крови, подтверждая свою неколебимую веру в идеалы прогресса и порядка, тем самым следуют заветам матери-родины. Меня бесконечно радует эта моральная поддержка со стороны испанской колонии. Сантос Бандерас отнюдь не одержим жаждой власти, в чем его любят обвинять противники. Сантос Бандерас заверяет вас, что счастливейшим днем его жизни станет день, когда он, подобно Цинциннату, сможет почить от дел своих{99} и удалиться в частную жизнь, дабы обрабатывать свой клочок земли. Поверьте, друзья, для немощного старца президентские обязанности — ноша непомерная. Как часто правитель вынужден подавлять человеческие свои чувства во имя закона, который является единственным гарантом для честных и трудолюбивых граждан. Правитель, вынужденный подписать смертный приговор, может обливаться горючими слезами, но руке его не позволено дрогнуть. Это трагедия правителей, и, как я сказал, она уже не по силам такому старцу, как я. Верным друзьям вроде вас я могу открыться в своей слабости… поверьте, что сердце мое разрывалось на части, когда я подписывал в Самальпоа смертные приговоры. Три ночи я не мог сомкнуть глаз!

— Ого!

Шеренга гачупинов колыхнулась. Массивные ноги, обутые в тесные лакированные башмаки, зашаркали по изразцовым плиткам пола, придвинулись ближе к диктатору. Неуклюжие руки, затянутые в перчатки, заходили, не находя себе места. Словно по невидимой команде гачупины принялись теребить бразильского золота цепочки от карманных часов. Зеленая мумия многозначительно подчеркнула:

— Три дня и три ночи кряду в посте и бдении!

— Боже!

Бесхитростные эти восклицания принадлежали черномазому коренастому горцу-виноделу с торчащими ежиком волосами и бычьей шеей, туго перехваченной целлулоидным воротничком. Его захлебывающийся от угодливости голос чем-то напоминал истеричные выкрики театрального клакера. Тиран Бандерас раскрыл табакерку и предложил присутствующим крошеного виргинского табаку:

— Так вот, как я уже говорил, сердце мое обливается кровью и тяготы правления становятся непосильной ношей. Подыщите человека, который сумел бы укрепить финансы и поддержать жизнеспособные силы страны. Государство, безусловно, располагает людьми, способными управлять с большим умением, чем стоящая перед вами развалина. Надо лишь привести к согласию все представительные силы нашего общества без разделения на иностранцев и местных…

Так распространялся Бандерас, покачивая в такт словам пергаментной своей головой. За темными стеклами защитных очков глаз его не было видно. По кольцу гачупинов прокатился приглушенный ропот, свидетельствующий о льстивом несогласии. Петухом ворвался голос дона Селестино:

— Божьи избранники могут быть заменены лишь такими же избранниками!

Словно стадо, потревоженное слепнями, гачупины засучили ногами по изразцовым плитам и бурно зааплодировали. Тиран Бандерас квакерским жестом демонстративно пожал руку велеречивому гачупину:

— Останьтесь, дон Селес, сыграем партийку в лягушку{100}.

— С радостью!

Тиран Бандерас, просветлев при упоминании о лягушке, холодно и строго обратился к остальным гачупинам:

— А вас, друзья, я не хочу более отвлекать от ваших обязанностей. Желаю успеха!

VI

Седеющая босая мулатка, подрагивая на ходу отвислыми грудями, внесла на подносе холодный лимонад и горячий шоколад — излюбленные напитки церковнослужителей и государственных чиновников времен вице-королевства. Держа в смуглых руках позвякивающий хрусталем серебряный поднос, служанка с робким вопросом взглянула на хозяина. Ниньо Сантос кивком ощерившегося черепа указал ей на складной походный столик, раскинувший в углублении арки свои паучьи ножки. Мулатка безмолвно повиновалась: покорная, взмокшая от пота, она извивающейся походкой проковыляла к столику. Омочив в лимонаде губы, Ниньо Сантос заметил:

— Вот уже добрых пятьдесят лет я пью этот напиток и нахожу его крайне целебным… Рекомендую, дон Селес.

Дон Селес натужно осклабился:

— Это же мой любимый напиток! Я счастлив, я горд тем, что у нас общие вкусы! Еще бы!

Тиран Бандерас махнул рукой, как бы развеивая дымок лести, завитки велеречия, которые воскурил ему гость. Лицо тирана исказилось привычной гримасой: в уголках рта появилась зеленая пена.

— Друг мой Селес, — сказал Ниньо Сантос, — чтобы убить революцию наповал, нужны серебряные пули.

Гачупин подобострастно поддакнул:

— Которые бьют без треска и наверняка.

Мумия загадочно ухмыльнулась:

— Бесшумное оружие, друг мой, надежнее всякого другого. В любой революции есть два критических момента: момент молниеносного удара и момент, когда требуются серебряные пули. Дружище Селес, вот эти-то пули и должны помочь нам выиграть главные битвы. Сегодня мы должны строить нашу политику на привлечении революционеров в наш лагерь. Я уважаю своих врагов и считаюсь с тем, что у них много сторонников в соседних республиках. Среди революционеров немало ученых. Их знания вполне могут быть использованы на благо родины. Интеллигенция заслуживает уважения, не так ли, дон Селес?

Дон Селес поспешил выразить согласие. Со слащавой улыбкой он воскликнул:

— Целиком с вами согласен. Еще бы!

— Стало быть, для этих-то ученых мне и нужны серебряные пули. Среди наших ученых есть светлые головы, могущие поспорить с крупнейшими европейскими светилами. Находясь в Европе, эти светлые головы могли бы принести нам больше пользы, нежели находясь здесь: их место на дипломатической службе… на научных конгрессах… во всякого рода миссиях, которые создаются для поездок за границу.

Богатей гачупин закивал головой:

— Вот что значит вести умную политику!

Бандерас доверительно прошептал:

— Но для такой политики, дон Селес, мне потребуется достаточное серебряное обеспечение. Вы меня поняли, друг мой? Я полагаюсь на вас и верю, что все сказанное останется строго между нами. Высоко ценя ваш опыт и ум, я выбрал вас в свои главные советники.

Дон Селес подул на свои напомаженные бриллиантином усы и с наслаждением втянул носом источаемое ими парикмахерское благовоние. Его лысая макушка лоснилась, словно живот будды, и перед мысленным взором Селеса уже проносились видения из восточных сказок: ему мерещился контракт на поставку продовольствия Освободительной армии.

Очарование нарушил голос тирана Бандераса:

— Вы правильно сделали, что задумались всерьез. Дело стоит того.

Приложив руку к толстому животу, гачупин ответил:

— Все мое состояние, всегда, впрочем, скудное, а нынче и вовсе подорванное, я ставлю на службу правительству. Вклад мой беден, но он плод бескорыстного труда на этой великодушной земле, которую я полюбил и которая по велению сердца стала для меня второй родиной.

Бандерас прервал гостя нетерпеливым жестом, словно отгоняя назойливую муху:

— А могла бы испанская колония предоставить нам необходимый заем?

— В последнее время испанская колония понесла большие убытки, но тем не менее, учитывая ее связи с республикой…

Генерал, поглощенный своей мыслью, процедил сквозь зубы:

— А понимает испанская колония, как пострадали бы ее интересы, победи у нас революция? Если понимает, то обработайте ее в нужном смысле. В деле восстановления порядка мое правительство рассчитывает только на испанскую колонию. Страна находится во власти анархии, вызванной зловредной пропагандой.

Дон Селес напыжился:

— Индеец, хозяин земли, — не более чем утопия университетских педантов.

— Согласен. Потому-то я и говорил, что всем этим дипломированным дядям нужно предоставить места за границей. Там их способности вреда республике не принесут. Дон Селестино, серебряные боеприпасы нужны нам позарез, и я поручаю вам принять все необходимые меры. Повидайтесь с государственным секретарем по финансам. Не откладывайте. Лисенсиат изучил этот вопрос и введет вас в курс дела. Обсудите с ним, как быть с гарантией, и не тяните. Помните, что повстанцы должны быть расстреляны серебром, и как можно скорее! За границей верят небылицам, которые распространяют всевозможные газетные агентства! Мы уже протестовали дипломатическим путем, требуя прекращения клеветнической кампании, но этого мало. Дорогой Селес, вашему острому перу надлежит составить документ за подписями виднейших членов испанской колонии, документ, который объяснит правительству нашей общей матери-родины истинное положение вещей. Долг колонии — ориентировать свое правительство, раскрыть глаза вашим соплеменным государственным деятелям на то, что революционные идеи для Америки ничуть не пользительнее желтой лихорадки. Революция означала бы для испанских колонистов полное разорение. Пусть там знают об этом и не заблуждаются. Положение чрезвычайно серьезное, дон Селестино! По дошедшим до меня слухам дипломатический корпус намеревается предпринять какую-то акцию. Поговаривают о коллективном протесте в связи с расстрелами в Самальпоа. Известно ли вам, что этот протест собирается подписать сам испанский посланник?

Лысина богатея гачупина побагровела.

— Это же пощечина всей нашей колонии!

— И, по-вашему, полномочный представитель Испании будет способен ее нанести?

— Человек он смирный… Делает только то, что не требует никакого труда. Не шибко умный…

— Вы полагаете, что он вообще ничего не делает?

— Делает, конечно… но делает преимущественно долги, которые никогда не возвращает. Какого дела вы еще хотите от него? Ведь свое пребывание здесь он рассматривает как ссылку.

— Значит, полагаться на него нельзя?

— Боюсь, что нет.

— Стало быть, надо что-то предпринять.

Гачупин, изображая внезапно сошедшее на него озарение, хлопнул себя по шишковатому лбу:

— Колония может на него повлиять.

Зеленую индейскую маску дона Сантоса прочертила улыбка:

— В картах это называется «очко». Действовать надо незамедлительно. Интересы обосновавшихся здесь испанцев не имеют ничего общего с утопиями дипломатов. Все ихние протокольные слезы означают полное неведение наших американских дел. Человечность для американских стран, говоря словами Аристотеля, не более чем энтелехия{101} о трех головах: креол, индеец и негр. Три рода человечности. Всякая другая политика — чистейшая ахинея.

С манерно преувеличенной торжественностью гачупин протянул руку:

— С каждым вашим словом мое восхищение вами все растет и растет!

— Не мешкайте же, дон Селес. Партию в лягушку давайте перенесем на завтра. Вам нравится эта игра? Лично меня ничто так не приводит в душевное равновесие, я полюбил ее с самого детства и играю в нее каждый вечер, прежде чем отойти ко сну. Очень, очень полезная вещь, в отличие от других игр, которые вредят здоровью и преждевременно старят.

Богатей зарумянился:

— Диву даюсь, как сходятся наши вкусы!

— До скорой-скорой встречи, дон Селито!

Гачупин спросил:

— И это «скоро-скоро» будет завтра?

Дон Сантос кивнул головой:

— А быть может, и раньше, даже сегодня. Ведь я не сплю вовсе.

Дон Селес рассыпался мелким бисером:

— Недаром в нашей газете вас величают профессором железной воли и неутомимого творческого начала!

Тиран церемонно простился с гостем, перейдя к концу фразы на петушиный фальцет.

VII

Погруженный в пустоту окна, тиран Бандерас казался хищной ночной птицей. С этой высоты он обозревал равнину, где продолжали учения отряды индейцев, вооруженных устаревшими ружьями. Изумрудная морская гладь загоралась отсветами городских огней. Ветерок благоухал померанцами и тамариндами; в высоком пустом небе плавали карнавальные шары с огненными хвостами. Санта-Фе справляла свой осенний праздник, введенный еще в эпоху испанских вице-королей. По монастырской площади, подпрыгивая на ходу, будто щеголь на прогулке, катилась коляска дона Селестино. Пестрея шахматной доской белых и розоватых крыш, мерцал своими огнями город, походивший на крепость, сторожащую изгиб залива. Море было в белых барашках, и в беспросветной синеве угасающего вечера красными сигналами загорались газовые рожки казарм. Коляска гачупина вприпрыжку, черным пауком, пробегала по опаленной солнцем окраине Куэста-Мостенсес.

VIII

Неподвижно, в полном отрешении, застывший у окна тиран Бандерас все более напоминал таинственную ночную птицу. Куэста-Мостенсес плыла в сиянии морского заката, а под смоковницей рябой слепец бренчал на гитаре. Гигантские тени, отбрасываемые ее ветвями, походили на роскошные восточные канделябры. Голос певца раздирал напоенную жаром тишину:

Хоть Диего{102} Педерналес

Дворянином был рожден,

Обязательств своей крови

Не сдержал, как должно, он.

Книга вторая

Испанский посланник

I

С давних пор испанская миссия размещалась в огромном особняке с деревянными резными балконами и порталом, выложенным изразцами, неподалеку от запущенного французского пруда, называвшегося по галантной традиции «Зеркальцем вице-королевы». Личность барона де Беникарлеса, чрезвычайного и полномочного представителя его католического величества, была окутана той же таинственной и не всегда пристойной легендой, что и личность знаменитой вице-королевы, когда-то глядевшейся в зеркало своего пруда с печатью вожделения на челе. Превосходительнейший сеньор Дон Мариано Исавель Кристино Керальт-и-Рока де Тогорес, барон де Беникарлес и магистр ордена Ронды, неизменно напомаженный, долговязый, долгорукий и зобастый, дурашливый, охочий до всякого рода интриг и сплетен, обладал голосом старой девы и походкой танцора. Во всем облике его сквозила какая-то слащавость и фальшь. Говорил он в нос, на французский манер, и под тяжелыми его веками, казалось, непрерывной чередою проносились соблазнительные видения из запретной литературы. Словом, то был хилый паяц, сноб, любитель предосудительных вечеринок, устраиваемых по канонам лучших французских оргий. Призрак пылкой вице-королевы, витавший в саду, не раз сгорал от стыда, гнева и ревности, глядя на эти любовные турниры без женщин.

II

День поминовения святых и усопших. Проспект Вице-королевы, как всегда в этот день, пестрел и гремел всевозможными аттракционами, лотками и палатками. Коляска гачупина, бежавшая вприпрыжку, напоминая походку щеголеватого повесы, остановилась перед зданием испанской миссии. Согбенный китаец с косой, рассекавшей надвое его спину, опрыскивал из лейки каменный пол вестибюля. Дон Селес поднялся по широкой каменной лестнице и прошел через галерею, украшенную висящими в полумраке картинами, резьбой, позолотой и шелками. При виде всей этой роскоши гачупином овладевали противоборствующие чувства: неуемной гордости и смиренной почтительности. В мозгу дона Селеса звучными колоколами гремели исторические имена, и перед затуманившимся взором проплывали победоносные знамена и пушки. Его беспочвенный самодовольный патриотизм расплескивался крикливыми ритмами ревущей где-то в подсознании громоподобной музыки. В конце галереи дон Селес остановился. Сквозь распахнутые настежь двери ударила в глаза сияющая огромность безмолвной приемной: напыщенность гачупина мгновенно улетучилась, и мысли, подобно испуганному табуну диких жеребцов, шарахнулись врассыпную. Ослепительный фейерверк недавних мечтаний враз потух, и богатей растерялся: сникший, угасший, он робко, словно нищий, шагнул в пустынную залу, сразу нарушив жалкой своей особой золоченую симметрию зеркал и консолей.

III

Барон де Беникарлес, в роскошном кимоно китайского мандарина, возлежал в соседней комнате на канапе и сосредоточенно вычесывал у своей собачки блох. Дон Селес, с трудом восстановив на участке между сверкавшей лысиной и коричного цвета бакенбардами некое подобие уверенности в себе, переступил порог. Со стороны можно было подумать, что от напряжения у него ослаб широкий пояс на штанах: так он втянул живот.

— Господин министр, если я не вовремя, то покорнейше прошу меня извинить, я сейчас же удалюсь.

— Прошу, прошу вас, почтеннейший дон Селестино!

Собачонка затявкала, и дипломатическое чучело, осклабившись, подергало ее за ухо.

— Тубо, Мерлин! Вы стали бывать у нас так редко, что мой личный секретарь перестал вас узнавать.

Припухлые дряблые губы дипломатического чучела исказились усталой и одновременно ехидной и светски-придурковатой улыбкой. Но дон Селес завороженно смотрел на Мерлина, а Мерлин продолжал скалить на дона Селеса зубы. Министр его католического величества, рассеянный, уклончивый и загадочный, продолжал варьировать на своем лице улыбки с невообразимой неуловимостью дипломатии нейтральных стран в годы войны. Дон Селес испытывал прямо-таки ребячливый страх перед гримасами дипломатического чучела, с одной стороны, и перед заостренной собачьей мордочкой — с другой. Льстиво, с нарочитой почтительностью дон Селес склонился над собачонкой:

— Не хочешь со мной дружить?

Собачонка с тявканьем вскарабкалась на колени к хозяину, выпуклые, белесые, лишь чуть подернутые синевой глаза которого, безразличные, как два стеклянных шарика, вот-вот готовы были сомкнуться в дреме. Глаза эти на редкость гармонировали с неясностью улыбки, выражавшей лишь деланную, протокольную любезность. Пухлая, в ямочках рука, рука одалиски, нежила шелковистую шерсть собачонки:

— Мерлин, веди себя благородно!

— Он объявил мне войну!

Барон де Беникарлес, устало развалившись на канапе грузным, обрюзгшим телом, предоставил собачонке облизывать свое лицо. Дон Селес, коего личное пространство между двумя бакенбардами цвета гвоздики слегка порозовело, начал понемногу снова надуваться, однако же сохраняя где-то глубоко запрятанную робость освистанного клоуна. Сквозь звуки собачьего лизания, донесся невнятный носовой голос дипломатического шута:

— По каким святым местам паломничаете, дон Селесте? Какую новую блистательную идею шлет мне через вас испанская колония? Разве вы явились сюда не для переговоров?.. Милости просим, почтеннейший дон Селес.

Покорно, как бы вверяя себя судьбе, дон Селес махнул в знак согласия рукой. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, а нахмуренный шишковатый лоб, апоплексический подбородок и нависающий над широким поясом живот лишь отчасти скрадывали его смущение. Притворно засмеявшись, гачупин сказал:

— Пресловутая ваша проницательность, дорогой барон, только лишний раз подтвердилась.

Мерлин залаял, и чучело погрозило ему пальцем.

— Не суйся, Мерлин. Простите ему эту невоспитанность, дражайший Селес, и продолжайте.

Чтобы собраться с духом, дон Селес мысленно прочитал молитву, попутно пытаясь припомнить, сколько в точности баронских векселей он учел. Напрягаясь изо всех сил, дон Селес старался сохранить хорошую мину при плохой игре. Закатив глаза, он начал:

— В силу старинных своих связей наша колония не может оставаться сторонней к политике этой страны. Сотрудничество наше давнее, и плоды его налицо. Лично я, будучи пацифистом по убеждению и решительным сторонником либерального режима при ответственном, серьезном правительстве, я нахожусь в положении несколько двусмысленном: с одной стороны — революционные принципы, с другой — авторитарные методы генерала Бандераса! И тем не менее испанское землячество почти убедило меня в том, что лучшая гарантия порядка все же дон Сантос Бандерас. Победа революции означала бы хаос и разорение!

— Не забывайте, однако, что в конце концов все победившие революции становятся благоразумными.

— Но не надо забывать и о происходящем нынче торговом кризисе! Доходы падают, финансы трещат, в деревне возрождается бандитизм.

Министр веско заметил:

— В период гражданской войны, как, например, сейчас, это неизбежно.

— Гражданская война! Да мы, живущие здесь уже не первый год, смотрим на нее как на неизбежное зло. Революционные принципы будут куда пострашнее, ибо они подрывают священные принципы собственности. Индеец, хозяин земли, — это демагогическая химера, с которой нормальный здравый смысл никак не может примириться. В этом колония единодушна. Я, хоть и с некоторыми оговорками, присоединяюсь к другим колонистам. Я — реалист, и для меня очевидно, что революционный дух враждебен интересам испанского капитала.

Посланник его католического величества откинулся на канапе, прикрыв плечом морду собачонки:

— Скажите, дон Селес, ваши слова надо рассматривать как официальный ультиматум колонии?

— Нет, господин министр, это не ультиматум. Колония только просит занять определенную позицию.

— Просит или обязывает ее занять?

— Видимо, я не сумел точно изъяснить суть дела. Я торговец и потому не шибко сведущ во всяких там словесных тонкостях. Но ежели из моих слов возможно заключить, будто я выступаю тут официально, то я просил бы господина министра для моей же пользы поскорее рассеять это подозрение.

Блеклая голубизна взора барона де Беникарлеса оживилась иронией. Погрузив пальцы в шелковистую шерсть собачонки, он скривил раздраженно-брезгливый мясистый, с отпечатком порочной усталости, рот:

— Почтеннейший дон Селестино, без всякого сомнения, вы одна из самых представительных торговых, интеллектуальных и общественных фигур испанской колонии… Ваши мнения весьма и весьма ценимы… И тем не менее вы все же не испанский посланник! Убежден, что это печальное недоразумение! Но его можно исправить: добейтесь по телеграфу моего перевода в Европу. Вашу просьбу я поддержу, да еще в придачу продам вам всю свою мебель.

С явным самодовольством богатей съязвил:

— Вместе с Мерлином в качестве советника?

Дипломатический шут с ледяным спокойствием парировал выпад собеседника:

— Посоветуйте нашим испанцам не встревать в политику этой страны и держаться строго нейтралитета, дабы своею несдержанностью не повредить усилиям дипломатического корпуса. А теперь, почтеннейший друг, я вас больше не задерживаю, ибо мне необходимо одеться и ехать на переговоры в английскую миссию…

И горделивым, не терпящим возражений жестом хилый старикашка отпустил своего строптивого гостя.

IV

Проходя по толстому, заглушающему шаги ковру приемной, дон Селес пуще прежнего пыжился придать своей осанке достоинство и солидность. В вестибюле все тот же старый китаец с заплетенной косичкой в каком-то исступленном самозабвении продолжал опрыскивать каменные плиты. Дон Селес обрушился на него со всей силой презрения, на которое только способен белый по отношению к цветному:

— Прочь с дороги! Да гляди не попачкай мне сапоги, паршивый пьяница!

Приподнявшись на цыпочки и смешно подрагивая складками перетянутого поясом толстого живота, гачупин подошел к двери и кликнул кучера-негра, который вместе с другими неграми и индейцами играл под растущими у трактира лаврами в шары, наслаждаясь звуками шарманки:

— Живее, бездельник, поехали!

V

Проспект Вице-королевы пестрел ярким светом разноцветных фонарей, гремел выкриками зазывал, полнился переборами гитар. Санта-Фе купалась в веселье, билась в лихорадке света и мрака: водка и нож индейца, драка и сладострастный танец сменялись в сумбурном калейдоскопическом вихре. Мрачное бешеное клокотание жизни на краю разверстой могилы. Санта-Фе с трагическим, мятежным неистовством страстей, пожирающим время, бежала от ужаса повседневной спячки.

В зареве заката над чащей гранатовых и пальмовых деревьев пылали изразцы круглых колониальных куполов Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес.

Книга третья

Игра в лягушку

I

Восстав от трудов праведных, тиран Бандерас вышел через открытую галерею во внутренний монастырский сад. За ним следовали его приспешники и адъютанты:

— Сделал дело — гуляй смело! Теперь, друзья, мы можем, с вашего разрешения, немножко и поразвлечься, сыграть разочек-другой в лягушку.

Произнес он это вкрадчиво-добродушным голосом, не теряя, однако, обычного уксусно-кислого выражения лица и отирая свой лысый череп домотканым носовым платком, какие водятся обыкновенно у сельских учителей и монастырских служек.

II

Из монастырского садика правильной геометрической формы, поросшего кактусами и лаврами, открывался вид на море. По замшелым стенам юрко сновали желтые ящерицы. Вот здесь-то, в этом саду, и темнела в опускающихся сумерках свежевыкрашенная в зеленую краску лягушка. Ежевечерне за этой игрой тиран развеивал одолевавшую его скуку. Тщательно целясь и не переставая жевать листья коки, кидал он монету, и если промахивался, то зеленый от ядовитой слюны рот его кривился в кислой гримасе. Со всевозможным вниманием и усердием следил он за игрой, нимало не отвлекаясь ружейными залпами, от которых над далеким морским берегом вздымались облачка белого дыма. Смертные приговоры всегда приводились в исполнение на закате. Так было и сегодня. Расстреливали очередную группу революционеров. Непреклонно жестокий тиран Бандерас, словно непричастный к этим расстрелам, целился, крепко сжав губы. Над морем плыли облачка белого дыма.

— Лягушка!

Выигрыш не развлек его. С прежней угрюмостью Бандерас вытащил из кармана свой платок монастырского служки и, отирая им лысый череп, обратился к партнерам:

— Учитесь не отвлекаться от игры по пустякам!

Тяжелый туман, духота и звериный запах, разлившиеся в воздухе, напомнили о близости зарослей, в которых одновременно со звездами загораются глаза ягуаров.

III

Старая индианка, сидевшая на корточках у столика с лимонадом и водкой, по знаку тирана вскочила и почтительно засуетилась:

— Сию минуточку, хозяин!

Донья Лупита скрестила на груди маленькие ручки, какие бывают у восточных женщин, прижав ими концы платка, наспех наброшенного на всклокоченные волосы. Улыбка и раскосые глаза делали рабыню похожей на мудрую змею. Босые ноги были столь же ухожены, как и руки, голос вкрадчивый и медоточивый.

— Только прикажите, ваша милость!

Генерал Бандерас тщательно, с достоинством складывал свой носовой платок:

— Ну, Лупита, как зарабатываешь?

— Зарабатываю, ваша милость, зарабатываю! Да ведь что зарабатываю? Нынче одним лишь трудом да терпением только и можно заработать небесное блаженство! Прошлую пятницу купила себе веревку, чтобы повеситься, да спасибо господнему ангелу, выручил меня: подходящего крюка не нашлось!

Тиран Бандерас, любивший бережливость, жевал листья коки; челюсти его ходили, как жернова, кадык выдавался вперед:

— Скажи мне, старая, как же ты поступила с веревкой?

— Украсила ею образ Лимской божьей матери.

— Что же ты хочешь от нее получить?

— Я молю, Ниньо Сантос, чтобы ты правил нами еще тысячу лет.

— Не строй из меня шута, Лупита! Скажи лучше, сколько лет этим твоим лепешкам?

— Да они только-только остыли, хозяин!

— А еще чем можешь угостить?

— Кокосовыми орехами, водкой для избранных, водкой для простых смертных.

— Поспрошай-ка, старая, гостей и подай им то, чего они пожелают.

Сплетая пальцами кончики платка, Лупита опросила гостей, сгрудившихся возле лягушки и с льстивым подобострастием взиравших на мумию тирана.

— Чего прикажете подать, милостивые мои государи? Только наперед знайте, что тут у меня осталось всего три бокала. Забегал тут недавно один пьяненький начальничек, перебил всю посуду и, ничегошеньки не заплатив, убег.

Тиран отрывисто бросил:

— Заяви об этом по форме, и с него взыщут сполна.

— Ваша честь! Да разве сыщется нынче какой крючкотвор, который бы обмакнул перо в чернила, не получив прежде на лапу!

Дрогнула клиноподобная бородка тирана:

— Тем больше причин жаловаться. Мое правосудие не остается глухим к жалобам последнего из наших подданных. Лисенсиат Состенес Каррильо, поручаю вам начать следствие по делу о предполагаемом преступлении…

IV

Донья Лупита поспешила, семеня ножками, за кокосовыми орехами, сваленными в кучу на влажной, политой водой земле под навесом из пальмовых листьев. Тиран сидел на каменной скамье, ранее служившей монахам наблюдательным пунктом, и обремененная заботами душа его отдыхала: сложенные крест-накрест восковые кисти рук покоились на золотом набалдашнике трости, украшенной бахромой. Вдруг бородка его дрогнула, зеленоватый рот скривился в двусмысленной уксусно-кислой усмешке:

— А неглупа эта наша молодка, лисенсиат?

— Да, генерал, на прямой ее не объедешь.

— Незаменима для всяких проделок, мать ее так! Вот уж с полвека знаю ее, с тех самых пор, как вступил в Седьмой легкокавалерийский… она была у нас маркитанткой.

Суетясь под навесом, Лупита чутко прислушивалась к разговору. Лисенсиат пошутил:

— Бабка, смотри не проболтайся!

— В закрытый рот и муха не залетит, благодетель.

— Помни, что против петли на шее никакие заговоры не помогут.

— С нами крестная сила!

— А кто этот начальничек, что разорил твою лавку?

— Я вот скажу, а коли он возьмет, да и отомстит мне?

— Волков бояться — в лес не ходить.

— А все своя рубашка ближе к телу.

Лисенсиат был счастлив тем, что, поддразнивая старуху, ему удалось слегка развеселить скучающего диктатора. Лупита, вся какая-то деланно суетливая, принесла ножи и несколько кокосовых плодов вместе с листьями. Майор Абилио дель Валье, кичившийся тем, что на своем веку порубил много голов, изъявил желание лично колоть орехи. Милостивое разрешение было ему даровано, и он совершил это и в самом деле с поразительным умением. С победоносным, торжествующим видом — словно то был скальпированный череп индейского вождя — он поднес первый орех самому Бандерасу. Желтая мумия бережно, обеими руками, приняла подношение:

— Майор, остатки пусть выпьет старая хрычовка. Коли орех отравлен — подохнем оба.

Лупита взяла протянутую ей меньшую долю и под пристальным взглядом тирана выпила содержимое залпом:

— Хозяин, поверь, что под этой старой шкурой бьется преданнейшее тебе сердце, и да пребудут в том свидетелями святой Петр и вся небесная братия!

Тиран Бандерас, безмолвно сидевший на каменной скамье под сенью деревьев, походил на черный силуэт филина. Вдруг черный силуэт колыхнулся и глухой, словно из бочки, голос повелительно произнес:

— Лупита, если ты и впрямь любишь меня, то назови имя пьяного мерзавца… И ты увидишь, что Сантос Бандерас тоже любит тебя. Дай руку, старая…

— Позвольте, позвольте, благодетель, поцеловать вашу!

Тиран Бандерас недвижно, с непроницаемым лицом выслушал имя, которое старуха прошептала ему в самое ухо. Дружки и сподручные тирана, стоявшие около лягушки, навострили слух, украдкой делали друг другу какие-то знаки. Индейская мумия продолжала чавкать:

— Чав-чав!

V

В сопровождении дружков и подручных тиран Бандерас покинул площадку для игры в лягушку. Офицеры, шушукавшиеся в глубине монастырского садика, при виде приближавшегося крысиной походкой диктатора разом замолчали. Проходя мимо, мумия испытующе оглядела стоявших и кивком головы подозвала полковника-лисенсиата Лопеса де Саламанка, начальника полиции:

— На который час назначено собрание союза Демократической молодежи?

— На десять.

— В цирке Харриса?

— Так оповещают афиши.

— Кто просил о разрешении?

— Дон Роке Сепеда.

— Чинили ему препятствия?

— Ни малейших.

— Точно ли соблюдены мои указания?

— Полагаю…

— Пропаганда политических идеалов, если она происходит в рамках существующих законов, является неотъемлемым правом всякого гражданина и заслуживает уважения со стороны правительства.

Губы тирана скривились в коварной улыбке. Начальник полиции, полковник-лисенсиат Лопес де Саламанка, с игривой иронией спросил:

— Как прикажете поступить, в случае если они уж очень расшумятся? Разогнать?

— Законы о поддержании общественного порядка избавят вас от всяких сомнений.

Полковник-лисенсиат с притворным вздохом поддакнул:

— Господин президент, точное соблюдение законов станет единственным мерилом моего поведения.

— В случае если вы даже проявите чрезмерное усердие, — что, замечу, всегда похвально, — вы рискуете немногим: всегда можно подать в отставку, и если отставка будет принята, то правительство, вне всякого сомнения, найдет способ правильно оценить ваши заслуги.

Полковник-лисенсиат вытянулся в струнку:

— Будут ли еще приказания?

— Нет ли новых данных о распущенности и порочных нравах в среде почтеннейшего дипломатического корпуса?

— Есть, и совершенно сенсационные.

— Доложите во всех подробностях во время ночной аудиенции.

Полковник-лисенсиат откланялся:

— Слушаюсь, господин генерал!

Индейская мумия, однако же, не сразу отпустила начальника полиции. Пережевывая зеленые листья, Бандерас наставительно добавил:

— Моя политика зиждется на уважении к закону. Долг жандармов обеспечить в цирке Харриса порядок. (Чав! Чав!) Демократическая молодежь должна явить этим вечером пример гражданского действа.

Начальник полиции не удержался от остроты:

— Гражданского и акробатического.

Тиран скривился в зелено-слюнявой ухмылке и двусмысленно произнес:

— Быть может… (Чав! Чав!)

VI

Тиран Бандерас молча двинулся дальше. Друзья и подручные последовали за ним, мрачные и безмолвные, как на похоронах. Монастырский сумрак охранялся бдительным часовым, который, стоя на колокольне без колоколов, дырявил своим штыком доверчивую луну. Тиран остановился полюбоваться звездным небом. Он любил ночь и ночные светила. Тайна прекрасных загадок снимала с его заскорузлой души черную боль. Он умел определять время по звездам. Сияющая магия звездных чисел повергала его в восхищение. Нетленность астральных законов наполняла религиозным экстазом его стоическую жестокость индейца. Он переступил ворота монастыря под ночной окрик часового на башне. Расступившаяся стража взяла на караул. Проходя вдоль строя солдат, Бандерас подозрительно всматривался в их смуглые лица.

Часть вторая

Мятеж и смута

Книга первая

Иберийские самоцветы

I

Грязно-желтые и грязно-красные нависали балконы испанского казино. У ярко освещенного подъезда надменно красовалась коляска дона Селеса.

II

— Смерть гачупинам!

— Смерть!

В глубине парка, под зеленым от высыпавших звезд небом, светился своим прозрачным парусиновым куполом цирк Харриса. Ревущая толпа в мерцании фонарей теснилась у ворот. На перекрестках близлежащих улиц стояли наготове конные патрули; замешавшись в толпу, рыскали шпики. Появление ораторов было встречено восторженными возгласами и рукоплесканиями. Они шли группой в окружении студентов, несших флаги и транспаранты. Бледные, исполненные театрального драматизма и героики, они приветственно размахивали шляпами. Людское море бушевало. Полицейские дубинки чувствительно напомнили о законе, и толпа перед воротами расступилась. Внутреннее освещение придавало парусиновому куполу коричневатую прозрачность. Группки людей, сменяя друг друга, со знаменами и бенгальскими огнями, под аплодисменты выкрикивали возмутительные призывы перед испанским казино:

— Да здравствует дон Роке Сепеда!

— Да здравствует освободитель индейцев!

— Да здравству-е-ет!..

— Смерть диктатуре!

— Смерть!..

— Смерть гачупинам!

— Смерть!..

III

Испанское казино — яркие многоцветные обои, золоченые канделябры, пышные лепные украшения — сотрясалось и готово было взлететь на воздух от оглашавших его хвастливых выкриков и угроз. Директивный совет заканчивал краткое свое заседание; на сей раз не велось никакого протокола и решения принимались только устные и совершенно секретные. В залах, соперничая с хвастливыми выкриками, нарастал таинственный шепот. Тут же созрел неразумный заговор: бежать на улицу и разогнать митинг палками. Патриотический рев потряс стены. Лысые картежники побросали банк; игроки в домино принялись стучать костяшками и сифонами для газированной воды; бильярдисты высыпали на балконы, воинственно размахивая киями. Несколько ханжеских голосов, принадлежащих лавочникам и ростовщикам, призывали к благоразумию и советовали призвать для восстановления порядка отряды жандармов. Суета и страсти придали нелепо и пышно разукрашенным, на манер министерских кабинетов матери-родины, залам несвойственный им накал политических сборищ. Толпы гачупинов устремились на балконы. Оттуда понеслись выкрики и рукоплескания:

— Да здравствует Испания!

— Да здравствует генерал Бандерас!

— Да здравствует латинское племя!

— Да здравствует генерал-президент!

— Да здравствует дон Пелайо!

— Да здравствует столп и опора Сарагосы!

— Да здравствует дон Исаак Пераль{103}!

— Да процветает честная торговля!

— Да здравствует герой Самальпоа!

А на улице конная жандармерия рубила саблями мирных, закутанных в плащи индейцев, которые обращались в бегство, даже не успевая извлечь для самообороны ножи.

IV

Под защитой жандармов крикливая толпа гачупинов высыпала на террасу и расселась по столикам. И воздух наполнился угрозами, хвастливыми выкриками, аплодисментами. Дон Селес сосал толстую сигару, сидя между двумя похожими на него субъектами: мистером Контумом, американским горнопромышленником-авантюристом, и испанским помещиком, известным своим богатством, умственно весьма ограниченным, грубым и фанатичным, уроженцем Алавы, слепо держащимся принципа сильной, построенной на кнуте и решетке власти, доном Теодосио дель Арако, железным иберийцем, неуклонно продолжавшим худшие традиции испанского наместничества. Дон Селес бормотал что-то с самовлюбленностью богатея, поражая пустопорожним своим красноречием воображение лакея, подававшего кофе.

Улица бурлила. Индейцы группками собирались вокруг фонарей и тумб с афишами, возвещавшими предстоящий митинг. Дон Теодосио с ядовитой усмешкой отрывисто заметил:

— Кому только нужен этот парад шутов?

Дон Селес, натужно крякнув, наставительно произнес:

— Правительство генерала Бандераса, разрешая эту пропаганду, тем самым как бы свидетельствует свое уважение к любым политическим мнениям. Это акт, который подымает престиж правительства! Генерал Бандерас не боится дискуссий, он охотно поощряет любые споры и обсуждения. Следует напомнить то, что он произнес, разрешая сегодняшний митинг: «Лишь неукоснительное следование закону гарантирует гражданам соблюдение всех их священных прав». Согласитесь, что так мог высказаться только истинно великий правитель! Слова замечательные, и они прочно войдут в историю.

Дон Теодосио дель Арако коротко поддакнул:

— Они того заслуживают!

Мистер Контум взглянул на часы:

— Очень интересно иметь послушать речи. Завтра, конечно, я буду их узнавать. Узнавать других людей — плохо. Свои уши слушать надо.

Дон Селес напыщенно произнес:

— Не стоит вдыхать отравленный воздух демагогических митингов.

— Мне очень интересно слышать дона Роке Сепеда.

Дон Теодосио поспешил желчно заметить:

— Да ведь он безумец! Сумасброд! Кто бы поверил, что человек при таком богатстве мог примкнуть ко всему этому революционному сброду, людям без положения и надежд на будущее.

Дон Селес с напускным сожалением проронил:

— Роке Сепеда — идеалист.

— Значит, его место за решеткой!

— Отнюдь нет: чем больше будет разглагольствовать — тем быстрее скомпрометирует себя!

Дон Теодосио отрицательно завертел головой:

— Вы забываете о той сумятице, которую вызвали в умах крестьян-индейцев проповеди этих подстрекателей. Индеец по природе своей неблагодарен: добро, которое он видит от своего хозяина, он никак не ценит; выражая внешнюю покорность — за пазухой всегда держит нож. Без кнута с ним не обойтись. Поверьте мне, индеец куда ленивее, работает куда меньше и пьет куда больше антильского негра! У меня были негры, и я вас уверяю, что по всем статьям они превосходят индейцев тихоокеанских республик.

Мистер Контум не удержался от могильного юмора:

— Когда б индеец был так ленивый, черт лысый белые кожи знали такой безопасность, как этот рай Пунта-де-Серпьентес.

Обмахиваясь шляпой, дон Селес заметил:

— Правильно! Но из вашей посылки следует, что индеец решительно непригоден для участия в политической жизни.

Дон Теодосио кипятился:

— Ленивца и пропойцу индейца может заставить работать и приносить пользу обществу только кнут белого.

В разговор снова вступил американский горнопромышленник:

— Мистер Арако, если желтый опасность существует, то существует он тут, эти республики.

Дон Селес так стремительно выпятил патриотическое свое брюхо, что подпрыгнула и забренчала всеми своими звеньями массивная золотая цепочка, провисшим мостом соединявшая два жилетных кармана:

— Чтобы не сбиться с пути цивилизации, тихоокеанские республики должны обратить свои взоры к матери-родине! Там, там найдут свою историческую судьбу двадцать латиноамериканских наций!

Мистер Контум скорчил презрительную гримасу:

— Если креол и дальше останется у власти, то пусть говорит спасибо пушкам и кораблям Соединенных Штатов.

Скосив глаз, янки поглядел на изгиб своего носа, походившего на тяжелый клюв попугая ара. А толпа индейцев, ожидавших митинга, бушевала:

— Смерть дяде Сэму!

— Смерть гачупинам!

— Смерть захватчикам!

V

За соседним столиком сидел редактор «Испанского критерия» и потягивал освежающий напиток из ананаса, водки и содовой, который так прославил содержателя заведения «Метрополь рум». Дон Селес, толстый и неизменно напыщенный, вышел на середину террасы, обмахиваясь шляпой:

— Поздравляю вас с блестящей передовицей! Целиком согласен с главным вашим тезисом.

Редактор, владелец «Испанского критерия», обладал на редкость возвышенным стилем, несколько старомодным, но зато изобиловавшим патриотическими оборотами и формулами, прямо-таки дышащими преданностью богатеям-гачупинам. Дон Николас Диас дель Риверо, человек осторожный и увертливый по натуре, прикрывал свою фальшь грубоватым просторечием жителя долины Эбро. В Испании он слыл карлистом{104}, покамест не присвоил себе кассу седьмого Наваррского полка. За океаном защищал дело монархической реставрации. Имел два орденских креста, громкий графский титул, собственную ссудную кассу и был начисто лишен каких-либо признаков порядочности.

Дон Селес, вынув изо рта сигару и прижав шляпу к толстому животу, по-приятельски подошел к нему, демонстративно простирая руку:

— Что скажете о сегодняшнем спектакле? Надеюсь, завтра мы прочитаем в вашей газете полный отчет?

— В меру того, что оставит красный карандаш. Да присядьте же, дон Селес: я уже отрядил своих следопытов, и вскоре кто-нибудь из них примчится с новостями. Только бы не пришлось сожалеть о каком-нибудь безрассудном нарушении порядка! На этих революционных сходках страсти, знаете ли, так накаляются…

Дон Селес придвинул кресло-качалку и уселся в нее, продолжая овевать себя шляпой:

— Если чернь взбунтуется, то всю ответственность за это я бы возложил на дона Роке Сепеда. Вы видели этого безумного красавца? Не вредно было бы ему посидеть немного в Санта-Монике.

Редактор «Испанского критерия» доверительно склонился к собеседнику и зашептал, стараясь скрыть волнение за широким таинственным жестом:

— Не исключено, что мышеловка уже для него готова. Какое впечатление произвел на вас визит к генералу?

— Генерала беспокоит позиция дипломатического корпуса. Ему не хотелось бы выходить за рамки законности, и этим, на мой взгляд, объясняется разрешение, которое он дал на устройство митинга… или, быть может, на устройство того, что вы назвали… «мышеловкой»!

— А вам не кажется, что это было бы виртуозным ходом? А вдруг подмеченная вами обеспокоенность президента… Кстати, вот и наш газетный бард Ларраньяга. Сюда, Ларраньяга, сюда…

VI

Газетный бард Ларраньяга был тщедушным безбородым парнем с романтической шевелюрой, в небрежно повязанном шарфе и кольцами на грязных пальцах. Нежное и наивное выражение лица его свидетельствовало о пылкой душе. С застенчивым поклоном он подошел к столу:

— Только что начал говорить лисенсиат Санчес Оканья.

Редактор оборвал его:

— У вас есть записи? Будьте добры: я просмотрю их и отправлю в редакцию. Какое впечатление он произвел на публику?

— На широкую публику — огромное. Были, правда, жиденькие протесты на галерке, но они потонули в рукоплесканиях. Публика ему покорилась.

Дон Селес, попыхивая сигарой, разглядывал звезды:

— А что, лисенсиат Санчес Оканья в самом деле такой замечательный оратор? За те немногие разы, что я слышал его, у меня создалось о нем впечатление как о посредственности.

Газетный бард застенчиво улыбнулся, избегая оценки. Дон Николас Диас де Риверо устремил сверкающие стеклышки своего пенсне на разложенные перед ним листки. Газетный бард Ларраньяга понуро ожидал приговора патрона. Редактор поднял голову.

— Вы лишены политической дальновидности. Как можем мы писать о том, что публика встретила рукоплесканиями выступление лисенсиата Ортиса? Надобно написать так: «Явно пристрастные аплодисменты некоторых близких друзей оратора не могли приглушить общего недоумения, которое вызвало это отнюдь не цицероновское словоизвержение». Чего проще и яснее? Вот так и пишите. Эх, Ларраньяга, с каждым днем вы выказываете все меньше и меньше журналистской прыти!

Газетный бард Ларраньяга робко улыбнулся:

— А я боялся, что малость переборщил в критике!

Редактор продолжал свои замечания:

— «Имел место» — явный галлицизм.

Бард поспешил исправить:

— «Состоялся».

— С точки зрения высокого газетного стиля — это плохо.

Ветер доносил приглушенные выкрики и аплодисменты.

Дон Селес не преминул ворчливо посетовать:

— Везде-то чернь поддается на словесные погремушки!

Редактор-владелец газеты с упреком взглянул на потупившегося покорного репортера:

— Что означают эти аплодисменты? Вы знаете, кто там сейчас говорит?

— Возможно, что лисенсиат еще не кончил своей речи.

— Так какого же черта вы здесь? Возвращайтесь и помогите своему коллеге. Послушайте, стихоплет: могу подать вам идею. Если вы сумеете ее осуществить, то журналистский успех вам обеспечен: напишите отчет в форме репортажа с арены цирка… ну, скажем, выступают дрессированные попугаи. Подчеркните комичность номера… Начните с развернутых комплиментов затее братьев Харрис.

Дон Селес наставительно заметил:

— Вот что значит прирожденный журналист!

Редактор кислой усмешкой и легким движением бровей отклонил дешевый комплимент Селеса. Обращаясь к худющему стихотворцу, он продолжил:

— Кто там с тобой?

— Фрай Мочо.

— Присмотри, чтоб этот мерзавец не напился!

Ларраньяга обошел этот приказ молчанием и только смущенно пролепетал:

— Всего вам доброго.

Снова донеслась волна оваций.

VII

Сверкающий тротуар полнится выкриками уличных торговцев, мечутся руки нубийцев — чистильщиков сапог; дребезжат подносы на вытянутых над головой руках слуг из американских баров; проплывают вихляющие бедрами девушки-мулатки, сопровождаемые старухами в строгих мантильях. Формы, тени, огни причудливо сплетаются в дурманящем, словно опиум и марихуана, восточном мираже.

Книга вторая

Цирк Харриса

I

Над густой зеленой листвой, подсвеченной огнями фонарей, раскинул свой прозрачный коричневый зонт цирк Харриса. Перед освещенными дверьми мерным шагом разгуливали патрульные жандармы, их щетинистые усы и квадратные массивные подбородки, схваченные ремешками касок, пугающе напоминали древние китайские маски. В парковых аллеях собирались шумные толпы людей. Попадались тут и пастухи в традиционных пончо и с непременными мачете, и креолы в широкополых с низкой тульей шляпах, и полунищие оборванцы, и местные горцы. А в глубине парка, подсвеченным треугольником, рвался в звездное зеленое небо купол грохочущего цирка.

II

Газетный бард Ларраньяга, делая круги, словно ястреб, преодолел стальные цепи жандармов и в конце концов проник под парусиновый купол, сотрясаемый овациями. Еще тянул свою теноровую арию лисенсиат Санчес Оканья. Взмыленный бард, отирая струившийся по лбу пот, размотал шарф и уселся рядом с коллегой Фраем Мочо, неопрятной опустившейся развалиной, перепачканной чернилами, с изрытым оспой лицом и свисающим сливой носом. Дохнув перегаром, развалина произнесла:

— Вот это оратория!

— Вы записали?

— Куда там! Попробуй запиши этакое словоизвержение!

— Конца-края не видно!

— Еще бы… Если начинать с ледникового периода.

III

Оратор распустил таблетку в стакане воды, отпил глоток, одернул крахмальные манжеты и, приняв позу, начал:

— Бывшие испанские колонии, чтобы вернуться на уготованный им исторический путь, должны вслушаться в отдаленные голоса исконных наших американских цивилизаций. Только так мы сможем когда-нибудь в будущем вырваться из духовного плена Старого Света. Католицизм и разлагающее беззаконие лежат в основе так называемой цивилизаторской деятельности латинского мира у нас в Америке. Католицизм и разлагающее беззаконие — вот те цепи, которые приковывают нас к насквозь прогнившей, лживой и эгоистичной европейской цивилизации. Но если мы отвергаем это религиозное и правовое порабощение, то только во имя создания нового порядка, при котором возродятся тысячелетние традиции нашего общежития, во имя будущей человеческой солидарности, во имя того светлого грядущего, которое, пусть через ужасающие катаклизмы, сотрясет чрево…

Чей-то голос подсказал:

— …твоей матери!

Поднялся невообразимый шум: ругань, свалка, вскинутые вверх руки. Жандармы поволокли какого-то индейца, голова которого была в кровь рассечена хлыстом. Побледневший лисенсиат Санчес Оканья театрально улыбался, помешивая ложечкой в стакане. Газетный бард, наклонившись к уху Фрая Мочо, взволнованно зашептал:

— Попробуй напиши тут бесстрастно! А патрон требует холодного сарказма…

Фрай Мочо извлек из внутреннего кармана фляжку и припал к ней. Поцеловав горлышко, объявил:

— Вот это красноречие!

— Гнусно все же продавать свою совесть!

— Совесть тут ни при чем! Вы не ее продаете, вы продаете свое перо, а это разные вещи.

— Тридцать сребреников за гнусное свинство!

— Ерунда! Надо только оставаться поэтом! Хотите выпить?

— А что там?

— Чича{105}!

— Нет, это не по мне.

IV

Оратор одернул манжеты, сверкнул запонками и подошел к сверкающей рампе. Гром рукоплесканий встретил его. Жестом тенора поблагодарив публику, лисенсиат продолжил свою арию:

— Креольское население сохраняет все привилегии, все преимущества, дарованные им старым колониальным законодательством. Первые наши освободители не сумели уничтожить это законодательство, и потому туземная раса, как в худшие дни вице-королевства, находится в рабстве энкомьенды{106}. Наша новая Америка освободилась от испанской опеки, но не от предрассудков, фарисейски узаконенных правом и католицизмом. Разве делались попытки освободить индейца? Безгласный, беззащитный, работает он на полях латифундиста и в рудниках под бичом надсмотрщика. И потому обязательство освободить его должно стать символом нашей революционной веры, идеалом справедливости более сильным и манящим, чем просто патриотический долг, ибо в этом обязательстве и заключается общечеловеческая солидарность. Тихий океан — гнездилище наших национальных судеб. Возьмите любую его самую отдаленную точку, и вы увидите, что люди там и протестуют так же, как мы, и испытывают те же самые чувства братской солидарности. Люди желтой расы повсеместно пробуждаются, но пробуждаются не для мести за перенесенные обиды и утеснения, а для того, чтобы навсегда разрушить узаконенную деспотию капитализма, эту основу прогнивших европейских государств. Ритму отливов и приливов Тихого океана вторит согласный хор азиатских и американских пародов, которые в своих тревожных вековых сновидениях взлелеяли идеал нового сознания, идеал этот был выкован ценою таких неслыханных жертв, порабощения и упорнейшей борьбы, что поневоле европейской цивилизации, замаранной всеми пороками и эгоизмом частнособственничества, он представляется наваждением браминов{107}. Европейские государства, зачатые войной и обманом, не сознают позора исторического своего рождения, не замалчивают своих преступлений, не стыдятся кровавых своих грабежей. Напротив, на протяжении вот уже многих веков они кичатся своею бесчестностью, хвастаются вероломством и цинизмом. И эту свою низость и полную аморальность они выдают в школьных аудиториях за бронзу немеркнущей славы и беспримерного подвига. Нападки европейских государств на наши идеалы живо напоминают нападки римского общества на христианство. Обожравшийся римский патриций, рыгавший за пиршественным столом, исходил примерно из тех же соображений: раз он владелец рабов, значит, он должен защищать свое имущество. В самом деле, измаравшись в следствиях своего обжорства, он мог представить себе общественное устройство и возможность наслаждения богатством только на принципе рабовладения: рабы пахали землю и жали хлеб, рабы трудились на рудниках, рабы гребли на триремах{108}. Земледелие, добыча металлов, морская торговля не могли бы существовать без рабства — рассуждал патриций античного Рима. Стало быть, клеймо хозяина на теле раба возводилось в этический принцип, без которого немыслимо ни общественное благо, ни процветание империи. Мы все не просто политики-революционеры, не просто граждане определенной конкретной страны, мы сторонники определенного религиозного учения. Озаренные светом нового сознания, мы собрались на этом крохотном пространстве, подобно рабам в катакомбах, для того, чтобы создать Всемирную Родину. Мы хотим превратить каменный хаос мира в небесный алтарь для отправления культа всеобразующей любви, культа вечной гармонии, достижимого только при равенстве всех людей. Так давайте же жить свободно и бескорыстно, подобно небесным светилам, давайте свяжем себя единою целью всеобщего братства, давайте отрешимся от эгоизма, порождающего разделение на «мое» и «твое», давайте разобьем цепи жадности и лихоимства.

V

Тут снова началось смятение. Разнуздавшиеся гачупины, остервенившись, перешли на брань:

— Проходимец!

— Болван!

— Голодранец!

— Прощелыга!

— Висельник!

— Революционных смутьянов к стенке!

Находясь под защитой жандармов, гачупины безбоязненно выкрикивали оскорбления и размахивали палками. Переодетые шпики шныряли по рядам, подстрекая по тайному указанию толпу. Страсти накалялись. Градом сыпались взаимные оскорбления:

— Проходимцы!

— Долой тиранию!

— Голодранцы!

— Живодеры!

— Висельники!

— Живодеры!

— Анархисты!

— Да здравствует генерал Бандерас!

— Революционных смутьянов к стенке!

Ступеньки, занятые закутанными в пончо индейцами, забушевали:

— Да здравствует дон Рокито!

— Да здравствует апостол свободы!

— Смерть тирании!

— Смерть чужестранцам!

Жандармы пустили в ход сабли: фонари вдребезги, истошные крики, поднятые руки, окровавленные лица. Один за другим гасли в судорогах осветительные огни. Кривились, искажались борта арены. Цирк Харриса глазами художника-кубиста.

Книга третья

Лисье ухо

I

Принюхиваясь, словно полевая крыса, тиран Бандерас прорвал кольцо льстивых своих куманьков и пересек внутренний дворик. Полковнику-лисенсиату Лопесу де Саламанка, инспектору государственной полиции, только-только там появившемуся, он подал знак следовать за собой. Через приемную, куда проследовали и гости, мумия, продолжая принюхиваться, направилась в келью, где обычно принимала тайных своих агентов. Уже в дверях Бандерас с квакерской учтивостью сказал дону Селесу:

— Извините, любезнейший, но я должен вас на минутку покинуть! — И обращаясь к инспектору: — Господин инспектор, прошу!

II

Инспектор протиснулся сквозь толпу гостей, на ходу перемигиваясь с одним, обмениваясь шуточкой или соленым словцом с другим. Когда генерал Бандерас вошел в келью, вернее, переступил ее порог, то, обернись он в этот момент на мгновение, он наверняка застал бы врасплох шутовскую толпу, паясничающих за его спиной чиновных гостей.

Полковнику-лисенсиату Лопесу де Саламанка, инспектору государственной полиции, едва перевалило за тридцать. Остроумный, довольно образованный, весельчак, он унаследовал от своих предков, испанских наместников, гордыню и нелепые кастовые предрассудки. Впрочем, презрением к индейцам отличаются все креолы, подлинные хозяева здешней земли, дворянская элита, именуемая в американских республиках патрициатом. Когда полковник-инспектор вошел, то он уже успел придать своему лицу маску значительности и достоинства.

— Явился по вашему приказанию, господин генерал!

Тиран Бандерас знаком приказал оставить дверь открытой.

Пауза затянулась. Наконец Бандерас прервал ее. Веско роняя слова, он спросил:

— Вкратце: как прошли молодежные посиделки? Кто из попугаев выступал?

— Начал лисенсиат Санчес Оканья. Весьма пылко.

— В чем суть его речи?

— Освобождение индейцев… Доколумбовский коммунизм… Тихоокеанская Марсельеза… Братство желтых рас… Словом, чушь!

— Кто еще из попугаев выступал?

— Другие не успели. Началась драка между гачупинами и националистами, пришлось вмешаться жандармам.

— Есть арестованные?

— Дон Роке и еще кое-кто. Я приказал отвести их в мою канцелярию, дабы уберечь от расправы толпы.

— Благоразумно. Черт с ними, что они мои идейные противники! Люди они достойные, и было бы жаль отдать их на растерзание толпы. Если ее гнев будет усиливаться, переведите арестованных в Санта-Монику. Переусердствовать не бойтесь. Завтра, если потребуется, я сам приеду в тюрьму освободить их и принести им личные и официальные извинения. А что слышно о почтеннейшем дипломатическом корпусе? Вы не забыли мою просьбу относительно испанского посланника? Недурственно было бы подстраховать себя подходящим залогом или заложником.

— Сегодня кое-что уже предпринято в этом направлении.

— Прекрасно, поздравляю вас! Что же вы предприняли?

— Отвел покойную спаленку некоему андалусскому пареньку, полубабе-полуторреро, по кличке «Куррито Душенька».

— Что за личность?

— Смазливый парнишка, порхающий по испанской миссии на правах ручной канарейки. В светской газетной хронике уже писалось о нем довольно двусмысленно…

Тоном праведника тиран заметил:

— Ох уж эти мне сплетники! Продолжайте.

— Так вот, этого торреро сегодня вечером задержали по обвинению в оскорблении нравов. Его поведение вызвало некоторое подозрение, и было решено произвести домашний обыск.

— Так, превосходно. И каковы результаты?

— Могу ознакомить с перечнем изъятых предметов.

— Подойдите поближе к свету и читайте.

Полковник-лисенсиат начал зачитывать инвентарный список, подделываясь под гнусавую монахиню-ханжу:

— Связка писем. Две фотографии с посвящениями. Трость с золотым набалдашником и монограммой. Портсигар с монограммой и изображением короны. Ожерелье, два браслета. Парик из белокурых волос и парик из каштановых. Коробка с мушками. Два женских платья. Нижнее шелковое белье, отделанное лентами.

Тиран Бандерас, брезгливо поморщившись, гневно воскликнул:

— Гнусный развратник!

III

Открытое забранное решеткой окно выходило на залитые лунным светом аркады. Черные треугольники летучих мышей тревожили своими силуэтами ночную белизну стен. Полковник-лисенсиат с игривой серьезностью фокусника извлекал из многочисленных своих карманов драгоценности, фотографии и письма, раскладывая их в ряд перед тираном.

— Особый интерес представляют письма. Случай, прямо скажем, патологический.

— Сплошное бесстыдство! Полковник, уберите всё это в архив. Родина-мать заслуживает в моих глазах величайшего благоговения, и потому мне особенно хотелось бы не порочить барона де Беникарлеса. Прошу вас принять меры к освобождению этого болвана Куррито. Само собой разумеется, что происшедшее должно дойти до слуха испанского посланника. Тогда, быть может, он поймет, как смешно плясать под дудку английского министра. Что вы знаете о совещании дипломатического корпуса?

— Его перенесли на другой день.

— Мне бы не хотелось, чтобы испанский посланник слишком себя скомпрометировал.

— Полагаю, что, повидавшись со своей Душенькой Куррито, посланник будет осмотрительнее.

Тиран Бандерас поддакнул кивком головы: вспыхнул и погас блик лампы на его черепе слоновой кости и в круглых стекляшках его очков. Тиран взглянул на часы — серебряную луковицу — и завел их ключиком.

— Дону Селесу очень не хотелось идти к испанскому посланнику, поведение которого его глубоко возмущает, и тем не менее он решился. Не знаете, свиделись они?

— Свиделись. Он только что мне рассказывал.

— Если у вас, полковник, больше нет ничего срочного, то давайте прервемся. Хотелось бы узнать подробности встречи дона Селеса с испанским посланником. Попросите его ко мне и останьтесь сами.

IV

Поглядывая на кабинет тирана, почтенный дон Селес Галиндо мял в руках шляпу и нервно поигрывал тростью. В расфуфыренности его округлой смешной фигурки, терявшейся в глубине скупо освещенной громадной приемной, было что-то от тщеславной озабоченности комика, дожидающегося за кулисами своего выхода. Когда в дверях появился кого-то высматривавший полковник-лисенсиат, дон Селестино, дабы привлечь к себе внимание, помахал ему тростью и шляпой. Он предчувствовал приближение своего часа и потому смотрел гоголем, сознавая ответственность выпавшей ему роли. Возвысив голос и по-свойски подмигнув другим присутствующим, полковник-лисенсиат нарочито торжественно выкрикнул:

— Не угодно ли будет господину Селесу проследовать в кабинет?

Дон Селес вошел. Тиран встретил его с обычной своей церемонностью:

— Весьма сожалею, что заставил вас ждать, и нижайше прошу принять самые искренние мои извинения. Не истолкуйте это отсутствием интереса к вашему сообщению. Виделись вы с посланником? Говорили с ним?

Дон Селес с досадой поморщился:

— Я видел Беникарлеса. Мы обсудили возможную политику, которой должна придерживаться родина-мать в отношении здешней республики. К сожалению, во мнениях мы разошлись окончательно.

Мумия церемонно заметила:

— Весьма сожалею. В особенности же мне было бы прискорбно, если бы во всем этом была частица моей вины.

Дон Селес скривил рот и закатил глаза, что, по-видимому, должно было означать: «Не волнуйтесь, какие пустяки!»

— Чтобы укрепить свою позицию, я переговорил с некоторыми видными представителями нашей колонии.

— Расскажите мне о его превосходительстве полномочном министре Испании. Какие дипломатические обязательства он принял на себя? Чем вызвано его противодействие интересам здешних испанских переселенцев? Неужели он не понимает, что победа индейцев означала бы конец для испанских колонистов? В этом случае помещикам пришлось бы столкнуться здесь с теми же аграрными проблемами, которые стоят у них на родине и которые их правители не в состоянии разрешить.

Дон Селес грубо польстил:

— Беникарлес не относится к той категории людей, которые видят вещи с такой ясностью и дальновидностью!

— А как он аргументирует свою точку зрения, хотелось бы знать?

— Аргументов он не приводит.

— Так на чем же он основывает свое мнение?

— Ни на чем.

— Да ведь хоть что-то он говорил вам?

— С его точки зрения, нужно ни в чем не отступать от позиции, занятой дипломатическим корпусом. Я приводил ему всевозможные доводы и в конце концов сказал, что он рискует вовлечь себя в серьезный конфликт с испанской колонией… Что он рискует своей карьерой, наконец. Впустую! Мои слова наталкивались на стену равнодушия. Его занимала только его собачка! Я был в ярости!

Тиран Бандерас перебил его нарочито церемонным тоном:

— Дон Селес, вам придется преодолеть отвращение и еще раз отправиться к господину министру. Твердо стойте на прежних позициях, присовокупив, однако, некоторые дополнительные доводы, и, быть может, вам удастся отвратить его от пагубного влияния британского посланника. У господина инспектора полиции имеются сведения о том, что причиной нынешних наших трудностей является заговор лондонского евангелического общества. Не так ли, инспектор?

— Именно так, ваше превосходительство! Гуманность, к которой взывают воинствующие английские пуритане, не более чем простая игра слов, дымовая завеса. Чтобы прибрать к рукам финансы и угольную промышленность, они прибегают к Библии.

В знак согласия дон Селес кивнул головой:

— Именно так! Я тоже…

Неуклюже склонившись к своему собеседнику, мумия, не дослушав ответа, продолжала внушать:

— Испанец, достойный этого имени, не может оставаться в стороне, когда речь идет о дружественных отношениях между нашей республикой и испанской прародиной. Есть тут, правда, еще одна гнусненькая история. Впрочем, суть дела изложит господин инспектор.

Инспектор полиции, скосив с мрачной насмешливостью глаз, сказал дон Селесу:

— Так называемые принципы гуманности, к которым взывает дипломатический корпус, не должны возобладать над животрепещущими требованиями момента.

Мумия процедила сквозь зубы:

— Да и пора понять наконец, что интересы переселившихся сюда испанцев противоречат этим дурацким принципам. Стало быть, послать к черту принципы! У обосновавшихся здесь испанцев интересы в корне другие. И пусть господин министр зарубит это себе на носу. Пусть поднатужится! А коли он будет упорствовать слишком, то намекните ему, что в полицейских архивах имеется некий документик, в котором рассказывается о самых настоящих римских оргиях, и в частности об одном случае, когда некий извращенный парнишка изображал там роды. Предоставляю слово инспектору полиции.

Дон Селес потупился. Полковник-лисенсиат съязвил:

— А повитухой был испанский полномочный министр.

Дон Селес простонал:

— Не нахожу слов…

Тиран Бандерас скорчил презрительную гримасу:

— Случается, что Испанию порой представляют совершеннейшие подонки.

Дон Селес вздохнул:

— Я поговорю с бароном.

— Поговорите и дайте ему понять, что репутация его в наших руках. Полагаю, что посланник взвесит свои поступки. А заодно передайте ему сердечнейший привет от генерала Бандераса.

Тиран сделал легкий кивок — на какие только способны деревянные истуканы — и на прощание сказал:

— Дипломаты обожают всякие проволочки, и потому ясно, что проку от первого заседания не будет никакого. Посмотрим, что принесет нам завтрашний день. Республика может погибнуть от междоусобиц, но никогда не согласится на иноземный диктат.

V

Тиран Бандерас вышел на галерею и, склонившись над походным столиком, стоя начал подписывать стремительным росчерком приказы и приговоры, которые секретарь трибунала лисенсиат Каррильо извлекал из папки и подсовывал хозяину. Белые стены были размалеваны страхолюдными изображениями пыток, адских мучений, погребений и зеленых чертей. Подписав последнюю бумагу, тиран с нарочитой внятностью заговорил. Огромную индейскую пасть его искривила скорбная зеленая гримаса:

— Чав-чав! Милейший лисенсиат, у нас есть некоторый должок перед старой маркитанткой Седьмого легкокавалерийского. Чтобы оказать ей должное, правосудию следует примерно проучить одного доблестного военачальничка за учиненный им дебош. И это одного из наиболее уважаемых моих друзей! Скажу больше — моего приятеля полковника Домисьяно де ла Гандара! Если я прикажу высечь этого разбойника, то он, и без того заигрывающий с повстанцами, мигом переметнется к ним и будет на всех перекрестках обзывать меня деспотом. А не защитить старуху, отказаться от слова, которое я ей дал, значило бы запятнать себя. Что бы вы посоветовали, лисенсиат?

— Это гордиев узел, хозяин.

Тиран Бандерас, все с той же зеленой гримасой, обратился к толпе прихлебателей:

— Друзья, прошу не расходиться. Останьтесь и выскажите свое суждение. Вы поняли, о чем я говорил с господином лисенсиатом? Вы все хорошо знаете моего приятеля. Отличный парень, и мы все его высоко ценим! Но высечь его как дебошира — значило бы разъярить его и толкнуть в объятия революционеров. Наказать и оставить на свободе? Он будет мстить. Должен ли тиран Бандерас — как именует меня презренная чернь — быть в этом случае великодушным или он должен быть осторожным? Подумайте, друзья, ваше мнение мне чрезвычайно ценно. Создайте трибунал и решите дело по совести.

Раздвинув состоящую из трех колен подзорную трубу, тиран прислонился к арке, за которой расстилался сад, и погрузился в созерцание звездного неба.

VI

Прихлебатели собрались в кружок в другом конце галереи, чтобы «решить по совести» тот вопрос, который тиран Бандерас бросил им, как бросают собакам кость. Лисенсиат Каррильо с хитрой ухмылкой судейской лисы задает вопрос:

— Интересно, что думает по этому поводу сам хозяин?

Лисенсиат Начо Вегильяс разевает рот, таращит глаза и вместо ответа квакает:

— Ква-ква!

Майор Абилио дель Валье, пощипывая козлиную бородку, с презрением смотрит на него.

— На этой струне сейчас не сыграешь!

— Придется поломать голову, майор!

Лисенсиат Каррильо гнул свое:

— Хорошо бы угадать мнение хозяина и высказаться соответственно.

Начо Вегильяс, продолжая паясничать:

— Ква-ква! Буду следовать вашим озарениям, милый мой лисенсиатик.

Майор дель Валье пробормотал:

— Чтобы не попасть впросак, пусть каждый поставит себя на место генерала.

— Начнем с вас, майор?

— Между чем и чем я должен выбирать, лисенсиат?

— Либо не сдержать слова, данного старой ведьме, либо вздрючить незадачливого полковника де ла Гандара.

Майор Абилио дель Валье, продолжая пощипывать козлиную свою бородку, отшутился:

— Мой совет — сначала расстрелять Домисьяно, а потом высечь.

Лисенсиат Начо Вегильяс вдруг по-человечески пожалел несчастного полковника:

— А вдруг хозяин посчитается со старой дружбой, и бывшая духовная близость умерит строгость наказания?

Лисенсиат Каррильо, обращаясь к майору дель Валье, напыщенно заметил:

— Майор, вы разрубили этот гордиев узел, подобно Александру Великому.

Вегильяс поморщился:

— Скандал в питейном заведении не должен караться смертью! Я снимаю с себя ответственность! Не хочу, чтобы по ночам мне являлся призрак Домисьяно. Вы видели вчерашний спектакль Пепе Валеро? «Пепе Обреченного»? Стоит посмотреть! В основе лежит эпизод из испанской истории.

— Сегодня такого не случается!

— Случается, и притом каждодневно, дорогой майор.

— Я, по крайней мере, не слыхал.

— И понятно, что не слыхали, так как случается это не с коронованными особами, а с людьми мелкими, ничтожными.

— А может, дурной глаз? Я что-то в это не верю.

— Хотите верьте, хотите нет, но я лично знавал человека, который без потухшей сигары в руке неизменно проигрывал.

Лисенсиат Каррильо, ухмыльнувшись, обратился к собравшимся:

— Господа, позволю себе привлечь ваше внимание к порученному нам делу. Лично мне кажется, что против полковника де ла Гандара имеется еще и другое обвинение. Этот наш приятель и прежде не вызывал особого доверия, а в нынешних скверных обстоятельствах не исключено, что он подумывает, как бы переметнуться к повстанцам.

Голоса присутствующих смешались в один общий гул:

— Всем известно, что он участвовал в заговоре.

— А между прочим, он всем обязан хозяину.

— Как и все мы.

— Свой священный долг перед хозяином я сознаю, как никто.

— Уплатить его я смогу только собственной жизнью.

— А вот Домисьяно отплатил хозяину самой черной неблагодарностью.

Все на этом сошлись, и, словно в знак примирения, майор делье Валье протянул присутствующим свою табакерку.

VII

Тиран шарил по небу подзорной трубой. Лунный свет серебрил его голову.

Еще пять суток, и мы увидим комету, появление которой предсказывают европейские астрономы. Не предупреди чужестранные ученые, мы бы ничего не знали об этом важном событии. Вполне допускаю, что в астральных мирах так же мало осведомлены о наших революциях. Тут мы квиты. И тем не менее наше отставание в науке просто нетерпимо! Вегильяс, прошу вас подготовить приказ об оснащении школы мореплавания и астрономии приличным телескопом.

Лисенсиат Вегильяс вытянулся на кривых, циркулем, ножках, выпятил грудь и с ораторским жестом отчеканил:

— Забота о родине начинается с заботы о ее культуре! Тиран Бандерас насмешливым кивком голого своего черепа отблагодарил несчастного прихлебателя за пьяную лесть и снова уставился в ночное небо. В таинственную лунную геометрию сада ворвался танцующий рой светлячков.

VIII

Вдруг, с пронзительными криками, вращая безумными, как у перепуганного зверька, глазами, к гостям вылетела простоволосая, в одной нижней рубашке девица. Разговоры разом оборвались, и воцарилось молчание. Тиран Бандерас, оправившись от испуга, гневно топнул ногой и выругался. В дверях застыли от страха перед неминуемым наказанием гнавшиеся за полураздетой горничная и лакей. Тиран рявкнул:

— Хорошо же ты смотришь за ребенком, свинья ты паршивая! Да и ты, собачий сын, не мог ее устеречь!

Лакей и служанка, что-то бормоча, в ужасе отступили за порог. В темной глубине дверного проема лишь неясно проступали их силуэты. Тиран Бандерас подошел к полураздетой девице, которая с яростью умалишенных вцепилась скрюченными пальцами в свои волосы и с истошными криками порывалась забиться в угол.

— Манолита, тебя никто не обидит! Иди к себе в комнату.

Простоволосая девица была дочерью тирана Бандераса.

Юная, цветущая, с блестящей бронзовой кожей, почти еще девочка, она неподвижно в испуге уставилась на гостей. В этот момент лицо ее походило на маску идола, хранящую печать какой-то ужасной тайны. Боязливо согнувшись, она метнулась под защиту своей горничной и лакея, застывших в дверном проеме. Они уговорили ее уйти, и все трое быстро скрылись в темноте. Тиран Бандерас, бормоча что-то себе под нос, зашагал взад и вперед. Наконец, словно отыскав нужное решение, он любезным кивком простился с гостями и стал подниматься по лестнице. Обернувшись, бросил майору дель Валье:

— А этого мерзавца, моего дружка, следовало бы сцапать сегодня же ночью.

Часть третья

Загульная ночь

Книга первая

Зеленая гостиная

I

Надолго врежутся в память эти празднества в день поминовения святых и усопших! Оружейная площадь, Монотомбо, Аркильо-де-Мадрес наводнены палатками, лотками, карточными и рулеточными столами. К Порталитос-де-Пенитентес сбегается народ, чтобы поглазеть на «огненного быка». Гася по дороге фонари иллюминации, мчатся толпы весельчаков: они хотят, чтобы бык светился еще ярче. В бескрайнем небе одолевает мрак задорная, насмешливая луна. Под навесами и у входов в балаганы и палатки коптят керосиновые лампы. Толпы бедняков окружают слепцов, поющих под гитары. Креолы-ранчеро — пончо, широкополые шляпы и сверкающие ножи — облепляют столики с азартными играми, уповая на изменчивое счастье. Волнами накатывается беднота, краснокожая, лохматая, босая. На каменных приступках церковных папертей горшечники-индейцы торгуют глиняными колокольчиками, расписанными кричаще-драматическими рисунками. Набожные женщины и дети покупают эти зловещие глиняные изделия, жалобным своим звоном напоминающие и стадную овцу, и странствующего монаха одновременно. На каждом шагу вспыхивает то бурное веселье, то яростная ссора. В галереях, палатках метисов и индейцев бренчат гитары и разливаются песни о чудесах и разбойниках:

Был Диего Педерналес

От рожденья именит…

II

Внутренний дворик публичного дома Кукарачиты был расцвечен пестрыми фонариками, а в Зеленой его гостиной были возжены поминальные лампады: в дни празднеств такое соседство неизбежно.

Лупита Романтик в пеньюаре с бантами и с растрепанной прической, провалившись в магнетический сон, тяжко вздыхала под взглядом и пассами доктора Поляка. Обессиленная, покорная, вся во власти видений, она только вскрикивала:

— Ах!

— Отвечайте, сеньорита медиум!

— Ах! Он весь светится и сейчас подымается по высокой лестнице… Не могу. Он пропал… Растаял…

— Еще, напрягитесь еще, пока он снова не явится вам!

— Он входит в дверь… возле нее стоит часовой.

— Они разговаривают?

— Да… Вот он опять пропал. Не вижу… Ах!

— Сосредоточьтесь, сеньорита медиум!

— Не могу.

— Приказываю вам!

— Ах!

— Сосредоточьтесь! Что вы видите вокруг?

— Ах! Огромные, словно луны, звезды… Они мчатся по небу…

— Вы еще на земле?

— Не знаю.

— Знаете! Отвечайте. Где вы сейчас?

— Я умерла!

— Я воскрешаю вас, медиум.

И с этими словами шарлатан коснулся перстнем ее лба. Потом стал делать какие-то пассы руками и дуть на веки спящей дайфы{109}.

— Ах!

— Сейчас вы проснетесь веселой, со свежей головой… Проснетесь бодрой, здоровой, словно ничего не было.

Монотонно бормотал он какие-то фразы, будто священник привычную проповедь. В коридоре бушевала рассерженная хозяйка, а во дворе, где танцы, попойка и игра слились в общий гул, куражился полковник Домисьяно де ла Гандара.

III

Полковник Домисьяно де ла Гандара бренчит на гитаре. В распахе выбившейся из штанов рубахи круглится сияющее брюшко тибетского божка. Домашние туфли на босу ногу, на голове широкополая шляпа, из-под которой выглядывают красный платок и ухо с серьгой. Подмигивая одним глазом и машинально настраивая гитару, он обменивается непристойными шуточками с девицами легкого поведения в сильно декольтированных халатиках и с длинными распущенными волосами. Смуглый, коренастый, кудрявый, полковник одет в пропахшую потом индейскую куртку и восточные шаровары, стянутые ремнем с крупной серебряной пряжкой. Непристойные, грубые шутки он сопровождает заливистым пьяным смехом. Ниньо Домисьяно никогда не бывал трезв и всю свою жизнь таскался по притонам и публичным домам, к концу же праздников он допивался до безобразия и начинал буянить. В креслах-качалках томно возлежали презрительно молчавшие блудницы: их присутствие угадывалось по лениво раскачивающимся огонькам сигар. Полковник, в последний раз проверив настройку, затянул на шутливый лад популярную в те времена песню о Диего Педерналесе. Тень его руки и отблески украшавших ее массивных перстней и колец световым узором вплелись в звуковой узор гитары:

Едет он на драной кляче,

Караулом окружен,

Он в Вальдивии был схвачен

Возле дома своего.

Дочь ревнивая ранчеро

Судьям выдала его!

IV

А в зале, которую называли Зеленой гостиной, уныло тренькало пианино. Зарешеченные окна гостиной, прикрытые трепетавшими на ветру легкими муслиновыми занавесками, выходили во внутренний дворик. От лившихся оттуда грохота оргии и света стены гостиной, казалось, раздвинулись и часто мигали яркими бликами. «Слепой Сыч» — таково было шутливое прозвище тапера — барабанил по мертвенно-белым клавишам, аккомпанируя чахлой певичке, некрасивой, унылой девице из местного приюта. Приклеившись к решетке окна, оплакивали свою злую картежную судьбу две куклы-мулатки. Темная глина их лиц умягчалась изяществом и раскраской их черного дерева головок, причудливо убранных высокими гребнями и перьями и напоминавших восточную миниатюру, выдержанную в зеленовато-коричневых тонах. Слепой Сыч тренькал на пианино, которое днем, подобно сове, дремало под чехлом из черной фланели. Девушка пела, теребя шнуровку убогого своего корсажа; лицо ее было неподвижно, словно сковано смертью, и на груди скорбно мерцал медный подносик для сбора пожертвований:

Пощади меня, надежда!

Ты в моих всечасно думах,

Непорочной страсти пламя!

Мертвенный голос в мертвенном освещении пустынной залы взвивался на невероятную высоту:

Непорочной страсти пламя!

Несколько парочек кружились во дворе, увлекаемые ритмом песни. В тесном объятии проплывали они в ленивой истоме перед решетками окон. Полковник, напившись в стельку, сучил одну и ту же струну, подтягивая дрожащим голосом:

Пощади меня, надежда!

V

Ветром вздувается зеленая атласная занавеска, отделяющая нишу от остальной части гостиной. В глубине ниши зеркало, в котором отражается пышное ложе любви. По временам оно качается в мигании лампадных светильников. Лупита вздыхает:

— Не приведи господь, какой тяжкий сон мне приснился! Ух, как трещит голова!

Шарлатан поспешил ее успокоить:

— Еще немного — и все пройдет.

— Скорее черепаха взовьется соколом, чем я еще раз дам себя усыпить!

Чтобы переменить разговор, доктор Поляк с шутовской церемонностью льстит дайфе:

— Вы представляете собой любопытнейший случай метампсихоза. Со всей ответственностью могу гарантировать вам контракт с одним из берлинских театров. Наш номер пользовался бы гигантским успехом. Проведенный сейчас опыт представляет совершенно исключительный интерес!

Дайфа до боли сдавила себе виски, вонзив сверкающие каменьями пальцы в иссиня-черные пряди волос:

— Теперь я всю ночь не избавлюсь от проклятой мигрени!

— Выпейте чашечку кофе — и мигрень как рукой… А если капнуть туда еще чуточку сильно тонизирующего эфира, то можно будет хоть сейчас поставить еще один опыт.

— Хватит и первого!

— А разве вам не хотелось бы выступать перед публикой? При умелом руководстве вы очень скоро приобретете достаточное имя, чтобы выступать даже в Нью-Йорке. Я гарантирую вам приличный процент от сбора. Менее чем через год вы сможете получить аттестаты самых известных европейских академий. Полковник рассказывал мне об одном случае с вами — пусть очень давнем, — который представляет весьма крупный научный интерес… Случай, действительно, очень давний! И вы должны непременно посвятить себя науке, работать с людьми, проникшими в тайны магнетизма.

— Да никогда в жизни… даже за самый тугой кошелек! Чтобы подохнуть во время опыта? Да пропади все пропадом!..

— Если подходить научно, то тут нет никакого риска.

— А говорят, что блондинка, с которой вы прежде работали, умерла прямо на сцене?

— И что меня посадили за это в тюрьму? Очевидная чепуха. Как видите, я на свободе.

— А может, вы подпилили тюремную решетку?

— Вы полагаете, что я и это могу?

— А разве вы не колдун?

— Изучение магнетических эффектов не может рассматриваться как колдовство. Ну как, прошла голова?

— Кажется, проходит.

Из коридора донесся голос хозяйки:

— Лупита, к тебе гости.

— Кто там?

— Твой дружок. Поторопись!

— Бегу! Когда бы я не так нуждалась, я бы провела эту ночь в молитвах по усопшим праведницам.

— Лупита, подумай, какой успех ты могла бы иметь на сцене!

— Черт с ним, с успехом, я очень боюсь!

Шурша юбками, она выскользнула из гостиной, а вслед за ней и доктор Поляк. Бродячий маг, державший на ярмарке балаган, был всегда желанным гостем в публичном доме Кукарачиты.

Книга вторая

Поминальные лампады

I

Надрывается глашатай,

О грехах его крича,

Он же бранью площадною

Осыпает палача

И распятию святому

Дулю кажет, хохоча.

В Зеленой гостиной, освещенной масляными светильниками и свечами, укрепленными на небольшом алтаре, тихо переговаривались двое заматерелых грешников. До их слуха доносился романс, исполняемый под гитару. На алтаре перешептывались огненные бабочки масляных светильников, на подушке — любовная парочка.

Шептала дайфа:

— Скверный он человек!

Ее напарник:

— Безбожник!

— Нынешней ночью этот романс о жертвах и палачах кажется мне мрачнее катафалка.

— Так уж заведено: жизнь весела, смерть печальна!

— Типун тебе на язык! Да не каркай ты, как ворон! Скажи лучше, Вегильяс, вот когда наступит твой смертный час, ты исповедуешься, как положено доброму христианину?

— Конечно! Я ведь не отрицаю существование души!

— Начито, мы с тобой дух и материя разом, не правда ли? Тебя не должен смущать вид моей плоти… Ведь я при всем том самый что ни на есть романтик! Не была бы я такой нищей, я б непременно праздновала этот день. Но я кругом в долгу у хозяйки. Можешь ли ты назвать хоть одного человека, у которого не было бы близких покойников? Разве кого из приютских, да и то потому только, что они не знают своих родных. Праздник этот следовало бы чтить больше других. Ведь с ним связано столько воспоминаний! Вот была б у тебя романтическая душа, ты бы мигом заугрызался совестью, уплатил бы мне должное и ушел восвояси.

— А если бы я ушел, не заплатив?

— Один черт. Деньги для меня ерунда… Я романтик… Я же тебе сказала, что, когда бы не долг хозяйке…

— Хочешь, чтобы я кредитовал тебя?

— А пояснее выразиться не можешь?

— Хочешь, чтобы я уплатил твой долг?

— Не строй из меня дурочку, Начито.

— Ты ей много должна?

— Тридцать золотых! Пятнадцать я ей вернула еще в майский праздник, но эта стерва уверяет, будто ничего с меня не получала. Уплати мой долг и возьми меня на содержание! Преданнее рабыни не найдешь!

— Уж не принимаешь ли ты меня за рабовладельца?

Уставясь на блеск фальшивых своих перстней, дайфа задумалась, что-то вспоминая. Крашеные ее губы прошептали:

— Когда-то у нас уже был с тобой такой разговор… Помнишь, Вегильяс? Слово в слово.

И, не услышав ответа, несчастная грешница ушла в себя и, словно оцепенев, тупо уставилась на стекляшки своих дешевых колец.

II

Доносились приглушенные звуки гитары, пение, взрывы смеха, шарканье туфель и хлопки в ладоши, которыми сопровождали свой танец веселящиеся девицы. Слышались крики, беготня, хлопанье дверей. Потом тяжелые хрипы и звук шагов в коридоре. Стук в дверь и голос Тарасены:

— Дверь на задвижку! Сюда ломится Домисьяно со своими песнями! Скорее на задвижку! Он мечется по комнатам и скандалит.

Все еще погруженная в созерцание призрачного богатства на пальцах своих рук, Лупита Романтик вздохнула:

— А вот Домисьяно относится к жизни так, как она того заслуживает!

— Посмотрим, что он скажет, когда наступит пробуждение!

— Боже! Да разве мы не говорили об этом минуту назад, когда ты сам предсказал полковнику ла Гандара скверный конец?

Вегильяс вскричал:

— Никогда я не выдавал тебе этого секрета!

— Неужто мне примерещилось? Уж верно, нечистый принял тогда твое обличье, Начито!

— Ты ошиблась, Лупита, тебе показалось.

Пение, звон гитары, возгласы и хлопки в ладоши в коридоре приближались. На мотив песни, популярной у жителей равнин, гуляка выводил:

Уважаемый Вегильяс,

Брось ласкать свою красотку,

Отдохни да за усопших

Пропусти стакан в охотку.

— Господи! Да ведь эту самую песню мы уже слышали с тобой однажды, когда вот так же, как сегодня, валялись в постели!

Истерично — видимо, от душившего его страха — хохотнув, Начо Вегильяс шлепнул свою подругу по заду:

— Лупита, это нарочно для тебя поется… чтобы выбить дурь, которую ты забрала себе в голову!

— Отстань, Вегильяс!

— Это ты отстань…

Пение и перебор гитары раздались под самой дверью. Огни на алтаре заколебались, на крестах и распятьях запрыгали световые блики. Лупита прошептала:

— Начито, ты в добрых отношениях с ла Гандарой?

— Друзья — не разлей водой.

— Так спаси его, скажи, чтобы он бежал, и как можно быстрее!

— Ты-то откуда знаешь, что ему грозит опасность?

— Да мы ведь только что об этом говорили!

— Ничего подобного!

— Можешь в этом поклясться?

— Клянусь!

— Что мы об этом не говорили? Пусть не говорили, значит, ты думал об этом!

От страха глаза у Начо Вегильяса полезли на лоб. Прикрывши руками срам, он соскочил на пол:

— Лупита, уж не водишься ли ты с самим дьяволом?

— Заткнись!

— Отвечай!

— Ничего не пойму! Стало быть, ты хочешь меня уверить, будто мы не говорили о злом конце, который ожидает полковника?

Кто-то заколошматил в дверь, и снова начался шум-гам, и снова песня под гитару:

Надевай портки, гуляка, —

Ведь нельзя без передышки…

А покудова на деньги

Перекинемся в картишки.

Дверь от удара ногой распахнулась, и на пороге, бренча на прижатой к круглому животу гитаре, появился полковник. Начо Вегильяс, прикидываясь этаким шаловливым дурачком, присел на корточки и, несколько раз подпрыгнув, проквакал:

— Ква-ква!

III

Во внутреннем дворике публичного дома в ту ночь все смешалось: поминальные огни и карты, водка и сладкие пончики.

Интерес к картам уже иссякал: уменьшался банк. Он как бы таял на блеклом травянистом сукне в желтых пятнах света, лениво отбрасываемого сальными свечами. Учуяв, что хилые кучки монет больше уже не согревают души игроков, Тарасена поспешила вынести им тростниковой водки и чичи. Начо Вегильяс, радостно встреченный гостями, полураздетый, в расстегнутом жилете, с волочащимися по земле подтяжками, уморительно скакал, изображая в лицах дуэт жабы и лягушки. (Этой «классикой» любил услаждать свой слух тиран Бандерас, когда хотел развеять мрачное свое настроение.) Начито, подобно заправскому бродячему актеру, с увлажненными от избытка чувств глазами, принимал поздравления, жал руки, кидался в широко раскрытые объятия. Доктор Поляк, снедаемый завистью к успеху лисенсиата, утешался тем, что показывал обступившим его девицам какие-то карточные фокусы. Эта пестрая тропическая гирлянда изукрашенных бантами обитательниц публичного дома, восторженно перешептываясь, внимала разглагольствованиям велеречивого шарлатана. Девица со скорбным, похоронным выражением лица обходила гостей с подносиком для пожертвований, поправляя на ходу распахнутое на тощей, жалкой груди платьице; и без того увядшая, без кровинки в лице, она казалась еще более жалкой в своем корсажике из блеклого голубого муслина, этой роскоши нищих похорон. Начито прыгал за ней на корточках и квакал:

— Ква-ква!

IV

На рассвете под аркой Мадрес-Португалес показалась грустная парочка — Слепой Сыч и девица со скорбным лицом. Гасли огни иллюминации. В Порталитос замирали последние всплески празднества: карусель, залитая ярким светом фонарей, совершала последний круг. Слепой Сыч и девица со скорбным лицом, спотыкаясь на каждом шагу, устало переговаривались:

— Более паскудных времен я еще не видывал!

Девица, все с тем же похоронным выражением на лице, невпопад ответила:

— Когда-то наступят еще праздники?!

Слепой Сыч покачал головой:

— Пора Кукарачите принанять новеньких, иначе не удержать ей клиентов. Кстати, девица, что приехала из Панамы, имеет успех?

— Для новенькой — никакого. Она ведь, знаешь, из этих… мочалес, одним словом.

— Что значит «мочалес»?

— Словечко придумала одна из заведения Кукарачиты, по прозвищу «Малагенья». Это про тех, кто любит всякие странные выкрутасы…

— Не смей повторять гадости!

Скорбная девица с грустью уставилась на меркнущие звезды:

— А заметно было, как я хрипела?

— Только первые такты. Потом все пошло великолепно. Сегодня ты была в ударе и пела, как настоящая артистка. Поверь, это не просто отцовская похвала! Ручаюсь, что и на настоящей концертной сцене ты имела бы большой успех. Ты так замечательно вытянула: «Пощади меня, надежда…» — просто диво! Нет, нет, ты должна петь в настоящей опере! Разом кончились бы и мои невзгоды. Я бы стал дирижером…

— Как, слепой?

— Ну, сперва я, конечно, сделал бы глазную операцию!

— Ах, папочка, как мы размечтались!

— Неужели мы никогда не доживем до такого счастья?

— Кто знает!

— Ты не веришь?

— Нет, просто не хочу гадать.

— Иной жизни ты не знала и потому так покорна судьбе.

— Так ведь и вы, отец, не знаете другой, более счастливой жизни!

— Я видел чужое счастье и потому хоть чуточку могу представить себе, что это такое.

— В жизни не испытывала чувства зависти, но одному, знаю точно, я бы не завидовала никогда — богатству.

— А чему бы ты завидовала?

— Птичкам! Сидела бы на ветке и пела.

— Полно молоть вздор!

— А вот мы и дома.

В прихожей, укрывшись одной тряпкой, спали на полу индеец с индианкой. Скорбная девица и Слепой Сыч тихо проскользнули мимо. Колокол женской обители призывал верующих к заутрене.

V

Начо Вегильяс совсем раскис от выпитого: глаза увлажнились, язык заплетается. Склонив голову на грудь дайфы, он оглашает Зеленую гостиную арией:

— … Любовь свою мне подари, о лилия, упавшая в болото!

Блудница чувствительно вздыхает:

— Чудесно! А еще уверяешь, будто ты не романтик!

— Чистый ангел любви! Богиня! Я вызволю тебя из бездны и спасу девственную твою душу!.. Тарасена! Тарасена!

— Не скандаль, Начито! Оставь при себе свои шуточки и лучше не задирай хозяйку.

С этими словами Лупита приложила к его губам пальцы, унизанные дешевыми кольцами. Начито вскочил:

— Тарасена! Я уплачу долг этой лилии, втоптанной в грязь гнусного твоего заведения!

— Замолчи! Не мели чепухи!

Начито, нос которого в этот момент напоминал капельницу, патетически обратился к своей подруге:

— О мой ангел с перебитыми крыльями! Утоли, насыть мою тоску по прекрасному идеалу! Прикоснись рукой к моему лбу, и ты почувствуешь, как он пылает от бушующего в нем океана огненной лавы!

— Я уже слышала эти пьяные песни! Вот тут, Начито, на этой самой постели, мне их однажды уже напевали!

Начито вдруг приревновал:

— Поди, напевал какой-нибудь проходимец?

— А может, и не слышала… Мне кажется, этой ночью происходит то, что когда-то уже произошло. Прямо наваждение, да и только!.. Мерещится, будто все свершилось до того, как и в самом деле свершилось…

— Я устремлялся к тебе в своих одиноких снах! Магнит твоего взгляда притягивает меня! Поцелуй меня, женщина!

— Начито, не приставай, дай помолиться, пока не кончился благовест.

— Поцелуй меня, Харифа! Поцелуй, бесстыжая невинность! Подари мне чистое и девственное твое лобзанье! Один скитался я по безбрежной пустыне жизни, и вдруг открылся мне оазис любви, где наконец-то я смогу приклонить сирую свою голову!

Начито всхлипывал, и грешная подруга, дабы утешить своего милого, запечатала его хнычущие уста своими губками, сложенными сердечком, наподобие тех, что украшают обложки дешевых романтических бредней:

— Дурачок мой!

VI

Заколыхались огни поминальных светильников, заплясали блики на стенах Зеленой гостиной. С треском распахнулась дверь, и в залу бесцеремонно ввалился полковник ла Гандара. Вегильяс шмыгнул носом и уставился на незваного гостя бараньими глазами:

— Домисьяно, не мешай счастью двух родственных душ!

— Лисенсиат, нюхни нашатырного спирта и, как я, очистишься от винных паров. Гвадалупе, почему ты не опрыскаешь его святой водицей?

От шагов полковника ла Гандара заколебались алтарные светильники. Развязный звон серебряных его шпор нашел еретический отзвук в медном перезвоне висюлек на поминальных лампадах. Бросалась в глаза разительная перемена, происшедшая в одежде и во всем облике полковника: штаны заправлены в сапоги, на боку — мачете, свежевыбритое лицо, черные волосы тщательно причесаны и напомажены.

— Вегильяс, друг мой, одолжи двадцать соль, ведь сегодня ты в выигрыше. Завтра тебе верну.

— Завтра?!

Выкрикнутое Вегильясом «завтра» взвилось на высокой ноте и испарилось в зеленоватом полумраке, а сам Начито так и остался стоять с разинутым от удивления ртом. Доносился звон далекого колокола. В мелком ознобе бились напуганные алтарные огни. Смуглотелая блудница в розовой ночной рубашке крестилась за занавеской. Полковник ла Гандара гнул свое:

— Только до завтра! В крайнем случае получишь на моих похоронах!

Начито всхлипнул:

— Смерть всегда крадется за нами. Возьмись за ум, Домисьяно, деньги тебе не помогут.

Из-за занавески показалась дайфа — груди наружу, руки на шнуровке корсета, подвязки на высоко подтянутых чулках:

— Домисьяно, спасайся! Этот трус знает, что ты в черных списках генерала Бандераса, да боится тебе сказать.

Полковник грозно уставился на Начито. Вегильяс всплеснул руками и подавленно пискнул:

— Злой ангел! Биомагнетический змей! Своими пьянящими поцелуями ты высосала мои мысли!

Полковник одним прыжком подскочил к двери, выглянул в коридор, прислушался, запер дверь на задвижку, выхватил мачете и, расставив словно для прыжка ноги, крикнул:

— Тащи таз, Лупита! Сейчас мы пустим кровь этому квакающему докторишке!

Дайфа, как была в расшнурованном корсете, бросилась между ними.

— Не глупи, Домисьяно. Только через мой труп! Чего ты медлишь? Беги! Спасайся!

Расправив пальцем усы, ла Гандара спросил:

— Вегильяс, кто предал меня? Что мне грозит? Коли сию минуту не скажешь, то, клянусь, мигом выправлю тебе пропуск к праотцам. Давай выкладывай все начистоту!

Прислонившись к стене, Вегильяс дрожащими от страха руками, пытался натянуть на себя штаны. В ответ он только простонал:

— Донесла старая маркитантка… та, которая продает напитки там, где играют в лягушку… Она донесла!

— Старая потаскуха!

— Тебя погубила глупая привычка куражиться, стоит тебе немного выпить…

— Натяну гнусную ее шкуру на барабан!

— Ниньо Сантос дал ей слово проучить тебя.

Дайфа торопила:

— Не теряй времени, Домисьяно!

— Молчи, Лупита! Сейчас мой дружок расскажет, кто судил меня и на что осудил!

Вегильяс взмолился:

— Домисьяно, побойся бога, ты же не иностранец, какой тут может быть суд!

VII

Полковник в ярости размахивал сверкающим мачете. Дайфа в розовой ночной сорочке жмурилась и закрывалась руками. Вегильяс в одной нательной рубахе со штанами в руках, стоял, прижавшись к стене, и дрожал мелкой дрожью. Полковник, вырвав из его рук штаны, свирепо орал:

— Задушу тебя вот этими самыми штанами! А ну, к чему меня приговорили?

Начито шмыгал носом и, корчась от ужаса, умолял:

— Не спрашивай, дружище! За каждое слово — пуля… Это же самоубийство! Твой приговор станет моим!

— Что за приговор? Кем он вынесен?

На коленях перед алтарем билась в истерике Лупита:

— Спасайся! Беги быстрее, сейчас тут будет майор дель Валье!

Онемевший от страха Начито только и смог выдавить:

— Злодейка!

Присев на колени, он натянул рубаху до самых пят. Полковник поднял его за волосы. Вися в воздухе, в задравшейся выше пупа рубахе, Вегильяс смешно размахивал руками. Полковник рычал:

— Майор дель Валье получил приказ схватить меня? Отвечай!

Вегильяс пролепетал:

— Я погиб!

Книга третья

Трагический Гиньоль

I

Все произошло как в лучшей мелодраме! Не успел полковник ла Гандара выскочить на улицу, как под Аркильо-де-лас-Португесас сверкнули ружейные дула полицейской стражи. Это майор дель Валье шел его арестовывать.

Опасность придает полковнику утроенную силу: молниеносно бросается он на землю и по-пластунски переползает в дверь, которую приоткрывает ему полуголый индеец, увешанный амулетами. Вегильяс, увлеченный фатальной цепью нелепых событий, следует за ним. Словно всадник, пригнувшийся к луке седла, полковник несется вверх по лестнице. За ним, носом в ступеньки, семенит Начито. Блеск полковничьих шпор освещает ему дорогу. На последней площадке, уже под самой крышей, полковник стучится в первую попавшуюся дверь. Отворяет служанка с метелкой в руке: в ужасе отшатывается при виде двух запыхавшихся беглецов, которые, ни слова не говоря, устремляются в коридор. Служанка пытается было кричать, но ослепительный блеск кинжала сковывает ей язык.

II

Комната студента в конце коридора. За столом бледный от переутомления юноша; подперев голову руками, он корпит над раскрытыми книгами. Коптит лампа. В распахнутое окно заглядывает утренняя звезда. Ворвавшись в комнату, полковник, кивнув на окно, отрывисто бросает:

— Куда выходит?

Побелевший от внезапного испуга, студент поворачивается к окну. Полковник, не дожидаясь ответа, вскакивает на подоконник и, подзадоривая Вегильяса, кричит:

— Давай, жалкий трусище!

Начито в ужасе:

— Мать его…

— Гоп!

Полковник с бранью кидается в пустоту, прочерчивает кривую, с грохотом падает на черепичный навес и с проворством кошки исчезает. Шмыгая носом, Начито опасливо выглядывает из окна; сведенное страхом лицо его напоминает печеное яблоко:

— Нет, я не кошка!

III

А по комнатам публичного дома, звеня шпорами, мечется с обнаженным сверкающим палашом майор дель Валье; в сопровождении наряда солдат он заглядывает во все помещения. Рядом с ним, виляя задом, в низких сапожках и с цветком за ухом, семенит лепечущая оправдания хозяйка:

— Ваша милость, поверьте уроженке Кадиса, я никогда не вру! Мое слово — все равно что слово испанского короля! Буквально минуту назад полковник ла Гандара сказал: «Я ухожу!» И ушел! Только что! Удивительно, как это вы не столкнулись при входе! Он, поди, и трех шагов не успел сделать, как нагрянули вы!

— А куда он пошел, полковник не сказал?

— Куда там! Вылетел бомбой! Думаю, если по дороге не ввяжется в какую-нибудь драку, то прямехонько домой, спать.

Майор искоса взглянул на хозяйку притона и подозвал сержанта:

— Обыскать дом! Смотри, Кукарачита, если обнаружу контрабанду, влеплю тебе сотню ударов.

— Не найдешь, милый, ничего не найдешь.

Хозяйка загремела ключами. Раздосадованный майор, пощипывая козлиную свою бородку, направился в Зеленую гостиную, где решил обождать окончания обыска. Испуганные крики, суматошная беготня, ругательства и умоляющие возгласы заполнили тихий предрассветный сумрак, в который было погрузился публичный дом. Из ниши Зеленой гостиной, стуча каблучками, со свежей мушкой на щеке, выглянула Лупита. Крашеное сердечко ее губ попыхивало сигарой:

— Абилио, ты в моем вкусе!

— Тем хуже для меня!

— Послушай, неужели ты думаешь, что Домисьяно скрывается здесь? Приди ты минутой раньше — и мышеловка захлопнулась бы! Теперь ищи-свищи!

IV

А в комнате студента, перед распахнутым окном, все еще стоит ошарашенный Начито Вегильяс. Казалось, что время законсервировало недавно пережитые мгновения, так нелепо оборвавшиеся в какую-то долю секунды: они застыли в его сознании с той четкостью, ясностью и отрешенностью, как это бывает у курильщиков опиума или гашиша. Из-за заваленного книгами письменного стола растерянно выглядывает растрепанный полусонный студент. Перед ним, схватившись за голову, с отвисшей дрожащей челюстью Начито:

— Я погиб!

Студент, бледнея все больше и больше:

— Вы бежали из Санта-Моники?

Начито, протирая глаза:

— Боюсь, наоборот… Я, приятель, ни от кого не бегу. Я стою тут… Взгляните на меня… Стою и ни от кого не бегу… Бежит преступник. А я всего-навсего бежал за ним… Если вы спросите, почему я оказался здесь, мне трудно будет ответить… Ведь я и в самом деле не знаю, где я нахожусь! Здесь, у вас, я оказался совсем случайно, слепо поддавшись примеру человека, которого вы сейчас видели. Даю слово, что я и сам не пойму, как все случилось. Биомагнетические токи!

Пораженный студент смотрит на него, ничего не соображая… Все плывет в каком-то кошмаре… Перед глазами стоит еще физиономия человека, только что сгинувшего в предрассветном сумраке окна, которое, в силу странных сцеплений жизненных обстоятельств, оставалось всю ночь открытым, словно нарочно подготовленное для столь мелодраматической развязки. Начито всхлипывает, пьяно и трусливо:

— Я тут, перед вами, милый юноша. Помогите, ради всего святого, дайте глоток воды… Я хочу очнуться… Ведь это все сон, жуткий сон!..

Начито срывается на петушиный крик. Из коридора доносится шум голосов и бряцание оружия. На пороге распахнутой двери появляется с револьвером в руке майор Абилио дель Валье. За ним — солдаты с винтовками:

— Руки вверх!

V

Через другую дверь врывается в комнату огромного роста женщина, босая, в нижней юбке и накидке: развевается грива золотистых волос, глаза и брови иссиня-черные, и потому на очень смуглом ее лице они кажутся угольками на фоне пепла. Мощью фигуры она напоминает античную Ниобею, а подчеркнутой мускулистостью рук — барочную статую. Донья Росита Пинтадо врывается подобно урагану, испуская гневные вопли и отчаянно жестикулируя:

— Чего вам здесь надо? Уж не хотите ли вы забрать моего ребенка? Кто вас прислал? Хотите его арестовать? Куда смотрит закон!

Майор дель Валье пытается уговаривать:

— Не сердитесь, донья Росита. Ваш сын должен дать показания. Даю вам слово, что, как только он это сделает, докажет свою непричастность, он тут же вернется домой. Ничто ему не грозит. Так уж сложились обстоятельства. Если ваш сын не виновен, он будет тут же отпущен, верьте моему слову.

Юноша взглянул исподлобья на мать. Взволнованная, перепуганная великанша, раскрыв объятия, бросилась к сыну. Сын властно остановил ее:

— Замолчи, мать, и успокойся. Скандалить тут бесполезно.

Мать вскрикнула:

— Я не переживу!

— Пойми, мне нечего опасаться, я ни в чем не виноват!

Великанша продолжала мучиться сомнениями:

— Майор дель Валье, скажите, что же все-таки произошло?

Вмешался студент:

— Кто-то, спасаясь от преследования, сюда вбежал и тут же выпрыгнул в окно.

— А ты ему что сказал?

— Я даже не успел хорошенько его разглядеть…

Майор дель Валье его прервал:

— Соответствующие показания вы дадите там, где положено, и, надеюсь, вопрос будет исчерпан.

Великанша, скрестив на груди руки, спросила:

— А известно, кто был этот бежавший?

Сквозь пары перегара подал голос Начито:

— Полковник ла Гандара!

Зажатый между двумя солдатами, Начито всхлипывал; лицо его блестело от обильных слез, нос походил на капельницу. Ничего не понимая, донья Росита с изумлением спросила:

— Как? И вы тоже плачете?

— Я погиб.

Майор дель Валье взмахивает палашом, и конвой уводит студента и Начито.

VI

Приклеившись к зарешеченным окнам, растрепанные, с ввалившимися от бессонной ночи глазами, следили питомицы Тарасены за проходившим мимо конвоем. Они силились разглядеть арестантов, безмолвные силуэты которых угадывались за серой решеткой стволов. Из-под арки звонницы женской обители выглядывал пономарь. В фортах и казармах трубили зорю рожки дневальных. Индейцы, перевозящие по ночам грузы, вступали в город, ведя за собой караваны лам, навьюченных кустарными изделиями и плодами из окрестных горных селений. Дыхание разгоряченных животных разгоняло холодный туман. В блуждающем звоне корабельных склянок просыпалась гавань. Конвой, уводящий арестованных, таял под Аркильо-де-лас-Португесас. В публичном доме бушевала хозяйка, загоняя своих питомиц спать на чердак, а хозяин тем временем с цветком за ухом перестилал белье на ложах продажной любви. Лупита Романтик, в розовой ночной сорочке, молилась перед алтарем, установленным в Зеленой гостиной. Хозяин, держа в зубах булавку и расправляя складки на одеяле, процедил:

— До сих пор не очухаюсь от страха!

Часть четвертая

Колдовской амулет

Книга первая

Бегство

I

В роковую для себя минуту полковник ла Гандара вспомнил об одном индейце, который был сильно ему обязан за ряд оказанных в свое время благодеяний. Пройдя Аркильо-де-Мадрес, полковник, чтобы не вызывать подозрений, замедлил шаг и вышел на Кампо-дель-Перулеро.

II

Из-за шрама на лице Сакариаса Сан Хосе окрестили Сакариасом Крестоносцем. Хижина его находилась посреди топкой равнины, покрытой камышом и наносными песками и называвшейся Кампо-дель-Перулеро. На заболоченных местах ее клевали свою добычу крупные коршуны, которых в Андах называли «аурас», а в Мексике — «сопилотес». Лошади мирно пощипывали траву, буйно растущую вдоль оросительных каналов. Сакариас расписывал глиняную посуду изображениями диковинных чудовищ из древних легенд. Нескончаемые заросли камышей и песчаные дюны тонули в раннем тумане. Свиньи рылись в болоте за хижиной, а гончар, сидя на корточках, в одной рубашке и индейской шляпе на голове, старательно выводил узоры на чашках и кувшинах. Не обращая внимания на тучи мошкары, Крестоносец работал, лишь время от времени поглядывая на тростниковые заросли, где валялась дохлая лошадь. Настроение у Крестоносца было подавленное: коршун, сидевший на крыше и взмахивавший черными крыльями, казался ему явно дурным предзнаменованием. Портила настроение и другая зловещая примета: смазались краски на росписи. Желтый цвет — обещание бед и огорчений, черный — тюрьма, а то и смерть! Ему вдруг вспомнилось, что прошлой ночью, гася огонь, его жена обнаружила под каменной ступкой для толчения маиса саламандру… С неторопливой осторожностью работая кистью, горшечник никак не мог отделаться от мешавших ему мучительных мыслей.

III

В глубине хижины индианка, жена Сакариаса, прячет в рубашку грудь, отстраняя малыша, который в истерике заваливается на земляной пол. Мать шлепком поднимает его и за ухо выводит из хижины. Подойдя к мужу, она внимательно разглядывает работу.

— Сакариас, чего ты все молчишь да молчишь!

— Чего тебе?

— Дома — шаром покати.

— Сегодня обожгу посуду.

— А пока что мы будем есть?

С горькой усмешкой Сакариас отшучивается:

— Не морочь голову! Говорят, что в пост надо поститься… Сакариас не договорил, рука с кистью застыла в воздухе:

на пороге хижины он увидел полковника ла Гандара, который, приложив палец к губам, выразительно смотрел на него.

IV

Легко перебирая босыми ногами, индеец подбегает к полковнику, оба отходят к растущей неподалеку агаве и начинают оживленно шептаться:

— Сакариас, хочешь помочь мне в одном трудном деле?

— Вы же знаете, хозяин, что я всегда к вашим услугам!

— Речь идет о петле, дружище. Мой куманек, Сантос Бандерас, хочет сыграть со мной злую шутку. Ты мне поможешь?

— Приказывайте, хозяин.

— Можно раздобыть коня?

— Можно тремя способами: купить, попросить у друга либо украсть.

— Без денег не купишь, подходящего друга нет, украсть тоже не у кого… За мной по пятам гонится свора мерзавцев! Скоро они будут здесь! Я все продумал: ты перевезешь меня на лодке в Потреро-Негрете.

— Тогда поспешим, хозяин. Моя лодка тут неподалеку в камышах.

— Только предупреждаю тебя, Сакариас, ты рискуешь головой.

— Много ли она стоит, хозяин?

V

Кружится, обнюхивает землю вокруг агавы собака, а под навесом из пальмовых листьев, стоя возле матери, клянчит грудь хнычущий голодный малыш. Сакариас кивком подзывает жену:

— Я ухожу с хозяином!

Индианка шепотом спрашивает:

— А это очень опасно?

— Если верить приметам!

— Помни, что в доме у нас ни гроша!

— Ничего не попишешь, родная! Придется что-нибудь заложить!

— Не последнюю ли тряпку?

— Заложи часы.

— С разбитым стеклом за них гроша ломаного не дадут.

Крестоносец отстегнул никелевые часы-луковицу на проржавевшей цепочке. Но прежде чем индианка успела их взять, их перехватил полковник ла Гандара:

— Так плохи дела, Сакариас?

Индианка вздохнула:

— Все в карты спускает! Вот уж проклятая страсть!

— Да, за эти часы и в самом деле гроша ломаного не дадут!

И с этими словами полковник ла Гандара раскручивает часы за цепочку и со смехом зашвыривает в болото, где роются свиньи.

— Кормилец ты наш!

В глубине души индианка одобряет поступок полковника: она приметила, куда упали часы, и, конечно, подберет их потом. Сейчас важно другое: доказать мужу, что они дрянь, за которую ничего не дадут. Полковник снимает с пальца перстень и протягивает ей:

— Возьми, он выручит тебя.

Индианка рухнула на колени, целуя руки благодетеля.

VI

Крестоносец вошел в хижину, чтобы переодеть штаны и нацепить пояс с пистолетом и мачете. Жена потянулась за ним:

— Обидно будет, если колечко окажется фальшивым!

— Еще бы!

Индианка вытягивает руку с переливающим всеми цветами радуги перстнем:

— Прямо огнем горит! Надо сходить в ссудную кассу, проверить.

— В одну мало: вдруг тебя обманут?

— Зайду в несколько. Если по-честному, то перстенек должен стоить около ста песо.

— А я тебе говорю, что он либо ничего не стоит, либо стоит не меньше пятисот.

— А может, мне сбегать прямо сейчас?

— Гляди, чтоб не подменили!

— Типун тебе на язык!

VII

Стоя на пороге хижины, полковник обозревает Кампо-дель-Перулеро.

— Поторопись, дружище!

Индеец выходит с малышом на руках, рядом — жена. Умоляюще, мужу:

— Когда ты вернешься?

— Кто его знает! Поставь свечку мадонне Гваделупской.

— Целых две поставлю!

— Тем лучше!

Прижавшись густыми усами, Сакариас поцеловал сына и передал его индианке.

VIII

Берегом большого оросительного канала полковник и Сакариас дошли до Посо-дель-Сольдадо. Там Сакариас столкнул в воду свою пирогу, увязшую в тине, и под прикрытием высокого камыша и цветущих лиан беглецы поднялись вверх по каналу.

Книга вторая

Перстень

I

«Ссудная касса Кинтина Переды». Индианка застыла перед витриной, сверкавшей серьгами, булавками и браслетами и задрапированной домотканым холстом и сарапе, с развешанными на них пистолетами и кинжалами. Как завороженная, разглядывала она это великолепие. За ее спиной, в складках шали, как в гамаке, качался ребенок. Рукой она стирала со лба пот, подбирала и приглаживала спутанные волосы. Робко протиснувшись в дверь, искательно затараторила:

— Добренького вам здоровья, хозяин! Шли мимо и думаем: дай зайдем? Пусть хозяин немножко заработает. Уж больно вы славный и хороший человек! Взгляните на этот чудесный перстенек!

Положив смуглую руку на прилавок, индианка пошевелила пальцем, на котором было кольцо. Кинтин Переда, почтенный гачупин, опустил на колени газету, которую перед этим читал, и вздел очки на лысину:

— Хочешь заложить?

— А сколько дадите? Редкий перстенек! Глядите, как сверкает!

— Уж не хочешь ли, чтобы я оценил его на твоем пальце?

— Вижу, вижу, хозяин, что вы не промах!

— Кольцо надо испытать царской водкой, а камешек взвесить и измерить!

Индианка сняла кольцо и почтительно передала его в цепкие когти гачупина:

— Посмотрите и назначьте цену, господин Передита.

Облокотившись на край прилавка, она внимательно следила за действиями ростовщика, который, повернувшись к свету, разглядывал кольцо в лупу.

— Кажется, я уже видел этот перстенек.

Индианка встревожилась:

— Кольцо не мое. Меня попросили одни знакомые… они попали в беду и…

Ростовщик, притворно хихикнув, снова принялся разглядывать перстень.

— Так, так, колечко это бывало тут, и не однажды! Уж не подтибрила ли ты его?

— Зря вы возводите на меня напраслину, хозяин!

Ростовщик спустил очки на переносицу и с иудиным смешком сказал:

— Сейчас проверим по книгам, на чье имя оно было заложено прежде.

Сняв с этажерки толстую тетрадь, гачупин принялся ее листать. Это был злобный старикашка, сотканный из слащавости и коварства, лжи и трусливой недоверчивости. В ранней юности он покинул родину и природную свою жестокость быстро приукрасил профессиональной подозрительностью и креольским притворством. Сдвинув очки на лоб, он поднял голову:

— Полковник Гандарита заложил этот камень в августе… выкупил — седьмого октября. Если хочешь, можешь получить за него пять соль.

От неожиданности индианка запричитала, прикрывши рукою рот:

— Хозяин должен дать мне столько, сколько он давал полковнику.

— Не валяй дурака! Даю тебе пять соль только для того, чтобы ты хоть что-нибудь заработала на этом. Говоря же по чести, я должен был бы немедленно позвать сюда полицию.

— Этого еще не хватало!

— Кольцо тебе не принадлежит. Не исключено еще, что я вынужден буду вернуть его хозяину, который может потребовать его по суду, а стало быть, плакали мои пять соль. Как видишь, оказывая тебе услугу, сам я могу остаться в дураках. Бери-ка лучше три соль и мотай отсюда.

— Да вы, хозяин, смеетесь надо мной?

Ростовщик, облокотившись на прилавок, раздельно и внушительно произнес:

— Послушай, я могу арестовать тебя немедленно.

Индианка с ребенком за спиной отшатнулась от стойки, схватилась за голову и, пронзительно глядя на ростовщика, воскликнула:

— О, мадонна Гваделупская! Да я ведь сказала, что кольцо не мое. Меня прислал сам полковник.

— Это еще надо доказать! А пока возьми-ка свои три соль и беги отсюда.

— Верните мне кольцо, хозяин.

— И не подумаю! Забирай деньги и уходи, а если я ошибся и ты не воровка, то пусть явится сюда хозяин кольца, и мы договоримся. Кольцо же пусть покамест побудет у меня. Фирма моя надежная, и кольцо не пропадет. Вот деньги и чтобы духу твоего тут не было!

— Вы издеваетесь надо мной, хозяин!

— Издеваюсь? Да знаешь ли, что я обязан задержать тебя и препроводить в тюрьму!

— Зря вы оговариваете меня, хозяин. Полковник сейчас в нужде и ждет меня с деньгами. Коли не верите, то давайте кольцо обратно. Христом-богом прошу, хозяин, верните кольцо… вы же справедливый человек…

— Не вынуждай меня поступать по закону! Либо бери свои деньги и убирайся, либо я немедленно зову полицию!

Индианка, не выдержав, взорвалась:

— Гачупин и есть гачупин!

— Да, я гачупин и горжусь этим! Гачупин не может потворствовать воровству!

— Когда не ворует сам!

— Ох, допляшешься ты у меня!

— Обманщик!

— Видно, придется спустить с тебя свинячую твою шкуру!

— Ну и рождает же земля таких проходимцев!

— Не смей порочить мою родину, вот я тебя!

И с этими словами ростовщик поднырнул под прилавок и предстал перед индианкой с хлыстом в руке.

II

Стесняясь и робея, к дверям заведения почтенного гачупина подошла парочка: Слепой Сыч и его поводырь, бледная, понурая девушка. На красной дорожке остекленного тамбура они остановились. Слепец спросил:

— Кажется, там кто-то скандалит?

— Какая-то индианка.

— Видать, некстати мы попали!

— Как знать!

— Зайдем-ка лучше попозже.

— А если снова нарвемся на скандал?

— Давай подождем.

На их голоса вышел хозяин.

— Проходите, проходите, прошу вас! Наконец-то принесли должок за пианино? Пора, пора! За вами уже три взноса.

Слепой шепнул:

— Солита, объясни хозяину наше положение и чего мы от него хотим.

Понурая девица грустно вздохнула:

— Мы хотим узнать, сколько мы задолжали, чтобы расплатиться…

Гачупин ехидно усмехнулся:

— Одно дело расплатиться, другое — желание расплатиться. Вы и так замешкались с уплатой. Конечно, я всегда почитал своим долгом входить в положение клиентов, даже тогда, когда это мне самому шло в ущерб. Таковы были и будут мои принципы, но теперь, когда с этой революцией все пошло шиворот-навыворот и торговля пришла в упадок — уж извините! Обстоятельства никак не позволяют пойти вам навстречу и отсрочить уплату. Хотите представить новый залог?

Слепой Сыч наклонился к дочке:

— Объясни же ему наше положение, Солита! Постарайся уговорить его.

Глотая слезы, Солита начала:

— Не смогли мы собрать нужных денег! Мы очень просим вас подождать еще полмесяца…

— И не проси, красавица!

— Только пятнадцать дней!

— Мне жаль, но больше ждать я не могу. Надо и о себе подумать, дочь моя, своя рубашка ближе к телу. Если не заплатите, то, как мне ни жаль, я буду вынужден инструментик отобрать. Быть может, вы все же должок вернете? Взвесьте, обдумайте все хорошенько!

Слепой схватился за плечо Солиты:

— Значит, мы потеряем и то, что уплатили ранее?

Медоточивым голосом ростовщик подтвердил:

— Разумеется! Мне же придется раскошелиться на перевозку да на настройку.

Слепой потерянно пролепетал:

— Обождите, хозяин, еще деньков пятнадцать!

Все с той же медоточивостью ростовщик упорствовал:

— Никак не могу! Доброта и так меня губит! Хватит! Я вынужден растоптать добрые чувства во имя спасения торгового своего детища! Стоит разжалобиться — и я нищий… пойду с протянутой рукой! До завтрашнего утречка я еще могу подождать, но больше — увольте. Постарайтесь обернуться. Идите и не теряйте попусту времени.

Солита взмолилась:

— Господин Передита, прошу вас, дайте нам еще всего две недели!

— Не могу, красавица! А уж как бы я хотел тебе услужить!

— Не подражайте вашим землякам, господин Передита!

— Сперва начисти язык наждаком, а потом уж берись рассуждать о моих земляках! Заруби себе на носу, голубушка, что если вас еще не ощипали догола, то только благодаря Испании.

Дернув за рукав дочку, чтобы она поскорее его увела, слепой гневно бросил гачупину:

— Быть может, сама по себе Испания и очень хороша, но образчики, которые она нам поставляет, омерзительны.

Ростовщик хлопнул хлыстом по прилавку:

— Вон отсюда! Родина-мать и мы, любящие ее дети, плюем на слова не помнящих родства оборванцев! Убирайтесь!

Горемычная Солита дергала отца за рукав, умоляя его поскорее уйти:

— Папочка, не надо, пошли скорее!

Слепой тыкал в порог железным наконечником палки, приговаривая:

— Эта собака гачупин хочет нас распять! Подумать только: отобрать у нас пианино в то самое время, когда ты стала делать такие успехи!

III

Из затемненного угла с боязливой осторожностью высовывается индианка с ребенком за спиной:

— Дон Кинтинито, будьте добреньки! Отдайте перстенек!

И с этими словами она умоляюще протягивает одну руку к ростовщику, а другой рукой подает несчастной парочке знак остаться, как бы призывая в свидетели. Ростовщик ударяет хлыстом по прилавку:

— Отстань, мерзавка, и не думай меня разжалобить!

— Отдайте перстенек!

— Вот вернется приказчик, и я отправлю его повидаться с настоящим владельцем кольца. Немного терпения — и все выяснится. Волноваться тебе нечего: моя фирма — гарантия предостаточная. А пока колечко полежит здесь. Стало быть, хватит распускать тут вшей, убирайся-ка отсюда подобру-поздорову!

Индианка подбегает к порогу и жалобно взывает к несчастной парочке:

— Поглядите, люди добрые, на этого грабителя!

Гачупин, роясь в кассе, подзывает индианку:

— Перестань дурить. Вот тебе пять соль!

— Оставьте деньги себе, а мне верните перстенек.

— Не морочь голову!

— Господин Передита, одумайтесь! Не доводите до того, чтобы сюда, за перстнем, примчался мой петух! Помните, что шпоры у него острые да и клюв не промах!

Складывая на прилавке пять соль столбиком, ростовщик ответил:

— Ну а тебе советую помнить, что существуют законы, существует полиция, существует тюрьма и, наконец, существует свинцовая пуля. Уплачу штраф, зато избавлю общество от опасного негодяя.

— Учтите, хозяин, что муж мой не из тех простаков, что легко подставляют свой лоб под пули.

— Еще раз говорю — бери деньги. А коли после положенной по закону проверки тебе будет причитаться что-нибудь еще, ты, разумеется, получишь все сполна. А теперь забирай свои деньги. Если же у тебя найдется какая не оплаченная в срок квитанция, то приноси ее, и я, так уж и быть, сделаю тебе отсрочку.

— Хозяин, не принимайте меня за дурочку! Уплатите мне полную стоимость. Полковник Гандарита вынужден был внезапно уехать и поручил мне рассчитаться с кое-какими его долгами. Поэтому не будем спорить, деньги на бочку!

— Нет, красавица, и не проси! Полагается давать не больше пятидесяти процентов. Кольцо стоит девять соль… можешь справиться по книге. Я же тебе даю пять соль — стало быть, больше пятидесяти!

— Господин Передита, вы, кажется, проглотили по ошибке нули!

— Ладно, пойду тебе навстречу, вот тебе ровно девять соль. Только перестань канючить и действовать мне на нервы! Учти, что в случае обмана с твоей стороны законный владелец может подать на меня в суд.

Пока почтенный гачупин распинался в своем добросердечии, индианка подобрала с прилавка деньги, тщательно пересчитала их и завязала в уголок шали. Согнувшись, с ребенком за плечами, она направилась к двери, бросив на прощанье:

— Хозяин, напрасно вы губите свою душу!

— Вот уж племя неблагодарных!

Ростовщик повесил хлыст на гвоздь, обмахнул метелочкой из птичьих перьев конторские книги и с наслаждением погрузился в чтение газетенки, которую присылали ему из родного астурийского городка. «Эхо Авилы» вполне отвечало нежным патриотическим чувствам почтенного гачупина. Извещения о смертях, бракосочетаниях и крестинах живо напоминали ему о вечеринках под аккордеоны и о пирушках с неизменной анисовой водкой и печеными каштанами. Судебные постановления, в которых определялись размеры и границы земельных наделов, наполняли его душу трепетным восторгом, воскрешая в памяти влажный пейзаж далекой Астурии: радугу, затяжные дожди, редкое вёдро, мрак горных ущелий, зелень моря.

IV

Вошел Мелькиадес, приказчик и племянник гачупина. За ним ввалилась ватага ребятишек, трезвонивших в глиняные, расписанные погребальными мотивами колокольчики, которыми торгуют в день поминовения усопших на церковных папертях. Мелькиадес — невзрачный, небольшого росточка человечек с дерзко-упрямой физиономией эмигранта, процветающего обиралы и лихоимца. Орава сопливых ребятишек, сгрудившаяся у прилавка, продолжает оглушительно трезвонить.

— Дети! В чем дело? Марш домой, там вы сможете услаждать слух своей мамочки! Кстати, пусть переоденет вас в будничное! Мелькиадес, зачем ты портишь детей, позволяя им расходовать подаренные им жалкие гроши? Одного колокольчика на четверых вполне бы достало! Ведь не будут же ссориться любящие друг друга братья из-за такого пустяка! Идите и скажите маме, чтобы она переменила вам костюмчики.

Мелькиадес отвел отпрысков почтенного гачупина к лесенке, которая вела наверх в жилые комнаты.

— А колокольчики-то подарил им дон Селес Галиндо! — сказал он, обращаясь к патрону.

— Отличный подарок! Дети, скажите мамочке, пусть спрячет игрушки подальше. Ведь это вам на добрую память, и их нужно хранить много-много лет. И не капризничать!

Мелькиадес, стоя внизу, присматривал за тем, чтобы расшалившаяся детвора, подымаясь, не попортила новые костюмчики. А детворе хотелось взобраться непременно ползком. Одним глазом наблюдая за детьми, Мелькиадес продолжал расхваливать щедрость дона Селеса:

— Он купил самые дорогие колокольчики. Возле Аркильо-де-Мадрес он построил ребят попарно и повел их выбирать. Шалуны, понятно, набросились на самые дорогие. Не сморгнув глазом, дон Селес вытащил деньги и расплатился. Меня же просил передать вам, чтобы вы непременно были на собрании в «Испанском казино».

— Вот, значит, какова цена этим колокольчикам! Уже и первый взнос требуют! Обязательно воткнут в какую-нибудь комиссию, нужно будет то и дело отлучаться из лавки, потом, того и гляди, придется добровольно пожертвовать некую сумму… Наперед известно, что все эти собрания неизбежно кончаются подписными листами. Казино словно забыло свое назначение и свой устав… Вместо того чтобы развлекать своих членов, оно занимается вымогательством.

— Меняется самая роль колонии!

— Еще бы не меняться!.. Знаешь, пока суть да дело, вытащи-ка из этого кольца камешек, надо, чтобы его не могли узнать.

Мелькиадес присел к прилавку и, роясь в ящике в поисках щипчиков, заметил:

— «Критерий» выступил против закрытия винных лавок, на котором настаивают иностранные представительства.

— Конечно, под предлогом того, что страдают интересы их соплеменников? Между тем продажа спиртных напитков разрешена законом и облагается высоким налогом. Дон Селестино ничего не говорил по этому поводу?

— Дон Селес считает, что все испанские торговцы должны поддерживать друг друга и в знак солидарности прекратить всякую торговлю вообще. Для того-то и собирается сегодняшнее собрание в казино.

— Хорошенькое дело! Такое предложение не может встретить поддержки. Я сам пойду на собрание и буду протестовать. Ведь очевидно, что пострадают прежде всего интересы нашей колонии. Во всех странах торговля серьезно влияет на общественную жизнь, но прекращение торговли в одностороннем порядке может привести только к потере постоянных наших клиентов. Если испанский посланник присоединится к тем, кто требует прекращения винной торговли, то как пить дать восстановит против себя колонию. Что думает об этом дон Селестино?

— О посланнике он слова не сказал.

— Собрание нотаблей должно оградить нас от произвола этого горохового шута. Необходимо выдвинуть перед ним ряд четких требований, а если он откажется их принять, то потребовать каблограммой его смещения. Вот для достижения такой важной цели я готов и раскошелиться.

— Тут уж каждый бы раскошелился!

— Кто же тебе мешает?

— Передайте мне ваше дело — и увидите!

— Эх, Мелькиадес, Мелькиадес! Вечно-то ты норовишь всех обскакать!.. Между прочим, каблограмма мигом бы разрешила щекотливое положение, в которое попал наш посланник: содомит, ставший притчей во языцех решительно во всех слоях местного общества, да еще с любовничком, упрятанным в тюрьму!

— Его уже выпустили. А вместо него туда только что ввергли Кукарачиту. Вот крику-то было!

— Во всем виновато наше консульство! Зачем было давать такому отребью вид на жительство? Своим безнравственным ремеслом Кукарачита только позорит доброе имя нашей дорогой отчизны.

— Против бедняжки выдвинуто тяжкое обвинение. Говорят, что она замешана в побеге полковника Гандариты.

— Как? Полковник Гандарита бежал? Оставь в покое кольцо!.. Ну и дела! Бежал из Санта-Моники?

— Не из Санта-Моники, а из борделя Кукарачиты, когда его поутру хотели там схватить!

— Бежал! Значит, эта мерзавка оставила меня в дураках! Брось к черту щипцы! Бежал! Полковник Гандарита всегда был подонком, и от него можно было ожидать чего угодно. Так вот о каком внезапном путешествии напела мне эта продувная бестия! Мелькиадес, камень, который ты выковыривал, принадлежал полковнику Гандарите! Проклятый пьяница, даже в последнюю минуту исхитрился поймать меня на аркан! Он выудил у меня целых девять соль!

Мелькиадес ухмыльнулся:

— И подарил вам пятьсот!

Почтенный гачупин состроил кислую гримасу:

— Как бы не так! Лучше уж потерять деньги, чем влипнуть в грязную эту историю. Сию же минуту бегу в полицию заявить о случившемся. Возможно, там потребуют с меня это колечко и приобщат его к делу.

И, размышляя о том, сколь призрачен мир и сколь преходящи его радости, ростовщик горестно покачал головой.

V

Согнувшись за прилавком, почтенный гачупин скинул домашние туфли и напялил новые сапоги. Затем тщательно запер ящики на ключ и снял с гвоздя сюртук:

— Ну, я пошел!

Мелькиадес недовольно проворчал:

— Лучше держать язык за зубами и не лезть на рожон.

— А ну как нагрянут сюда жандармы? Чепуху ты порешь, Мелькиадес! В серьезных делах ты плохой советчик! Вполне вероятно, что мерзавку посредницу уже схватили и полиции все известно. В таком случае, если я сам не донесу о случившемся и, стало быть, не выполню приказ генерала Бандераса, меня смогут обвинить в соучастии. Ты бы, например, посмел нарушить его приказ? Эх, всему виною распроклятая моя доверчивость! Обошлась мне она в целых девять соль! Вот прекрасный пример того, какую выгоду приносит торговля даже опытнейшему торговцу, если он не в состоянии упрятать свою совесть подальше! Ведь мог же я дать этой индианке, которая так ловко обвела меня вокруг пальца, всего три соль, вместо того чтобы собственноручно всучать ей девять? Запомни, милый мой племянничек, что для мало-мальски успешного ведения такого дела, как наше, надо быть очень прозорливым, и при этом ты все равно никогда не достигнешь настоящего благополучия. Это там, в Испании, вам снится, будто в здешних республиках стоит лишь копнуть, как в руках уже золотые россыпи! Хочешь не хочешь, а чтобы не нажить неприятностей покрупнее, придется и от колечка отказаться, и потерять девять соль.

Лицо Мелькиадеса расплылось в хитрой улыбке астурийского крестьянина:

— К заявлению можно приложить колечко и подешевле.

Почтенный гачупин уставился на племянника. Внезапный спасительный свет озарил душу мерзкого старикашки:

— Колечко и подешевле?..

Книга третья

Полковник

I

Густыми камышами Сакариас вывел лодку в лагуну Тикомайпу. Праздничное утро полнилось веселыми возгласами, взрывами ракет, шумом и гамом. Индейцы праздновали день поминовения всех святых и усопших. Гремели колокола. Сакариас втащил весла в лодку и, отталкиваясь багром, причалил к илистому берегу и подтянул лодку под укрытие разлапистых опунций, окружавших живой изгородью скотный двор, по которому разгуливали свиньи, куры и индюшки.

Сакариас буркнул:

— Мы во владениях Ниньо Филомено.

— Вот и прекрасно… Взгляни, нет ли его тут, поблизости!

— Думаю, что сейчас он скорее всего вместе со всеми где-нибудь веселится.

— Отыщи его.

— А если он испугается и не захочет вас видеть?

— Филомено не трус.

— А вдруг струсит и прикажет нас схватить?

— Чепуха, на такое Филомено не способен.

— Знаете, хозяин, всегда лучше быть готовым к самому худшему! Впрочем, я всегда готов вам служить, даже если б мне грозили тюрьма и колодки. Вот и сейчас я постараюсь сделать все…

Полковник радостно встрепенулся:

— Голову даю, что ты уже что-то придумал. Давай выкладывай, и если мысль хороша, то можешь рассчитывать на полную мою благодарность.

Индеец покосился на живую изгородь.

— Если Ниньо Филомено нет дома, то нужно выкрасть его лошадей и поскорее мотать отсюда.

— Куда?

— К повстанцам.

— Без денег никуда не денешься.

Полковник выпрыгнул из лодки на илистый берег и, подойдя к индейцу, тоже глянул поверх ограды. Вдалеке торчала колокольня, украшенная трехцветным флагом. Земли Ниньо Филомено, расчерченные каналами и живыми изгородями на зеленые квадраты всходов и красные квадраты свежей пахоты, уходили куда-то за горизонт. В отдалении паслось стадо коров. По берегам каналов лошади мирно щипали траву. По одному каналу плыла лодка; отчетливо доносились всплески весел, на которых сидел седоватый индеец в широкополой шляпе и холщовой рубахе. На корме расположился Ниньо Филомено. Лодка причалила у ограды, где притаились наши беглецы. Полковник шагнул навстречу спрыгнувшему на землю Ниньо Филомено:

— А я-то спешил к тебе на завтрак, старина! Не знал, что ты такую рань уже на ногах!

Филомено окинул подозрительным взглядом непрошеного гостя:

— Я ночевал в городе и все еще не могу прийти в себя от вчерашней речи дона Роке Сепеды. — Хозяин и гость расцеловались и, как добрые друзья, в обнимку направились к дому.

II

По дорожке, обсаженной апельсиновыми и лимонными деревьями, они подошли к усадебному дому. Взошли на просторную террасу под сводчатым беленым потолком и с полом, выложенным каменными плитками карминного цвета. С потолка свешивались клетки с разнообразными птицами, и в прохладной тени покачивался гамак хозяина. Стены были увиты голубой ипомеей. Гость и хозяин опустились отдохнуть в просторные хинокалы, стоявшие на сквозняке, у занавески японского шелка. Хинокалами называются низкие кресла из тростника и пальмовых ветвей, которые плетут индейцы, жители низин. Филомено приказал старому индейцу, украшенному перьями, подать на завтрак жаркое, а служанке, негритянке из Судана, заварить мате{110}. Чино Вьехо вскоре вернулся с большим куском постной баранины и на языке племени кутумай сообщил, что жены и детей хозяина нет дома, что все они отправились с самого утра на церковный праздник. Хозяин молча выслушал доклад слуги и предложил гостю мяса. Вытащив из-за пояса нож, полковник оттяпал себе добрую половину, положил ее на тарелку и поднял бутыль с чичей. Отпив три здоровенных глотка и обретя наконец дар речи, он выпалил:

— Ну и вляпался же я в историю, друг мой!

— В какую же?

— Представь себе, что этому подлецу Бандерасу втемяшилось в лысую голову непременно расстрелять меня! Вообрази мое положеньице! Хуже не придумаешь даже для будущего святого! Спасаясь от ищеек тирана, я продрался к тебе без полушки денег. Ты должен мне помочь, Филомено, я перехожу к повстанцам и буду сражаться за свободу. Я знаю, что ты осуждаешь гнусную деспотию Сантоса Бандераса. Ведь ты не откажешь мне в помощи, друг мой?

Своими черными глазами Филомено испытующе уставился на полковника ла Гандару:

— А ведь ты заслужил свою участь! Гнусности, про которые ты тут толкуешь, длятся уже целых пятнадцать лет. И чем же все это время ты был занят? Будучи в милости у тирана Бандераса, ты и не вспоминал про свою страну и народ, да, может, и теперь ты мне врешь и приехал сюда с единственной целью что-нибудь выведать да разнюхать. Тиран Бандерас сделал всех вас лгунами и доносчиками.

Полковник вскочил на ноги:

— Филомено, убей меня, но не марай мое имя. Даже у самого последнего мерзавца бывают минуты просветления. Наступили они и для меня. Во искупление прошлого я готов отдать жизнь за свободу нашего отечества.

— Домисьяно, если ты и на этот раз врешь, то пусть это будет на твоей совести. Особого вреда ты мне принести не можешь. Я уже решил спалить свою усадьбу и двинуться в поход с моими пеонами. Вчера вечером я был на митинге и видел собственными глазами, как надели наручники на дона Роке Сепеду и под конвоем конных солдат куда-то увели. Я видел, как издевались над этим праведником жандармы.

Полковник посмотрел на Филомено блестящими лукавыми глазами. Розовые его щеки раздулись в широкой улыбке восточного идола, пузатого, прожорливого и хмельного.

— А неужто ты всерьез верил в право личной неприкосновенности? Еще могу прибавить одно: если дона Роке засадят в Санта-Монику, то солнечный свет он увидит ох как не скоро! То, что народ за него, — ничего еще не решает. В армии у него сторонников мало, а победить на президентских выборах с помощью одних индейцев нельзя. Я решил перейти на сторону революции, и об этом пронюхали. Вот почему, не дожидаясь ареста и расстрела, я срываю с себя маску. С тобой вместе мы можем свернуть шею Бандерасу! В военном деле ты профан, и советы специалиста тебе пригодятся. Хочешь быть моим адъютантом? Распорядись, чтобы служанка мигом нашила тебе галуны капитана.

Филомено Куэвас ухмыльнулся. На смуглом его лице резко выделялся орлиный нос, зубы по-волчьи оскалились, топорщились черно-бурые усы, на переносице срослись густые брови. Роста он был высокого, фигура дюжая и складная.

— А что, Домисьяно, если мои пеоны не пожелают признать в тебе начальника и, вместо того чтобы подчиниться, еще возьмут да расстреляют тебя?

Полковник отпил отце глоток и грустно поморщился:

— В твоем положении, Филомено, легко издеваться над несчастным беглецом, и это нехорошо.

Филомено продолжал озорничать:

— Домисьяно, я готов признать твои заслуги и назначить трубачом, если, конечно, ты хоть капельку знаком с нотами.

— Брось свои шутки, друг мой! Легко обижать беглеца. Но подчиненным твоим я никогда не стану. Давай уж лучше простимся! Надеюсь, что хоть коня и опытного проводника ты мне дашь? Да и немножко денег не мешало бы на дорогу!

Продолжая улыбаться, Филомено Куэвас дружески положил руку на плечо полковника:

— Не сердись, Домисьяно. Поговори-ка сперва с моими пеонами: если они захотят тебя своим командиром, пусть будет по-ихнему. Я уступлю. Договоримся так: первые походы совершаем вместе, а там видно будет, вдруг поссоримся.

Полковник ла Гандара расставил ноги, напыжился и, подражая тону Филомено, насмешливо проговорил:

— Как могу я оспаривать у такого благодетеля пулю индейца? Ты их хозяин, ты платишь им деньги, и потому только ты вправе вести их на самоубийство. Оставь же свои шуточки, вели дать мне коня, и я поскакал, ибо если меня тут настигнут — не миновать нам обоим Санта-Моники! Люди Бандераса уже напали на мой след!

— Пусть только сунутся сюда! Найдется кому нас предупредить. Выступая против тирана, я знаю, на что иду, и врасплох захватить себя не дам.

Полковник одобрительно улыбнулся:

— Значит, можно еще раз глотнуть? Расставить дозорных в нужных местах — признак настоящего вояки. Поздравляю, Филомено!..

Проговорил он все это с бутылкой у рта, беззаботно вытянувшись в хинокале и выпятив круглый живот тибетского божка.

III

Прохладный полумрак дома огласился веселыми звонкими детскими голосами. Расстегивая на ходу пряжку мантильи и все еще пребывая под впечатлением только что виденного таинства, на террасе появилась жена Филомено в окружении стайки ребятишек. Полковник ла Гандара, широко раздвинув ноги, храпел в хинокале. Его шарообразный живот античного Вакха содрогался в торжественном ритме испускаемого им трубного храпа. Хозяйка удивленно взглянула на мужа:

— А это что еще за архангел?

— Бежал сюда от властей. Если верить ему, то попал он в немилость к Бандерасу и его разыскивают жандармы.

— А сам где ты был? Я глаз не сомкнула, ожидая твоего возвращения.

Филомено напустил было на себя суровость, но уже через секунду его оливково-черные блестящие глаза озарились ласковым мягким светом.

— Знаешь, Лаурита, из-за тебя и из-за наших детей я стал плохим патриотом! Последний индеец в лагере повстанцев больше любит и куда больше делает для своей родины, чем Фило-мено Куэвас. Вместо того чтобы на время пожертвовать интересами семьи, я довольствуюсь жалкой ролью сочувствующего противникам тирании. И все оттого, что я боюсь ваших слез. Самый ничтожный борец, открыто перешедший к повстанцам, может служить мне укором. Защищая свободу, они рискуют имуществом и жизнью, я же вместо того зарабатываю деньги выгодной торговлей. Вчера ночью я видел, как вели в наручниках дона Роке. И если теперь я не возьмусь за оружие и останусь в стороне, то, значит, я презренный, бессовестный трус. Я решился, Лаурита. Не надо плакать!

Филомено умолк, и черные его глава снова засверкали орлиным блеском. Лаурита, прикрыв глаза платком, безвольно припала к плечу мужа. Полковник, вытянув вперед руки, зевал. Алкогольный туман еще не развеялся, и ла Гандара не сознавал тяжести предстоящего похмелья. Увидев хозяйку, он вскочил с плетеного кресла и, шутливо вытянувшись во фрунт, приветствовал ее нетвердым жестом новоявленного Марса и Вакха одновременно.

IV

Чино Вьехо, старый индеец, управляющий, подал знак своему хозяину. С террасы, из-за забора виднелись головы двух взнузданных лошадей. Обменявшись какими-то словами, хозяин и слуга вскочили верхом и рысью направились в поле.

Книга четвертая

Почтенный гачупин

I

Не мешкая долго, почтенный гачупин отправился в полицию. Там, следуя практическому совету племянника, он скрепил свой донос кольцом низкопробного золота с фальшивым камнем, которое по самой щедрой оценке не стоило и десяти соль. Полковник-лисенсиат Лопес де Саламанка поблагодарил гачупина за верность гражданскому долгу:

— Ваше доброхотное содействие нашему сыску, дон Кинтин, весьма трогает меня. Благодарю вас за достойнейший поступок, за то, что вы соблаговолили явиться сюда и сообщить нам весьма ценные сведения. Надеюсь, вам не трудно будет еще кое-что уточнить. Знавали вы раньше женщину, которая принесла вам кольцо? Любое указание, касающееся ее местопребывания, очень бы облегчило ее поимку. Кажется несомненным, что бежавший виделся с этой женщиной уже после того, как узнал про ордер на свой арест. Как вы думаете, он прямо отправился к ней?

— Возможно!

— Или вы допускаете, что встреча была случайной?

— Трудно сказать!

— Где живет индианка, вы знаете?

Почтенный гачупин притворно задумался:

— Нет, где она живет, мне неизвестно.

II

Стремясь обезопасить себя от возможных неприятностей, почтенный гачупин явно хитрил. Он боялся, что, если он будет запутываться все больше и больше, в конце концов откроется его проделка с заложенным кольцом. Полковник-лисенсиат пристально, с подозрительной и ехидной улыбкой разглядывал его в упор — неизменная уловка всех полицейских дознавателей истины. Ростовщик струхнул и уже внутренне проклинал Мелькиадеса за его совет:

— В приходо-расходную книгу всегда заносятся какие-нибудь данные. Справлюсь непременно, хотя и не уверен, что мэй работник заполнил все честь по чести. Этот бездельник недавно приехал из Испании и ничему еще порядочному не обучился.

Перегнувшись всем корпусом через стол и заглядывая прямо в глаза гачупину, начальник полиции наставительно заметил:

— Мне было бы весьма неприятно, если б из-за небрежности вашего работника пришлось наложить на вас крупный штраф.

Ростовщик поспешил скрыть свое огорчение:

— Господин полковник, пусть даже мой работник ошибся, но у ваших-то людей, уж верно, достанет средств исправить его ошибку. Индианка живет с одним голодранцем, который бывал в моем заведении, а вот о нем сведения у вас наверняка должны быть, поскольку он отнюдь не всегда отличался гражданским послушанием. Это один из тех бандитов, получивших прощение, когда с вождями повстанцев было заключено соглашение и они были приняты на службу в армию. Теперь он занимается гончарным ремеслом.

— А как зовут этого субъекта, вы знаете?

— Быть может, попозже вспомню.

— А особые приметы?

— Шрам на лице.

— Уж не Сакариас ли это Крестоносец?

— Боюсь навести вас на ложный след, но подозреваю, что это именно он.

— Господин Передита, ваши показания чрезвычайно для нас ценны, и я еще раз вас благодарю. Полагаю, что мы напали на верный след. Вы свободны, господин Переда.

Гачупин робко заметил:

— А кольцо?

— Придется приложить его к вашим показаниям.

— Стало быть, я теряю девять соль?

— Почему же теряете? Подайте прошение в судебную палату. Конечно, придется подождать, но возмещение будет вам, безусловно, выплачено. Подайте прошение. До свидания, господин Передита!

Инспектор полиции позвонил. Тут же явился секретарь — замызганный, потный, при грязном мятом воротничке, сползшем набок галстуке, с пером за ухом, в саржевой с черными нарукавниками, запятнанной чернилами куртке. Полковник-лисенсиат нацарапал что-то на листке бумаги, приложил печать и протянул листок секретарю:

— Немедленно принять меры к задержанию этой пары, да скажите, чтобы агенты действовали со всей осторожностью. Отберите людей посмелее, знакомых с пулями, и объясните им, что за бандит этот Сакариас Крестоносец. Если отыщется кто-либо его знающий — берите в первую очередь. В картотеке подозрительных лиц найдите карточку этого злодея. Господин Передита, всего вам доброго. Ваше сообщение оказалось весьма и весьма важным для нас!

И, загадочно улыбнувшись, инспектор распрощался с ростовщиком. Почтенный гачупин понуро удалился, бросив взгляд побитой собаки на стол, где безвозвратно канул в бумажной пене всевозможных дел злосчастный перстенек. Дав последние наставления секретарю, инспектор подошел к зарешеченному окну, выходившему во двор. Вскоре со двора ускоренным шагом выступил отряд жандармов во главе с капралом. Капрал, метис с раздвоенной бородкой, был ветераном бандитского отряда, которым когда-то командовал полковник Иринео Кастаньон по прозвищу «Деревянная Нога».

III

Дойдя до хижины в Кампо-дель-Перулеро, капрал перестроил свой отряд, разбив людей на пары. Держа револьвер наизготовке, капрал подошел к двери:

— Сакариас, сдавайся!

Изнутри раздался испуганный голос индианки:

— Этот мерзавец бросил меня! Искать его здесь — напрасный труд! Сейчас, поди, у него другое местечко на уме!

Женщина, склонившаяся над ручным жерновом, принялась нарочито жалобно причитать. Жандармы с нацеленными внутрь хижины револьверами столпились на пороге. Капрал скомандовал:

— Выходи!

— Чего вам от меня надо?

— Хотим приколоть к твоей прическе цветок! — паясничал капрал, думая подбодрить зубоскальством своих людей. Из темноты безропотно возникла босая, с распущенными волосами индианка с ребенком за спиной.

— Можете обшарить дом: этот бродяга сгинул, оставив в наследство своему сынишке пару старых ременных сандалий.

— Мы, кумушка, тоже не лыком шиты и тоже любим пошутить. Нас больше интересует перстенек полковника ла Гандары, который ты заложила ростовщику!

— Ко мне он попал по чистой случайности: так, простая находка!

— Так вот, из-за этой находки ты мигом отправишься к моему начальнику полковнику Лопесу де Саламанка. Оставь ребенка — и шагом марш!

— А можно взять ребенка с собой?

— Уж не принимаешь ли ты полицейское управление за детский сад?

— А на кого я оставлю сына?

— Не беспокойся, его отправят в приют.

Мальчонка на четвереньках пролез между ног жандармов и побежал к болоту. Перепуганная мать крикнула:

— А ну вернись, негодник!

Тыча револьвером в темноту, капрал переступил порог хижины:

— Внимание! Охотники обыскать дом — вперед! Учтите, этот бандюга способен перестрелять нас всех! Вдруг он там прячется? Сдавайся, Крестоносец! Не валяй дурака, тебе же будет хуже!

И, размахивая револьвером поверх голов обступивших его жандармов, капрал отважился наконец шагнуть в дом.

IV

Обыскав дом, капрал подошел к закутанной в короткий плащ пригорюнившейся на пороге индианке и надел наручники. Пинком заставил ее подняться. С болота доносился плач ребенка и хрюканье окруживших его свиней. Мать, подталкиваемая жандармами, то и дело оборачивалась, истошно призывая сына:

— Иди домой! Не бойся! Скорее беги домой!

Ребенок бросился было бежать, но потом вдруг остановился и позвал мать: его напугал погрозивший ему кулаком жандарм. Ребенок стоял как вкопанный и плакал, царапая в страхе лицо. Мать хриплым голосом кричала:

— Скорее беги домой!

Но ребенок не двигался. Он стоял у самой кромки воды и плакал, глядя вслед удалявшейся матери.

Книга пятая

Ранчеро

I

Филомено Куэвас и Чино Вьехо привязывают лошадей у дверей хакала{111} и укрываются в тень отдохнуть. Мало-помалу начинают подъезжать верхами и другие землевладельцы в расшитых серебром широкополых шляпах и серебряной насечкой на сбруе. Это владельцы соседних имений, тайные приверженцы дела революция. Сбор им назначил Филомено Куэвас. Соседи помогали ему собирать винтовки и патроны для батраков. Собранное оружие было заблаговременно припрятано в Потреро-Негрете. Филомено спешил забрать его оттуда и поскорее раздать индейцам. Постепенно, через определенные промежутки времени, подтягивались управляющие и старшие пастухи, индейцы, проводники и охотники из соседних владений. Филомено Куэвас с шутками и прибаутками составил список собравшихся и заявил, что лично он является сторонником немедленного выступления. Втайне он уже давно решил сегодняшней же ночью вооружить своих батраков винтовками, спрятанными в кустарнике, но пущей осторожности ради до поры до времени свое намерение скрывал. Завязался ожесточенный спор: креолы-помещики поочередно высказывали свои опасения. Но, видя непреклонность Куэваса, в конце концов согласились помочь лошадьми, батраками и деньгами при условии сохранения величайшей секретности, дабы не навлечь на себя гнев тирана Бандераса. Впрочем, под влиянием кофе и винных паров Доситео Веласко, самый богатый из прибывших гостей, вначале менее других склонный очертя голову пускаться на риск, придя в восторженное исступление, начал поливать бранью тирана:

— Гнусный тиран, мы разбросаем твои потроха по дорогам республики!

Кофе, чича и острая еда вскоре настроили хор революционеров на один лад, и все воспылали одним общим желанием. Которые были повеселее и пошумливей — вовсю сквернословили; которые посдержаннее — тоже поносили тирана, но извинялись за крепость выражений. Словом, воцарилось полное единодушие, отовсюду только и неслось:

— Дружище!

— Старик!

— До скорой встречи!

— До скорого!

Последними приветствиями обменивались уже в седлах, пришпоривая коней, перед тем как разлететься по бескрайним равнинам в разные стороны.

II

Утреннее солнце затопляло своими лучами народившиеся всходы и красную свежевспаханную землю, чащобы каменных дубов и величественные заросли могучего кустарника, в тени которого возлежали быки, окутанные облаком поднимавшегося от них пара. Лагуна Тикомайпу, обрамленная палатками, казалась зеркалом, в котором отражаются горящие факелы. Хозяин скачет на резвом гнедом по берегу канала, за ним тяжело трясется на низкорослой своей лошаденке управляющий. Колокольный звон и птицы оживляют знойное утро. Флотилии лодок, разукрашенных флагами, ветками и цветочными эмблемами, поднимаются по каналам по случаю индейского праздника. Легкие суденышки кажется вот-вот пойдут ко дну от разгула музыки и танцев. Бродячая труппа — картонные маски, ленты, пики, щиты — исполняет шутливо-воинственный танец под навесом капитанской лодки. Он танцуется под трубу и барабан. Вдали виднеется помещичья усадьба. На густо-зеленой листве апельсиновых деревьев играют отблески изразцов и стекол. Почуяв близость конюшни, лошади ускоряют бег. Управляющий исчезает за оградой, а хозяин, сдерживая коня, приподнимается на стременах, чтобы заглянуть под аркаду. Развалившись в гамаке, полковник перебирает струны гитары, вокруг пляшут дети. Две медно-красные служанки в расстегнутых блузках смеются и перешучиваются за зарешеченным кухонным окном, уставленным геранями. Филомено Куэвас гарцует на гнедом, жаля его копчиком хлыста: скачок — и Куэвас во дворе.

— Лихо играешь, дружище! Этак станешь отбивать хлеб у самого Сантоса Вега!

— Спасибо на добром слове… Но что же все-таки происходит? Уж не хочешь ли, старичок, чтобы меня схватили? Ты что-нибудь решил?

Спешившись, хозяин вошел на террасу. Серебряные шпоры его звенели, с плеча ниспадал кончик сарапе. Расшитые поля шляпы оставляли в тени орлиное его лицо с козлиной бородкой.

— Домисьяно, я ссужу тебя пятьюдесятью боливарами, дам проводника и коня, только беги отсюда поскорее. Давеча, поддавшись твоей болтовне, я согласился выступить вместе. Теперь я передумал. Пятьдесят боливаров будут тебе вручены, как только ты пересечешь наши границы. Отправишься без оружия, проводник получил приказ стрелять при малейшем подозрительном движении с твоей стороны. Советую, старина, не распространяться на этот счет. Никто ничего не должен знать.

Полковник выпрыгнул из гамака и, погасив ладонью жалобный стон гитары, сказал:

— Филомено, оставь свои шутки! Тебе ли не знать, что гордость не позволит мне подписать такую позорную капитуляцию. Вот уж, Филомено, от тебя я этого не ожидал! Был другом-приятелем, а стал собакой-надсмотрщиком!

Филомено Куэвас не спеша, изящным жестом скинул на плетеное кресло сарапе и шляпу, потом извлек из кармана штанов богато расшитый шелковый платок и отер им разгоряченный смуглый лоб, эффектно выделявшийся на фоне темных кудрей.

— Домисьяно, не ломайся! В твоем положении условий лучше не ставить.

Полковник покорно развел руками:

— Филомено, великодушие, как видно, покинуло тебя!

Полковник говорил с пьяным надрывом, с тем сентиментальным и в то же время болтливым красноречием, которое свойственно жителям тропических равнин. Хозяин растянулся в гамаке, взял гитару и, настраивая ее, продолжал в том же насмешливом токе:

— Домисьяно, жизнь твою я, конечно, хочу спасти! Но нет у меня убеждения, что ты ею и в самом деле рискуешь, а потому я вынужден принять меры предосторожности. Коли ты подослан ко мне, то будь уверен, тебе это дорого обойдется. Чино Вьехо без помех доставит тебя к повстанцам, а там уж пусть сами решают, как с тобой поступить. Случилось так, что мне необходимо послать срочное донесение повстанческому отряду, вот ты вместе с Чино Вьехо и доставишь его. Господь свидетель, как мне хотелось оставить тебя у нас трубачом, да, видно, судьба распорядилась иначе.

Подбоченившись, полковник принял воинственную осанку:

— Филомено, я твой пленник, но унижаться до спора об условиях я не буду. Моя жизнь в твоих руках и, если совесть тебе позволяет, можешь отпять ее. Однако хороший же пример гостеприимства показываешь ты своим малышам! Постойте, дети, подойдите поближе! Вот смотрите и учитесь, как надо принимать беззащитного друга, который, спасаясь от казни, хотел найти здесь пристанище!

Дети кольцом окружили взрослых и вовсю таращили на них свои наивные испуганные глазенки. Вдруг младшая из сестренок, присевшая в своей пышной юбочке подле оцепенело застывших старших, вскочила и зарыдала, словно угадав трагедию полковника. Мигом влетела перепуганная бабушка, старуха итальянка с оливково-смуглым лицом, белоснежной косичкой, глазками-угольками и дантовским орлиным профилем:

— Что с тобой, крошка?

Полковник подхватил девочку на руки и осыпал поцелуями, царапая своей бородкой ее нежное личико. Раздувшаяся от обжорства фигура полковника, держащего в руках плачущего ребенка, уморительно напоминала Сатурна, пожирающего своих детей{112}. Вырываясь, девочка заплакала еще сильнее, и стоявшая у японской занавески бабушка в наспех накинутой на плечи накидке разволновалась пуще прежнего. С пьяным озорством полковник поддразнивал ее:

— Не ерепеньтесь, мамаша, этак можно печень вконец испортить!

— А вы, старый сатир, не пугайте ребенка!

— Филомено, ну объясни же своей теще, в чем дело! Ты получил урок от собственной дщери. Этот ангелочек показал тебе пример сострадания. Объясни, успокой мамашу! Не будь трусом, надо уметь отвечать за свои поступки!

III

Все пятеро малышей явно на стороне полковника. Они единодушно поддерживают его. Полковник стоит посреди них, широко расставив ноги и растопырив руки, гримасничает, театрально вздыхает. Его грудная клетка работает, как кузнечный мех:

— Милые мои детки, вы являете своим родителям образец гражданской доблести! Когда вы станете взрослыми и вам самим придется отвечать за свои поступки, всегда помните сегодняшний урок. Пусть, Филомено, послужат тебе эти нежные создания вечным укором за скверное твое со мной обращение! Подумать только, что Домисьяно де ла Гандара, твой искренний друг, не нашел у тебя ни защиты, ни просто доброго слова! Он-то надеялся, что будет встречен с распростертыми объятиями, а встретили его, как злейшего врага. Не только оружия ему не доверяют, но даже честному его слову. Скажи, Филомено, разве так обращаются со своими братьями?

Хозяин, лежа в гамаке и продолжая настраивать гитару, знаком приказал теще увести детей. Старая итальянка собрала маленькое свое стадо и выпроводила его вон. Филомено Куэвас обхватил руками гриф гитары и с невозмутимой улыбкой на устах пристально взглянул на полковника.

— Домисьяно, ты выбрал не ту профессию. Раз уж ты так любишь аплодисменты — надо было тебе идти не в военные, а в записные парламентские ораторы. Но я груб и потому не способен всерьез оценить твои достоинства. Продолжаю настаивать на условиях моего ультиматума.

В этот момент на террасу проскользнул длинноволосый, закутанный в плащ индеец. Под широкими полями шляпы лица его не было видно. Он подошел к хозяину и что-то шепнул ему на ухо. Вздрогнув, Филомено бросил полковнику:

— Мы попались! Правительственные войска приближаются к усадьбе.

Полковник сплюнул через плечо:

— Как? Значит, ты предал меня и такой ценой хочешь получить прощение Бандераса? Филомено, ты себя обесчестил!

— Давай без оскорблений! Ты прекрасно знаешь, что я никогда не бросал своих друзей в беде. Пойми, что причина моей осторожности — в тебе. Как мог я с ходу довериться человеку, обласканному тираном? А вот теперь, когда искренность твоя доказана, я головой ручаюсь за твое спасение.

— Дай мне коня и денег!

— Думать о бегстве теперь уже поздно!

— На хорошем коне я и в открытом поле спасусь!

— До наступления ночи ты останешься здесь!

— Не хочешь дать мне коня?

— Не хочу, ради твоего же спасения. До ночи ты пробудешь в таком месте, где сам черт не сыщет тебя.

И, обняв полковника, хозяин повел его за собой.

IV

Перекрестившись на пороге террасы, появился другой индеец. Осторожно ступая босыми ногами, он приблизился к хозяину.

— Надо спешить. Меня чуть не накрыло лассо. В Кампо-де-ла-Иглесиа уже слышны барабаны.

Филомено усмехнулся и, хлопнув индейца по плечу:

— Придется и тебя спрятать, дружище.

Книга шестая

Лассо

I

Вытащив лодку на поросший камышами берег, Сакариас Крестоносец взобрался на нее и стал высматривать свою хижину.

Равнина, покрытая лагунами и песками и изрезанная оросительными каналами, терялась вдали среди лугов и зарослей, сверкая огненно-рыжими пятнышками пасущихся волов и лошадей и оглашаемая гомоном птиц. В бездонной глубине небесного купола тонули отголоски хлопотливой сельской жизни. В бирюзовом сиянии дня хрюкали свиньи. Жалобно выла собака. Сакариас подозвал ее свистом. Дрожа всем телом, охваченная не собачьей тоской, она мигом примчалась на свист. Уткнувшись лапами в грудь хозяина, она тыкалась в нее мордой, вцеплялась зубами в рубашку, тащила из лодки. Крестоносец зарядил револьвер и с тяжелым предчувствием пошел вслед за собакой… Вот и пустая безмолвная хижина… Вот болото… Собака настойчиво тянет дальше, принюхивается, шерсть становится дыбом… Она повизгивает, бросается из стороны в сторону… Сакариас следует за ней… В болоте хрюкают свиньи… В панике разлетаются куры, дремавшие в тени агавы… Стая черных коршунов, спустившихся к луже, взвивается в небо, спасаясь от собаки… Сакариас подходит и в ужасе, с исказившимся лицом, поднимает кровавые останки… Это все, что осталось от его малыша! Свиньи обглодали лицо и руки ребенка, а крылатые черные хищники — стервятники выклевали из груди его сердце. Индеец воротился в хижину, уложил в мешок останки и, присев на пороге с мешком в ногах, погрузился в горькие раздумья. Долго он сидел неподвижно, не замечая ни мух, облепивших его, ни ящериц, мирно дремавших на солнышке с ним по соседству.

II

Вдруг еще одно недоброе предчувствие кольнуло его. Подойдя к каменной ступке для размола маиса, он сдвинул камень и заметил слабый металлический блеск. Там лежали деньги и под ними сложенная вчетверо бумажка. Все с тем же бесстрастным, словно индейская маска, лицом Сакариас насчитал девять монет, завязал деньги в пояс и по складам разобрал: «Кинтин Переда. Ссудная касса. Покупка и продажа вещей». Сакариас поднял мешок, перекинул его через плечо и направился в город. За ним, виляя хвостом и мелко потряхивая головой, увязалась собака. Пройдя улицу, сплошь состоящую из приземистых домиков с неизменными балконами и яркой росписью, Сакариас окунулся в разгульный шум и блеск ярмарки. Отыскав картежный столик, он поставил на карту все девять соль. Удвоив ставку, выиграл три раза кряду. Вдруг его кольнула жуткая нелепая мысль, своего рода страшное предчувствие: что, если мешок, болтавшийся у него за спиной, приносит счастье? Бросив игру, Сакариас вошел в трактир, собака за ним. Сев за столик и положив мешок в ногах, он спросил чичи. За соседним столиком сидел слепой и его дочь. В трактир поминутно входили и выходили люди — индейцы, индианки, крестьяне, древние старухи, приходившие купить на сентаво тмину для лепешек. Сакариас потребовал порцию жареной индейки и сразу же отделил от нее кусок для собаки. Накормив пса, он надвинул шляпу на лоб и снова налил себе чичи. Какой-то голос нашептывал ему, что останки сына предохраняют его от всех опасностей. Оттого-то он был бесстрастно спокоен, хотя и знал, что его разыскивают, чтобы арестовать. Словом, он не испытывал ни малейшей тревоги: уверенность делала его хладнокровным. Закинув мешок за плечо, Сакариас ударом ноги поднял собаку:

— Порфирио, пошли навестим гачупина!

III

Шепот за соседним столиком, где сидела грустная парочка, заставил Сакариаса остановиться. Он снова сел.

— А вдруг господин Передита возьмет и продлит срок?

— Нет, отец, и думать не думай!

— Когда бы его не вывела из себя индианка, он, быть может, стал бы чуточку посговорчивее.

Сакариас надвинул шляпу глубже на лоб и, не спуская мешка с колен, весь превратился в слух. Слепой вытащил из кармана бумажник с квитанциями и начал перебирать их, словно пальцы с траурной каймой заменяли ему зрение.

— Ну-ка, напомни мне условия договора. Не может быть, чтобы там не было хоть крошечной зацепки для нас.

С этими словами старик протянул дочери квитанцию, испещренную всевозможными знаками и печатями.

— Отец, какие тут могут быть зацепки! Гачупин накинул нам петлю на шею!

— Все равно, прочитай еще разок!

— Да я наизусть ее помню. Все потеряно, разве только чудом сыщется какой-нибудь выход!

— Сколько мы задолжали?

— Семь песо.

— Ну и времена наступили! Прежде заработать на ярмарке семь песо было раз плюнуть. Вот взять хоть вчерашнюю ночь: да когда-то в такую ночь можно было получить трижды семь песо!

— А вот на моей памяти заработки всегда были такие же крошечные.

— Ты помнишь! Лет-то тебе сколько?

— Ничего, успею еще состариться.

— А что, если мы еще разок попросим господина Передиту? Расскажем ему о наших планах, о том, что скоро ты сможешь выступать в концертах! Может, сходим к нему еще?

— Ну давай.

— Ты не веришь?

— Конечно, не верю.

— Эх, дочка, дочка, ну хоть словом бы меня утешила! Неужто Передита совсем бессердечный!

— Он — гачупин, и этим все сказано!

— А разве среди гачупинов нет совестливых?

— Передита из тех, кто затянет веревку на шее и даже глазом не сморгнет. Это зверь, а не человек!

— Но ведь прежде случалось ему делать добро. Не иначе, как причина тут в индианке. Он на нее страшно зол, и, видно, за дело, раз ее схватили.

— Всему виной Домисьяно! И Тарасена и индианка пострадали из-за него.

IV

Сакариас подошел к убогой парочке. Слепой, догадавшись, что дочка не смотрит квитанцию, снова засунул ее в черный клеенчатый бумажник. Теперь слепой совсем загрустил, на лице его выразилась усталая покорность. Девушка протянула свою тарелку собаке Сакариаса. Велонес упорствовал:

— Это Домисьяно во всем виноват! Не будь его, Тарасену бы не схватили и она наверняка одолжила бы нам денег или поручилась за нас.

— Или отказала бы.

— Ох, дочка, дочка, зачем ты лишаешь меня последней надежды! Если позволишь — возьму-ка я бутылочку чичи. Пожалуйста! Захватим ее домой, и, прихлебывая, я, может статься, закончу наконец вальс, который я посвящаю генералу Бандерасу.

— Ты же опять напьешься!

— Дочка, мне необходимо утешиться.

Сакариас схватил свою бутылку и наполнил стаканы слепого Велонеса и девушки:

— Пейте! Только так и можно скоротать сволочную эту жизнь. Что там произошло с индианкой? На нее донесли?

— Конечно!

— И донес этот гнусный гачупин?

— Чтобы самому не влипнуть в историю.

— Так! Будьте покойны, я уж поквитаюсь за вас с господином Передитой.

Сакариас перекинул мешок через плечо, надвинул поглубже шляпу и, свистнув собаку, вышел.

V

Медленно лавируя между сгрудившимися у дверей таверны конными пастухами и крестьянами, которые пили тут же, не слезая с коней, Крестоносец, с неподвижно застывшей гримасой на зеленоватом лице, угрюмый, злой, с гудящими от боли висками, выбрался в грохочущую многоголосицу конской ярмарки. Кедры и пальмы служили опорой для лотков с всевозможными шорными изделиями, тесаками, скребницами. Он вышел на широкую, пыльную дорогу, запруженную крытыми повозками с фуражом и съестными припасами. Молодцеватые всадники гарцевали на своих конях, бились об заклад, безбожно врали в надежде обмануть друг друга при продаже. Сакариас, в запыленных башмаках, прислонившись спиной к кедру, внимательно разглядывал гнедого, которого прогонял старик крестьянин. Нащупав в поясе выигрыш, Сакариас подозвал крестьянина:

— Продаешь?

— Продаю.

— Сколько же ты за него хочешь, дружище?

— Много дешевле того, что стоит.

— Давай без дураков! Даю пятьдесят боливаров.

— За каждую подкову.

Сакариас упорно стоял на своем:

— Если хочешь продать — вот тебе пятьдесят монет.

— Это не цена!

— Другой не будет.

Не меняя ни голоса, ни выражения лица, Сакариас монотонно, словно роняя каплю за каплей, твердил свою цену. Крестьянин поворотил коня, заставляя его проделывать всякие замысловатые курбеты.

— Видал, он и мизинца слушается! А ну-ка взгляни в зубы — и увидишь, что конь еще совсем молодой.

Сакариас упрямо стоял на своем:

— Больше пятидесяти дать не могу. Шестьдесят вместе со сбруей.

Крестьянин, пригибаясь к луке, осадил коня и похлопал его по шее:

— Семьдесят боливаров, приятель, и выпивка за мой счет.

— Шестьдесят вместе с седлом и в придачу уздечка и шпоры.

Продавец оживился, надеясь сойтись в цене:

— Шестьдесят пять! Это же клад, а не конь!

Сакариас опустил мешок на землю, расстегнул пояс и, усевшись под кедром, пересчитал деньги на краешке своего пончо. Тучи мух облепили мешок, густо пропитанный кровью. Собака с слезящимися глазами крутилась возле коня, что-то вынюхивая. Крестьянин спрыгнул на землю. Сакариас завязал деньги в угол пончо и, медля с заключением сделки, принялся разглядывать ноги и зубы коня. Затем вскочил в седло и пустил его рысью, резко осаживая на всем скаку, как это делают перед броском лассо. Крестьянин, стоя на краю пыльной дороги, из-под ладони следил за испытанием. Натягивая поводья, Сакариас подъехал к владельцу.

— Покупаю.

— Чудо конь!

Сакариас развязал угол пончо и монету за монетой отсчитал их в ладонь крестьянина.

— Ну, бывай здоров, дружище!

— Как, а пропустить по стаканчику ради такой покупки?

— Спешу, дружище, срочное дело!

— Ну и ну!

— Должен заплатить по счету. Выпивка за тобой, еще увидимся, приятель!

— Увидимся! Смотри береги гнедого!

Ярхмарочная площадь искрилась трепетным разноцветием огней. По тонущим в предвечерних сумерках красноземным дорогам проплывали караваны лам, стада коров, отряды всадников, на серебряном шитье сомбреро которых играли блики последних лучей заходящего солнца. Пришпорив коня, Сакариас выбрался из сутолоки и поскакал через Аркильо-де-Мадрес.

VI

Сакариас Крестоносец надвинул шляпу на лоб. Отчаянная решимость, неотвязная мысль, сверлящей болью отдававшаяся в висках, терзали его душу. И мысленно с почти детской настырностью он облекал эту мысль в связную словесную форму:

— Господин Передита, уж я о тебе позабочусь! Уж так позабочусь, господин Передита!

Проезжая мимо церквей, Сакариас набожно крестился. Зажигались рекламные фонари паноптикумов. Поравнявшись со зверинцем, Сакариас почувствовал, как заходили бока его коня: почуяв запах крови и мяса, заметался в своей клетке тигр; поднявшись на задние лапы, он с ревом бросался на решетку, глаза его хищно сверкали, хвост яростно колотился. Крестоносец пришпорил коня. Зверинец остался позади. Зловещую поклажу, притороченную к луке седла, он прикрыл пончо. Убаюкиваемый монотонной назойливостью своей мысли, Крестоносец продолжал мысленно твердить ее до полного изнеможения, до боли в висках, пульсировавших, словно ткацкий челнок:

— Господин Передита, уж я о тебе позабочусь! Уж так позабочусь, господин Передита!

Улицы полнились переборами гитар, песнями и выкриками, пестрели фонарями и флагами. В расплывчатом сумбуре усыпляющих музыкальных мелодий внезапно, подобно ракетам, взметались вопли испуга и смятения. Крестоносец объезжал веселящиеся группки. Под цветными фонарями резвилась разномастная толпа, люди скапливались возле питейных лавок и стоек со съестным. Человеческие фигуры, подстрекаемые разгулом красок и света, сливались в однообразный и одновременно выразительный синтез. Танцы, музыка, гирлянды фонарей — все это казалось какой-то нелепостью, приводящим в ярость кошмаром. Сакариас, целиком погруженный в свои мрачные мстительные помыслы, ощущал лишь трепет неотвязной мысли, с почти детской настырностью про себя повторяемой:

— Господин Передита, уж я о тебе позабочусь! Уж так позабочусь, господин Передита!

VII

Улицу освещал фонарь с рекламой на боковых стеклах: «Ссудная касса дона Кинтина». Одно боковое стекло было повреждено, и надпись была неразборчива. Над входной дверью «Ссудной кассы дона Кинтина» красовался желто-красный испанский флаг. Лампа с зеленым абажуром освещала прилавок. Ростовщик гладил старого рыжего кота мальтийской породы; который, казалось, догадывался о своем странном сходстве с хозяином. Вдруг кот и хозяин как-то оба разом вздрогнули и тревожно уставились на дверь. Кот, сидевший у гачупина на коленях, выгнулся дугой, упершись бархатными своими лапками в симметричные заплаты из новой материи. Господин Передита был в нарукавниках, за ухом у него торчало перо, а на голове красовалась засаленная шапочка, которую еще в далекие юные годы вышила его супруга:

— Добрый вечер, хозяин!

Сакариас Крестоносец, в пончо, широкополой шляпе и в юфтяных сапогах со шпорами, пригнувшись к луке седла, почти въехал на своем гнедом в лавку. Почтенный гачупин с вороватой подозрительностью взглянул на нежданного гостя:

— Вам кого?

— Вас, на пару слов.

— Привяжи коня и возвращайся.

— Он без уздечки, хозяин.

Господин Передита вышел из-за прилавка.

— Ну, что у тебя за дело?

— Хочу познакомиться с вами, хозяин! В округе вас все хорошо знают. Вот и я решил познакомиться! Только ради вас я и приехал на ярмарку, господин Передита.

— Э, да ты, я вижу, лишнего хлебнул и решил поиздеваться над стариком, который тебе в отцы годится. Уходи-ка ты лучше отсюда, покуда я стражу не кликнул.

— Не пугайтесь, господин Передита. Я пришел всего-навсего за залогом.

— А залоговая квитанция у тебя есть?

— Вот, прошу!

Крестоносец въехал внутрь и положил на прилавок окровавленный мешок. Гачупин отшатнулся:

— Грязный пропойца! Натрескался как свинья, вот и шляешься и хулиганишь. Забирай мешок — и марш отсюда!

Крестоносец доставал головой почти до потолка; грудь и лицо его оставались в тени, только руки и лука седла освещались стоящей на прилавке лампой.

— Господин Передита, ведь вы же сами потребовали от меня доказательства?

— Ах, ты еще издеваться?

— Развяжите мешок.

— Прекрати дурить и убирайся!

Крестоносец угрюмо повторил. В приглушенном голосе его проступал еле сдерживаемый гнев:

— Хозяин, развяжите — и вам все будет ясно.

— Плевать я хотел! Коза там или свинья — лопай сам!

Гачупин втянул голову в плечи, видя, как над ним изогнулась тень Крестоносца.

— Господин Передита, я заставлю тебя развязать мешок зубами!

— Голодранец, я вижу, ты ищешь ссоры. Если хочешь, чтобы я чем-нибудь тебе помог, приходи, когда протрезвеешь.

— Хозяин, мы уладим наше дельце сейчас же! Помнишь индианку, которая заложила перстень за девять боливаров?

Почтенный гачупин скорчил наивную мину:

— Индианку? Нет, не помню. Надо взглянуть в закладную книгу. Девять боливаров? Значит, больше оно не стоило. В моей кассе расценки самые высокие.

— Ты хочешь сказать, что существуют еще большие мошенники? Но я пришел не только для этого. Вы, хозяин, донесли на индианку.

Гачупин истошно завопил:

— Разве могу я помнить все, что я переделал в тот день? Вон отсюда! Когда очухаешься, тогда и приходи! Потом посмотрим, нельзя ли увеличить цену!

— Э, нет, дельце это мы уладим сейчас же, тут на месте. Ты донес на индианку, так давай-ка объяснимся теперь же.

— Приходи, когда протрезвеешь.

— Хозяин, все мы смертны, а твоя жизнь, быть может, не много надежнее света вот этой коптилки. Хозяин, ну-ка скажи, кто засадил индианку в тюрьму? Неужто ты не знаешь, что ранчо ее опустело? Ничего, сейчас узнаешь! А мешок ты так и не раскрыл? Давай, господин Передита, да поживее!

— Ладно, ладно, только отвяжись, проклятый пьянчуга!

И с этими словами почтенный гачупин принялся развязывать мешок. Вид у старикашки был самый безразличный. В самом деле, какая разница, что там в мешке, козленок или поросенок? Когда же он увидел изгрызенную голову мертвого ребенка, лицо его исказилось ужасом:

— Убийца! Хочешь, чтобы я покрыл твое преступление? Вон отсюда, не впутывай меня в грязные свои дела! Вон! Я ничего не скажу! Но и ты не черни меня! Что ты можешь предложить мне? Горстку жалких монет? Человек моего положения не станет мараться из-за горстки жалких монет!

Тогда, задыхаясь от гнева, заговорил Сакариас:

— Перед тобой останки моего сынишки! Твой гнусный донос лишил его матери! Ее упрятали в тюрьму. Несчастного малыша бросили свиньям на поживу!

— Обвинения твои не по адресу! Что и говорить, зрелище жуткое! Вот уж беда, так беда! Но при чем тут Кинтин Переда? Колечко я тебе верну… Пусть пропадают деньги, что я за него заплатил… Распорядись ими по своему усмотрению… Похорони ребенка… Я понимаю, что ты напился, чтобы хоть как-то утешиться… Иди. Завтра придешь за перстеньком… Предай сперва христианскому погребению эти останки.

— Нет, мерзавец, сперва ты пойдешь со мной!

VIII

Крестоносец яростным рывком вздыбливает коня, лассо захлестывает шею насмерть перепуганного гачупина. Судорожные взмахи рук, поворот коня… и все сливается в неясном бешеном вихре. Сакариас мчится по улице, волоча за собой тело гачупина. Звенят подковы, подпрыгивает и извивается на конце натянутой веревки гачупин. Пригнувшись в седле, вонзив шпоры в конские бока, всадник чувствует по напряжению веревки сопротивление подпрыгивающего на камнях тела. И с бегом коня стоическая индейская скорбь Сакариаса Крестоносца постепенно умеривается.

Книга седьмая

Черная магия

I

Ранчо Тикомайпу. Стоят оседланные для бегства кони. Полковник ла Гандара ужинает с Ниньо Филомено. Отужинав, Филомено велит позвать детей. Нинья Лаурита, сдерживая волнение, идет за детьми. Ребята вбегают вприпрыжку, не обращая внимания на мать, которая делает строгое лицо и прижимает палец к губам. Не весел и хозяин, взор его овеян облаком грусти. На детей и жену он взглянуть не решается. Наконец, совладав с собой и преисполнившись твердой решимости, он поднимает голову.

II

Дети, сбившиеся гурьбой в светлом круге, отбрасываемом висячей лампой, вдруг притихли, словно почувствовав дуновение какого-то таинственного, исходящего от родителей ветерка.

— Дети, — начал Филомено, — всю жизнь я трудился для того, чтобы оставить вам состояние и избавить вас от горечи нищеты. Сам я познал ее и не пожелал бы познать ее вам. До сих пор это было главной заботой моей жизни, но теперь цель жизни представляется мне иной. Мой отец не оставил мне богатства. Вместо богатства он оставил мне честное имя, которое я хочу завещать и вам. Крепко надеюсь, что вы будете его ценить дороже всего золота мира, иначе мне будет стыдно за вас.

Всхлипнула Лаурита, жена ранчеро:

— Ты покидаешь нас, Филомено…

Жестом руки Филомено прервал ее. Столпившиеся вокруг дети взволнованно сверкали глазенками, но крепились. Никто не плакал.

— Прошу вашу мамочку спокойно выслушать то, что мне осталось еще сказать. До сих пор я полагал, что можно быть хорошим гражданином, работая не покладая рук для умножения семейного благосостояния и не принося ничего на алтарь отечества. Теперь совесть моя возроптала, и я хочу, чтобы завтра вам не пришлось бы краснеть за отца.

Лаурита разрыдалась:

— Стало быть, ты бежишь к революционерам?

— Вместе с этим моим другом.

Полковник ла Гандара горделиво поднялся, протягивая ему руки:

— Друг мой, ты спартанский патриций, и я всегда буду с тобой!

Лаурита вздохнула:

— А если тебя убьют, Филомено?

— Ты воспитаешь наших детей и будешь напоминать им, что отец их умер за родину.

Воображению несчастной жены явились бурные сцены революции: убийства, пожары, казни, а в отдалении, надо всем, подобно неумолимому божеству, свирепый лик тирана.

III

Перед зарешеченным, окутанным мраком окном, благоухавшим уставленными на нем цветами, Сакариас Крестоносец осадил своего скакуна. Он подскакал внезапно, вспугнув цокотом копыт деревенскую ночную тишь.

— Беги быстрее, полковник! На индианку донесли. Собака гачупин уже поплатился за это. Скорее, скорее! — прохрипел срывающимся голосом Сакариас, сдерживая пляшущего под ним коня и стараясь просунуть взволнованное свое лицо между железными прутьями решетки. Все присутствующие в зале разом бросились к окну. Полковник спросил:

— Толком объясни, что случилось?

— Самое страшное в моей жизни. Зловещей звездой сверкнул ваш перстенек! Беги, беги, полковник, по моему следу пущены гончие псы!

IV

За окном, в зале, Лаурита обнимает мужа; уцепившись за материнскую юбку, хнычут дети. Врывается с хриплым криком старая итальянка:

— Вы что? С ума посходили! Если Филомено повезет — он сможет стать новым Гарибальди{113}. Нечего пугать детей!

За зарешеченным окном темь, и Крестоносца, припавшего к прутьям решетки, не видно. Только иногда свет лампы, колеблемой общей суматохой, вырывает из этой густой тьмы огромный сверкающий глаз взмыленного от бега коня. Сакариас все еще держит на седле мешок с трупом ребенка. В зале прощается с семьей хозяин. Мать поочередно поднимает детей, протягивая их отцу. Наблюдающий эту сцену Сакариас горестно шепчет:

— Дети — частицы сердца!

V

Чино Вьехо подвел коней, и эхо галопа прокатилось по ночному полю. Когда всадники подскакали к броду и остановились, Сакариас поравнялся с полковником.

— Конец Бандеритасу! У нас такая подмога… она тут, со мной!

Полковник в недоумении взглянул на Сакариаса, полагая, что тот в стельку пьян.

— Ты о чем, дружище?

— Об останках моего сынишки… куске мяса, который оставили мне дикие свиньи… вот, в этом мешке…

Полковник протянул руку:

— Я очень тебе сочувствую, Сакариас. Но почему же ты не похоронил его останки?

— Придет время.

— По-моему, ты дурно поступил.

— Пусть они послужат нам талисманом.

— Не будь суеверным.

— Об этом спросите-ка лучше сволочь гачупина!

— А с ним что ты сделал?

— Удавил. Дешевле взять за труп моего сынишки я не мог.

— И все же надо похоронить малыша.

— Когда уйдем от погони.

— Смышленый был малыш!

— Смышленее и лучше для отца не бывало!

Часть пятая

Санта-Моника

Книга первая Тюремная обитель

I

Форт Санта-Моника, который в годы революционных битв столько раз служил тюрьмой для политических заключенных, пользовался самой жуткой славой. Ходили легенды о его отравленных колодцах, кишащих гадами подвалах, кандалах, самых изощренных орудиях пыток. Легенды эти, возникшие еще во времена испанского владычества, получили особенное распространение с установлением тирании генерала Сантоса Бандераса. Каждый вечер во рву бастиона, под звуки боевых фанфар, расстреливали революционеров. Расстреливали без суда, по тайному приказу тирана.

II

В сопровождении все того же наряда солдат Начито и студент перешагнули порог потайной двери и очутились в крепости. Комендант принял их без всякого ордера и других, с его точки зрения, дурацких формальностей, единственно на основании устного рапорта сержанта, который продиктовал ему майор дель Валье, застрявший по дороге в трактире. Перед тем как перешагнуть порог крепостной двери, оба арестанта с тоской взглянули на такую теперь призрачную синь далекого неба. Комендант Санта-Моники полковник Иринео Кастаньон справедливо изображается в летописях того времени как один из самых жестоких палачей эпохи Бандераса. Это был кровожадный старик, страдавший грыжей, волочивший деревянную ногу, с неизменно дымящейся трубкой во рту. В расстегнутых штанах, насмешливый и жестокий, он принял арестованных:

— Счастлив приветствовать столь высокопоставленных постояльцев!

Начито с фальшивой улыбкой проглотил сарказм и поспешил объяснить:

— Тут, кажется, произошло какое-то недоразумение, полковник!

Полковник Иринео Костаньон выбил трубку о деревянную свою ногу:

— Меня это никак не касается. Вашим делом, если будет нужда, займется лисенсиат Карбальеда. Пока же приказ только о задержании. Наша тюрьма — к вашим услугам.

Начито поблагодарил его подобострастной улыбкой и, сморкаясь, добавил:

— Редкий случай чистого сомнамбулизма!

Тюремщик, возникший в темном проеме двери, загремел связкой ключей; это был грязно одетый мулат, двигавшийся как заводная кукла. На голове его красовалось форменное французское кепи, одет он был в куцую пропотевшую куртку и цветные форменные брюки. Когда-то лакированные старые башмаки протерлись на всех суставах. Комендант буркнул ему с насмешкой:

— Дон Трини, отведите-ка этим двум свистунам комнатку для почетных гостей.

— Будьте покойны, жаловаться не будут. Если они тут временные, то получат люнет{114} в крепостной стене.

Дон Трини, произведя обыск по принятой форме, повел арестованных по сводчатым переходам, где в шкафах хранилось оружие, отпер наконец решетку и втолкнул их в узкий двор между двумя стенами:

— Прогуливайтесь себе на здоровье!

Начито с привычным подобострастием и угодливостью скривил рот:

— Чувствительно благодарны, дон Трини!

Дон Трини, с полнейшим равнодушием захлопнул решетку и запер ее на засов и на ключ. Уходя, крикнул:

— Если что потребуется и есть деньги — имеется лавчонка.

III

То и дело тяжко вздыхая, Начито читал настенные надписи, изукрашенные фаллическими изображениями. За его спиной неразговорчивый студент свертывал сигарету. В глазах его искрились насмешливые огоньки, а в уголках темных губ, цвета недозрелой тутовой ягоды, затаилась снисходительная улыбка. Там и сям прогуливались в одиночку заключенные. Отчетливо доносилось шипение бурлящих воли, которые, казалось, подтачивали фундамент. В тенистых углах росла крапива, а в прозрачной синеве неба кружилась стая черных зловещих стервятников. Стоя подбоченившись на кривых, расставленных циркулем ножках, Начито с упреком взглянул на студента:

— Ваша замкнутость не только не придает бодрости товарищу по несчастью, но может быть даже сочтена за невежливость и отсутствие должного великодушия. Как вас зовут, друг мой?

— Марко Аурелио.

— Что-то нас ждет, Маркито?

— Кто знает!

— А неплохо бы знать! Вон как шумят волны!.. Можно подумать, будто мы на корабле.

Форт Санта-Моника, бутафорский замок постройки эпохи вице-королей, возвышался на прибрежных скалах, обращенных к бескрайнему южному морю, чреватому циклонами и штилями. На парапете выстроились в ряд несколько старых мортир, словно проказой изъеденных селитрой; они пестрели арестантским бельем, развешенным на них для просушки. Сидящий на опрокинутом светильнике лицом к морю какой-то старик латал ветхое и жалкое свое одеяло. На самом высоком бастионе приблудная кошка охотилась за ящерицами, а на Пунта-Серпьентес солдаты проводили учения.

IV

Прямо под крепостной стеной, на линии прибоя, пенистые валы раскачивали человеческие трупы. Вздутые животы, черные кровоподтеки. Несколько заключенных, выкрикивая проклятия, взбирались на бастион. Волны раскачивали трупы, прибивая их к основанию стены, а высоко в небе, в холодном безразличии его бирюзы, парили стервятники. Старик, латавший жалкое свое одеяло, перекусил нитку и, смачивая языком ее кончик, зло выругался:

— Вот, мать его так!.. Проклятым акулам и тем обрыдло жрать революционное мясо, а этому шакалу Бандерасу все мало! Чтоб ему пусто было!

На пергаментном лице старика, испещренном глубокими морщинами, лежал отпечаток мудрого стоицизма. Пепельно-серая щетина давно не бритого подбородка придавала его обычно строгим и одухотворенным чертам какое-то нездешнее, грустное, потустороннее выражение. Начито и Марко Аурелио робко двинулись к бастиону, словно заплутавшиеся путники. Сталкиваясь с другими арестантами, Начито предупредительно уступал дорогу и дружелюбно улыбался. Они подошли к бастиону, чтобы взглянуть на море, которое весело резвилось в сиянии утренних лучей, раскачивая на пенистых зеленоватых волнах прибоя траурную гирлянду. Среди арестантов, столпившихся на бастионе, нарастали негодующие возгласы, сопровождаемые гневными жестами. Начито оцепенел от ужаса:

— Это жертвы кораблекрушения?

Старик, латавший одеяло, презрительно взглянул на него:

— Это борцы за свободу, которых только что прикончили в Фосо-Пальмитос.

Студент спросил:

— А разве их не хоронят?

— Еще чего! Их выбрасывают в море. Но поскольку акул уже рвет от революционного мяса, то тех, кто на очереди, вроде нас с вами, начальству, как видно, придется закапывать в землю.

И старик зло и горестно рассмеялся. Начито зажмурился:

— А вы, папаша, приговорены к смерти?

— Да разве этот бешеный тигр из Самальпоа приговаривает к меньшей мере наказания? Только к смерти! Но я плюю на это! Долой тирана!

Заключенные, переполнившие бастион, вглядывались в зелень прибоя, бурлившего между контрфорсами крепостной стены. Всех охватило нервное возбуждение, люди были готовы реветь, вопить, выть. Доктор Альфредо Санчес Оканья, поэт и памфлетист, знаменитый революционный трибун, вышел вперед, вытянув по-ораторски руку. Часовой, прохаживавшийся с винтовкой наперевес у крепостных ворот, подозрительно уставился на смельчака.

— Героические борцы за свободу! — начал Оканья. — Мученики благороднейшего дела! Ваши имена будут вписаны золотыми буквами на скрижали нашей истории! Братья! Те, кто завтра будет расстрелян, шлют вам привет и склоняют пред вами головы!

Широким жестом он сорвал с себя шапку. Все последовали его примеру. Часовой щелкнул затвором:

— Назад! На бастионе стоять не велено!

В ответ раздался голос Санчеса Оканья:

— Презренный раб!

Лодка под парусом с морской полицией на борту вылавливала трупы. Один… два… три… четыре… пять… шесть… семь… Толпа на бастионе пришла в неистовство, никто не желал уходить. И тогда затрубили тревогу — и выбежала стража.

V

Охваченный нервной дрожью Начито повис на руке студента:

— Всем нам конец!

Старик, латавший одеяло, спокойно воззрился на него и со смешком заметил:

— Не стоит так цепляться за эту дерьмовую жизнь!

Тоненьким, прерывающимся голоском Начито всхлипнул:

— Не хочу умирать! За мной нет никакой вины. Меня сгубили ложные улики!

— Как! Вы не за революцию пострадали? Стало быть, вы разделите участь честных людей, не имея на то должных прав.

Начито, вконец ослабевший от страха и безысходной тоски, умоляюще уставился на старика заключенного, который, нахмурив сурово брови, погрузился в этот момент в тщательное изучение геометрии одной из заплат на разложенном у его ног одеяле. Начито сделал попытку заручиться благорасположением пергаментного старика. Случай свел их под смоковницей в углу внутреннего двора-коридора.

— Я никогда не сочувствовал революционным идеям и теперь очень об этом сожалею. Вот вы настоящие герои, и вам обеспечено место в анналах истории. Мученики за идею. Знаете, друг мой, доктор Санчес Оканья так проникновенно говорил!

Слова Начито подхватил с мрачным воодушевлением студент:

— Лучшие головы республики на стороне революции!

Начито льстиво поддакнул:

— Самые лучшие головы!

Латавший одеяло старик, вдевая нитку в иголку, с угрюмой презрительностью отрезал:

— Значит, для того чтобы это уразуметь, надо самому побывать в Санта-Монике? По всему видно, молодой человек, что и вы тоже далеко не революционер.

С металлом в голосе Марко Аурелио отчеканил:

— Теперь раскаиваюсь, что я им не был, но, если только выйду отсюда, непременно стану.

Делая узел на нитке, старик заметил со смешком:

— Благими намерениями ад вымощен!

Марко Аурелио внимательно посмотрел на старого конспиратора и нашел его слова столь глубокомысленными и справедливыми, что даже не обиделся. В тюрьме для политических заключенных, бестрепетно ожидавших смерти, они казались ему неоспоримой истиной.

VI

Морские валы били в крепостную стену, гобои волн славили триумф смерти. Черные птицы кружили в небесной синеве, их тени бороздили каменные плиты тюремного двора. Марко Аурелио впервые почувствовал унизительность всей прежней своей жизни, пришпиленной к материнской юбке, жизни пустой, нелепой, как движения марионеток, о которых забывают, едва лишь кончается представление. Теперь его мучило былое политическое безразличие. Эти стены, эта темница, где томились страстные борцы-революционеры, усиливали в нем презрение к своей прожитой напрасно жизни, прожитой в младенческом бездействии среди домашнего уюта и схоластических занятий ради школьных и университетских поощрений и наград. В смущении внимал он старику, ловко орудовавшему иглой:

— Вы угодили сюда по несчастной случайности или вас подослали нарочно, чтобы подслушивать здешние разговоры? Тут, приятель, надо бы сразу внести полную ясность. Пройдитесь по загородкам и поищите, авось найдется какой-нибудь поручитель. Вы утверждаете, что вы студент? Здесь полно университетских. Если хотите сыскать друзей в этой клоаке, постарайтесь поскорее подтвердить это делом. Платонические революционеры особого доверия не внушают.

Студент сильно побледнел. Начито, глядя на старика с умильной собачьей преданностью, взывал к милосердию:

— Ведь и меня тиран Бандерас держал в постоянном страхе. Это такой кровопийца! Но нелегко было вырваться из его цепей. Для полезного дела я не пригоден, да и кому я нужен, коли я куска хлеба не умею заработать? Генерал бросал мне со стола кости, и я должен был терпеть все его насмешки. Для него я был чем-то вроде шута горохового. По-своему он, быть может, даже ценил меня. Вы скажете, что это плохо, что я отпетый подонок, что ниже пасть уже невозможно, что свое человеческое достоинство нельзя втаптывать в грязь? Верно. Но подумайте только, что может представлять собой человек, свободная воля которого ограничена законом наследственности? Отец мой — алкоголик! Мать — истеричная психопатка! Генерал хоть и презирал меня и потешался надо мной, но выходки мои его развлекали. У меня были даже завистники. И вот теперь я низвергнут в такую пропасть!

Марко Аурелио и старый конспиратор слушали молча, изредка переглядываясь. Старик подытожил:

— Да, есть субъекты почище любой уличной девки!

Начито, захлебываясь, продолжал:

— Теперь всему конец! Последняя его издевка переполнила чашу. До этого он еще не доходил! Подумать только, расстрелять несчастного сироту! Да ведь сам Нерон в гробу бы перевернулся! Маркито и вы, друг мой, Христом-богом прошу, прикончите меня, пожалуйста! Я так страдаю! Черта ли мне в нескольких лишних часах, если этот проклятый страх отбивает у меня всякую охоту жить! Я знаю свой конец, о нем мне поведали духи: в этом проклятом деле замешаны души праведников. Маркито, пристукни меня, избавь меня от мучительных терзаний. Я не хочу ждать, лучше умереть сейчас, на месте! Старина, пустите мне кровь вот этой вашей иглой, чего вам стоит? Продырявьте меня насквозь! Друзья! Умоляю вас! А если боитесь, то хоть чем-нибудь утешьте меня!

VII

Малодушные и жалкие причитания этого идиотика вызывали в его собеседниках двойственное чувство презрения и сострадания, что легко можно было прочесть и на скорбном лице старого конспиратора, и на бледном от бессонницы лице студента. В страданиях этого опального скомороха была своего рода гротескная величественность, свойственная шутовским похоронам, которыми заканчиваются карнавалы. Стервятники, хлопая пятнистыми крыльями, низко кружились над смоковницей.

Книга вторая

Номер три

I

Камера помер три представляла собой просторную комнату с зарешеченными окошками под самым потолком, насквозь провонявшую скверной водкой, потом и табаком. Вдоль боковых стен висели гамаки заключенных, по большей части политических, хотя тут можно было встретить и закоренелого уголовника, и убийцу-маньяка, и отважного бродягу, и бездушного лицемера. Чтобы сделать жизнь политических как можно несноснее, полковник Иринео Кастаньон нарочно подселил к ним всю эту публику. Пыльные лучи света, падавшие сверху, скользили по обшарпанной штукатурке, грубо выхватывая из царившего полумрака изможденные тоскливые лица заключенных. Доктор Санчес Оканья, велеречивый и напыщенный, эффектно, как заправский трибун, размахивал рукой с вылезшим из-под рукава манжетом, обрушивая на тиранию громы и молнии:

— Зловещий феникс колониального абсолютизма возрождается из развеянного на все четыре стороны пепла, тревожа тени светозарных наших освободителей. Да, да, я не оговорился, именно светозарных! Их жизненный пример должен стать для всех нас тем светочем, который озарит последние, быть может, часы, нам еще отпущенные. Море возвращает земле ее героев. Прожорливые чудовища голубых бездн оказываются милосерднее генерала Бандераса… Наши глаза…

Оратор осекся. Из коридора донесся стук деревянной ноги. Попыхивая трубкой, мимо камеры проковылял комендант. Вскоре звуки его шагов замерли в отдалении.

II

Один из заключенных, который, вытянувшись в своем гамаке, читал книгу и спрятал ее при подходе коменданта, снова принялся за чтение. С соседнего гамака к нему обратилась тень дона Роке Сепеда:

— «Знаменитые побеги» почитываете?

— Классиков надо знать.

— Больно занимает вас это чтение! Уж не бежать ли собрались?

— Возможно.

— А ведь и в самом деле недурно было бы сыграть такую шутку с этой пакостной Деревяшкой!

Читавший со вздохом закрыл книгу:

— Пустые мечты! Быть может, нас с вами уже сегодня вечером пустят в расход.

Дон Роке с горячностью возразил:

— Вас — не знаю… Что касается меня, то до победы революции я надеюсь еще дожить. Дальше не загадываю, быть может, и погибну. Возможно. От судьбы не уйдешь.

— Это уж как пить дать. А свою судьбу вы знаете?

— Знаю или нет, но умереть в Санта-Монике мне не суждено. Вот прожил я полвека, а, собственно, что я совершил? Проходил в мечтателях? Нет, чтобы переродиться, надобно слиться с народом, быть с ним заодно, а потом и умереть не тяжко.

Говорил он это с проникновенностью умирающего, который причастился святых тайн и укрепился в вере. Смуглое его лицо, лицо деревенского пастыря, покоилось на подушке, словно в момент воскресения, а простыня, укутывавшая его тело, напоминала плащаницу. Его собеседник дружелюбно и вместе с тем с сомнением в голосе сказал:

— Мне бы вашу веру, дон Роке! Боюсь, однако, что в Фосо-Пальмитос нас ждет один конец.

— Нет, моя судьба иная! А вам советую отвлечься от мрачных своих мыслей. Уж лучше мечтайте о побеге.

— Разные мы с вами люди, дон Роке. Вы безропотно ждете вмешательства неведомой силы, которая бы выручила вас из этого узилища. Я мечтаю о побеге, хотя предчувствие близкого конца меня не оставляет ни на секунду. Вернее даже, не я мечтаю, а мечта, мысль о побеге меня преследует. И вот чтобы совсем не пасть духом, я строю планы и выжидаю подходящий случай, на который вовсе не надеюсь.

— Судьбу осилить можно, стоит лишь напрячься духом и собрать всю волю. В нас скрыты такие силы, о которых сами мы не подозреваем. Чтобы побороть гнетущее вас душевное смятение, я предложил бы вам чтение поодухотвореннее «Знаменитых побегов». Хотите, я раздобуду вам «Дорогой теософии»? Она откроет вам иные горизонты.

— Я говорил, что разные мы с вами люди. Головоломки ваших любимых авторов не трогают меня. Пусть оттого, что религиозное сознание мне чуждо. Наверное, так оно и есть. После Фосо-Пальмитос для меня ничего нет.

— А знаете ли вы, друг мой, что без религиозного сознания настоящим революционером стать нельзя? Жизнь следует рассматривать как священное семя, данное нам для возделывания плодов на благо всего человечества. Революционер должен быть прежде всего ясновидцем.

— До сих пор я с вами полностью согласен.

— А кто дает нам эту жизнь, смысл которой предопределен? Кто устанавливает эту предопределенность? Разве мы можем безнаказанно изменять ее по своему произволу? Или вы полагаете, что такого предопределения не существует?

— После смерти?

— Да, после смерти.

— От ответа я хотел бы воздержаться.

— Не потому ли, что вы не даете себе труда задать себе эти вопросы?

— Быть может.

— И вас не тревожит даже самая загадка жизни?

— Предпочитаю об ней не думать.

— Вам это удается?

— Когда-то удавалось.

— А теперь?

— Знаете, тюремная жизнь действует заразительно. Если вы будете продолжать в том же духе, то не исключено, что в конце концов и я обрету веру.

— Если вам скучно, давайте переменим разговор.

— Дон Роке, ваши поучения мне и приятны и полезны. Не скрою, впрочем, что розы вашей учености все же не без шипов. На основании чего вы сомневаетесь в истинности моей революционности? Какая связь, по-вашему, имеется между религиозным сознанием и политическими устремлениями?

— Старина, это же решительно одно и то же!

— Одно и то же? Пусть так. Но я этой связи не вижу.

— Погрузитесь глубже в созерцание — и вы уловите множество истин, которые только таким способом и могут вам открыться.

— Каждый человек — это целый мир, а мы с вами люди очень разные. Вы, дон Роке, высоко воспаряете над землей, я плетусь по земле шажком, и тем не менее ваше сомнение в моей революционности я отношу к разряду ваших заблуждений. Религия не имеет ничего общего с нашей политической борьбой.

— Ни одному из наших действий не может быть чужда интуиция вечности. Лишь те, кто неизменно освещает свой путь этим факелом, достигают признания истории. Постижение трансцендентной вечности и есть религиозное сознание. Краеугольным камнем наших идейных устремлений является освобождение индейцев, и чувство это глубоко христианское по своей сути.

— Свобода, равенство, братство: разве это не лозунги французской революции? Дон Роке, мы с вами добрые друзья, но понять друг друга не можем. Разве французская революция не проповедовала атеизм? Марат, Дантон, Робеспьер…

— Насквозь религиозные души, хотя сами они не всегда это сознавали.

— О, святая простота! Дои Роке, прошу вас и меня зачислить в ряды этих религиозных безбожников! Этак вы избавите меня от того шипа, который сами в меня вонзили.

— Охотно, лишь бы вы не обижались на меня.

Спорщики обменялись рукопожатием и на некоторое время затихли в своих гамаках. В центре камеры, в окружении арестантов, продолжал витийствовать Санчес Оканья. Плавное течение вычурных словесных фигур и метафор резко контрастировало с затхлым, удушливым запахом пота, водки и табака, наполнявшим камеру номер три.

III

Вокруг гамака Роке Сепеда собралась группа слушателей, которая зачарованно внимала мечтательным обнадеживающим проповедям сладкогласного утешителя. Дон Роке был человеком насквозь религиозным; в вере его чудесным образом сливались мистические прозрения с индийскими заповедями. Он пребывал в вечном горении, и его странствие по земным весям представлялось ему исполненным сокровенных обязательств, непреложных, как звездные орбиты. Сторонник теософского учения{115}, он отыскивал в тайниках своего сознания связь с сознанием вселенной. Вековечная ответственность человеческих действий связывалась у него с постоянным ощущением божественного присутствия. В представлении дона Роке люди являлись чем-то вроде падших ангелов. Виновные в небесном отступничестве, они искупали свою теологическую вину хождением по дорогам времени, дорогам мира. Человеческие жизни на каждом своем шагу, в каждое отдельное мгновение пробуждали отголоски вечности, которые смерть очерчивала кругом бесконечных ответственностей. Души, покинув земную оболочку, завершали свое мирское прошлое в ясном и непроницаемом созерцании чистого сознания. И этот круг вечного созерцания — сладостного или скорбного — являлся конечной недвижимой целью человеческих судеб и искуплением для падшего ангела. Странствование по дебрям превращений запечатлевало какое-нибудь священное число. Любая жизнь, самая ничтожная, была зиждительницей целостного мира, и по прохождении через врата смерти циклическое сознание этого творчества овладевало душой, и душа, заключенная, подобно узнице, в его центре, становилась созерцательной и статичной. Дон Роке был необыкновенно, хотя и беспорядочно начитан в области теософии и близкой к ней кабалистике, оккультных науках и александрийской философии. Было ему чуть за пятьдесят. Чернущие брови, широкий лоб и сверкающая лысина средневекового аскета придавали его внешности отпечаток суровой энергии. Тело отличалось прочным строением, какой-то драматической силой масличного дерева и виноградной лозы. Его революционная проповедь сияла умилительным светом Млечного Пути.

Книга третья

Тюремные мотивы

I

При тусклом свете, падавшем сквозь решетку, человек восемь или десять заключенных играли в карты. Сдавал Чучо Оборванец, вор, бандит, знаменитый конокрад, похититель богатых помещиков, славившийся ограблением почтовых дилижансов, вымогательством, драками, любовными похождениями, которые нередко заканчивались кровавыми сценами ревности. Сдавал он спокойно, неторопливо. Руки худые, на лице шрам от ножевой раны, три передних зуба выбиты. Компания игроков подобралась пестрая: были тут и крестьяне, и люди ученого звания, партизаны и бывшие тюремщики. Среди зевак находился Начито Вегильяс. Он внимательно следил за игрой, на ощупь пересчитывая оставшиеся в кошельке монеты. Выпал валет. Начито радостно воскликнул:

— Снова угадал!

И улыбнулся стоявшему рядом тихому, безразличному к происходящему игроку, сильно смахивающему на скелет, на котором, словно на вешалке, болталась грязная куртка из грубой парусины. Начито снова погрузился в созерцание карточной колоды в руках банкомета. Вдруг решившись, он вытащил горстку монет и бросил их на грязное одеяло, которое в тюрьмах заменяет зеленое сукно:

— Ставлю десять соль на его мерзопакостное королевское величество!

Оборванец заметил:

— Удваиваю.

— Открой!

— Любуйся!

Чучо открыл карту: выпал король треф. Начито, воодушевленный удачей, сгреб деньги и целиком отдался игре. Временами в компании игроков подымался шум: обсуждалась ставка на ту или иную карту. Начито непрерывно срывал банк, словно ему сам бог ворожил. Глядя на эту редкостную удачу, обтянутый кожей меланхолический скелет застенчиво улыбался Вегильясу, будто извиняясь за собственное свое невезение. В ответ Начито поведал соседу снедавшую его душу тоску:

— В плачевном нашем положении выиграть или проиграть не имеет ровным счетом никакого значения. Фосо-Пальмитос нас всех уравняет.

Сосед отрицательно затряс головой и, устало наморщив желтое свое лицо, смахивающее на проткнутый пузырь, из которого вытекает воздух, сказал:

— Покуда человек жив, деньги всегда имеют значение. Иначе и быть не может!

Начито вздохнул:

— Какое утешение могут дать деньги приговоренному к смерти?

— Выигрыш помогает, по крайней мере, забыться… Стало быть, деньги полезны человеку до самого последнего его вздоха.

— А ты, братец, тоже приговорен к смерти?

— Откуда мне знать!

— Ты протягиваешь мне соломинку. Ставлю пятьдесят соль на шестерку.

Карта Начито взяла, сосед снова наморщился:

— Вам всегда так везет?

— Пожаловаться не могу.

— А что, если я войду с вами в долю и к вашим прибавлю свои пять соль? Я вмешиваться не буду.

— Играем до пяти раз.

— Игру ведете вы, по своему усмотрению.

— Ставим на валета.

— Вашу любимую карту?

— Она возьмет.

— Не слишком ли часто вы на нее ставите?

— И все-таки ставим на валета.

Чучо медленно метал, держа колоду на виду, чтобы все видели ее. Перед тем как сдать карту Вегильясу, он на мгновение задержал свободную руку в воздухе. Выпал валет. Начито сгреб банк, разделил столбик монет на две части, шепнув скелетоподобному соседу:

— Ну, что я говорил?

— Можно подумать, что вы видите колоду насквозь!

— Теперь поставим на семерку.

— Почему? Странная какая-то игра!

— Вовсе не странная. Называется она «за и против». Сначала я ставил на карту, которую люблю, и в благодарность она отвечала мне взаимностью, теперь же хочу поставить на семерку, к которой я равнодушен, и она в отместку может сыграть «против».

— Вы называете эту игру «за и против»? Я что-то о такой игре не слыхивал!

— Не мудрено, я только что ее придумал.

— Стало быть, сейчас мы проиграем?

— Ан выпала семерка!

— В жизни своей не видывал такого везения!..

— Теперь попробуем сыграть на даму? Идет?

— Воля ваша… Мы выиграли! Разделим…

— Еще два раза.

— Теперь мы наверняка проиграем.

— Или выиграем. Карта «за» — пятерка. Поставим на ту, которая «против».

— Вот это игра! Отделите половину банка.

— Ничего не буду отделять. Восемьдесят соль на тройку!

— Зря.

— Не вечно же выигрывать!

— Пасуйте!

Чучо Оборванец, скосив один глаз, оценивает сданные две карты. Презрительно присвистнул:

— Пссс… Пока на равных.

Он положил колоду на одеяло и отер лоб нарядным шелковым платком. Затаив дыхание, игроки сгрудились вокруг. Чучо с наигранным равнодушием, которое не могло, однако, скрыть тайного напряжения, начал сдавать. Выпала тройка, на которую поставил Начито. Сидевший рядом с ним «Скелет» затрепетал:

— Выиграли!

Посучив костяшками пальцев об одеяло, Начито потребовал:

— Сто шестьдесят соль.

Чучо Оборванец отсчитал деньги и, уставившись на него с издевкой, сказал:

— Другой бы, чуточку похрабрее, при этаком везении уже давно бы сорвал банк. А этому хоть кол на голове теши! Трусливый осел!

Начито, добродушно улыбаясь, собрал деньги и радостно воскликнул:

— Ква! Ква!

Некто, прозываемый капитаном Вигури, сердито пробурчал:

— Везет же придуркам!

А в это время обтянутый кожей скелет нашептывал Начито:

— Поделим деньги — и баста…

Печально нахмурившись, Начито покачал головой:

— Еще раз сыграем, тогда!

— Глупо! Зачем искушать судьбу!

— Если проиграем в карты, выиграем в другом. Кто знает? А вдруг нас, в награду, не расстреляют? А коли выиграем, нас уж наверняка шлепнут!

— Бросьте молоть чепуху и искушать провидение.

— Поставим на валета.

— Гиблое дело!

— С валета начали, с валетом и в могилу. Дружище банкомет, сто шестьдесят соль на валета!

Оборванец оживился:

— Идет!

Начито залебезил:

— Спасибо! Очень мило с вашей стороны!

Скривившись, шулер проворчал:

— Знаю я твои «спасибо»! Ими я сыт по горло!

Он перевернул колоду: внизу оказался валет. Среди игроков пронесся шепот. Начито побледнел, руки его дрожали:

— Уж лучше бы эта карта была бита! Значит, та, которая «против», тянет нас за собой в Фосо-Пальмитос!

Замогильным голосом Скелет выдохнул:

— Всё. Банк сорван.

— Значит, по сто двадцать семь монет на брата.

— Первая карта нас едва не сгубила.

— И жаль! Сейчас для нас нет худшей приметы, чем выигрыш!

— Так отдайте деньги Оборванцу.

— Это не совсем то!

— Хотите еще сыграть?

— Покамест не проиграю. Только проигрыш может меня успокоить.

— Ну а я пойду подышу свежим воздухом. Большое спасибо за помощь. Всегда ваш Бернардино Ариас.

И Бернардино ушел. Начито дрожащими руками укладывал деньги в аккуратные стопки. Его наполняла жутким страхом та зловещая удача, которая по воле провидения приговаривала его к неизбежной смерти. Он чувствовал себя во власти невидимых сил, ощущал их, таких враждебных и злокозненных. Он взял пригоршню монет и поставил на первую выпавшую наудачу карту. Ему хотелось и выиграть и проиграть одновременно. Он закрыл глаза и тут же открыл их. Чучо Оборванец опрокинул колоду, показал нижнюю карту, сдал. Начито окончательно скис. Он снова выиграл. Виновато улыбнулся, почувствовав на себе злобный взгляд бандита-шулера:

— Сегодня вечером меня наверняка прикончат!

II

В другом конце камеры несколько заключенных слушали бесконечный, пересыпаемый всякими «стало быть» и «значит» рассказ кривого солдата. Сидя на корточках, он бесцветным голосом повествовал о разгроме революционных войск под Куропайтито. Человек пять слушали его, развалившись прямо на голом полу.

В то время, значит, я еще был в отряде Доротео Рохаса. Служба, стало быть, самая собачья: с ружьем не расстаешься даже во сне, всегда в сырости, ни просохнуть, ни пожрать. Ну, а седьмого июля выдался самый страшный денек. Перли мы, значит, через болото, а тут солдаты давай палить по нам, будто по зверью. Сидят за кустами по обе стороны болота и палят… Только по милости божьей и пронесло. Ну, как выскочили мы из болота, то, значит, и им спуску не дали. Постреляли мы, стало быть, маленько — и ходу. А дорога все степью, конца-краю не видно… Солнце жгет, песок в сковородку превратился, а мы все прем и прем. Бежим мы, стало быть, так быстро, что и волк за нами не угнался бы, а солдаты за нами. Потом поотстали они; пуль, значит, ихних уже не слышно, а мы все прем и прем.

Голос индейца, изобиловавший гортанными и свистящими звуками, звучал на одной и той же ноте, без повышения и понижения. Доктор Атле, знаменитый оратор из революционной партии, бледнолицый, с романтической гривой волос, сидел в крепости уже много месяцев. Скрючившись на своем гамаке, он прислушивался к рассказу с необыкновенным вниманием. Временами он что-то быстро записывал в свою тетрадь и снова обращался в слух. Солдат, словно засыпая, продолжал бубнить:

— Стало быть, прем, прем и прем. Так весь день мы бежали почти, значит, рысью, покуда не наткнулись на обгорелую ферму. Решили укрыться. Не тут-то было. Нас выбили и оттуда. Пришлось бежать дальше, до самой водокачки. Опять пальба, пули падали, что твой град. И тут упадет пуля и там. Земля кипела от пуль. Солдаты хотели нас прикончить и, стало быть, обсыпали нас пулями. Они шипят, шипят и подпрыгивают так, как прыгают маисовые зерна, когда их поджаривает моя старуха. Приятель, который был вместе со мной, мечется и мечется из стороны в сторону. Я говорю ему: «Не дразни их, хуже будет». А он, дурак, не слушается. Вот, значит, и всадили ему пулю в череп. Так и остался он там глазеть на звезды. К рассвету добежали мы до ближних гор, а там дело известное — ни воды, ни маиса. Кусить и глотнуть, стало быть, нечего.

Солдат кончил. Слушатели его молча курили, не задавая рассказчику никаких вопросов, словно рассказано это было кому-то другому, не им. Доктор Атле, проглядев тетрадные свои записи, приложил карандаш к губам и спросил:

— Как тебя зовут?

— Индалесио.

— А фамилия?

— Сантана.

— Откуда родом?

— Родился в имении Чамульпо. Но еще мальчишкой меня отправили с партией пеонов в Льянос-де-Самальпоа. Когда началась заварушка, мы все бежали с рудников этого иуды гачупина в партизанский отряд Доротео.

Доктор Атле записал в свою тетрадь что-то еще и снова вытянулся в своем гамаке, покусывая карандаш и горько усмехаясь.

III

С наступлением утра солнечные лучи, проскальзывая сквозь тюремные решетки, раскраивали стены и пол камеры на солнечные квадраты и треугольники. В эти утренние часы воздух бывал особенно спертым, напоенным густым запахом табака и человеческого пота. Большинство заключенных еще дремали в гамаках и, ворочаясь, вздымали тучи мух, которые снова опускались на свои жертвы, едва те впадали в прежнюю свою неподвижность. Другие заключенные безмолвными группками разбредались в разные углы огромной камеры в поисках не освещенных солнцем уголков. Разговоров почти не было слышно, а если беседа и возникала, то текла вяло, отрывисто, с неизменным налетом покорности обманчивой судьбе. Души узников предчувствовали конец своих мирских скитаний, и это никогда не покидающее их предчувствие накладывало на них какое-то особенное стоическое спокойствие. Нечастые здесь разговоры походили на забытые улыбки, на конвульсивные вспышки вот-вот готовых потухнуть масляных светильников. Мысль о смерти придавала глазам узников, глядящих на мир сквозь дымку воспоминаний о прежней жизни, особенно покорное и грустное выражение. Они чувствовали себя словно на необитаемом острове, и их сникшие, безвольные фигуры, резко выделявшиеся на фоне высветленных на полу камеры треугольников, читались как самоновейшая кубистическая живопись.

Часть шестая

Кнут и пряник

Книга первая

Проповедь Лойолы

I

Нищие, обездоленные индейцы разносят по трактирам рассказы о казнях, свирепости и дьявольской силе Ниньо Сантоса… Это сам дракон Святого Михаила раскрывал ему тайны заговоров и наставлял его! Вот и покумились они! Заключили сделку! Сам генерал Бандерас бахвалился тем, что нечистый оберегает его от пуль. Перед этой злой силой, незримой и недремлющей, краснокожие всегда испытывали необоримый суеверный страх, чувство фатальной неотвратимости, всегда соединенной в их сознании с сонмом всевозможных ужасов.

II

В Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес происходила смена караула. Домашний брадобрей мылил лицо тирана. В дверях спальни, вытянувшись по-военному, каменным истуканом застыл майор дель Валье. Тиран Бандерас, сидя к нему спиной, безучастно, словно все ему было уже известно, выслушал доклад майора.

— Нечего сказать, славным малым оказался этот наш лисенсиатик Вегильяс! Хорош, хорош! Майор, вы заслужили орден.

Самая ироничность генеральского зачина уже не сулила ничего хорошего. Майору так и мерещилось злое дожевывание его губ. Инстинктивно он переглянулся с двумя адъютантами, которые, подобно ящерицам, притаились в углах комнаты в блестящих своих мундирах с аксельбантами и в треуголках, украшенных перьями. Комната представляла собой просторную прохладную келью, вымощенную пыльными красными плитами; в стропилах гнездились голуби. Тиран Бандерас повернул к дель Валье свое неподвижное намыленное лицо. Майор стоял в дверях все в той же застывшей позе, приложив руку к виску. Перед докладом он хлебнул для храбрости четыре стаканчика, и теперь все плыло перед ним, словно в тревожном сне. Лица казались ему какими-то чужими, незнакомыми, искаженными. Тиран молча взглянул на него, пожевывая губами. Затем жестом приказал цирюльнику продолжать бритье. Дон Крус — так звали слугу-брадобрея — старый, бронзовый негр, с курчавой седеющей шерстью на голове, чем-то живо напоминал макаку. Выражением же глаз, всегда слезящихся и напуганных, походил на побитую собаку. С подобострастными поклонами суетился он вокруг тирана:

— Ну, как бритвенные ножи, хозяин?

— Ими только покойника брить!

— А между прочим, ножи английские!

— Дон Крус, значит, вы их скверно направили.

— Хозяин, виновато здешнее солнце. Оно сделало вашу кожу слишком нежной.

Майор продолжал стоять, вытянувшись в струнку. Ниньо Сантос, искоса поглядывая в висевшее перед ним зеркало, видел отражение двери и часть кельи в искаженной перспективе.

— Я сожалею, что полковник ла Гандара поставил себя вне закона. Терять друга всегда обидно, даже если он сам в этом повинен. Вот к чему приводят расхлябанность и своеволие! Не скрою, я хотел проявить к нему милосердие, но наш лисенсиатик все испортил. Он, видите ли, так чувствителен, что не может видеть чужих страданий. Что ж, за свою сострадательность он тоже заслужил награду: крест и вечный покой. Майор дель Валье, распорядитесь, чтобы эта чистейшая душа была доставлена сюда для допроса. А за что арестовали студента?

Майор дель Валье, застывший в дверях, словно истукан, попытался объяснить:

— Дает сбивчивые показания… да еще открытое окно.

Голос майора звучал неестественно, откуда-то издалека, будто чужой. Тиран Бандерас зашевелил губами:

— Тонко замечено! Опоздай вы еще немного, и вам самому пришлось бы прыгать на соседнюю крышу. Кто этот молодчик?

— Сын покойного доктора Росалеса.

— А склонность его к революционным утопиям доказана? Запросите полицию. Возьмите на себя этот труд, майор. Лейтенант Морсильо, прошу вас отдать все необходимые распоряжения относительно немедленного задержания полковника ла Гандары. Пусть начальник гарнизона не мешкая отрядит нужные силы для прочесывания местности. Надо действовать быстро и решительно. Если мы не изловим полковника сегодня, завтра он будет в лагере повстанцев. Лейтенант Вальдивия, взгляните, много ли народу в приемной.

Покончив с бритьем, подобострастный слуга помог хозяину облачиться в длиннополый, церковного покроя сюртук. Адъютанты, словно немецкие заводные куклы, щелкнув каблуками, сделали пол-оборота и, звеня шпорами и придерживая на ходу сабли, выпорхнули в разные стороны.

— Чав! Чав!

Тиран, сверкая озаренной солнечным лучом лысиной, что-то высматривал в окне. Трубили фанфары, и на выжженном поле перед монастырскими воротами эскорт драгун гарцевал вокруг допотопного ландо, запряженного мулами, в котором совершал свои торжественные выезды Ниньо Сантос.

III

Мелкими шажками принюхивающейся крысы, в глухо запахнутом церковного покроя сюртуке, в приемную залу вошел тиран Бандерас.

— Salutem plurimam![18]

Донья Росита Пинтадо, откинув мантилью, театрально упала к ногам тирана:

— Генерал, с моим мальчиком поступили несправедливо!

Индейскую мумию передернуло, словно от кислого:

— Встаньте, донья Росита, приемная первого сановника нации не шутовской балаган. Изложите вашу жалобу спокойно. Что случилось с сыном блаженной памяти доктора Росалеса? Этот выдающийся патриций сегодня был бы надежным союзником в поддержании порядка в стране! Донья Росита, в чем состоит ваша жалоба?

— Ваше превосходительство, сегодня утром арестовали моего мальчика!

— Расскажите подробнее, как это произошло.

— Майор дель Валье преследовал одного беглеца…

— А вы укрывали его у себя?

— И не думала! Насколько я могла понять, майор преследовал вашего кума Домисьяно.

— Моего кума Домисьяно? Полковника Домисьяно де ла Гандара, хотите вы сказать?

— Стоит ли придираться к словам, ваше превосходительство!

— Запомните, донья Росита, раз и навсегда: первый сановник нации не может иметь кумовьев. Странно, однако, каким образом полковник ла Гандара мог забрести к вам в такой неурочный час?

— Он пробыл у нас буквально одно мгновение! Вошел в дверь и выскочил в окно! Он даже сказать ничего не успел.

— А почему он выбрал именно ваш дом, донья Росита?

— А чем вообще руководствуется судьба, управляющая всей нашей жизнью?

— Вот и уповайте на судьбу, согласно вашей теории! Вне этого естественного закона с вашим сыном ничего не может случиться. Ваш покорный слуга, донья Росита! Мне было в высшей степени приятно снова повидать вас и вспомнить те далекие времена, когда блаженной памяти Лауренсьо Росалес за вами ухаживал. Когда я смотрю на вас, мне кажется, что у меня перед глазами все еще та прелестная наездница из ранчо Талапачи! Идите и утешьтесь, сударыня, памятуя, что человеческая воля ограничена и что нет такой силы, которая могла бы изменить назначенное судьбой.

— Ваше превосходительство, вы говорите со мной какими-то загадками!

— Прошу вас выслушать меня внимательно. Полковник ла Гандара, спасаясь от закона через окно, так запутал следствие, что нет решительно никакой возможности изъять из его дела хоть какое-нибудь, пусть самое незначительное звено. Согласитесь, сударыня, что положение наше в жизни сильно напоминает положение непослушных детей, которые ходят со спеленатыми руками. Ни мы, ни они не властны отвратить рок событий. Почему полковник ла Гандара выбрал именно ваш дом? Извините, но я тороплюсь и задерживаться больше не могу. Заверяю, однако, что все дальнейшее будет происходить в рамках законности. Ни один подследственный своей судьбы не избежит. До новой встречи, сударыня!

Выпрямившись, словно проглотив аршин, он отошел от доньи Роситы и суровым жестом руки подозвал застывшего в дверях адъютанта:

— Объявите, что прием окончен. Сейчас мы отправляемся с вами в Санта-Монику.

IV

В блеске тропического солнца яростным огнем полыхал хаос плоских крыш, нагроможденных над излучиной порта. Бескрайнее южное море, чреватое штилями и бурями, простиралось невозмутимой слепящей равниной от молов до далекого горизонта. Каменные крепостные парапеты и башни выделялись своей грубой военной геометрией. Они походили на сторожевых бульдогов, начерченных в математической проекции. Шумный и красочный военный оркестрик в павильоне на Пласа-де-Армас услаждал городскую толпу. Металлический его скрежет кощунственно возмущал покой застывшего в немом отчаянии безжалостно раскаленного неба. Толпы индейцев, укутанных в свои накидки, кто теснясь на тротуарах и в подворотнях, кто на церковных папертях, коленопреклоненно приветствовали проезжавшего тирана Бандераса. Мумия в длинно-полом сюртуке скорчила насмешливую гримасу:

— Чав! Чав! С виду такое послушание, а вот поди с ними управься! Правы, пожалуй, те ученые, которые утверждают, будто исконная общинная организация индейцев была порушена испанским индивидуализмом, этим источником нашего вождизма. Креольский вождизм, индейское безразличие, пьянство метиса и колониальная теократия — вот те язвы, которыми корят нас североамериканские дельцы и дипломаты из европейского обезьяньего питомника. Поддерживая здешних революционных флибустьеров, они хотят обесценить нашу валюту, прибрать к рукам наши железные дороги, таможню, вырвать концессии на рудники… Но мы выбьем у них козыри из рук, вытащив со всеми почестями из тюрьмы будущего президента республики!

Генерал фальшиво расхохотался. Подобострастно осклабились подобравшиеся на сиденьях адъютанты. Драгунский конвой, блистая начищенными кирасами и воинственно бряцая оружием, тесным кольцом окружал ландо. Зеваки, опасаясь конной охраны, рассеялись. Опустевшая улица затихла. Лишь какой-то индеец в накидке и широкополой шляпе, стоя на коленях, отбивал на краю тротуара земные поклоны, да бильярдисты, высыпавшие на балкон «Испанского казино», шумно аплодировали. Мумия в длиннополом сюртуке отвечала с квакерской солидностью, приподнимая шляпу. Адъютанты по-военному брали под козырек.

V

На фоне лучезарной морской чаши драматично громоздился форт Санта-Моника. У его ворот выстроился караул. В ответ на приветствие полковника Иринео Кастаньона Деревянной Ноги на бесстрастном, словно индейская маска, лице тирана не дрогнул ни один мускул. С надменностью восточного идола он только бросил отрывисто:

— В какую камеру помещен дон Роке Сепеда?

— Номер три.

— Надеюсь, полковник, вы оказали должное уважение знаменитому нашему патрицию и его друзьям? Политические разногласия в рамках закона заслуживают со стороны властей всяческого признания. По всей строгости законы должны применяться только к тем, кто захвачен с оружием в руках. В дальнейшем вы должны будете придерживаться этих инструкций, а сейчас мы намерены повидаться с кандидатом в президенты от оппозиции. Полковник Кастаньон, ведите нас.

Полковник, козырнув, сделал поворот, причем деревянная нога его, неподвижно вытянувшись, описала в воздухе полукруг. Под звяканье ключей группа двинулась дальше. Полковник Кастаньон зычно скомандовал:

— Дон Тринидад, идите вперед!

Дон Трини в протертых на суставах башмаках помчался по переходам. Заскрежетали засовы и дверные петли. Отперев железную решетку, он побежал дальше, ритмично позвякивая связкой ключей. Как канатный плясун, он вскидывал ножками, щеголяя своими потертыми, когда-то лаковыми башмаками. Полковник Иринео Кастаньон возглавляет шествие, чеканя шаг. Так! Так! Хромоногий ритм шагов Деревянной Ноги усиливало эхо, разносившееся по переходам и галереям. Так! Так! Тиран, помесь церковника с лисой, хищно ощерясь, вышагивал среди своих ящероподобных адъютантов. Комендант-полковник громко отрапортовал:

— Камера номер три!

Шагнув через порог, Бандерас снял в знак приветствия шляпу и сощурился, пытаясь разглядеть среди толпы арестантов дона Роке. Заключенные обернулись к дверям и замерли в немом испуге. Освоившись с царившим в камере полумраком, тиран прошел между рядами гамаков. С преувеличенной церемонностью он отвесил почтительный поклон группе, в центре которой находился дон Роке Сепеда:

— Дон Роке, я лишь недавно узнал о вашем аресте. Сообщение это глубоко меня возмутило! Со всей искренностью прошу вас принять уверения в полной моей непричастности к этому печальному недоразумению. Сантос Бандерас, смею вас заверить, преисполнен глубочайшего уважения к столь выдающемуся политическому деятелю и полагает, что наши идеологические разногласия не так уж непримиримы, как, может быть, считаете вы, досточтимый дон Роке. Как бы там ни было, в области политики вы являетесь для меня тем противником, который, сознавая гражданский свой долг, действует лояльно, никогда не позволяя себе нарушать букву и дух нашей конституции. Как известно, я действовал со всей строгостью, когда судили авантюристов, пойманных с оружием в руках и, стало быть, поставивших себя вне закона. К таким авантюристам, которые не останавливаются даже перед провоцированием иностранного вмешательства, я всегда буду беспощаден, но эта моя позиция вовсе не исключает уважения, больше того, симпатии к тем, кто борется против меня, соблюдая установленные в нашей стране правовые нормы. Вас, дон Роке, я хотел бы всегда видеть стоящим на стезе закона и хотел бы заверить вас в том, что весьма ценю ваш патриотизм и что меня восхищает ваше благородное стремление пробудить гражданское самосознание у туземной расы. Об этом мы еще будем иметь случай потолковать с вами, а сейчас я хочу еще раз принести свои извинения за прискорбную полицейскую ошибку, благодаря, впрочем, которой это пристанище порока и разврата было возвеличено присутствием доблестного мужа, как сказал бы поэт Гораций.

Лицо дона Роке, который стоял в окружении недоверчиво все это выслушавших людей, озарилось кроткой улыбкой сельского пастыря, мягко контрастирующей с бороздившими его щеки темными морщинками:

— Простите, генерал, за откровенность. Слушая вас, мне казалось, что я слушаю библейского змия.

Взгляд и улыбка на его морщинистом лице были исполнены такой наивной прямоты, что полностью искупали излишнюю резкость ответа. Зеленая усмешка застыла на устах тирана Бандераса:

— Досточтимый дон Раке, я, признаться, не ожидал от вас подобной иронии. Со своей стороны, я хотел предложить вам искреннюю свою дружбу и протянуть вам руку, но поскольку вы подозреваете меня в лицемерии, то я ограничусь повторением моих извинений.

VI

С этими словами он приподнял шляпу и в сопровождении двух адъютантов направился к двери.

В пространство между двумя рядами гамаков с шутовскими ужимками выскочил лисенсиат Вегильяс. Плаксивым голосом он проквакал:

— Ква! Ква!

Мумия пожевала губами:

— Жалкий плут!

— Ква! Ква!

— Брось паясничать!

— Ква! Ква!

— Побереги свои шутки для других.

— Ква! Ква!

— Кажется, придется прогнать тебя пинком в зад.

— Ква! Ква!

Лисенсиат, подвязав поясом болтавшийся на нем жилет, с умильным выражением на распухшем от слез лице прыгал на корточках, пытаясь разжалобить недавнего своего покровителя.

— Противно на тебя смотреть! Свою болтливость ты не искупишь лягушачьим кваканьем.

— Ваша милость, всему виной магнетическая ошибка.

Носком сапога тиран Бандерас отшвырнул Вегильяса к часовому, стоявшему навытяжку в дверях камеры.

— Я подарю тебе колпак с бубенцами.

— Зачем беспокоиться, ваша милость?

— В этом колпаке ты предстанешь перед апостолом Петром. Давай собирайся, я отвезу тебя в моей карете в Лос-Мостенсес. Мне бы не хотелось, чтобы ты отправился на тот свет, затаив на меня зло. Раз уж нам придется скоро расстаться с тобой навсегда, то, так уж и быть, давай проведем денек в дружеской беседе. Ведь не исключено, что тебя приговорят к смертной казни. Жалкое ты чучело, почему ты так подло поступил со мной? Кто подучил тебя разбалтывать президентские секреты? Что тебя толкнуло на этот мерзкий поступок? Кто твои соучастники? А ну, пожалуй-ка в мой экипаж. Там сядешь по правую от меня руку. Приговор еще не вынесен, и предрешать твою виновность я сейчас не стану.

Книга вторая

Людские слабости

I

Дон Мариано Исабель Кристино Керальт-и-Рока де Тогорес, полномочный министр его католического величества в Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме, барон де Беникарлес и кавалер Ронды, обладатель стольких орденов, скольких побрякушек не имел ни один цыганский осел в праздничный день, в полдень еще нежился в постели в кружевном чепце и ночной рубашке из розового шелка. Мерлин, любимец хозяина, слизывал с его щек румяна, размазывая их по лицу барона своим языком. На мордочке собачки читались изнеженность и кокетливое жеманство.

II

Без всякого доклада в спальню приплясывающей походкой вошел Куррито Душенька. Юный андалусец задержался у двери, провел накрашенными ногтями по тулье своей кордовской шляпы и, хлопнув по ней, сдвинул ее набекрень. Таким же небрежным жестом сунул сигару в рот и заговорил шепелявым сан-лукарским говорком, пересыпая речь блестками севильского красноречия:

— Ну и мордашка! Да ты что, решил раскрасить себя к страстной неделе? Мерлин расписал тебя под кающуюся Магдалину.

Его превосходительство с негодованием повернулся спиной к испорченному юнцу:

— Ты решительно неисправим! Вчера ты даже на минуту не соизволил показаться.

— Составь ноту по всем правилам дипломатического искусства. Всего какой-нибудь час назад я вырвался из узилища, как говорим мы, классики.

— Брось шутки, Курро. Я чертовски сердит.

— Разрази меня бог, Исабелита.

— Ты неисправим! Поди, учинил какой-нибудь скандал?

— Нет, лопни мои глаза! Меня устроили на ночевку в застенке, на грубой циновке, и это еще далеко не самое гнусное из того, что они со мной натворили. Шпики заинтересовались моим жильем и перетасовали всю мою переписку.

Полномочный представитель его католического величества приподнялся на подушках и, схватив собачонку за загривок, в сердцах швырнул ее на ковер:

— Не может быть!

Курро посерьезнел:

— Исабелита, берегись, приклеят тебе горчичник на одно место!

— Где ты хранил мои письма?

— В сундуке за семью замками.

— Знаю я тебя, Курро! Ты явился с этими идиотскими россказнями для того, чтобы выудить из меня деньги.

— Увы, это не россказни, Исабелита!

— Тебе не кажется, что ты перешел все границы бесстыдства?

— Спасибо на добром слове, Исабелита, но в данном случае все это целиком дело рук лисенсиата Лопеса де Саламанка.

— Куррито, ты мерзавец!

— Пусть бык меня забодает и растопчет!

— Такие письма приличные люди сжигают! Должны сжигать!

— И тем не менее всегда сохраняют!

— А что, если тут замешана рука тирана? Страшно подумать! Положение чрезвычайно сложное и деликатное!

— Уж не хочешь ли ты меня уверить, что впервые попадаешь в такое?

— Не береди мою рану! В нынешних обстоятельствах все это может стоить мне карьеры.

— Постарайся отвести удар!

— Я не в ладах с правительством.

— Если нельзя на прямой, то нельзя ли объехать его на кривой? Не мне тебя учить, душа моя!

Полномочный представитель его католического величества выпростал ноги из постели и схватился за голову:

— Если все это просочится в газеты, положение мое станет совершенно невозможным! И без того молчание газет обошлось мне очень и очень дорого!

— Попробуй перехитрить тирана Бандераса.

— Я готов удушить тебя!

— Желание вполне тебя достойное.

— Ты мерзавец, Куррито! Все эти шуточки ты выдумал, чтобы выудить у меня побольше денег! Зачем ты мучишь меня?

— Исабелита, видишь этот крест? Клянусь тебе всем самым для меня святым!

Барон упорно повторял:

— Ты мерзавец, Куррито!

— Брось дурака валять! Клянусь тебе ладанкой, которую моя бедная мать надела мне на шею в тот день, когда я покидал любимую Андалусию!

Сентиментальный отзвук покинутой родины увлажнил глаза Куррито. В тусклых голубоватых яйцевидных глазах его превосходительства вспыхнули иронические искорки.

— Будет об этом! Замени-ка мне лучше горничную.

— Бесстыдница!

III

Полномочный представитель его католического величества, надушенный и напомаженный, вышел в зал, где его ожидал дон Селес. Чувственный и упадочный скептицизм с литературными сентенциями и афоризмами расцвечивал, подобно румянам, психологический профиль дипломатической развалины, которая в тайниках своего сознания увенчивала врожденное свое любострастие классическими лаврами. Бывая в обществе, он любил при случае, щегольнуть своими извращенными вкусами с откровенным цинизмом римского патриция. На языке у него всегда вертелась какая-нибудь галантная двусмысленная эпиграмма, которой он готов был огорошить своих молодых неискушенных коллег, лишенных фантазии и классической образованности. С нескромной откровенностью он интригующе называл себя жрецом Гебы и Ганимеда{116}. Под маской фривольного цинизма таился, в сущности, обман, ибо никогда он не был жрецом Гебы. Барон де Беникарлес афишировал эту показную свою склонность, флиртуя в дамском обществе, рассыпая направо и налево каламбуры, острые словечки, нашептывая интимные любезности. Женщины его круга находили очаровательным этот ходячий скептицизм в дипломатическом мундире, эти красноречивые параболические орбиты рук, затянутых в лондонские перчатки, сдобренные острословием и улыбками, которые своим великолепием живо напоминали о ювелирном искусстве зубных золотых дел мастеров. Его словечки мигом подхватывались и разносились по городу достигшими осенней спелости матронами: жизнь могла бы быть милостивее к нам, раз уж мы взяли на себя труд родиться. Сколь упростилась бы наша жизнь, если б на свете было поменьше дураков, если б не болели зубы, если б банкиры прощали нам наши долги. Год смерти должен быть установлен единым для всех, как срок призыва на военную службу. Но реформы эти являются, увы, несбыточными: по сравнению с достижениями современной техники Великий Архитектор явно поотстал. Его нужно было бы заменить административным советом из современных немецких и американских дельцов… Словом, полномочный министр его католического величества пользовался в глазах дам славой остроумца и философа. Впрочем, ни их восторженная лесть, ни нежные взгляды не могли совратить этого верного жреца Ганимеда.

IV

— Дражайший Селес!

Войдя в зал, министр деланно улыбнулся, пытаясь не выдать волнения своей растревоженной подозрениями души. Дон Селес! Письма! Ухмылка Бандераса! Эта триада моментально возникла в его мозгу. Она вызвала в памяти еще одну, теперь уже давнюю неприятность при одном европейском дворе, причиной которой также послужили нескромные любовные письма. Досточтимый гачупин ждал стоя, держа шляпу и перчатки на выдававшемся вперед животе, словно на подставке. Бочкообразный и нелепый, он вышел было из золотистого полумрака с протянутой для приветствия рукой и как вкопанный остановился, напуганный избалованной собачонкой, которая, путаясь в ногах его превосходительства, заливалась пронзительным лаем:

— Никак не признает меня своим другом!

Дон Селес, словно сожалея об этом неприятном для него обстоятельстве, усердно тряс руку дряхлой развалины, которая взирала на него с успокоительной благосклонностью:

— Ваше лицо, дражайший Селес, говорит о каких-то серьезных новостях!

— К сожалению, дорогой друг, я и впрямь пришел с серьезными и малоприятными новостями.

Барон де Беникарлес с актерской наигранностью вопросительно взглянул на Селеса:

— Что случилось?

— Дорогой Мариано, мне было чрезвычайно прискорбно решиться на этот шаг. Но тяжелые финансовые обстоятельства, в которых оказалась наша страна, вынуждают меня просить вас вернуть одолженные у меня деньги.

Министр его католического величества с величавой напыщенностью пожал руку досточтимого гачупина:

— Селес, вы добрейший человек на свете! Разве я не чувствую, что вы испытываете, прося возвратить долг? Только сегодня я смог оценить в полной мере величие вашего сердца. Вы в курсе последних испанских событий?

— Разве прибыла почта?

— Я сношусь с Мадридом прямо по кабелю.

— Какие-нибудь политические изменения?

— Поссибилисты одержали верх.

— Да ну? Впрочем, это не удивляет меня. Я так и предполагал, но события развернулись быстрее, чем я думал.

— Селес, вы будете назначены министром финансов. И уж тогда вспомните меня, несчастного изгнанника. Разрешите обнять вас?

— Дорогой Мариано!

— Жизнь достойно увенчала вас, Селестино!

С деланной предусмотрительностью усадил он на диван пузатого богатея, придвинул кресло и с молодцеватым видом уселся рядом. Брюхо гачупина заходило от прилива счастья. Подумать только: Эмилио вызовет его телеграммой… Родина-мать!.. Смутное предвкушение новых высоких обязанностей, ожидающего его почета и грядущего величия захлестнуло его. Он испытывал странное ощущение безмерного роста собственного духа и одновременно усушения плоти. Дон Селес погрузился в нирвану{117}. Неземной музыкой звучали скандируемые слова: священные обязанности… доклад, парламент… алтарь отечества. Лозунг «Все для родины!» наполнял его восторженным трепетом. Дебелая эта матрона с короной на голове, щитом и мечом в руках рисовалась ему сейчас прекрасной актрисой, декламирующей на залитых светом подмостках чудесные звучные стихи. Дон Селес видел себя облаченным в священные ризы, тщеславное воображение возносило его на крыльях расшитого золотом форменного фрака в заоблачные высоты. Так павлин распускает веер сказочного своего хвоста. Призрачные видения и расчетливые торгашеские выкладки проносились перед его взором в стремительном полете, образуя причудливые арабески. Досточтимый гачупин побаивался сокращения своих доходов: перед ним стоял выбор — эксплуатация индейцев и негров или служение матери-родине. Со вздохом расстегнул он камзол и достал бумажник:

— Дорогой Мариано, признаюсь вам как на духу, что в создавшихся в этой стране тяжелых финансовых обстоятельствах переезд в Испанию чреват для меня серьезными потрясениями. Вы знаете меня, знаете причины, побуждающие торопить вас, и потому, приняв во внимание добрую мою волю, вы не станете, надеюсь, ставить меня в затруднительное положение!..

Барон де Беникарлес, пряча улыбку, трепал уши своего Мерлина.

— Разлюбезнейший Селестино, мы напрасно поменялись ролями! Все ваши извинения, все ваши слова я рассматриваю как мне принадлежащие. Не вам их подобало произносить. Разлюбезнейший Селестино, не пугайте меня вашим бумажником, который для меня страшнее любого пистолета! Спрячьте его поскорее, и продолжим наш разговор! Я продаю в Аликанте усадьбу. Почему бы вам не приобрести ее? Это будет роскошным подарком другу и красноречивейшему трибуну! Решайтесь, я отдам вам ее почти задаром.

Дон Селес Галиндо закатил глаза. Лицо, окаймленное бурыми бакенбардами, озарилось загадочной улыбкой.

V

Усилием воли досточтимый гачупин вознес свою мысль до самых возвышенных пределов: чувство исторической ответственности и надуманного патриотизма побуждало его рассматривать переписку посла его католического величества с Куррито из Севильи как прямое поношение желто-красного знамени. «Извращения!» — и сразу откуда-то из глухого далека возникла перед ним улыбающаяся маска тирана Бандераса. «Извращения!» — проскандировала слог за слогом ядовито-зеленая челюсть. И дон Селес, как подобает возлюбленному сыну, тут же дал себе обет принести в жертву матери-родине охвативший его стыд, который красным пятном выступил на шишкообразной его лысине. Поползновение прикрыть позорные деяния посланника его католического величества показалось ему в этот момент неслыханным патриотическим актом. Брюхо богатея, волнуемое приступами великодушия, запрыгало, подобно речному поплавку. Барон, примостившись на краю дивана, испытующе смотрел на него с двусмысленно-сладенькой протокольной улыбкой. Дон Селестино с участливым состраданием протянул ему руку. Так, вероятно, Мария Вероника протягивала свое покрывало Иисусу Христу{118}.

— Я достаточно пожил на этом свете. А когда человек поживет с мое, он вырабатывает определенную философию в отношении к людским слабостям. Вы понимаете меня, дорогой Мариано?

— Нет, признаться, не понимаю.

Барон де Беникарлес прищурился. Его голубоватые яйцевидные глаза сузились. Выражение лица дона Селеса вдруг совершенно изменилось. Насупившись, он вкрадчиво, доверительным тоном начал:

— Вчера полиция, превысив, с моей точки зрения, свои полномочия, задержала одного испанского подданного и произвела обыск в его доме… Повторяю: превысив свои полномочия.

Дипломатическое чучело понимающе кивнуло головой, проворчав:

— Знаю. Только что забегал ко мне с этой печальной новостью Куррито Душенька.

Полномочный министр его католического величества улыбался. Расплывшиеся по жирному лицу румяна придавали ему выражение сплюснутой саркастической маски. Дон Селес был поражен выдержкой посланника:

— Мариано, дело слишком серьезно! Нам надо условиться, как бы замять его.

— Разлюбезнейший Селестино, вы же сама невинность! Все это не имеет ровным счетом никакого значения.

Саркастическая маска полномочного министра сменилась сладострастной, отчего слой румян покрылся новыми трещинками. Селес заговорил еще более вкрадчиво и доверительно:

— Дорогой Мариано, мой долг предупредить вас. Письма находятся в руках генерала Бандераса. Быть может, я разглашаю политическую тайну, но вы, наша дружба, родина… Словом, дорогой Мариано, мы не можем, мы не должны забывать о престиже нашей страны! Письма в руках Бандераса…

— Мне приятно это слышать. Уверен, что господин президент сумеет их сберечь.

Тонко рассчитанная циничность барона де Беникарлеса несколько обескуражила Селеса, но он продолжал настаивать:

— Дорогой Мариано, я не хочу судить о содержании писем, но почитаю долгом предупредить вас о возможной опасности.

— Весьма вам признателен. Не советую, впрочем, поддаваться слишком смелым догадкам. Поверьте, что письма эти не имеют ни малейшего значения.

— Хотел бы надеяться. И все же, дорогой Мариано, я опасаюсь скандала.

— Неужто здешнее общество столь невежественно? Ведь это же смешно и глупо придавать значение подобным пустякам!

Дон Селес кивнул головой, поддакнув:

— Безусловно, и все-таки скандал надо предотвратить.

Барон де Беникарлес презрительно сощурился:

— Какая чепуха! Конечно, не буду от вас скрывать, что этот Куррито меня заинтересовал. Вы с ним знакомы? Советую, между прочим, познакомиться!

Посланник говорил с такой любезной улыбкой, с налетом такой элегантной чисто британской невозмутимости, что у сбитого с толку гачупина не хватило духу продолжать высокопарные свои наставления. Поняв, что они не достигают цели, он пробормотал, теребя перчатки:

— Нет, с ним я не знаком. Но вам, Мариано, я советую заручиться дружбой генерала.

— А вы полагаете, он плохо ко мне относится?

— Полагаю, что вам следовало бы с ним повидаться.

— Это верно. Повидаюсь непременно.

— Умоляю вас сделать это во имя матери-родины, во имя всей нашей колонии. Бы ведь хорошо представляете себе ее состав: по большей части люди грубые, прямолинейные, лишенные какой бы то ни было культуры… Если же вдруг по телеграфу придут свежие политические новости…

— Не премину тотчас сообщить! Желаю всяческих успехов! Воистину, вы великий человек, достойный нового Плутарха{119}. С богом, дорогой Селес!

— Повидайтесь с президентом республики.

— Сегодня же вечером.

— Ухожу с радостной надеждой.

VI

Отдернув занавеску, Куррито Душенька вылетел из своего тайника словно оглашенный:

— Исабелита! Ты была просто гениальна!

Барон де Беникарлес остановил его величественным жестом, исполненным благородного негодования:

— Подобный шпионаж кажется мне возмутительным!

— Посмотри мне в глаза!

— Я говорю серьезно.

— Будет придуриваться!

Нежный зеленоватый полумрак от кедров и миртов, росших в саду, обтекал занавески, едва волнуемые ветерком, пропахшим нардом. Сад вице-королевы расстилался внизу изящной геометрией фонтанов и миртов, прудов и ухоженных дорожек. Черные зеркала прудов среди кипарисных колонн походили на великолепные архитектурные клаузулы. Министр его католического величества с искрой высокомерия в голубом фарфоре глаз повернулся спиной к шкодливому юнцу и, выйдя на выбеленный крытый балкон, какие встречаются только в домах колониальной постройки, вставил в глаз монокль. Из сада устремлялись вверх по балкону сочные стебли вьюнков, а за окнами темнела густая зелень сада. Барон де Беникарлес приник лбом к витражу. Его долговязая, жеманная, энглизированная фигура выражала озабоченность. Куррито и Мерлин, не трогаясь со своих мест, созерцали разобиженную Исабелиту, погруженную в акварельный сумрак балкона, любовались причудливыми линиями его конструкции, сработанной из разных сортов пахучего дерева. Невольно приходили на память восточные и бурбонские лаки и менуэты, которые когда-то танцевали вице-короли и принцессы с поэтическим именем «Цветок миндаля». Очарование нарушил Куррито, смачно сплюнувший в сторону:

— Исабелита, сокровище мое, не испорти прическу! Или ты отыскиваешь на своей голове шишку лжи в предвидении вечернего визита? Придется-таки тебе пошевелить задом и сбегать на пару слов к тирану Бандерасу!

— Мерзавец!

— Исабелита, перестань ругаться! Подумаем лучше о спасении.

Книга третья

Нота

I

Его превосходительство полномочный министр Испании заказал карету на половину седьмого. Барон де Беникарлес, надушенный, нарумяненный, при всех орденах и регалиях, одетый с женственным изяществом, положил на столик в приемной свою шляпу, трость и перчатки. Ослабив стеснявший его пояс, он вернулся в спальню, аккуратно, чтобы не помять, задрал штанину и впрыснул морфий. Слегка прихрамывая, он снова подошел к столику и, встав перед зеркалом, надел шляпу и перчатки. В яйцевидных глазах и усталых складках у рта отражалось течение его мысли. Когда он надевал свои перчатки, ему явно вспомнились желтые перчатки дона Селеса. На смену перчаткам явились другие образы, замелькав со скоростью молодых бычков на арене. В сумбурном гуле обрывков фраз и неясных мыслей несколько слов все же связались в прочную цепь, полную эпиграфической силы: подонок… выродок… содомит! И с этого умопомрачительного трамплина мысль делает сальто-мортале и снова повисает в безвоздушном пространстве, невесомая, газообразная: «Дон Селес! Осел ты потешный! Чудо глупости!» Мысль, растворясь в смутно-радостном ощущении, преобразовывается в последовательно сменяющие друг друга пластические видения поразительной логической стройности и абсурдной конкретности сновидения. Дон Селес в пестром шутовском наряде откалывает номера на цирковой арене. «Это он, он, пузатенький гачупин! Вот шут гороховый! Моя выдумка про Кастелара удалась на славу. Этот болван Селес и впрямь вообразил себя министром финансов».

Отойдя от зеркала, барон прошел приемную и галерею, отдал какое-то распоряжение своему камердинеру и спустился вниз. Его оглушил грохот ослепительного водяного потока. Карета катилась, почти касаясь воды. Кучер, раздув от натуги щеки, с трудом сдерживал лошадей. У дверцы кареты застыл в почтительной позе лакей. В зеленом лунном сиянии, струившемся сквозь редкие облачка, фигуры приобрели отрешенный характер, какую-то бледную жестокую рельефность. Испанский полномочный министр, занеся ногу на подножку, вдруг поймал нужную, но никак не дававшуюся ему прежде мысль: «Если возникнет определенный казус, я не должен ставить себя в нелепое положение; отношение каких-нибудь четырех лавочников меня не спасет. Глупо восставать против мнения всего дипломатического корпуса. Глупо!» Карета катилась. Барон безотчетно приподнял шляпу. И только потом спохватился: «Кажется, кто-то со мной поздоровался. Интересно, кто?» С досадой взглянул на оглушенную музыкой, залитую светом, веселящуюся улицу. Испанские флаги развевались над лавками и ссудными кассами. Выглянув из кареты еще разок, вспомнил почему-то пьяное застолье в «Испанском казино». Затем по крутой спирали опустился на самое дно своего сознания, целиком отдавшись во власть изысканного, щекочущего нервы чувства отъединенности от мира. Замелькали в акробатическом кружении не связанные логически обрывки мыслей, образов, слов: «Эх, назначили бы меня в Центральную Африку, где, слава богу, нет испанской колонии… А все же шут гороховый этот пузатый Селес!.. Лихо это получилось с Кастеларом!.. Быть может, чуточку зло. Стыдновато, конечно. Шутка не из изящных… Но ведь он наверняка заявился с этими проклятыми векселями. Другого выхода не было. Осенило же меня! Долг, понятно, увеличится… Противно и унизительно. Но разве на жалованье, которое платит Каррера, проживешь? Стало быть, и грех невелик».

II

Раскачиваясь из стороны в сторону, карета въехала на Ринконада-де-Мадрес. Там шел петушиный бой. Стояла сосредоточенная тишина, изредка взрываемая приступами народного веселья. Барон вставил монокль, чтобы взглянуть на толпу, и тут же выронил его. Его литературное мышление, воспитанное на контрастных ассоциациях, унесло его в те далекие годы, когда он служил еще при европейских дворах. Вдруг он почувствовал, как ласковый ветерок донес запах померанцев. Карета проезжала мимо монастырского сада. Зелень неба напомнила полотна Веронезе{120}. Луна плыла в ореоле итальянских, английских и французских стихов. Дипломатическая развалина расшивала на канве горестных и сладостных воспоминаний разрозненные контуры скакавших вразброд мыслей. «Объяснения! К чему они? Разве эти чугунные головы могут понять?» По причудливым законам образного мышления, отдельные слова и всплывавшие в памяти наброски сложились вдруг в сказочно-прекрасную картину путешествия по экзотическим странам. Вспомнилась его коллекция мраморов. Улыбающийся голопузый идол напомнил ему дона Селеса. Мелькавшие образы снова обрели конкретно-словесные связи: «Мне будет жаль покинуть эту страну. С ней связано слишком много воспоминаний. Очень дорогие для меня связи. Было все: и мед и перец. Конечно, жизнь повсюду одинакова… Мужчины, понятно, лучше женщин. Вот в Лиссабоне… Среди юношей встречаются настоящие Аполлоны… Возможно, меня уже никогда не покинет тоска по тропическим местам. Во всем тут есть какая-то особенная прелесть обнаженности!» Карета продолжала путь. Порталитос-де-Хесус, Пласа-де-Армас, Монотомбо, Ринконада-де-Мадрес переливались красочными огнями лавок, пестрели серебряными изделиями, индейскими ножами, бусами, столиками с азартными играми.

III

Перед зданием английской миссии царила праздничная кутерьма. Царапнув край тротуара, подкатила карета. Кучер, надув щеки, осадил лошадей. У дверцы застыл в почтительной позе лакей. Когда барон вылезал из кареты, ему привиделась какая-то женщина в мантилье. Раскрыв черные щупальца рук, она как будто просила его о чем-то. Видение исчезло. Быть может, старуха так и не смогла пробраться к карете. Задержавшись мгновение на подножке, барон окинул взглядом праздничную веселящуюся толпу. Вошел в здание посольства. Ему показалось, что кто-то его окликнул. Так и есть, кто-то окликнул. Но повернуться не успел. Два посланника, два оракула протокола, задержали его. Приветственно взмыли шляпы. Оракулы стояли на первой ступеньке лестницы, под сверкающей яркими огнями люстрой, перед зеркалом, в котором их фигуры отражались в скошенной перспективе. Барон де Беникарлес, рассеянный, погруженный в свои мысли, ответил им, церемонно сняв шляпу. Образ старухи с руками-щупальцами под мантильей опять мелькнул перед ним и снова исчез, оставив в памяти отзвук его имени, голос, который его звал. Он машинально улыбнулся двум фигурам, поджидавшим его под ослепительной люстрой. Обмениваясь светскими любезностями, он поднялся по лестнице, сопровождаемый послами Чили и Бразилии. Картаво пробормотал в нос с протокольным изяществом:

— Полагаю, мы первые?

Со смутным беспокойством оглядел себя: не завернулась ли штанина. Он все еще чувствовал боль от укола морфия… Ослабла одна подвязка. Беда!.. Нелепо, что у бразильского посланника желтые перчатки дона Селеса!

IV

Декан дипломатического корпуса — сэр Джон Г. Скотт, министр всемилостивейшего британского величества — выражал свои пуританские сомнения на бедном французском языке, уснащенном характерным английским придыханием. Росточку он был небольшого, коренастенький, с брюшком бонвивана и крупной лысиной умудренного жизнью старца. Лицо его румянилось невинностью, а синева все еще детских, по-утреннему широко распахнутых глаз прорезывалась искоркой коварства и подозрительности.

— Англия уже выразила в ряде заявлений свое неодобрение по поводу несоблюдения элементарных законов войны. Англия не может оставаться безучастной к расстрелу военнопленных в нарушение норм и соглашений, принятых всеми цивилизованными народами.

Представители латиноамериканской дипломатии одобрительным гулом заполняли паузы, образовывавшиеся в момент, когда досточтимый сэр Джон Г. Скотт отхлебывал из стакана очередной глоток бренди с содовой. Испанский посланник, увлекшись сентиментальным флиртом, не спускал глаз с посланника Эквадора доктора Анибала Ронкали, креола, наэлектризованного, черноволосого, с горящим взором, изящно сложенного, исполненного неги и трепетности китайской тени. Немецкий посланник фон Эструг никак не мог дошептать какое-то неимоверной длины немецкое слово на ухо австрийскому посланнику графу Криспи. Представитель Франции с притворным вниманием вслушивался, поблескивая моноклем, прикрывавшим половину лица. Вытерев губы, досточтимый сэр Джон продолжал:

— Христианское чувство человеческой солидарности побуждает нас испить из одной общей чаши, побуждает нас объединиться и потребовать от здешнего правительства соблюдения международного законодательства, касающегося сохранения жизни и порядка обмена пленными. Вне всякого сомнения, правительство этой республики не может остаться глухим к совместному представлению дипломатического корпуса. Представитель Англии набросал в общих чертах совместную позицию, но, конечно, чрезвычайно важно было бы услышать теперь конкретные мнения членов дипломатического корпуса. Господа министры, вот для этого я и пригласил вас сюда. Приношу вам свои глубочайшие извинения за беспокойство, но долг декана вынудил меня решиться на этот шаг.

Латиноамериканская дипломатия продолжала одобрительно гудеть и приносить поздравления представителю его всемилостивейшего британского величества. Бразильский посланник, коротышка, лицом походивший на азиатского мандарина или бонзу, взял слово, чтобы ответить сэру Джону Г. Скотту. Он жестикулировал, взмахивая зажатыми в руке перчатками. Барон де Беникарлес был глубоко возмущен: снующие перед его носом желтые перчатки отвлекали от флирта. Он встал и со светской улыбкой подошел к посланнику Эквадора.

— Перчатки нашего уважаемого бразильского коллеги просто нестерпимо напоминают яичный желток.

Первый секретарь французской миссии, замещавший отсутствующего посланника, пояснил:

— Это кремовый цвет. Последний крик сент-джемской моды.

Барон де Беникарлес с ироническим удивлением припомнил вдруг дона Селеса. Посланник Эквадора, встав с кресла и встряхивая черного дерева кудрями, напыщенно заговорил. Барон де Беникарлес, большой любитель всех тонкостей протокола, глядел на преувеличенную жестикуляцию своего молодого коллеги, слушал водопад метафор. Страдание, смешанное с явной симпатией, отразилось на лице барона. Анибал Ронкали предлагал испано-американским дипломатам собраться под председательством испанского посланника на свое особое, предварительное заседание. По мысли эквадорского посланника, орлятам, расправляющим крылья для героического полета, сперва надлежало собраться возле матери-орлицы. Другие латиноамериканские дипломаты выразили свое согласие одобрительным гулом. Барон де Беникарлес поклонился: он благодарил за честь от имени матери-родины. Сжимая своими руками одалиски темную руку эквадорца, склонив голову набок, со сладенькой улыбкой монашки и хищным взглядом пройдохи барон жеманно заметил:

— Дорогой коллега, соглашаюсь при условии, что секретарем будете вы!

Анибал Ронкали почувствовал живейшее желание высвободить свою руку из цепких пальцев испанского посланника. Он испытывал гадливость, смешанную даже с некоторым страхом, пережитым еще в ранней юности. Вспомнилась разрумяненная старуха, которая подзывала его из-за угла, когда он шел в лицей. Страшная старуха, настырная, как грамматическое правило! А дипломатическая развалина и не думала выпускать руку и, казалось, даже собиралась похоронить ее на своей груди. Барон говорил с аффектированным увлечением. В глазах его читался циничный призыв. Эквадорский посланник сделал усилие и высвободил руку.

— Извините, господин министр. Я должен поблагодарить английского посланника.

Барон де Беникарлес подтянулся и, вставив монокль, сказал:

— Я жду ответа, дорогой коллега.

Анибал Ронкали поспешил в знак согласия тряхнуть черными своими кудрями и быстро удалился со странным чувством беспокойства, словно слыша за спиной сюсюканье той раскрашенной старухи, что подстерегала его на пути в лицей. Он присоединился к кружку, где благостный полномочный представитель Великобритании с улыбкой принимал поздравления своих коллег. Барон, до боли затянутый в корсет, высоко неся голову, покачивая бедрами, подошел к послу Соединенных Штатов. Ажиотаж, который царил в группе, воскурявшей фимиам британскому дипломату, привлек внимание внушительного фон Эструга, представителя германской империи. За ним, как тень, последовал шафрановолицый граф Криспи, представитель Австро-Венгерской империи. Доверительно заговорил янки:

— Досточтимый сэр Джон Скотт красноречиво выразил гуманные чувства всего дипломатического корпуса. Все это сущая правда. Но разве может быть оправдано вмешательство, даже в порядке совета, во внутренние дела данной республики? Конечно, республика переживает сегодня революционное потрясение, и потому понятны неизбежные, к сожалению, репрессии. Верно, что мы являемся свидетелями казней, слышим винтовочные залпы, затыкаем уши, закрываем глаза, подаем советы… Господа, не слишком ли мы сентиментальны? Правительство генерала Бандераса, сознавая свою ответственность и достаточно трезво оценивая обстановку, признает необходимым действовать со всевозможной строгостью. Разве в подобных обстоятельствах дипломатический корпус имеет право вмешиваться в его компетенцию?

Германский посланник, чистокровный семит, нажившийся на боливийских каучуковых плантациях, с самоуверенностью полиглота выражал свое одобрение на испанском, английском и немецком языках. Граф Криспи, лысый, сурового вида господин, тоже выражал свое одобрение, ублажая свои шафрановые усы чистейшей французской речью. Представитель его католического величества колебался, на зная, к кому примкнуть. Три дипломата, янки, немец и австриец, репетируя трио своего несогласия, заставляли его подозревать о существовании какой-то интриги, и барону стало обидно, что ныне в этом, казалось бы, столь знакомом ему мире все интриги плетутся без его участия. Досточтимый сэр Джон Скотт снова заговорил:

— Да будет мне позволено просить любезнейших моих коллег соблаговолить занять свои места.

Маленькие заговорщицкие группки рассеялись. Господа министры, рассаживаясь по местам, продолжали перешептываться, отчего в зале стоял разноязыкий, хоть и приглушенный гул. Сэр Скотт в словах, исполненных пуританского благочестия, снова предложил почтеннейшему дипломатическому корпусу чашу, наполненную самыми гуманными чувствами. В результате плодотворной дискуссии была составлена нота. Ее подписали представители двадцати семи стран. Это был акт высочайшей мудрости и человеколюбия. Отчеканенный в лаконичном стиле телеграфной депеши, он облетел все крупнейшие газеты мира: «Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме. Достопочтенный дипломатический корпус согласился направить ноту правительству республики. Нота, которой придается чрезвычайное значение, рекомендует прекращение торговли спиртными напитками и требует усиления охраны иностранных миссий и банков».

Часть седьмая

Зеленая гримаса

Книга первая

Тиран развлекается

I

Генерал Бандерас бросил монету. Донья Лупита, изукрашенная перстнями и ожерельями, заправляла игрой, сидя под пестрым зонтом на цветной циновке между кофейной жаровней и ступкой для толчения кукурузной муки.

— Лягушка!

II

— Ква! Ква!

По злокозненному капризу тирана, льстивый и не в меру суетливый Начито участвовал в игре наряду с другими куманьками. Зеленая маска смаковала яд оскорбления, который со вчерашнего дня разъедал его душу. Скривившись в ядовитой улыбке, тиран прошамкал:

— Лисенсиат Вегильяс приготовьтесь. В следующей партии вы будете моим партнером. Постарайтесь быть на высоте своей репутации, не роняйте ее. Да, никак, вы дрожите? Такой молодец и так разнюнился! Стаканчик лимонада очень вас подкрепит. Милый лисенсиатик, если не возьмете себя в руки, очень и очень повредите своей репутации! Не грустите, лисенсиат! Рекомендую, лимонный напиточек очень веселит душу. Договоритесь со старой ведьмой и устройте отвальную на славу: хорошо покидать этот мир с музыкой, а мы уж помолимся за упокой вашей души.

Начито, с опухшим от слез красным носом, раскачивался на расставленных циркулем ножках и тяжко вздыхал:

— Эта сильфида{121} из публичного дома погубила меня!

— Вы, кажется, начинаете бредить!

— Генерал, меня погубили призраки, души усопших! Пожалейте меня! Хоть капельку надежды, молю вас! Только одну-единственную капельку! Даже в самой проклятой богом пустыне розовый куст надежды кажет свои цветы! Человек не может жить без надежды. Любая самая ничтожная пташка и та имеет надежду: ветка под ней подламывается, а она поет, ибо знает, что есть крылья и они не дадут ей упасть. Рассветный луч и тот рождается с надеждой. Возьмите какое угодно существо, оно непременно украшает себя зеленым плащом богини надежды! Голос ее звучит во всем сущем! Лучистый ее взгляд проникает в самые страшные тюремные подземелья! Она утешает даже приговоренного к смерти, обещая ему помилование в последний момент!

Ниньо Сантос извлек из кармана сюртука платок монастырского служки и отер им свой череп:

— Чав! Чав! Похоже, милейший лисенсиатик, что вы сильно поднаторели в красноречии. Не иначе как сам доктор Санчес Оканья подзанялся с вами в Санта-Монике. Чав! Чав!

Прихлебатели радостно загоготали.

III

Донья Лупита, вертлявая и услужливая, обносила гостей прохладительными напитками, которые под лучом солнца светились всеми цветами радуги. Ниньо Сантос то прихлебывал лимонад, то поглядывал на старуху в кораллах, хлопотавшую с улыбчивой рабской угодливостью.

— Чав! Чав! Донья Лупита, порой мне кажется, что ваши чары нисколько не слабее чар царицы Клеопатры. Из-за четырех пустяковых бокалов вы произвели в стране бог знает какой тарарам. Вы усложнили обстановку куда больше, чем почтеннейший дипломатический корпус. Сколько бокалов разбил у вас полковник ла Гандара? Донья Лупита, меньше чем за один боливар вы запродали его революционным смутьянам! Такого и чары египетской царицы не натворили бы. Донья Лупита, судебное расследование, которого вы от меня потребовали, стало причиной множества роковых последствий: во-первых, оно явилось главной причиной измены полковника ла Гандары, во-вторых, ввергло в Санта-Монику сынка доньи Росы Пинтадо; в-третьих, Кукарачита Тарасена протестует против закрытия ее богоугодного заведения; и, в-четвертых, наконец, жалоба ваша послужила причиной дипломатического протеста со стороны министра его католического величества. Подумать только, ведь могут прерваться отношения с матерью-родиной! А вы, моя милая, стоите себе преспокойно и в ус не дуете! И еще, шутка сказать, четыре жалких ваших бокала стоимостью в грош, меньше чем в грош, побудили меня отказаться от упоительных лягушачьих концертов нашего славного лисенсиата Вегильяса.

— Ква! Ква!

Начито, чтобы пуще разжалобить тирана, подхватил насмешку, подражая кваканью и прыжкам лягушки. С пасторским отвращением тиран оборвал его:

— Хватит разыгрывать шута, господин лисенсиат! Ваши жалкие кривлянья никак не подействуют на наших добрых друзей, которым предстоит судить вас. Поймите, что это всё умы просвещенные, каких не сыщешь даже в парламентах дряхлой Европы.

— Ювенал{122} и Кеведо! — выпалил толстопузый гачупин, поглаживая рыжие свои баки и от избытка чувств работая кадыком, как кузнечными мехами.

Старая ведьма крестилась.

— Пресвятая богородица, а ведь обвел нас нечистый!

— Да уж подгадил, нечего сказать.

— Жизнь такая запутанная штука, что порой и святому из святых не избежать преисподней!

— Отлично сказано, донья Лупита. Но разве собственная ваша душа не содрогается от того, что вы послужили причиной стольких бурных событий, стольких потрясений?

— Хозяин, не нагоняйте на меня страху!

— Донья Лупита, неужели вы не дрожите при мысли о том, что придется держать ответ перед вечностью?

— Про себя я неустанно молюсь!

IV

Тиран Бандерас устремил свой взгляд на дорогу.

— Чав! Чав! Того, у кого зрение поострее, прошу взглянуть и сказать, что это за отряд движется там, вдали? Всадник, который находится впереди, не уважаемый ли это дон Роке Сепеда?

Дон Роке, подъехав в сопровождении четырех конных индейцев, остановился по другую сторону ограды. Смуглое лицо, расшитая золотом шляпа в руке, конская сбруя, покрытая серебряной насечкой, в лучах заходящего солнца придавали всаднику облик средневекового рыцаря-монаха. Тиран Бандерас с квакерской вкрадчивостью разыгрывал фарс душевного приема:

— Счастлив видеть вас в здешних местах! А ведь, в сущности, самому Сантосу Бандерасу надлежало навестить вас. Милостивый государь дон Роке, зачем вы изволили утруждать себя? Это я, ваш покорный слуга, должен был поспешить к вам домой и от имени моего правительства принести вам почтительнейшие извинения. Конечно же, я должен был послать к вам адъютанта с просьбой об аудиенции. Доведя свою любезность до крайности, вы не только утрудили себя, но и поставили в неловкое положение меня, ибо обязанность нанести визит лежала на Сантосе Бандерасе.

Дон Роке спешился. Тиран Бандерас двинулся к нему с широко раскрытыми дружескими объятиями. На монастырской скамеечке, откуда открывался вид на умиротворенное южное море, по которому в широком пожаре заката протянулись солнечные лучи, завязалась неспешная доверительная беседа.

— Чав! Чав! Счастлив вас видеть.

— Господин президент, прежде чем отправиться в деревню, я почел своим долгом повидаться с вами. К акту вежливости присоединяется моя глубокая любовь к республике. Меня посетил ваш адъютант, господин президент, и совсем недавно мой старый товарищ Лауро Мендес, государственный секретарь по иностранным делам. Вот я и начал действовать в духе той беседы, которую мы имели с государственным секретарем и о которой, как я надеюсь, вы уже осведомлены, господин президент.

— Государственный секретарь поступил скверно, не сказав вам, что действует по моему указанию. Я люблю откровенность. Дорогой мой друг, национальная независимость переживает опасный кризис, вызванный грязными махинациями иностранцев. Почтенный дипломатический корпус — эта штаб-квартира бандитствующих колониалистов — старается нанести нам удар в спину, распространяя по телеграфу всевозможные клеветнические измышления. Дипломатия располагает средствами и агентами по распространению клеветы и использует их против республики Санта-Фе. Каучук, рудники, нефть разжигают алчность янки и европейцев. Я предвижу часы высшего напряжения для всех истинных патриотов. Не исключено, что нам грозит военная интервенция. Перед лицом этой опасности я вам хочу предложить перемирие. И вот с этой-то целью я и добивался встречи! Чав! Чав!

Дон Роке переспросил:

— Перемирие?

— Перемирие до разрешения международного конфликта. Выдвиньте ваши условия. Со своей стороны, я предлагаю начать с широкой амнистии всем политическим заключенным, которые не были захвачены с оружием в руках.

Дон Роке пробормотал:

— Амнистия — это акт справедливости, который я приветствую без всяких оговорок. Но как же быть с теми, кто был облыжно обвинен в заговорах?

— Амнистия распространится на всех!

— А предвыборная кампания будет и в самом деле свободной? Правительственные политические агенты не будут вмешиваться?

— Абсолютно свободной и охраняемой законом. Скажу больше: главная моя цель — умиротворение страны, и тут я предлагаю вам честное сотрудничество. Сансот Бандерас не какой-нибудь честолюбец, в чем обвиняют его недовольные. Благо республики для меня превыше всего. Счастливейшим днем моей жизни будет тот, когда я, как Цинциннат, всеми забытый, смогу вернуться к возделыванию своего клочка земли. Стало быть, вы и ваши друзья снова обретаете полную свободу и все гражданские права. Но вы, как человек лояльный и добрый патриот, должны будете направить революцию в русло законности. Если в ходе избирательной борьбы народ предпочтет отдать свои голоса вам, я первый подчинюсь волеизъявлению нации. Дон Роке, я восхищен вашими гуманистическими идеалами, и мне грустно, что не способен разделить ваш столь утешительный оптимизм. В этом трагедия правителя! Вы, креол, принадлежащий к лучшему роду, отрицаете креолизм. Я, чистокровный индеец, решительно не верю в способности и добродетели своей расы. Вы мне представляетесь лучезарным просветителем, идеалистом, ваша вера в предназначение туземного племени напоминает мне блаженной памяти Бартоломе де Лас Касаса{123}. Вы хотите рассеять тот мрак, которым окутывали душу индейца триста лет колониального владычества. Цель замечательная, не спорю! Поверьте, достижение ее — сокровеннейшее желание Сантоса Бандераса. Дон Роке, тогда минуют нынешние обстоятельства и вы сможете победить меня, повергнуть меня, пробудить своей победой — которой я первый буду радоваться — все дремлющие силы моей расы. Ваше торжество — частный случай моего поражения не в счет — явится торжеством непреходящего влияния индейца на исторические судьбы родины. Дон Роке, усильте вашу пропаганду, добейтесь чуда в рамках законности и верьте, что я первый стану благословлять вас. Дон Роке, благодарю вас за то, что вы меня выслушали, и прошу вас со всей откровенностью высказать свои соображения. Мне бы не хотелось, чтобы вы неосторожно связали себя обещанием, которое потом не в силах будете сдержать. Посоветуйтесь со своими единомышленниками и передайте им от имени Сантоса Бандераса оливковую ветвь.

Дон Роке смотрел на него с таким прямодушием, откровенностью и наивностью, что на его лице трудно было не заметить некоторого сомнения:

— Перемирие!

— Да, перемирие. Священный союз. Дон Роке, мы должны с вами спасти независимость родины.

Тиран Бандерас патетически раскрыл объятия. Порывы ветра нет-нет да доносили до них обрывки веселых восклицаний генеральских прихлебателей, которые в сумеречной глубине площадки измывались над лисенсиатом Вегильясом.

V

Дон Роке на скаку приветственно помахивал с дороги белым платком. Приникнув к ограде, Ниньо Сантос отвечал ему взмахами шляпы. Конь и всадник уже скрылись в высоких зарослях кукурузных полей, и теперь виднелась только рука с белым платком:

— Чав! Чав! Ишь, голубок!

Мумия, насмешливо скривив и без того ядовитую зеленую гримасу своего рта, воззрилась на подавленную ужасом старуху, которая, сидя на круглой цветной циновке между кофейной жаровней и ступкой для толчения кукурузной муки, перебирала четки, с безысходной тоской думая о наступившей священной ночи. По знаку тирана она встала:

— Ваша милость, мирские козни могут ввергнуть в геенну огненную и самого святого.

— Придется тебе, старуха, сбросить чары Клеопатры.

— Когда бы мир от этого стал лучше, я готова сбросить их хоть сейчас.

— Четыре жалких посудины, разбитых на вашей стойке, вызвали этот дьявольский переполох. Взгляните только на моего друга-меломана, попавшего в беду и обвиненного в государственной измене! Не исключено, что ему вынесут смертный приговор!

— И во всем повинны мои чары?

— Будущие историки в этом разберутся. Лисенсиат Вегильяс, попрощайтесь со старой ведьмой и простите ей невольный ее грех. Явите благородство: облачитесь в рубище и поразите потешающихся над вами друзей великодушным жестом!

— Ювенал и Кеведо разом! — вырвалось у гачупина.

Мумия взглянула на него с нескрываемым презрением:

— Почтеннейший дон Селестино, уж не хотите ли вы, чтобы надо мною начали смеяться? При чем тут Кеведо и при чем тут Ювенал? Сантос Бандерас, хотели вы сказать: единственная фигура на всем континенте. Чав! Чав!

Книга вторая

На клубной террасе

I

Доктор Карлос Эспарса, посланник Уругвая, с насмешливо светским выражением на лице выслушивал доверительные жалобы своего дорогого коллеги доктора Анибала Ронкали, посланника республики Эквадор. Они ужинали в офицерском клубе.

— Барон де Беникарлес поставил меня в чрезвычайно щекотливое положение. Конечно, в моих мужских качествах никто не сомневается и мне нечего бояться дурацких сплетен, однако поведение испанского посланника становится слишком назойливым и даже неприличным. Посмотрел бы ты на его двусмысленные улыбочки и затуманенные нежностью взгляды!

— Ничего не попишешь, друг мой! Влюбленность есть влюбленность!

Доктор Эспарса, близорукий, лысый, элегантно одетый, вставил в глаз монокль в черепаховой оправе. Анибал Ронкали посмотрел на него с полусердитой улыбкой:

— Тебе лишь бы посмеяться.

Посланник Уругвая извинился с шутливым удивлением:

— Чему уж тут смеяться, Анибал! Смотри, ты дразнишь его своим развевающимся плащом, словно быка. А это, как ты понимаешь, может привести к дипломатическим осложнениям с матерью-родиной!

Посланник Эквадора нетерпеливо тряхнул кудрями:

— Хватит издеваться!

— Что же ты думаешь предпринять?

— Понятия не имею.

— Конечно, откажешься от секретарства, которое тебе предложили, и тем самым устранишься от участия в великом предприятии, о котором ты еще вчера так красочно повествовал?

— Безусловно.

— Чтобы не оказаться в з…..е?

— Оставь свое дешевенькое острословие.

— Я не острю. Повторяю, что у тебя нет серьезных оснований для того, чтобы упускать надежду на скорейшее осуществление столь блистательных замыслов. Орлица и орлята, расправляющие крылья для героического полета! Ты, брат, нашел счастливое выражение! Вот что значит быть великим лириком!

— Не надо смеяться, дружище.

— Лириком, сентиментальным, чувственным и чувствительным, назвал бы тебя Лебедь Никарагуа, наш великий Рубен Дарио{124}! Вот почему вы не можете провести границу между задачами дипломатии и ухаживаниями испанского посланника.

— Давай поговорим серьезно, дружище. Что ты думаешь об инициативе сэра Джона?

— Это только первый шаг.

— А что последует за этой нотой?

— Трудно сказать! За этой нотой могут последовать другие… Все зависит от позиции, которую займет президент Бандерас. Сэр Джон, такой сердечный, такой благостный, в сущности, добивается двадцатимиллионной компенсации для «Вест компани лимитед». Лишнее доказательство того, что под ангельским покровом нередко таится черная душа.

— Нота, вне всякого сомнения, всего лишь зондаж. А какова, по твоему мнению, будет реакция генерала? Согласится его правительство на такую компенсацию?

— Наша Америка, к сожалению, продолжает оставаться европейской колонией… Возможно, однако, что это на руку правительству Санта-Фе. Оно прекрасно понимает, что устремления революционеров расходятся с интересами иностранных компаний. Тиран Бандерас без труда выдержит удар дипломатического рога. Его поддержат и хозяева земли — креолы, и иностранный капитал. В случае нужды правительство может отказать в компенсациях, зная, что революционный радикализм никогда не встретит поддержки со стороны иностранных держав. Само собой разумеется, что на эмансипацию индейцев мы должны смотреть как на неизбежность. Вряд ли есть смысл закрывать глаза на действительность. Но признание конечной неизбежности не есть еще признание непосредственной опасности. Смерть, к примеру, неизбежна, и тем не менее все мы тужимся оттянуть ее. Дипломатический корпус действует разумно, защищая устарелые политические организмы. Мы являемся костылями для этих хроников, которые, подобно древним этическим учениям, умирают и все никак не могут умереть.

Морской бриз шевелил шторы, а синяя гладь моря, окутанная сумерками, светилась опаловым сиянием маяков и огоньками мачтовых фонарей.

II

Дымя сигарами, посланники Эквадора и Уругвая вышли на террасу. При их появлении японский посланник Ту Лаг Ти привстал с бамбуковой качалки с деланной любезностью восточного дипломата. Он смаковал кофе, заглядывая время от времени сквозь золотые очки в лежащую перед ним английскую газету. Латиноамериканские посланники подошли к нему: последовал обмен любезностями, улыбками, рукопожатиями, опереточными поклонами, французским щебетанием. Слуга, вертлявый, подвижный мулат, неусыпно стороживший желания дипломатов, услужливо пододвинул им качалки. Анибал Ронкали, потряхивая длинными кудрями, пустился в восторженные рассуждения о красоте ночного неба, прелестях лупы и моря. Ту Лаг Ти, японский посланник, глядя раскосыми, настороженно-подозрительными глазами, слушал его с неуловимо-таинственной усмешкой на сжатых губах, похожих на две темные стрелки, изогнувшиеся вокруг белых зубов. Посланник Эспарса, любитель экзотики, заметил:

— Вот в Японии ночи должны быть особенно хороши.

— О, да!.. Удивительные! Но эта ночь тоже носит на себе отпечаток японского очарования!

Голос у Ту Лаг Ти был слабый, с сходящим на нет пьяниссимо, движения угловаты и отрывисты, как у заводной куклы. Усмехнувшись своей непонятной улыбкой, японец сказал:

— Дорогие коллеги, я до сих пор так и не знаю вашего мнения о выработанной дипломатическим корпусом ноте?

— Это лишь первый шаг!..

Посланник Эспарса подчеркнул свои слова двусмысленной улыбкой. Японский посланник продолжал допытываться:

— Мы все так поняли. Это очевидно. Только первый шаг. Ну а какие будут последующие шаги? Не нарушится ли согласие дипломатического корпуса? Куда мы идем? Английский посланник действует под давлением своих глубоко гуманных чувств, но это благородное побуждение может встретить отпор. Все иностранные колонии без исключения являются носителями интересов, мало согласующихся с идеалами здешней революции. Испанская колония, такая многочисленная, такая влиятельная, и столь связанная с креолизмом в своей повседневной деятельности, в чувствах и понимании социальных проблем, откровенно враждебна той аграрной реформе, которая предусматривается планом Самальпоа. В данный момент — согласно моим сведениям — она замышляет выступление, которое должно сблизить ее позиции с позицией правительства республики. Не случится ли так, что досточтимый сэр Скотт окажется одиноким в своей гуманной, впрочем, деятельности?

Карлос Эспарса хитро прищурил свои близорукие умные глаза:

— Дорогой коллега, согласитесь, что дипломатические отношения не могут регулироваться прекрасными евангельскими нормами.

Ту Лаг Ти жалобно мяукнул:

— Япония подчиняет интересы своих подданных, здесь проживающих, принципам международного права. Хотя сознаюсь, рискуя даже показаться излишне откровенным, я не могу скрыть своего пессимизма относительно той моральной поддержки, которую некоторые из наших коллег оказывают похвальным побуждениям английского представителя. Как человек чести, я не верю инсинуациям и злословию некоторых оборотней, излишне преданных правительству здешней республики. «Вест компании! Какая нелепость!

Последнее восклицание, перешедшее в змеиное шипение, растворилось в едкой неуловимой азиатской улыбке Ту Лаг Ти. Анибал Ронкали нежно поглаживал свои усы и с легкой дрожью на губах напевал про себя какой-то сентиментальный мотивчик. Он говорил с нервной жестикуляцией, от которой подрагивали упругие, как хвосты ящериц, черные его кудри:

— Доктор Бандерас не посмеет закрыть лавки, торгующие спиртными напитками. Если он это сделает — произойдет революция. Праздники вроде сегодняшнего — единственная отрада метисов и индейцев!

III

Доносились отголоски ярмарочного веселья. Плясали ряды развешанных по улице пестрых фонариков. В конце улицы крутилось чертово колесо. Несшиеся оттуда истерические выкрики гипнотизировали кошек, усеивавших карнизы домов. Улица то и дело озарялась световыми вспышками, сопровождавшими акробатические номера ветра — канатоходца на проволоке, увешанной фонариками. А вдали, над звездной туманностью праздничного города, громоздился черный силуэт крепости Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес.

Книга третья

Шутовской хоровод

I

Тиран Бандерас, стоя у окна, направлял подзорную трубу на город Санта-Фе.

— Люблю иллюминацию! Не правда ли, друзья, красиво?

Кольцо прихлебателей окружало подзорную трубу и специально построенную вышку, на которую взобралась зеленая мумия.

— В хлебе и зрелищах народу нельзя отказывать. Ох, до чего же красива сегодня иллюминация!

Морской ветер доносил из Санта-Моники приглушенные выстрелы. Расстреливали революционеров.

— Народ, не зараженный пагубной пропагандой, прекрасен! Строгость ему на пользу!

Шайка прихлебателей, окружавших вышку, жадно внимала тирану.

II

Сантос Бандерас спустился с наблюдательной вышки и, присоединившись к своим куманькам, схватил за ухо лисенсиата Вегильяса.

— Ну что ж, может, послушаем в последний раз лягушачий концертик? Как ваше драгоценное горлышко? Не желаете ли прополоскать?

Прихлебатели встретили шутку циничным смехом, в котором, однако же, проскальзывали и страх и лесть. Начито всхлипнул:

— Какой чистоты голоса можно требовать от приговоренного к смерти?

— Зря вы отказываетесь смягчить сердца ваших судей музыкой. Господа, старый дружок мой нынче обвиняется в государственной измене. Не будь он разоблачен, он погубил бы нас всех. Вы, конечно, помните, что вчера ночью я доверительно сообщил вам о своем намерении возбудить дело против полковника де ла Гандары в связи с его преступными действиями? Так вот, слова Сантоса Бандераса, сказанные в кругу друзей, стали известны за пределами этих стен. Ваше дело решить, какого наказания заслуживает этот болтун. Мною вызваны свидетели, и, если вы позволите, я велю их ввести для дачи показаний. Сам обвиняемый утверждает, будто одна публичная женщина во сне прочитала его мысли. До встречи с Вегильясом с этой женщиной провел магнетический сеанс некий доктор Поляк. Уж не с романом ли Александра Дюма мы имеем дело! Доктор, который магнетизирует и развивает ясновидение у девиц из публичного дома, разве это по меньшей мере не прямой потомок Жозефа Бальзамо? Помните роман? Вещица презанятная. А теперь мы с вами наяву переживаем этот романчик. Представьте себе нашего бравого лисенсиатика Вегильяса в роли соперника великого мулата! Сейчас он нам объяснит, куда он направлялся в обществе изменника полковника ла Гандары.

Начито запыхтел:

— Мы вышли вместе из одного заведения и дорогой болтали о пустяках.

— Оба были навеселе?

— Ваша милость, да по случаю такого праздника кто в Санта-Фе не был пьян! И вот этот мошенник, когда мы с ним шли и разговаривали, вдруг кинулся к какой-то двери. Кто-то в рубашке ему открыл. Ничего не понимая, я, как борзая, бросился за ним.

— Можете вы назвать заведение, в котором встретились, чтобы гульнуть?

— Генерал, не заставляйте меня краснеть, ибо это не то место, которое прилично называть в зале суда. Находясь перед таким благородным патрицием, как ваша милость, я немею от стыда.

— Отвечайте на вопрос. В каком притоне вы встретились с полковником ла Гандарой и о чем с ним беседовали? Лисенсиат, вы знали об ордере на арест полковника и, будучи в нетрезвом виде, неосторожным словом заронили у беглеца подозрение.

— Неужто моя многолетняя преданность не является достаточной гарантией?

— Возможно, вы сделали это непреднамеренно, однако суд Сантоса Бандераса не признает опьянение смягчающим обстоятельством. Вы пьяница, который проводит разгульные ночи в домах терпимости. Знайте, что каждый ваш шаг отлично известен Сантосу Бандерасу. Предупреждаю вас, что только правдивые показания могут смягчить наказание. Заблудший друг мой, я был бы рад протянуть вам руку и извлечь вас из той пропасти, в которую вы сами ввергли себя. Как вам известно, наш кодекс предусматривает за такого рода деяния самое суровое наказание.

— Господин президент, в жизни встречаются такие переплеты, которые захватывают вас врасплох и валят с ног, переплеты почище любого романа. В ту святую ночь я находился у одной кошечки, которая умеет читать чужие мысли.

— И такая ученая кошечка прозябает в доме терпимости и ждет, чтобы вы за ней поухаживали?

— Так, по крайней мере, случилось прошлой ночью в заведении Кукарачиты. Я расскажу все без утайки и хоть этим облегчу мою совесть. Увы, мы оба грешили. И это в ночь поминовения всех усопших! Клянусь честью, что у этой кошечки была заколдованная свечка, которая раскрывает чужие тайны. Она читала в мыслях.

— Лисенсиат, все это могло примерещиться вам только под действием алкогольных паров. Вчера, когда вы развлекались с индианкой, вы были в доску пьяны. Вы оказались предателем, разгласили мои секреты, находясь в объятиях продажной твари. Для охлаждения вашей чересчур пылкой плоти вас заключили в тюрьму. Отойдите, лисенсиат, в уголок, преклоните колена и попытайтесь вознестись мыслью к всеблагому. Вашими судьями будут наши любезные друзья, хотя и не исключено, что они вынесут вам смертный приговор. Сейчас по вашему делу будут выслушаны свидетели, и, если их показания пойдут вам на пользу, я первый скажу спасибо. Полковник Лопес де Саламанка, распорядитесь немедленно доставить для дачи показаний публичную женщину и доктора Поляка.

III

Остановившись в дверях, полковник Лопес де Саламанка пропустил вперед доктора Поляка. За ним на цыпочках вошла Лупита Романтик. Доктор Поляк, высокого роста, с густыми бакенбардами, широким лбом и гривой мудреца, был во фраке, с двумя ордепскими лентами на груди и розеткой в петлице. Сняв цилиндр, он отвесил церемонно-театральный поклон:

— Разрешите засвидетельствовать свое глубочайшее почтение высшему сановнику республики: Микаэлис Лухин, доктор каирского университета, знаток оккультных наук и последователь бенгальских брахманов.

— Вы сторонник учения Аллана Кардека{125}?

— Я всего лишь скромный ученик Месмера{126}. Кардекианский спиритизм не более чем детское извращение средневековой некромантии{127}. Вызывание душ усопших было известно еще в глубокой древности. Об этом свидетельствуют египетские папирусы и халдейские таблицы. Слово, обозначающее это явление, состоит из двух греческих слов.

— Уж больно учено вы выражаетесь, разлюбезнейший доктор! Скажите, титул каирского пророка дает вам приличный заработок?

— Господин президент, заслуги мои, если таковые имеются, не в том, что я зарабатываю деньги и скапливаю богатства. На меня возложена миссия распространять теософское учение и готовить народы к будущей эре чудес. Новый Христос грядет по дорогам планеты.

— Вы признаете, что усыпляли эту девицу при помощи магнетических пассов?

— Признаю, что провел с ней несколько опытов. Субъект замечательный!

— Расскажите поподробнее о каждом из них.

— Господин президент, если вы пожелаете, то я познакомлю вас с программами моих опытов в крупнейших колизеях и академических центрах Санкт-Петербурга, Вены, Неаполя, Берлина, Парижа, Лондона, Лиссабона и Рио-де-Жанейро. Совсем недавно мои теории о карме{128} и биомагнетическом внушении обсуждались в крупнейших газетах Чикаго и Филадельфии. Гаванский клуб «Теософская звезда» присудил мне звание Совершенного брата. Императрица австрийская оказывает мне честь постоянно обращаться ко мне за истолкованием ее снов. Я владею такими тайнами, которые, однако, никогда не открою. Президент Французской республики и король прусский хотели меня подкупить во время моих выступлений в их столицах. Напрасный труд! Теософская стезя отвергает почести и богатства. Если вы позволите, господин президент, я предоставлю в ваше распоряжение мои альбомы с фотографиями и газетными вырезками.

— Как же могло случиться, что, будучи доктором столь возвышенных доктрин и держателем теософского познания, вы закатываете кутежи в домах терпимости? Соблаговолите просветить нас своею премудростью и объяснить очевидную несообразность вашего поведения.

— Разрешите, господин президент, обратиться к свидетельству госпожи медиум. Лупита, прошу вас превозмочь естественный женский стыд и объяснить этим господам, что в наших отношениях не было ничего телесного. Господин президент, моими действиями руководил один только научный интерес к биомагнетизму без всяких побочных соображений. Я посетил это заведение единственно потому, что был много наслышан об этой редкостной натуре. Понятно, что я пожелал познакомиться лично, надеясь перевести ее жизнь в другую, более совершенную сферу. Лупита, я предлагал выкупить вас?

— Погасить мой долг, хотите вы сказать? Ну, нет, с этой глупостью всю ночь напролет приставал ко мне господин лисенсиат.

— Госпожа Гвадалупе, вспомните, что я как отец предлагал вам сопровождать меня в моих скитаниях по свету!

— И показывать меня со сцены!

— Показывать неверующей публике скрытые творческие силы, которые дремлют в человеческой глине. Вы меня отринули, и я должен был скрепя сердце удалиться. Господин президент, надеюсь, я полностью рассеял всякие подозрения относительно чистоты моих поступков? В Европе подобные случаи изучают самые возвышенные умы. Нынче месмеризм достиг наивысшего своего развития в германских университетах.

— Будьте добры повторить со всевозможной точностью те опыты, которые вы прошлой ночью проделали с этой особой.

— Всецело к услугам господина президента! Еще раз повторяю, что готов представить отборную программу подобных опытов.

— Эта особа, из уважения к ее полу, будет допрошена первой. Лисенсиат Вегильяс показал, что в определенной ситуации у него была выпытана мысль путем магнетического воздействия этой девицы.

Лупита опустила взгляд на поддельные перстни, украшавшие ее пальцы:

— Когда бы я обладала такой силой, я бы не была вечной должницей Кукарачи. И вы, лисенсиат, это отлично знаете.

— Лупита, для меня ты оказалась биомагнетическим змием.

— И не стыдно вам возводить на меня поклеп за то только, что я приводила вас в чувство с помощью нашатырного спирта?

— Лупита, признайся, что в прошлую ночь ты находилась в состоянии магнетической истерии! Ты вычитала мои мысли, когда этот поганец Домисьяно бесчинствовал на вечеринке. Разве ты не сказала ему, чтобы он немедленно бежал?

— Лисенсиат, вы оба были в стельку! Я хотела одного: чтобы вы поскорее убрались из моей спальни.

— Вот тогда-то ты и угадала мои мысли! Лупита, ты якшаешься с душами. Не станешь же ты отрицать, что обнаружила способности медиума, когда доктор Поляк усыпил тебя?

Доктор Поляк подтвердил:

— Не скрою! Лупита и в самом деле представляет собой редкий случай магнетического ясновидения. Чтобы уважаемое собрание могло в полной мере оценить этот феномен, госпожа медиум займет сейчас кресло в центре, под лампой. Прошу, Лупита.

Доктор Поляк взял ее за руку и торжественно вывел на середину зала. Девица шла скромно, на цыпочках, не поднимая глаз, слегка касаясь клавиатурой своих ногтей белой перчатки доктора Поляка.

— Чав! Чав!

IV

Зеленой плесенью веяло от перекошенной гримасы индийской мумии. Доктор Поляк извлек из внутреннего кармана фрака магическую палочку, выкованную из семи металлов, и коснулся ею век Лупиты. Затем, как бы приглашая к вниманию, он изысканно помахал этой палочкой перед присутствующими. Тяжело вздыхая, Лупита погрузилась в небытие. Вегильяс, стоя на коленях в своем углу, молил о чуде: вот-вот воссияет свет его невиновности. В этот момент шарлатан и Лупита казались ему героями прекрасной волшебной сказки. В глубине же сознания он надеялся, что эта мистерия вернет ему расположение тирана. Начито вздрогнул. Зеленая маска прервала тягостное для всех молчание:

— Чав! Чав! Потрудитесь воспроизвести шаг за шагом те опыты, которые прошлой ночью вы проделали с этой девицей.

— Господин президент, телепатическое ясновидение знает три преходящие формы: прошедшую, настоящую, будущую. Этот тройной феномен в редчайших случаях встречается в одном медиуме. Чаще он присутствует по частям. Телепатическая потенция госпожи Гвадалупе не выходит за пределы настоящего. Прошедшее и будущее являются для нее дверьми за семью печатями. Но и в пределах феномена ее телепатического видения ближайшее вчера является для нее отдаленным прошлым. Лупита решительно непригодна для воспроизведений предыдущих опытов. На редкость непригодна! Это типичный малоразвитый медиум! Алмаз, не подвергшийся шлифовке! Господин президент, я буду счастлив предложить вашему вниманию отборную программу подобных опытов, но, конечно, в пределах возможного.

Ядовитая усмешка испещрила морщинками маску тирана:

— Господин ученый доктор, не уклоняйтесь от выполнения высказанного мною желания. Я хочу, чтобы вы повторили в том же порядке все те опыты, которые вы провели вчера в публичном доме.

— Господин президент, я могу воспроизвести лишь некоторые их подобия. Наш медиум не владеет ретроспективным зрением. Ее ясновидение весьма лимитировано. Она может прочитать мысль, увидеть что-либо происходящее в данный момент далеко отсюда, отгадать число, которое будет угодно задумать господину президенту.

— И со всеми этими качествами дрессированной собаки она прозябает в публичном доме?

— Современная наука могла бы объяснить этот феномен великим истерическим неврозом. Лупита, господин президент задумает сейчас число. Возьмите его за руку и назовите это число громко, чтобы мы все слышали. Громко и отчетливо, госпожа медиум!

— Семь!

— Верно, как семь кинжалов. Чав! Чав!

Начито простонал из своей ссылки:

— Вчера ты вот так же угадала мою мысль!

Тиран Бандерас повернулся с кислой усмешкой:

— А какого черта надо было шляться по злачным местам, старина?

— Слаб человек!

Тиран, снова напустив на себя обычную свою непроницаемость, вперил подозрительно-испытующий взор в продажную девицу. Во время опыта она растеряла свои гребни, и волосы ее черными змеями рассыпались по плечам. Тиран Бандерас присоединился к группе друзей-прихлебателей.

— В детстве мы любовались подобными чудесами за два реала. Столько дипломов, столько орденов — и так мало толку. Сдается мне, любезный магнетист, что вы просто жулик. Сейчас я прикажу сбрить вам гриву немецкого мудреца. Вы недостойны носить ее.

— Господин президент, я бедный чужеземец. В вашей благородной республике я наконец-то нашел приют. Я учу народ истине, отвращая его от материалистического позитивизма. С помощью моих скромных опытов пролетариат приобретет осязаемое представление о сверхъестественном мире. Когда народ склоняется над бездной тайны, он становится чище.

— Дон Крус! За остроумное слово ты сбреешь этому докторишке только полшевелюры.

Тиран пожевал губами с уксусно-кислым сарказмом, глядя на слугу-брадобрея, который протянул ему волосатый предмет, свешивавшийся с черной грозди его пальцев.

— У него же парик!

V

С тяжелыми вздохами просыпалась продажная, мертвенно-бледная девица, а на площадке специальной вышки индийская мумия направляла трубу на город. Беспорядочное мигание иллюминации укачивало крикливую кутерьму пороховых вспышек, пожаров, колокольного звона и ратных фанфар.

— Чав! Чав! Началась заварушка! Дон Крус, приготовьте мундир и оружие.

Караульный на башне, вырвав свой штык из лунного диска, выстрелил в растревоженную темноту. Соборные часы звонко раскатились по округе двенадцатью колокольными ударами. Стоя на лестнице, тиран отдавал приказы:

— Майор дель Валье, возьмите несколько человек, прочешите местность и доложите, в каких частях города началась стрельба.

В дверях майор дель Валье столкнулся с брадобреем, несшим на широко расставленных руках огромный поднос с мундиром и лежавшей поверх шпагой генерала Бандераса. Шпага с грохотом соскользнула на пол. Разгневанный тиран с яростным криком так топнул ногой, что вышка и труба закачались:

— Мерзавцы, не смейте к ней прикасаться! Это примета! А ну-ка, маг-чудодей, растолкуйте ее?

Шарлатан с ледяным спокойствием посмотрел на освещенную залу, испуганные лица, на тирана, поддавшегося суеверному страху. Он поклонился:

— В подобных условиях я не могу составить оракул.

— А эта честная девица, которая при других обстоятельствах обнаруживала такое ясновидение, не может ли она пояснить нам, что за суматоха происходит там, в Санта-Фе? Господин доктор, потрудитесь усыпить госпожу медиум. Пойду надену мундир. Шпагу не трогать!

По освещенным луной галереям и дворикам пронесся лязг оружия. Прибыли дополнительные наряды солдат. Лупита Романтик вздыхает под магнетическими пассами лысого шарлатана, устремив к тайне белки своих глаз:

— Что вы видите, госпожа медиум?

VI

Соборные часы смолкают. В воздухе еще плывут двенадцать ударов, а потревоженные петушки на флюгерах уже поднимают свои гребешки. На крышах совещаются кошки, и из смотровых окон выглядывают люди в ночных рубашках. Колокол де-лас-Мадрес надрывается в безумном трезвоне. Через Аркильо, склонив рога, с отчаянным перезвоном бубенцов, проносится стадо быков. Взрывы. Боевые призывы фанфар. Толпа простоволосых монашек, в одних сорочках, с жалобными криками и причитаниями сбегается к оскверненным воротам монастыря. Где-то вдали слышна перестрелка. Носятся кони. Смятение, испуганные крики. Сталкиваются волны людей. Вырвавшиеся из клеток тигры с горящими глазами карабкаются по выступам зданий. На плоской крыше, залитой лунным светом, две хрупкие тени волокут черное пианино. За ними из люка вырываются сквозь густые клубы дыма языки пламени. Тени, в загоревшейся одежде, держась за руки, бегут по карнизу и, не разжимая рук прыгают вниз. А луна в подвенечном уборе из облаков играет в прятки со звездами над восставшей Санта-Фе-де-Тьерра-Фирме.

VII

Лупита Романтик продолжает вздыхать в магнетическом трансе, устремив к тайне белки своих глаз.

Эпилог

I

— Чав! Чав!

С настороженной подозрительностью тиран наблюдает за оборонительными приготовлениями, велит готовить фашины и возводить брустверы, обходит траншеи и бастионы, командует:

— Чав! Чав!

Возмущенный нерадивостью солдат, он грозит суровыми карами трусам и предателям. Тиран зол на то, что пришлось отказаться от первоначального плана — напасть на непокорный город и примерно наказать его, утопив восстание в крови. В окружении адъютантов, с презрительным молчанием удаляется он с передовых позиций на Кампо-де-ла-Ранита, обратившись предварительно с речью к ветеранам:

— Чав! Чав!

II

К рассвету выяснилось, что крепость-монастырь окружена революционными отрядами и частями восставшего гарнизона Санта-Фе. Чтобы ознакомиться с диспозицией противника, тиран поднялся на колокольню. Противник двигался по предрассветным дорогам правильными боевыми порядками. Прежде чем приступить к осаде, он предусмотрительно обезопасил себя на случай вылазки окопами и траншеями. Поняв серьезность положения, тиран Бандерас сморщился в зеленой гримасе. В монастырском дворе две женщины руками отрывали землю вокруг закопанного по пояс индейца.

— Как видно, эти бабы считают меня уже трупом! А ну-ка, бездельник! — крикнул тиран часовому.

Часовой не спеша прицелился.

— Неудобно они стоят: одной пулей их не прошьешь!

— Пальни в индейца, и пусть они поделят его шкуру! Часовой выстрелил, и по всему переднему краю завязалась перестрелка. Когда после свинцового вихря наступила мертвенная тишина и облако порохового дыма рассеялось, обе женщины оказались на земле рядом с индейцем. А сам индеец с простреленной головой взмахивал руками, прощаясь с последними в его жизни звездами. Генерал прочавкал:

— Чав! Чав!

III

В первой же стычке с повстанцами дезертировали солдаты передового отряда. Это произошло на глазах у тирана.

— Мать вашу так! Я же наперед знал, что в самый нужный момент вы меня бросите. Эх, дон Крус, ты оказался пророком!

Слова эти были вызваны тем, что домашний брадобрей не раз напевал ему в уши про всякие готовящиеся измены. На переднем крае перестрелка продолжалась. Нападающие сжали кольцо, чтобы не дать осажденным малейшей возможности произвести вылазку. Они выдвинули вперед батареи орудий, но огонь не открывали. Из рядов осаждавших выехал на добром коне полковник ла Гандара. С риском для жизни он объехал передовые позиции, предлагая осажденным сдаться. Стоявший на колокольне тиран осыпал его бранью:

— Сукин ты сын, я прикажу пальнуть тебе в спину!

Высунувшись с верхней площадки, тиран приказал выстроенным у подножия башни солдатам открыть огонь. Солдаты повиновались, но целились при этом так высоко, что их желание не причинять врагу никакого урона было очевидно.

— Вы что, сволочи, в звезды метите?

В этот момент через линию обороны перебежал к повстанцам майор дель Валье. Тиран воскликнул:

— На свою беду вскормил я одно воронье!

И, приказав своим пока еще верным отрядам запереться в крепости, тиран спустился с башни. Потребовав у брадобрея Круса список подозрительных лиц, он велел вздернуть для острастки пятнадцать человек.

— Господь бог напрасно решил, что горстка негодяев сможет посыпать мне голову пеплом! Нет, со мной это не пройдет!

Он рассчитывал продержаться день, а с темнотой предпринять вылазку.

IV

Когда совсем рассвело, орудия повстанцев открыли огонь и вскоре пробили брешь для штурма. Тиран Бандерас попытался было заделать эту брешь, но солдаты его перебежали на сторону врага. Тирану пришлось укрыться во внутреннем помещении. Полагая, что наступил конец и что все, кроме брадобрея, его покинули, он отстегнул пояс с пистолетом и, брызгая ядовитой зеленой слюной, протянул его Крусу:

— Думаю, что музыкальному нашему лисенсиатнку придется отправиться в преисподнюю вместе с нами!

С этими словами он направился своей крысиной походкой в комнату, где была заперта его дочь. Из-за двери доносились сдавленные голоса. Войдя внутрь, тиран начал:

— Дочь моя, тебе так и не довелось выйти замуж и стать знатной дамой, как хотелось мне, грешному, вынужденному сейчас отнять у тебя жизнь, которую я дал тебе двадцать лет назад! Ты не можешь оставаться в живых, нельзя допустить, чтобы враги надругались над тобой и поносили тебя, называя дочерью кровавого пса Бандераса!

Прислужницы несчастной дурочки стали умолять отца. Бандерас бросился на них с кулаками:

— Молчать, потаскухи! Если я дарю вам жизнь, то только для того, чтобы вы обрядили мою дочь для достойного этого ангела погребения!

С этими словами он выхватил спрятанный на груди кинжал, притянул дочь за косы и закрыл глаза…

В воспоминаниях одного из повстанцев сказано, что он нанес ей пятнадцать ударов.

V

Размахивая кинжалом, тиран Бандерас подошел к окну и тут же упал, изрешеченный пулями. Голову его на три дня выставили для всеобщего обозрения на задрапированном желтыми полосами помосте, сооруженном на Пласа-де-Армас. Согласно тому же приговору, труп его был четвертован и куски разосланы по стране. Они достались городам Самальпоа, Новой Картахене, Пуэрто-Колорадо и Санта-Роса-дель-Титипай, местам наибольших злодеяний тирана.

Пио Бароха

Салакаин Отважный

История славных похождений и свершений Мартина Салакаина из Урбии

Перевод Н. Бутыриной

{129}

Пролог

Каким был город Урбия в последней трети XIX века

Урбия окружена высокой, потемневшей от времени каменной стеной. Стена эта идет вдоль большой дороги и огибает город с севера. Возле реки она сворачивает в сторону, упирается в церковь, захватывает часть ее апсиды в свои объятия, затем взбирается на холм и опоясывает город с юга.

Во рвах местами еще стоит вода (лужи, заросшие травой и шпажником), и кое-где до сих пор сохранились потайные ходы, заваленные разным железным хламом, сторожевые будки без крыш, покрытые мхом лесенки, а на гласисах{130} — высокие, таинственные рощи, заросли кустарника, перелески и зеленые, пестрящие цветами луга. Неподалеку, на крутом холме, у подножия которого лежит город, возвышается мрачного вида крепость, наполовину скрытая гигантскими тополями.

С большой дороги Урбия предстает взору как скопище ветхих, облупленных, покосившихся домов с деревянными балконами под навесами, с застекленными верандами; дома эти словно выглядывают из-за темных камней окружающей их стены.

Урбия делится на две части: старую, обнесенную стеной, и новую. Старая — «Улица», как ее называют по метонимии баски, состоит всего лишь из двух длинных, извилистых и крутых улочек; сливаясь, они образуют площадь.

Старый город, если смотреть с большой дороги, — это ломаная линия кривых, грязных крыш, которая спускается от крепости к реке. С дороги кажется, будто дома, стиснутые каменным поясом стены, расположены очень неудобно, скученно, но на самом деле это вовсе не так, потому что внизу, между ними и городской стеной, лежит обширное пространство, занятое прекрасными садами. Такие сады, защищенные от холодных ветров, всегда замечательны. В них можно выращивать апельсины, лимоны и другие плоды теплых стран.

На верху стены, по ее внутреннему, обращенному к садам краю, идет дорожка из больших каменных плит — что-то вроде тротуара шириной в метр, огороженного железными перилами.

В щелях между старыми, источенными дождем плитами растут ядовитая цикута и белена, а возле перил весной светятся желтые цветы одуванчика и коровяка, ярко-красные гладиолусы и пурпурная наперстянка. Множество других растений разбросано по самой стене вперемешку с крапивой и маками и украшает своей зеленью и созвездиями маленьких, простеньких цветов ее парапет, зубцы и бойницы.

Зимой, в солнечные дни, старики из близлежащих домов прогуливаются, в домашней одежде и шлепанцах, по дорожке на стене, а когда наступает весна, следят отсюда за тем, как подвигаются дела в садах, у великолепных грушевых и персиковых деревьев.

Старики поглядывают также — исподтишка, через амбразуры, — не приближается ли к городу какой-нибудь экипаж или повозка и нет ли чего новенького в домах новой Урбии; делают они это не без некоторой доли неприязни, ибо все жители старого — окруженного стеной — города питают смутную и труднообъяснимую вражду к своим соседям, живущим по ту сторону стены.

Местами каменный пояс старой Урбии прерывается стрельчатыми воротами, а кое-где в нем зияют проломы — с годами они все больше расширяются.

В иных воротах под изначальными стрельчатыми сводами позже были сооружены неизвестно с какой целью круглые арки.

Из каменных косяков все еще торчат вделанные в них железные скобы, на которые навешивались двери. Подъемные мосты заменены земляными насыпями, заполняющими ров до необходимой высоты.

Урбия выглядит по-разному в зависимости от того, откуда на нее смотришь. Если приближаешься к ней по большой дороге, то издали, особенно с наступлением сумерек, она похожа на феодальный замок; угрюмая крепость, укрытая огромными деревьями, и примыкающий к ней старый город с его сочащейся сыростью каменной стеной имеют торжественный и воинственный вид. В то же время со стороны моста и в солнечный день Урбин совсем не производит мрачного впечатления, напротив, она кажется крошечной Флоренцией, раскинувшейся на берегу прозрачной, каменистой, весело лепечущей речки с быстрым течением.

Дома нового города, расположенные по обеим берегам реки, представляют собою ветхие строения с галереями и потемневшими балконами, на которых развешано белье, связки чеснока и стручкового перца. В конце каждой галереи находится блок с ведром, чтобы брать воду из реки. Там, где кончаются дома, по речным берегам тянутся сады, и над зелеными их изгородями поднимаются высокие, стройные и одухотворенные кипарисы, что придает этому уголку еще большее сходство с Флоренцией.

Старая — опоясанная стеной — Урбия занимает немного места: кроме двух длинных улиц, там есть еще несколько узких и сырых переулков да площадь. Площадь эта — всего-навсего темный перекресток, зажатый между стеной церкви с несколькими замурованными окнами, ратушей и большим домом. Ратуша украшена длинными балконами, над главным входом укреплен городской герб. В нижнем этаже большого дома размещается лавка Аспильяги.

Лавка Аспильяги, где можно найти все, что угодно, должна казаться местным жителям неизведанным и полным чудес миром — чем-то вроде ящика Пандоры{131}. У входа в лавку, на темных стенах дома, развешаны чистеры для игры в пелоту{132}, вьючные седла, сбруя, седла андалузского образца, а в окнах, которые служат витриной, выставлены банки с цветными карамельками, сложные приспособления для рыбной ловли с красными поплавками и удилищами из тростника, сачки с рукояткой, рамки из жести, святые из гипса и латуни и старые, засиженные мухами гравюры.

Войдя внутрь, вы увидите одежду, одеяла, шерстяные ткани, окорока, бутылки с поддельным шартрезом, красивую фаянсовую посуду… По разнообразию содержимого сам Британский музей ничто в сравнении с этой лавкой.

Возле нее имеет обыкновение прогуливаться сеньор Аспильяга, толстый, величественный человек в синей накидке и берете, похожий на лицо духовного звания.

На двух главных улицах старой Урбии живут по большей части земледельцы, плетельщики альпаргат{133} и каретники. По утрам земледельцы уходят со своими волами на поля. Когда на заре город просыпается, слышится прежде всего мычание волов, потом выносят на тротуар свои табуретки плетельщики альпаргат и приступают к работе каретники — прямо посреди улицы, в окружении ребятишек, кур и собак.

На одних домах главных улиц красуются гербы, на других — латинские изречения, а на большинстве — цифры, обозначающие дату постройки и фамилию супружеской четы, по распоряжению которой здание было построено.

В наше время Урбия — это в основном новый город, чистый, кокетливый, немного чванный. Летом по шоссе проезжает бесчисленное количество автомобилей, и почти каждый останавливается на минуту возле дома Оандо, превращенного в «Гранд Отель» Урбии. Иные сеньориты, любительницы живописных мест, пока их толстые папаши в отеле строчат открытки, поднимаются по лестнице, что ведет к воротам старого города, пробегают по его двум главным улицам, фотографируют уголки, показавшиеся им романтичными, и занятых изготовлением альпаргат людей, которые с насмешливой улыбкой позволяют себя запечатлеть.

Сорок лет назад жизнь в Урбии была спокойной и непритязательной: по воскресеньям происходили два главных события — большая месса и, позже, вечерня. Потом на прилегающий к крепости луг, которым завладел город, выходил барабанщик, и молодежь весело плясала под звуки свистульки и барабана до тех пор, пока колокола не зазвонят Ангелус{134}, возвещая конец самбры{135}, и люди не разойдутся по домам, сделав по дороге остановку в таверне.

Книга первая

Детство Салакаина

Глава I

Как жил и воспитывался Мартин Салакаин

От крепости по холму спускается проселочная дорога, она пересекает кладбище и через Французские ворота входит в город. По обе стороны верхней ее части до самой часовни разбросаны каменные кресты, а нижний конец дороги, пройдя под воротами, превращается в улицу. Слева от дороги, по наружную сторону городской стены, много лет тому назад стояло ветхое полуразрушенное строение, с заваленной камнями земляной крышей и стенами из выветренного, разъеденного сыростью песчаника. Дыра на фасаде этой жалкой и древней лачуги обозначала место, где некогда находился герб, а под дырой скорее угадывались, чем читались, стершиеся буквы, которые составляли латинскую фразу: «Post funera virtus vivit»[19].

Здесь родился и провел первые годы своего детства Мартин Салакаин из Урбии, тот, которого позже назовут Салакаином Отважным; здесь он замыслил свои первые подвиги и порвал свои первые штаны.

Салакаины жили в двух шагах от Урбии, но ни Мартин, ни его семья не считались горожанами: чтобы дом их мог войти в черту города, не хватало всего нескольких метров.

Отец Мартина был крестьянином, человеком темным, угрюмым и умер во время эпидемии оспы; мать Мартина тоже ничем не выделялась, она жила в тех душевных потемках, которые обычны для жителей деревни, и перешла от девичества к замужеству, а от замужества ко вдовству, совершенно не осознав случившегося. После смерти мужа она осталась с двумя детьми — Мартином и младшей дочерью по имени Игнасия.

Лачуга, в которой жили Салакаины, принадлежала семье Оандо, одной из самых старинных, родовитых и богатых фамилий Урбии.

Среди этой бедности и нищеты Мартин, казалось бы, должен был под влиянием наследственности и окружающей среды стать таким же, как его родители, — темным, забитым и малодушным, однако он вырос решительным, бесстрашным и дерзким.

В те годы мальчики учились не так много, как сейчас, и утекло немало времени, прежде чем Мартин сел за школьную парту. А до той поры школа была для него только мрачным помещением с белыми таблицами на стенах, войти в которое он не испытывал никакого желания. От этого скромного очага просвещения его отталкивало также сознание, что мальчишки старого города не считают его своим, потому что он живет за городской стеной и ходит всегда оборвышем.

Он испытывал к ним что-то вроде ненависти, и когда мальчишки из крестьянских усадеб вокруг стены приходили на «Улицу», чтобы обстрелять камнями юных горожан, Мартин в этих битвах был одним из самых ожесточенных: он шел во главе варварских орд, направлял их действия и даже больше — полностью подчинял их своей воле.

Мартин превосходил других мальчиков в дерзости и бесстрашии. И не было в городе уголка, которого бы он не знал. Урбия являлась для него воплощением всего прекрасного, средоточием всего интересного и замечательного.

Никто не занимался Мартином, и поэтому он не ходил в школу вместе с другими ребятами, а гонял где ему вздумается. Полная заброшенность вынуждала мальчика составлять свое понятие о жизни стихийно и умерять свою смелость осторожностью.

В то время как его сверстники учились читать, он разгуливал по городской стене — его не пугали ни осыпающиеся камни, ни преграждавшие путь кусты ежевики.

Он знал, где водятся лесные голуби, и любил заглядывать в их гнезда, он воровал фрукты, собирал ежевику и землянику.

Восьми лет от роду Мартин уже пользовался такой дурной славой, которая была бы под стать взрослому мужчине. Как-то раз, выйдя из школы, Карлос Оандо, сын тех самых богатых Оандо, которые из милости разрешили матери Мартина жить в лачуге за городской стеной, показал пальцем на Мартина и крикнул:

— Вот этот — он вор! Вор!

— Я? — воскликнул Мартин.

— Да, ты. Я видел, как ты вчера груши у нас воровал. В вашей семье все — воры.

Хотя в том, что касалось его лично, Мартин не мог отрицать справедливости обвинения, он все же не счел себя вправе оставить безнаказанным такое оскорбление фамилии Салакаинов и, бросившись на молодого Оандо, влепил ему увесистую оплеуху. Оандо ответил ударом кулака. Они сцепились, упали на землю и катались по ней, награждая друг друга тумаками, но более сильный Мартин все время подминал врага. Одному из плетельщиков альпаргат пришлось вмешаться в сражение — пустив в ход руки и ноги, он разнял противников. Мартин покинул поле боя победителем, а Оандо поплелся домой побежденным.

Когда мать Мартина узнала о случившемся, она попыталась отправить сына в дом Оандо просить у Карлоса прощения, но Мартин заявил, что он скорее умрет, чем сделает это. И она была вынуждена сама объясняться с могущественной семьей и приносить извинения.

С тех пор мать стала взирать на своего сына как на пропащего.

— И откуда только он такой? — удивлялась она и, думая о нем, испытывала смешанное чувство любви и беспокойства, сравнимое разве только с изумлением и отчаянием курицы, которая, высидев утиные яйца, вдруг видит, что ее отпрыски бесстрашно бросаются в воду и храбро плывут.

Глава II,

в которой рассказывается о старом цинике Мигеле де Тельягорри

Когда мать посылала иной раз своего сына Мартина в таверну Аркале за вином или сидром, она обычно говорила ему:

— Если ты встретишь там старого Тельягорри, не разговаривай с ним, а если он тебя о чем-нибудь спросит, отвечай на все «нет».

Тельягорри, родич Мартина, брат его бабки по отцу, был тощий человек с огромным крючковатым носом, седыми волосами, серыми глазами и вечной глиняной трубкой в зубах. Он являлся столпом таверны Аркале; там был центр всех его операций, там он разглагольствовал, спорил и не давал угаснуть чувству ненависти к господам, которое всегда теплится в душах бедняков.

Существовал старый Тельягорри на разные мелкие доходы. Он их себе обеспечивал с большой настойчивостью, и среди зажиточных горожан он пользовался дурной славой. По сути дела, это был человек, охочий до чужого добра, веселый и жизнерадостный, любящий выпить, хороший товарищ, но в глубине души достаточно жестокий для того, чтобы убить человека или поджечь город.

Зная характер Мартина, мать предчувствовала, что сын ее неизбежно подружится с Тельягорри, которого она считала человеком пагубным. Действительно, так оно и случилось — как только старый Тельягорри услышал о расправе, учиненной его внучатым племянником над молодым Оандо, он взял его под свое покровительство и стал приобщать к своей жизни.

В тот же достопамятный день, когда Мартин был удостоен дружбы Тельягорри, он обрел и благосклонность Маркиза. Маркизом звали собаку Тельягорри; этот маленький, уродливый пес до такой степени проникся идеями, пристрастиями и дурными привычками своего хозяина, что был, как и он, воришкой, пронырой, бродягой, циником, стариком, врагом общества и любителем независимости. Сверх того, он разделял ненависть Тельягорри к богачам, что у собак встречается редко. В церковь Маркиз заглядывал только за тем, чтобы посмотреть, не оставили ли мальчишки на полу под скамейкой, где они сидели, хлебной корки. Всякая религиозность была ему чужда. Несмотря на свой аристократический титул, Маркиз не симпатизировал ни духовенству, ни знати.

У Тельягорри был возле городской стены маленький сад, который, по суждению знатоков, не имел никакой ценности; он находился далеко от дома старика, и чтобы в него попасть, тот обязательно должен был пройти по всей дорожке на стене. Ему много раз предлагали продать его владение, но он говорил, что сад — фамильная собственность да и фиги тут на смоковницах такие сладкие, что он не продаст этот клочок земли ни за какие блага на свете.

По общему мнению, Тельягорри держался за свой сад, чтобы беспрепятственно разгуливать по стене и воровать фрукты в чужих садах, и это мнение ни в какой мере не было далеко от истины.

Тельягорри происходил из семьи Галчагоррисов, что в переводе с баскского означает Красноштанники, и это созвучие между прозвищем семьи и ее настоящей фамилией дало возможность тестю пономаря, старому озорнику, ненавидевшему Тельягорри, сложить песенку, которую знали все, вплоть до мальчишек, и которая выводила Тельягорри из себя.

Песня была такая:

Тельягорри

Галчагорри

К нам идет.

Он крадет

И выпивает

Круглый год.

Он похабник,

Старый бабник,

Драный кот.

Заслышав ее, Тельягорри хмурился и мрачнел.

Тельягорри был убежденным индивидуалистом, то был индивидуализм баска, просмоленный и проконопаченный индивидуализмом семейства Тельягорри.

— Пусть каждый бережет то, что имеет, и крадет то, что может, — говорил он. Это была еще самая общественно полезная из его теорий, самые общественно вредные он держал при себе.

Тельягорри не нуждался ни в ком. Он сам шил себе одежду, мастерил обувь, сам брился и подстригал волосы — ему никто не был нужен, ни женщины, ни мужчины. Так, по крайней мере, он утверждал.

Взяв на себя воспитание Мартина, Тельягорри посвятил его во все свои премудрости. Объяснил ему, как свернуть голову курице, чтобы она не подняла при этом крика, показал, как срывать в садах фиги и сливы и остаться при этом незамеченным, научил отличать съедобные грибы от ядовитых по цвету травы, в которой они растут.

Сбор грибов и улиток являлся одним из источников дохода Тельягорри, но главный барыш он выручал на другом.

На крепостной стене с внешней ее стороны был небольшой выступ, что-то вроде маленькой площадки — на нее, казалось, было одинаково невозможно как взобраться снизу, так и спуститься сверху. Но Тельягорри обнаружил тропинку, поднимавшуюся в неприступный уголок, и развел в этом укромном, солнечном местечке настоящую плантацию табака; высушенные табачные листья он продавал Аркале, хозяину таверны.

Тропинка, которая вела к плантации старика, начиналась на одном из земельных участков семьи Оандо и пересекала крепостной ров. Открыв старую, источенную червями дверцу в стенке рва, вы поднимались по нескольким замшелым каменным ступенькам и попадали во владения Тельягорри.

Тропинка шла дальше вверх, переваливая через толстые корни деревьев, и была похожа на лестницу со ступенями разной величины, скрытую в туннеле из зелени.

Летом листва закрывала ее полностью. В жаркие августовские дни здесь можно было поспать в тени под убаюкивающий щебет птиц и жужжание больших навозных мух.

Ров имел для Мартина свою привлекательность: стены его были покрыты красным, желтым и зеленым мхом, между камнями росли белена, молочай и бузина, и всюду грелись на солнце большие, отливающие всеми цветами радуги ящерицы. А надо рвом, в выбоинах крепостной стены, гнездились совы.

Тельягорри по каждому поводу давал Мартину подробнейшие объяснения.

Старик был мудрецом, никто не знал окрестностей Урбии лучше него, никто не изучил так, как этот старый циник, русло реки Ибайи, фауну и флору ее вод и ее берегов.

В те месяцы, когда рыбная ловля была запрещена, он прятал свою рыболовную снасть в расщелину между камнями римского моста; кроме того, старик промышлял рыбу молотком, способом, который заключается в том, что вы колотите по какому-нибудь большому камню, лежащему на дне реки, а потом отваливаете его и быстро хватаете оглушенную, неподвижную форель.

Тельягорри умел также подстреливать рыбу из ружья, ставил силки на нутрий в пещере Амавитуррьета, которая уходит далеко в глубь земли и до половины залита водой, забрасывал сети в Осин-Белц — черный омут в том месте, где река заболочена, но никогда не употреблял динамита, потому что, сам не отдавая себе в том отчета, все же любил природу и не хотел истощать ее.

Старику нравилось подшучивать над людьми: он уверял, будто ничто не доставляет нутриям большего удовольствия, чем газета с хорошими известиями, и стоит только оставить на берегу реки газетный лист, как эти животные тотчас вылезают из воды и начинают читать; рассказывал необыкновенные истории об уме лососей и других рыб. Тельягорри был убежден, что собаки не говорят только потому, что не желают, а ума у них не меньше, чем у человека. Восторженное отношение к собакам и побудило его произнести следующую непочтительную фразу:

— Я с большим уважением сниму шляпу перед любым сеттером, чем перед сеньором священником.

Это заявление возмутило весь город. Кое-кто уже начал подумывать, что Тельягорри наравне с Вольтером виновник современного безбожия.

Когда у старика и мальчика не было никаких других дел, они отправлялись с Маркизом в лес на охоту. Аркале ссужал для этого Тельягорри свое охотничье ружье. В лесу Тельягорри, без всякой видимой причины, начинал вдруг ругательски ругать свою собаку. В этих случаях он всегда прибегал к испанскому языку.

— Негодяй! Бездельник! — говорил он псу. — Старый боров! Трус!

Маркиз отвечал на эти оскорбления кротким тявканьем, похожим на плаксивый протест, начинал махать хвостом, словно маятником, бегать зигзагами и все вокруг обнюхивать. Заметив, что где-то шевельнулось несколько травинок, он стрелой бросался туда.

Мартина эти представления очень забавляли. Тельягорри водил его с собой повсюду, только в таверну не брал. Вечером, отправляясь выступать с речами в «парламенте» у Аркале, он говорил Мартину:

— Ступай-ка в мой сад, нарви там груш, тех, что в углу растут, и снеси их домой. Ключ отдашь мне завтра.

И вручал ему железяку, которая весила не меньше полтонны.

Мартин совершал прогулку по стене, вследствие чего ему становилось известно, что в огороде у одного хозяина посажены артишоки, а в огороде у другого — бобы. Созерцание чужих земельных участков и домов с высоты стены и наблюдение за тем, как трудятся другие люди, постепенно прививали Мартину определенную склонность к философствованию и к воровству.

Так как по природе своей молодой Салакаин был благородным и добрым, он относился к своему старому ментору с огромным восхищением и уважением. Тельягорри это видел, хотя и прикидывался, будто не замечает, но в ответ делал для Мартина все, что было в его силах и могло, по его убеждению, доставить мальчику удовольствие или послужить на пользу его воспитанию.

А какие изумительные места знал Тельягорри! Как всякий порядочный бродяга, он любил наблюдать природу. Старик и мальчик взбирались на холм, где стояла крепость, и, растянувшись на траве, созерцали открывающиеся сверху просторы. Особенно чудесно здесь бывало весенними вечерами. Чистая, ясная река Ибайя бежала по долине мимо зеленых лугов, мимо великанов тополей, расширялась, перепрыгивала через пороги, затем сужалась и жемчужным водопадом летела вниз с мельничной плотины. На горизонте высились мрачные горы, а среди полей зеленели рощицы фруктовых деревьев.

Солнце освещало густые кроны огромных вязов крепости, окрашивая их в красноватые, медные тона.

Спустившись по козьим тропинкам, можно было выйти на дорогу, которая шла рядом со светлыми водами Ибайи. На речном берегу, недалеко от города, обычно сидели рыбаки с удочками, а ниже прачки, стоя босиком в воде, полоскали белье и пели.

Тельягорри узнавал рыбаков уже издали.

— Вон сидят такой-то и такой-то, — говорил он. — Ясное дело, они ничего не выудили.

Он не присоединялся к ним, а шел в свое излюбленное местечко, благоухающее цветами акации и боярышника, туда, где река струилась в тени деревьев и где обычно собиралась рыба.

Тельягорри закалял Мартина, заставлял его ходить, бегать, взбираться на деревья, лазать по норам наподобие хорька — он обучал его на свой лад, по педагогической системе семейства Тельягорри, которая была довольно близка к системе дикарей.

Пока его сверстники постигали Священное писание и Катона{136}, Мартин любовался картинами природы, наведывался в пещеру Эрройца с ее огромными залами, полными летучих мышей, которые висят на стенах, вцепившись в них когтями своих перепончатых крыльев, плавал в Осин-Белце, несмотря на то что весь город считал этот омут опаснейшим местом, охотился и совершал дальние походы.

Когда в реке купали почтовых лошадей, Тельягорри приказывал своему внучатому племяннику сесть верхом на одну из них.

— Давай в глубину! Ближе к плотине, Мартин! — кричал он.

И Мартин, заливаясь смехом, направлял лошадь к самой плотине.

Однажды ночью Тельягорри повел Салакаина на кладбище.

— Подожди меня тут минутку, — сказал он.

— Ладно.

Тельягорри вернулся через полчаса и спросил:

— Ты боялся, Мартин?

— А чего бояться?

— Arrayua![20] Таким и надо быть, — сказал Тельягорри. — Надо быть твердым, всегда быть твердым.

Глава III

Заседания в таверне Аркале

Постоялый двор Аркале находился на той улице, которая шла к крепости, — на углу переулка Окерра. По переулку можно было выйти к Старым воротам — узкой и мрачной дыре в городской стене, и спуститься по зигзагообразной лестнице на большую дорогу. Постоялый двор представлял собою большое, нескладное строение: нижний этаж каменный, а выше — кирпич и перекрещенные, потемневшие от сырости балки. Дом этот являлся одновременно и гостиницей и таверной, игравшей роль клуба, — по вечерам в ней собирались завсегдатаи из жителей «Улицы» и окрестных крестьян, чтобы побеседовать и поспорить, а в воскресенье и выпить как следует. В темной прихожей стояли шкаф, заполненный винами и ликерами, и стойка; сбоку находился зал, служивший таверной, с длинными, откидными сосновыми столами, которые, при необходимости, можно было поднять к стене и закрепить; в глубине располагалась кухня. Аркале был подвижный толстяк, в прошлом — винодел, конный барышник и контрабандист. Он имел какие-то сложные счеты со всеми — ведал дилижансами, сбывал разные товары, плутовал, а в дни праздников брал еще на себя и обязанности повара. Он всегда был на ногах, носился по дому, болтая, покрикивая, браня жену, сестру, служанок, бедняков, и ни на минуту не оставался без дела.

Душой вечерних сборищ были Тельягорри и Пичия. Пичия — достойный приятель Тельягорри — являлся его полной противоположностью. Тельягорри был тощ, Пичия — толст; Тельягорри одевался в темное, Пичия — в светлое, возможно, для того, чтобы подчеркнуть свои объемы; Тельягорри слыл бедняком, Пичия — богачом; Тельягорри был либералом, Пичия — карлистом{137}; Тельягорри не переступал порога церкви, без Пичии не обходилось ни одно богослужение; однако, несмотря на столь многочисленные различия, Тельягорри и Пичия чувствовали себя родственными душами, которые всегда готовы заключить братский союз за стаканом доброго вина.

Когда оба эти оратора таверны Аркале начинали говорить по-испански, у них появлялось нечто общее, а именно — сильный баскский акцент. Не было никакой возможности заставить их произносить испанские слова правильно.

Тельягорри не испытывал большой любви ко всему, что связано с церковью, и стоило ему пропустить пару лишних стаканчиков, как он тут же начинал поносить священников. Казалось естественным, если бы Пичия возмутился поведением своего собутыльника, но он не только не возмущался, как подобает человеку верующему и к тому же получающему доход от торговли восковыми свечами, а напротив, подстрекал своего друга на самые крепкие выражения в адрес викария{138}, церковных служек и пономаря.

Но викария из Арбеа, которого клерикалы считали либералом и сумасшедшим, Тельягорри уважал. Этот викарий имел обыкновение, получив свое жалованье, разменивать его на серебро и насыпать посреди стола кучу монет, куча получалась небольшая, потому что жалованье было невелико. А затем каждому, кто обращался к нему за помощью, викарий, предварительно поворчав на просителя как следует, попрекнув пороками, а иной раз и оскорбив, выдавал по своему разумению; когда в середине месяца куча монет исчезала, он принимался раздавать кукурузу или фасоль, по-прежнему браня и оскорбляя просителей.

Тельягорри говорил:

— Он не то что наши здешние священники, им бы только жить побогаче да подношения хорошие получать.

Неуклюжесть, отличавшая Тельягорри, когда он изъяснялся по-испански, уступала место легкости, быстроте и остроумию, стоило ему только перейти на баскский. Тем не менее он предпочитал говорить по-испански, так ему казалось изысканней.

Любое слово звучало остротой в устах этого старого болтуна; если мимо таверны проходила хорошенькая девушка, Тельягорри так смачно причмокивал, что все покатывались со смеху.

Сделай это кто-нибудь другой, он показался бы пошляком и грубияном, но у Тельягорри все выходило иначе; старик обладал врожденными изяществом и деликатностью, которые спасали его от грубости.

Тельягорри был также сочинителем куплетов и, когда напивался, сам же и пел их, хотя и скверно, неблагозвучно, зато вкладывая в слова бездну лукавства.

Две его любимые песенки были гибридами баскского и испанского языков; переведенные буквально, они не имели особого смысла, но в его исполнении значили все. Одна из них, вероятно, придуманная им самим, звучала так:

Пускай он сержантом будет —

Сержанту везде почет,

Сержант за счет королевы

И кофе и водку пьет.

В устах Тельягорри это означало, что кругом одни мошенники.

Вторую песню старик приберегал для торжественных случаев, и начиналась она так:

Проси прощенья, Манолита,

В обиде на тебя Хуан.

Пропев эти слова, Тельягорри отвешивал комический поклон и продолжал гнусавым голосом:

Не оскорбляй его презреньем,

Он еще бодрый старикан.

А затем добавлял, как важное заключение к сказанному ранее:

Не подражай Наполеона

Неосмотрительным шагам.

Понять, каким неосмотрительным шагам Наполеона не должна подражать Манолита, было нелегко. Манолита, по всей вероятности, не имела даже самого отдаленного представления о существовании героя Аустерлица, но это обстоятельство не мешало песне в устах Тельягорри звучать очень мило.

Для тех минут, когда Тельягорри бывал под хмельком или совсем пьян, он имел в запасе еще одну песню; в ней воспевалось Вергарское соглашение{139}, и завершалась она так:

Да здравствует Эспартеро{140},

Да здравствует королева!

А мать ее, старая ведьма,{141}

Скорей бы она околела!

Нелестное пожелание, адресованное матери Изабеллы II, свидетельствовало о том, что ненависть к Марии-Христине проникла даже в самые глухие уголки Испании.

Глава IV,

в которой речь идет о благородной фамилии Оандо

Возле большой дороги, у въезда в новый город и, следовательно, за пределами каменной стены, стоял самый старинный и аристократический дом Урбии — дом Оандо.

В течение долгих лет Оандо являлись единственным знатным семейством города; в отдаленные времена они были крупными землевладельцами и основателями капелланий, затем превратности судьбы и гражданская война уменьшили их доходы, а прибытие в Урбию других богатых семейств лишило Оандо того полного превосходства, каким они ранее пользовались.

Дом Оандо стоял не у самого большака, его отделял от дороги обширный сад, в котором возвышались, как стражи, шесть замечательных лип. В промежутках между толстыми стволами этих деревьев росли старые розовые кусты; весной их украшенные цветами ветви напоминали гирлянды.

Куст вьющихся чайных роз разбросал свои побеги по фасаду дома и увивал его, словно виноградная лоза, придавая древнему зданию изящность и легкость. Кроме роз, в саду, с той его стороны, которая соединялась с огородом, росли еще, небольшой рощицей, сирень и бузина. В апреле и мае они зацветали, и тогда благоухающие белые соцветия перемешивались с лиловыми гроздьями.

На фасаде родового жилища, над большим центральным балконом, красовался фамильный герб из красного песчаника; на нем были высечены барельефные изображения двух волков на задних лапах с отрубленными человеческими руками в зубах, и мощный дуб. На языке геральдики волк знаменует жестокость, дуб — почтенную древность.

Судя по геральдическим знакам семейства Оандо, это был древний род, лютый со своими врагами. Если верить некоторым старым преданиям, герб сообщал чистейшую правду.

Задняя кирпичная стена дома, с застекленной верандой, рамы которой совсем почернели, выходила на овраг; за оврагом поднималась гора, согласно данным географической карты провинции, — высотой в две тысячи футов; внизу, на склонах ее, было разбросано несколько крестьянских усадеб; выше, на скалах, почти лишенных растительности, кое-где виднелись дубы и рощицы поддуба.

Семейство Оандо состояло из матери — доньи Агеды и двух ее детей — Карлоса и Каталины.

Донья Агеда, женщина хрупкая, болезненная, фанатически религиозная, была очень слабохарактерна и по части домашнего хозяйства вечно находилась в подчинении у какой-нибудь старой служанки, а по духовной части — у своего духовника.

В ту пору духовником ее был молоденький священник по имени дон Феликс, человек с виду спокойный и мягкий, который, однако, под плащом евангельской кротости скрывал туманные мечты о власти.

Карлос Оандо, сын доньи Агеды, был грубый, тупой и трусливый подросток с необузданными страстями. Ненависть и зависть превращались в его душе в самые настоящие болезни.

Мартина Салакаина он невзлюбил с малых лет, а когда Мартин пересчитал ему ребра возле школы, нелюбовь переросла в ненависть. Глядя, как Мартин верхом на лошади въезжает в реку, он мечтал, чтобы лошадь споткнулась в самом опасном месте.

Карлос ненавидел Мартина исступленно, яростно.

В противоположность своему тупому и грубому брату Каталина была умной, приветливой, веселой и очень хорошенькой. Когда она шла в школу в сером платье и в красном берете на белокурой головке, все встречные женщины при виде ее загорелого личика улыбались; все девочки хотели с ней дружить и говорили, что, несмотря на свое высокое положение, она совсем не гордая.

Одной из ее подруг была Игнасия, сестра Мартина.

Каталина и Мартин нередко встречались и разговаривали; с высоты городской стены он видел, как она сидит на веранде своего дома, очень чистенькая и прилежная, играет или учится вязать чулок. Она же постоянно слышала рассказы о проделках Мартина.

— Этот чертенок уже там, на стене, — говорила донья Агеда. — В один прекрасный день он сломает себе шею. Дьявол, а не мальчик! Такой испорченный!

Каталина уже знала, что, когда говорят о чертенке или дьяволе, имеется в виду Мартин.

Однажды Карлос сказал сестре:

— Не разговаривай с этим ворюгой.

Но Каталина не видела ничего преступного ни в том, что Мартин срывает с деревьев плоды и ест их, ни в том, что он бегает по стене.

Она воспринимала это просто как сумасбродство; и ей, с детства отличавшейся инстинктивной тягой к порядку и покою, не нравилось, что Мартин такой буян.

Семье Оандо принадлежал на берегу реки большой сад, обнесенный изгородью из кустов ежевики; в нем росли высокие магнолии и липы.

Когда Каталина, в сопровождении служанки, отправлялась туда за цветами, Мартин нередко шел за ними следом, но у калитки останавливался.

— Входи, если хочешь, — говорила Каталина.

— Ладно. — Мартин входил, сообщал Каталине о своих похождениях, о проделках, которые собирался совершить, и излагал ей высказывания Тельягорри, казавшиеся ему божественными откровениями.

— Ты бы лучше в школу отправился! — говорила ему Каталина.

— Я? В школу? — восклицал Мартин. — Я на войну отправлюсь или в Америку.

Каталина и служанка шли по тропинке в глубину сада, полного розовых кустов, и срезали цветы. Мартин смотрел на них и на плотину, где вода сверкала под солнцем, как жемчуг, а внизу разбивалась в белоснежную пену.

— Если бы у меня была лодка, я бы проплыл там, — говорил Мартин.

Каталина возражала ему:

— Почему тебе всегда одни глупости в голову приходят? Почему ты не такой, как другие мальчики?

— Да, я из них любого побить могу, — отвечал Мартин, словно это все объясняло.

…Весной дорога возле реки становилась просто чудесной. Буки покрывались зеленью молодой листвы, папоротник выбрасывал в воздух свернутые спиралью побеги, яблоневые и грушевые деревья в садах выставляли напоказ свои кроны, засыпанные, как снегом, цветами, из гущи ветвей слышалось пение дроздов и трели соловья. Небо голубое, мягкого, чуть бледного оттенка, а на нем одинокое облако, белое, с четкими очертаниями, точно высеченное из мрамора.

По субботам, в весеннюю и летнюю пору, Каталина и ее подружки отправлялись берегом реки на кладбище, под присмотром какой-нибудь почтенной матроны. Каждая несла корзиночку с цветами; на кладбище девочки, связав из сухой травы веники, наводили чистоту возле могил своих родственников, обметали надгробные плиты и украшали кресты розами и белыми лилиями. Возвращаясь все вместе домой, они глядели, как на небе загораются первые звезды, и слушали жаб, которые бросали в тишину сумерек свой таинственный клич, похожий на звук флейты.

В мае, когда Тельягорри и Мартину случалось во время их прогулок по берегу реки очутиться возле церкви, они часто слышали голоса девочек, распевавших хором песню о цветах девы Марии:

Мы здесь, богородица…

Мартин различал голос Каталины.

— Это Каталина, та, которая Оандо, — говорил он.

— Если ты не будешь дураком, ты на ней женишься, — отвечал ему Тельягорри.

Глава V

О том, как умер Мартин Лопес де Салакаин в божьей милостью одна тысяча четыреста двенадцатом году

Среди тех, кто чаще других прогуливался по дорожке на городской стене, был один престарелый сеньор по имени Фермин Сораберри. В течение очень многих лет дон Фермин пребывал на должности секретаря муниципалитета Урбии, пока, наконец, не подал в отставку, выдав дочку замуж за богатого крестьянина.

Сеньор дон Фермин Сораберри был высокий, толстый, неторопливый мужчина с отечными веками и одутловатым лицом. Обычно он носил шапочку с двумя свисающими сзади лентами, синюю накидку и легкие ботинки. Особенностью дона Фермина была рассеянность. Он забывал обо всем на свете. Все его повествования обрывались на половине фразы и всегда одинаково:

— Однажды в Оньяте (для сеньора Сораберри городок Оньяте был новыми Афинами. В Испании можно насчитать двадцать, а то и тридцать новых Афин)… однажды в Оньяте мне довелось стать свидетелем чрезвычайно важного и интересного события. Мы собрались все вместе — сеньор викарий, сеньор учитель начальной школы и… — Тут дон Фермин, словно во внезапном испуге, поводил кругом своими большими мутными глазами и спрашивал: — О чем бишь я говорил?.. Дело в том… Я… я потерял нить.

Сеньор Сораберри всегда терял нить. Почти каждый день ему навстречу попадался Тельягорри, они обменивались приветствиями и несколькими словами о погоде и о том, как идут дела во фруктовых садах. Увидев в первый раз Тельягорри в сопровождении Мартина, сеньор Сораберри удивленно воззрился на мальчика, напоминая всем своим видом толстого, добродушного слона.

Он хотел было задать Тельягорри какой-то вопрос, но собрался это сделать лишь несколько дней спустя, потому что сеньор Сораберри всегда во всем запаздывал. Наконец он спросил с присущей ему королевской неторопливостью:

— Чей это мальчик, друг Тельягорри?

— Мальчик? Это мой родственник.

— Кто-нибудь из Тельягорри?

— Нет, его зовут Мартин Салакаин.

— Да ну?! Так это Мартин Лопес де Салакаин?!

— Нет, он не Лопес, — сказал Тельягорри.

— Я знаю, что говорю. На самом деле этого мальчика зовут Мартин Лопес де Салакаин, и он, должно быть, из той лачуги, что возле Французских ворот.

— Да, сеньор, он оттуда.

— Тогда его история мне известна: он был Лопесом де Салакаином и Лопесом де Салакаином останется, а вы, если пожелаете, зайдите завтра ко мне, я прочту вам насчет этого одну бумагу, которую я нашел в архиве муниципалитета и переписал для себя.

Тельягорри ответил, что придет; и действительно, на следующий день, рассудив, что сказанное экс-секретарем может иметь какое-то значение, явился к нему вместе с Мартином.

Сеньор Сораберри к этому времени уже «потерял нить», но он довольно быстро вспомнил, о чем шла речь, велел дочке принести стакан вина для Тельягорри, а сам ушел в свой кабинет и немного погодя вернулся с пачкой старых бумаг, надел очки, откашлялся, полистал бумаги и сказал.

— Ага! Вот она! Это, — пояснил он, — выписка из хроник Иньиго Санчеса из Эспелеты, здесь рассказывается о том, как была пролита в Урбии первая кровь между двумя враждовавшими родами — родом Оандо и родом Салакаинов, автор хроник полагает, что борьба между ними в нашем городе завязалась с конца четырнадцатого или с начала пятнадцатого века.

— А давно это было? — спросил Тельягорри.

— Почти пятьсот лет тому назад.

— Выходит, уже тогда жили Салакаины?

— Не только жили, но и принадлежали к знати.

— Ты слушай, слушай, — сказал Тельягорри, толкая локтем Мартина, который глазел по сторонам.

— Хотите, я прочитаю вам, что рассказывает летописец?

— Да, конечно.

— Хорошо. Он пишет так: «Заглавие: О том, как умер Мартин Лопес де Салакаин в божьей милостью одна тысяча четыреста двенадцатом году». — Произнеся это, Сораберри откашлялся, сплюнул и очень торжественным тоном стал читать дальше: — «С незапамятных времен враждовали между собой знатный род Оандо, который жил в королевстве Наварра, и знатный род Салакаинов из земли Борте. Рассказывают, что причиной вражды были зависть и соперничество. Было совершено много злодеяний, и Салакаины сожгли заживо сеньора Сан-Педро во время битвы в долине Сомо, и так как упомянутый сеньор Сан-Педро не оставил после себя сына, выдали одну из его дочерей замуж за Мартина Лопеса де Салакаина, человека весьма прославленного.

Когда вышеназванный Мартин Лопес прибыл в город Урбию, его вызвал на поединок Мосен де Сан-Педро из рода Оандо, который был племянником первого сеньора Сан-Педро и совершил много злодеяний, нападений и грабежей.

А Мартин Лопес отвечал на его вызов: «Как вам известно, меня считают самым сильным и бесстрашным человеком во всей этой земле, и, видно, род Оандо выбрал вас как лучшее копье в Наварре, чтобы отомстить за смерть моего тестя, который погиб в честном бою на Сомо, — он хотел убить меня, я убил его.

И если вы все-таки желаете, чтобы мы померились силами — вы и я, один на один, и бились бы до тех пор, пока не падет кто-нибудь из нас, а может быть, и мы оба, я с радостью приму ваш вызов, я к вашим услугам».

И отвечал ему Мосен де Сан-Педро, что он желает биться, и они назначили встречу на лугу Санта-Ана. В условленный час Мартин Салакаин явился туда верхом на коне, как подобает храброму кабальеро, но прежде чем начался поединок с Мосеном де Сан-Педро, был сражен стрелой, которая вонзилась ему в глаз, и упал мертвым с коня посреди луга. И ему отрубили ноги. Там сделал засаду, и зарядил арбалет, и выстрелил из него Вельче де Миколальде, родич и друг Мосена де Сан-Педро д’Оандо. И люди Мартина Лопеса, увидев, что он мертв, а их мало против людей Оандо, испугались и бежали.

И когда об этом узнала жена Мартина Лопеса, опечаленная, отправилась она на луг Санта-Ана, а когда увидела окровавленный и изуродованный труп своего супруга, опустилась на колени, обняла его и стала плакать, проклиная вражду и свое несчастье. И это произошло в году милостью господа бога нашего одна тысяча четыреста двенадцатом».

Закончив чтение, сеньор Сораберри посмотрел сквозь очки на своих слушателей. Мартин ничего не понял; Тельягорри сказал:

— Да, двуличный народ эти Оандо. Все по церквам ходят, а сами людей из-за угла убивают.

Сораберри настойчиво посоветовал своему другу Тельягорри никогда не делать скороспелых и дерзких заключений и в связи с этим начал рассказывать одну историю, случившуюся как-то раз в Оньяте, но, начав перечислять тех, кто был ее участником, «потерял нить» и очень об этом сожалел, очень сожалел, так как, по его словам, случай был весьма и весьма достойный упоминания.

Глава VI

О том, как прибыл бродячий цирк и что из этого вышло

Однажды майским вечером на большой дороге показались три повозки, запряженные тощими, облезлыми клячами. Они проехали через новую часть города и остановились на холме, на лугу Санта-Ана.

Тельягорри, ходячая газета таверны Аркале, должен был, конечно, немедленно разведать, в чем тут дело, и потому тотчас же явился на луг вместе со своим Маркизом.

Он без проволочек вступил в разговор с главой каравана, и после нескольких вопросов и ответов, выяснив, что вновь прибывший — француз и укротитель диких зверей, Тельягорри привел его в таверну Аркале.

Мартин тоже узнал о появлении укротителя со зверями в клетках и на следующий день, чуть свет, отправился на луг Санта-Ана. Солнце уже начинало всходить, когда он прибыл в лагерь укротителя.

Одна из повозок служила акробатам жильем. Из нее только что вышли укротитель, его жена, старик, мальчик и девочка. В доме-повозке оставались только маленькая, всего нескольких месяцев от роду, девочка и собака.

Укротитель не имел того полунапыщенного, полукомического вида, который присущ бродячим акробатам и ярмарочным скоморохам; это был хмурый, молодой, похожий на цыгана человек с черными вьющимися волосами и зелеными глазами, кончики его усов соединялись с подобием небольших бачков, выражение лица было зловещим и отталкивающе жестоким.

В старике, женщине и детях обращала на себя внимание только их бедность — они принадлежали к тем безликим представителям рода человеческого, которых нищета штампует тысячами.

Мужчина вместе со стариком и мальчиком очертил на земле круг при помощи веревки и в центре водрузил большой шест, с верхушки которого свисало несколько канатов, их привязали к колышкам, глубоко забитым в землю.

Укротитель разыскал Тельягорри и попросил достать ему лестницу; Тельягорри сказал, что она есть в таверне Аркале, лестницу оттуда принесли и стали натягивать на канаты куски брезента, пока не получился конусообразный шатер.

Две повозки, где находились клетки со зверями, поставили так, что между ними образовался коридор — проход в цирк, над проходом и по бокам его повесили три ярко размалеванные афиши. На одной были изображены собаки, кидающиеся на медведя, на другой — схватка между львом и буйволом, а на третьей — индейцы с копьями в руках, подступающие к тигру, который поджидал их на ветке дерева, словно он не тигр, а щегол.

К воскресенью последние приготовления в цирке были закончены, и, выбрав минуту, когда народ после вечерни начал выходить из церкви, на площади возле нее появились укротитель и старик. Перед лицом всего населения Урбии укротитель затрубил в охотничий рожок, а его помощник принялся выбивать дробь на барабане.

Они прошествовали по улицам старого города, вышли за ворота в сопровождении оравы мальчишек и девчонок, вернулись на луг Санта-Ана, подошли к цирковому шатру и остановились перед ним.

У входа женщина била правой рукой в большой барабан, а левой в тарелки, растрепанная девочка звонила в колокольчик. Пронзительные ноты охотничьего рожка и дробь барабана присоединились к этим нестройным звукам, и все слилось в какую-то невыносимую какофонию.

Шум прекратился по повелительному знаку укротителя. Со своим духовым инструментом в левой руке он подошел к лесенке, стоявшей возле входа, поднялся на несколько ступенек, взял в правую руку хворостину и, указывая на чудовищные фигуры, намалеванные на афишах, возвестил:

— Здесь вы увидите медведей, волков, льва и других страшных зверей. Вы увидите битву пиренейского медведя с собаками; вот они набрасываются на него и одерживают над ним победу. А это лев из пустыни, чье рычанье пугает самых храбрых охотников. Один звук его голоса вселяет трепет в самое отважное сердце… Слушайте!

Укротитель на минуту умолк. И тогда из шатра послышалось грозное рычание, а потом, словно отвечая на него, раздался яростный лай доброй дюжины собак.

Собравшаяся у цирка толпа была охвачена ужасом.

— В пустыне… — Укротитель готовился было продолжать, но, заметив, что ему уже удалось разжечь любопытство публики и что она жаждет без промедлений войти внутрь, крикнул: — Вход стоит всего один реал. Входите, сеньоры! Входите!

И снова затрубил на своем рожке что-то воинственное, престарелый его помощник вторил ему на барабане.

Женщина откинула край брезента, закрывавшего вход, и стала получать деньги с тех, кто направлялся в шатер.

Мартин наблюдал за происходящим со все возрастающим любопытством, он отдал бы что угодно, лишь бы войти, но денег у него не было.

Мальчик поискал, нет ли где-нибудь щели между брезентовыми полотнищами, чтобы поглядеть немножко, и, ничего не найдя, растянулся на земле возле основания шатра и стал подглядывать снизу; он так и лежал, прильнув щекой к траве, когда к нему подошла оборванная девочка укротителя, та, которая звонила в колокольчик у входа.

— Эй, ты! Что ты тут делаешь?

— Смотрю, — ответил Мартин.

— Нельзя.

— Почему нельзя?

— Потому. Вот полежи-ка еще, сцапает тебя мой хозяин, тогда и узнаешь.

— А кто твой хозяин?

— Кто? Укротитель, конечно.

— А! Так ты из цирка?

— Да.

— Не знаешь, как бы туда попасть?

— Если ты никому не скажешь, я тебя проведу.

— А я тебе тогда черешен принесу.

— Откуда?

— Я знаю, где их взять.

— Как тебя зовут?

— Мартин. А тебя?

— Меня Линда.

— Так докторскую суку звали, — весьма негалантно заметил Мартин.

Линда не возразила против этого сравнения, прошла за палатку, оттянула одно полотнище, приоткрыв лазейку, и сказала Мартину:

— Давай лезь!

Мальчик проскользнул внутрь, она — за ним.

— Когда принесешь черешен?

— Как все кончится, я пойду за ними.

Мартин устроился среди публики. Представление, которое показывал укротитель, оказалось омерзительным зрелищем.

Вокруг арены сидело с десяток худых, покрытых паршой собак, привязанных к ножкам наспех сколоченных скамеек. Укротитель щелкнул бичом, и собаки, все до одной, яростно залаяли и завыли. Затем укротитель вывел на цепи медведя, голова которого была защищена кожаной покрышкой.

Укротитель заставил зверя подняться несколько раз на задние лапы, танцевать с палкой на плечах и бить в бубен. Потом он спустил собаку, она бросилась на медведя и, после короткой борьбы, повисла на нем, вцепившись ему в шерсть. За первой собакой была спущена другая, а потом еще и еще — публике это уже стало надоедать.

Мартину номер не пришелся по душе, — ведь бедный косолапый не имел никакой возможности защищаться. Собаки кидались на него с такой яростью, что укротителю и старику приходилось хватать их за хвосты и силой оттаскивать от добычи.

Мартина это зрелище возмутило, он заявил во всеуслышание, и кое-кто поддержал его, что медведь на привязи не может защищаться.

Несмотря на это, бедного зверя продолжали мучить. Укротитель оказался настоящим мерзавцем — он бил медведя по лапам, а у того шла изо рта слюна, и он протяжно стонал.

— Хватит! Хватит! — крикнули из публики.

— Привязал, вот и бьет, — сказал Мартин, — а то небось не посмел бы.

Укротитель обернулся к мальчику и бросил на него злобный взгляд.

Продолжение было более приятным: жена укротителя, в платье, расшитом блестками, вошла в клетку льва, поиграла с ним, заставила его прыгать и подниматься на задние лапы, а потом Линда сделала несколько акробатических номеров и вывела обезьянку, одетую в красный костюм, которая также выполнила несколько трюков.

Представление закончилось. Народ повалил к выходу. Мартин заметил, что укротитель смотрит на него. Очевидно, он его запомнил. Когда мальчик поднялся со своего места, укротитель крикнул ему:

— Постой-ка, а ведь ты не платил. Вот теперь ты у меня попляшешь. Я на тебя собак спущу, как на медведя.

Испуганный Мартин попятился. Укротитель глядел на него со злобной улыбкой. Мальчик вспомнил про лазейку, через которую забрался в шатер, нажал изо всех сил на брезент, оттянул его и выпрыгнул наружу. Укротитель остался с носом. Мартин погулял по лугу Санта-Ана, а потом вернулся к цирку, но предусмотрительно остановился в пятнадцати — двадцати метрах от входа.

Когда появилась Линда, он сказал ей:

— Хочешь пойти со мной?

— Не могу.

— Ну, тогда я сейчас принесу тебе черешен.

В эту минуту из шатра выскочил укротитель; без сомнения, он рассчитывал захватить Мартина врасплох, но увидел, что тот уже далеко, и сорвал свою ярость на Линде, отвесив ей тяжелую оплеуху. Бедная Линда упала на землю. Тут за нее вступились несколько женщин и остановили избиение.

— Это ты его впустила, скажешь — нет? — крикнул укротитель по-французски.

— Нет, он сам влез.

— Врешь. Это ты. Признавайся, а не то я тебе все кости переломаю.

— Да, это я.

— Почему ты его впустила?

— Он обещал мне принести черешен.

— А, ну ладно. — Укротитель вдруг успокоился. — Пусть приносит, но если ты к ним прикоснешься, я тебя излуплю палкой. Так и знай.

Вскоре Мартин вернулся с беретом, полным черешен. Едва Линда переложила их в свой фартук, как снова появился укротитель. Мартин отскочил назад.

— Не убегай, не надо, — сказал укротитель с улыбкой, которую он пытался сделать приветливой.

Мартин остановился. Потом укротитель спросил, кто он, и, узнав, что Мартин родственник Тельягорри, предложил ему:

— Приходи, когда захочешь, я тебя пропущу бесплатно.

Все последующие дни шатер пустовал. В воскресенье укротитель поручил глашатаю объявить повсюду, что в цирке покажут необыкновенный и очень интересный номер.

Мартин передал это матери и сестре. Игнасия была напугана рассказами о диких зверях и не захотела идти.

Мать и сын пошли вдвоем. Сенсационным номером оказалась борьба Линды с медведем. Девочка появилась обнаженной до пояса, в штанишках из красной перкали. Она обхватила зверя и делала вид, что борется с ним, а укротитель время от времени оттягивал от Линды ее противника за веревку, продетую через кольцо в носу косолапого.

Хотя народ понимал, что для девочки опасности нет, все же зрелище огромных, мохнатых и когтистых лап зверя на ее слабых плечиках производило страшное впечатление.

После сенсационного номера, который не вызвал восторга у публики, жена укротителя вошла в клетку льва. По всей вероятности, зверь был болен, так как укротительнице никак не удавалось заставить его выполнить обычные трюки.

При виде такого полного провала взбешенный укротитель сам вошел в клетку, отослал жену и стал стегать льва плетью. Тот поднялся и, обнажив клыки, с рычанием бросился на своего мучителя; старик помощник сунул между прутьями клетки железный багор, желая остановить льва, но сделал это неудачно — багор зацепился за одежду укротителя и, вместо того чтобы защитить его, пригвоздил к месту и отдал во власть разъяренного зверя.

Публика, увидев, что укротитель обливается кровью, в ужасе вскочила и бросилась бежать.

Зрителям ничто не угрожало, но охваченные паникой люди устроили давку у выхода; кто-то, так и неизвестно кто, выстрелил во льва, и в этой сумятице пострадало несколько женщин и детей.

Укротитель был тяжело ранен.

Двух женщин подняли с земли в полубессознательном состоянии; одной из них была старуха из дальней деревни, которая до этого лет десять не появлялась в Урбии, другой — мать Мартина, у нее, кроме ушибов и ссадин, обнаружили еще рану на шее, причиненную, по словам врача, осколком, который отлетел от железного прута клетки, когда в него ударила пуля, выпущенная неизвестным.

Мать Мартина перенесли домой, и потому ли, что ушибы и рана оказались смертельными, или потому, как говорили некоторые, что ее плохо лечили, но через неделю бедная женщина умерла, оставив Мартина и Игнасию сиротами.

Глава VII

О том, как Тельягорри сумел помочь своим

После смерти матери Мартина старый Тельягорри, к большому удивлению всего города, забрал своих племянников к себе. Сеньора Оандо выразила сожаление, что дети будут жить с безнравственным, черствым человеком, безбожником, способным заявить, что он с большим уважением снимет шляпу перед любым сеттером, чем перед сеньором священником.

Добрая сеньора возмущалась, но сама ничего не сделала, чтобы помочь сиротам, а Тельягорри взял на себя заботы о детях и их пропитании.

Игнасия пошла в няньки к Аркале и работала у него до четырнадцати лет.

Мартин в течение нескольких месяцев ходил в школу, но Тельягорри пришлось еще до конца года забрать его оттуда, потому что он дрался со всеми мальчишками и даже собирался отколотить учителя.

Аркале, знавший, что мальчик ловок и смышлен, пристроил его посыльным при дилижансе, который ходил во Францию. Когда он научился править лошадьми, его перевели из посыльных в ученики кучера, а через год сделали кучером.

В шестнадцать лет Мартин уже сам зарабатывал себе на жизнь и делал это с большим удовольствием. Он любил подчеркнуть при случае, что он немного дикарь, и одевался довольно крикливо, с тем бросающимся в глаза щегольством, которое отличало почтальонов старинных дилижансов. Носил цветные жилеты, а на цепочке от часов — серебряные брелоки. Ему нравилось в воскресенье разгуливать по городу, но не меньше любил он в будние дни сидеть на козлах и ехать по дороге, пощелкивая кнутом, входить в придорожные таверны, рассказывать и выслушивать разные истории и принимать поручения.

Он часто получал их от сеньоры Оандо и Каталины; они просили привезти из Франции то ткани, то безделушки, а иной раз и драгоценности.

— Как дела, Мартин? — спрашивала его Каталина по-баскски.

— Хорошо, — отвечал он нарочито грубым голосом, чтобы казаться настоящим мужчиной. — А дома у вас как?

— Все здоровы. Когда поедешь во Францию, купи мне такое кружево, как в прошлый раз. Помнишь?

— Да, конечно, обязательно куплю.

— Ты уже научился по-французски?

— Помаленьку начинаю разговаривать.

Мартин превращался в мужчину, высокого, сильного, решительного. Он немного злоупотреблял своей силой и смелостью, но никогда не нападал на слабых. Отличался он также и в игре в пелоту и был одним из первых игроков Урбии.

Однажды зимой Мартин совершил геройский поступок, о котором потом говорил весь город. Дорогу так завалило снегом, что невозможно было по ней проехать в дилижансе. Салакаину пришлось возвращаться из Франции домой пешком через Наварру вместе с одним человеком из Ларрау. В лесу Ирати на них напали дикие кабаны.

Ни у кого из мужчин не было оружия, но они убили палками трех из этих разъяренных животных, двух убил Салакаин и одного его спутник.

Когда Мартин явился в Урбию, торжествующий, полумертвый от усталости и со своими двумя кабанами на плечах, весь город посчитал его героем.

Тельягорри тоже засыпали поздравлениями, что у него такой сильный и бесстрашный племянник. Старик, очень довольный, хотя он и прикидывался безразличным, отвечал:

— Мой племянник еще заставит о себе говорить. Видна в борзой порода. Я не знаю, слышали ли вы о Лопесе де Салакаине. Нет? Тогда спросите о нем у старого Сораберри, увидите, что он вам расскажет…

— А какое отношение имеет этот Лопес к твоему племяннику? — возражали ему.

— То-то и оно, что это предок Мартина. Ничего вы не понимаете.

Тельягорри дорого заплатил за триумф, одержанный его племянником в битве с кабанами, — ему пришлось так много пить, что он заболел.

Игнасия и Мартин, по совету доктора, заставили старика совсем отказаться от питья, будь то вино или водка — все равно, но Тельягорри из-за этого лечения воздержанием начал чахнуть и впал в тоску.

— Без вина и без веселья я человек конченый, — говорил Тельягорри, и, видя, что доктора эта истина не убеждает, приказал позвать другого лекаря, помоложе.

Тот взял сторону пьяницы и не только посоветовал ему выпивать каждый день немножечко водки, но даже прописал лекарство, приготовленное на роме. Игнасия была вынуждена прятать бутылку с лекарством, чтобы больной не выпил его за один прием.

По мере того как алкоголь вливался в его тело, старик Тельягорри распрямлялся и оживал.

После недели такого лечения он почувствовал себя настолько хорошо, что встал и начал снова похаживать в таверну Аркале, но очень скоро схватил плеврит, потому что, забыв про свои годы, опять взялся за старые безумства и однажды снежной ночью долго плутал по улицам.

— Ну уж, на сей раз вам не выбраться, — сказал ему доктор, раздосадованный тем, что нарушили его предписания. Тельягорри тоже это понял, призадумался, кратко исповедался в грехах, привел в порядок свои дела и, позвав Мартина, сказал ему по-баскски:

— Мартин, сынок, я ухожу. Не плачь. Я свое прожил. Ты сильный, смелый, и ты хороший парень. Не бросай сестру, заботься о ней. Тебе лучше всего теперь отвести ее в дом Оандо. Она немного вертушка, но Каталина ее возьмет. Не забывай и Маркиза, — он старый, но служил верно.

— Нет, я его не забуду, — отвечал Мартин, заливаясь слезами.

— А сейчас, — продолжал Тельягорри, — я тебе скажу вот что: скоро будет война. Ты храбрый, Мартин, тебя пули не испугают. Отправляйся на войну. Только не солдатом. Ни к белым не иди, ни к черным{142}. Торгуй, Мартин! Торгуй! Продавай и либералам и карлистам, занимайся контрабандой и женись на дочке Оандо. Если у тебя будет сын, назови его, как меня зовут — Мигелем или Хосе Мигелем.

— Хорошо, — сказал Мартин, не обратив внимания на некоторую странность советов.

— Покажи Аркале, — продолжал старик, — где у меня табак растет и грибы. А сейчас наклонись поближе. Когда я умру, пошарь в моем тюфяке — и найдешь слева, в том углу, носок с золотыми. Я уже тебе говорил, я хочу, чтобы ты вложил их не в землю, а в торговлю.

— Я так и сделаю.

— Кажется, я все тебе сказал. А теперь дай мне руку. Будь твердым!

— Буду твердым!

— Этой дурешке Игнасии, — добавил Тельягорри немного погодя, — можешь дать, сколько сам захочешь, когда она замуж будет выходить.

Мартин обещал все исполнить. Он еще долго сидел возле старика и отвечал на его вопросы, порой казавшиеся нелепыми, а на рассвете Мигель де Тельягорри, человек с дурной славой и добрым сердцем, ушел из этой жизни.

Глава VIII

О том, как ненависть между Мартином Салакаином и Карлосом Оандо стала еще ожесточенней

Когда умер Тельягорри, Каталина Оандо, которая уже стала барышней, попросила свою мать, чтобы она взяла к ним в дом сестру Мартина — Игнасию. Игнасия была, как поговаривали, малость вертушкой и привыкла кокетничать с посетителями таверны Аркале.

Опасение, что, оставаясь в таверне, девушка может вступить на стезю порока, и побудило сеньору Оандо взять ее в дом служанкой. Сеньора Оандо рассчитывала своими наставлениями отучить Игнасию от дурных привычек и направить ее на путь самой строгой добродетели.

Мартин иногда заходил к Оандо навестить сестру и разговаривал с Каталиной и доньей Агедой. Каталина, как и прежде, была с ним на «ты», а донья Агеда выказывала ему свое расположение и привязанность, выражавшиеся в бесконечных предостережениях и советах.

Летом в доме появился Карлос Оандо, приехавший на каникулы из коллежа в Оньяте.

Скоро Мартин понял, что разлука не умерила, а разожгла ненависть, которую к нему питал Карлос. Заметив враждебное к себе отношение брата Каталины, он перестал заходить к Оандо.

— Ты больше у нас не бываешь, — сказала ему однажды Каталина, встретив его на улице.

— Не бываю, потому что твой брат ненавидит меня, — без обиняков ответил Мартин.

— Напрасно ты так думаешь.

— Ба! Я знаю, что говорю.

Ненависть действительно существовала. И в первый раз она вышла наружу во время игры в пелоту.

У Мартина был соперник — один молодой наваррец с Эбро, сын карабинера. Этого наваррца звали Качо{143}, потому что он был левша.

Карлос Оандо и несколько его приятелей по коллежу — карлисты, корчившие из себя аристократов, — взяли Качо под свое покровительство и принялись распалять его и натравливать на Мартина.

Качо, подобно всем маленьким и вспыльчивым людям, в игре делался неистовым; Мартин играл спокойно, хладнокровно, как человек, уверенный в себе. Качо, когда начинал выигрывать, загорался и вел игру легко и, напротив, когда проигрывал, быстро падал духом и все его мячи летели мимо.

Салакаин и Качо представляли собой два совершенно различных человеческих типа: в одном воплотились самообладание и ясный ум горца, в другом — неистовство и безрассудство жителя долины.

Соперничеству между ними, которое Карлос и его приспешники использовали в своих интересах, пришел конец во время одной партии, затеянной друзьями Качо. Условия игры были такие: Качо и опытный игрок из Урбин Искинья против Салакаина и партнера, которого тот сам себе выберет. Партия будет с чистерой и на десять игр.

Мартин выбрал себе в качестве второго игрока парня из французских басков, он работал в пекарне у Арчипи и звался Баутиста Урбиде.

Баутиста, худой, но крепкий человек, отличался хладнокровием и прекрасно владел собой.

На обе пары было поставлено много денег. Почти вся народная и либеральная часть города стояла за Салакаина и Урбиде; молодежь из местной знати, пономарь и карлисты из деревень были за Качо.

Партия в пелоту превратилась в целое событие. Чтобы присутствовать при этом зрелище, собрался весь город, да еще и из окрестностей явилось много народу.

Главная борьба должна была развернуться между двумя передними игроками — Салакаином и Качо. На стороне Качо были его быстрота, ярость, умение резко подавать низкие, угловые мячи; Салакаин полагался на свою выдержку, верный глаз и на силу своей руки, помогавшую ему отбивать мяч и далеко его бросать.

Горы вышли сражаться против долины.

Партия началась среди общего возбуждения; первые игры очень быстро выиграл Качо — его мячи летели стремительно, как пули, и совсем низко — всего на несколько миллиметров над чертой, так что их невозможно было взять.

При каждом мастерском ударе наваррца молодые господчики и карлисты разражались восторженными рукоплесканиями, Салакаин улыбался, а Баутиста смотрел на него с плохо скрытым беспокойством.

Счет был уже четыре — ноль, и победа наваррца казалась неизбежной, как вдруг счастье ему изменило: стали выигрывать Салакаин и его партнер.

На первых порах Качо защищался хорошо и заканчивал игру яростными ударами, но потом он, словно исчерпав свои силы, начал все чаще и чаще допускать досаднейшие промахи, и счет выровнялся.

С этого момента сделалось ясно, что Качо и Искинья идут к проигрышу. Они совсем потеряли самообладание. Качо свирепо бросался на мяч, мазал, выходил из себя, бил в злости чистерой о землю и обвинял во всем своего партнера.

Салакаин и французский баск, хозяева положения, сохраняли полное спокойствие, быстроту движений и только посмеивались.

— Давай, Баутиста, — говорил Салакаин. — Хорошо!

— Беги, Мартин, — кричал Баутиста. — Вот так!

Игра кончилась полной победой Салакаина и Урбиде.

— Да здравствуют наши! — завопил, бешено рукоплеща, простой народ из старой Урбии.

Каталина улыбнулась Мартину и поздравила его.

— Очень хорошо! Очень хорошо!

— Мы сделали что могли! — ответил он с усмешкой.

Карлос Оандо грозно нахмурился, подошел к Мартину и сказал:

— Качо вызывает тебя играть один на один.

— Я устал, — ответил Салакаин.

— Не хочешь играть?

— Нет. Играй сам, если хочется.

Окончательно убедившись в расположении своей сестры к Мартину, Карлос почувствовал, что злоба в нем вспыхнула с новой силой.

В следующий раз он приехал из Оньяте более чем когда-либо мрачный и одержимый ненавистью. Поэтому Мартин, завидев его издали где-нибудь на улице, всякий раз старался избежать встречи, но лишь пуще озлоблял и распалял Карлоса таким поведением.

Мартин пытался найти способ выполнить завет Тельягорри и посвятить себя торговле; он оставил работу кучера и начал промышлять вместе с Аркале по части контрабанды.

Однажды к Мартину пришла старая служанка из дома Оандо, сплетница и злоязычница, и рассказала, что его сестра любезничает с Карлосом, молодым господином Оандо. Если донья Агеда заметит, она рассчитает Игнасию, и после такого скандала девушка окажется в очень скверном положении.

Услышанное внушило Мартину желание отправиться к Карлосу, оскорбить его и бросить ему вызов. Но потом он рассудил, что самое главное — избежать сплетен, перебрал все возможные способы достичь этого и наконец решил, что лучше всего поговорить с Баутистой Урбиде, с которым он успел подружиться.

Мартин часто видел, как тот танцует с Игнасией, и считал, что Баутиста, наверное, неравнодушен к девушке.

Не откладывая дела в долгий ящик, он отправился в пекарню Арчипи, где работал Урбиде. Когда Мартин вошел, его приятель, обнаженный до пояса, стоял возле печи.

— Послушай, Баутиста, — сказал ему Мартин.

— В чем дело?

— Мне надо с тобой поговорить.

— Я слушаю, — ответил француз, ловко орудуя лопатой.

— Нравится тебе Игнасия, моя сестра?

— Еще бы!.. Само собой! Что за вопрос! — воскликнул Баутиста. — Ты сюда из-за этого и пришел?

— Ты бы женился на ней?

— Разумеется, если бы у меня были деньги, чтобы открыть свое дело.

— А сколько тебе надо?

— Восемьдесят или сто дуро.

— Я дам тебе их.

— А почему такая спешка? Что-нибудь случилось с Игнасией?

— Нет, но до меня дошло, что вокруг нее Карлос Оандо увивается. А ведь она служит в его доме!..

— Ничего, ничего. Поговори с ней, и, если она согласна, дело сделано. Мы сразу же и обвенчаемся.

Мартин расстался с Баутистой, а на следующий день вызвал к себе сестру и отчитал ее за легкомыслие и глупость. Игнасия утверждала, что слухи, дошедшие до ее брата, неверны, однако в конце концов призналась, что Карлос домогается ее, но с хорошими намерениями.

— С хорошими намерениями! — воскликнул Салакаин. — Да ты, милая моя, просто дура.

— Почему?

— Потому что он хочет тебя обмануть, только и всего.

— Он сказал, что женится на мне.

— А ты и поверила?

— Я? Я сказала, что надо подождать и спросить тебя, но он мне ответил, что не хочет, чтобы я тебе говорила.

— Ясно. Потому что я ему всю обедню испорчу. Он ненавидит меня и поэтому хочет обмануть тебя, обесчестить нас, чтобы весь город нас презирал. Я тебе одно скажу, если у тебя что-нибудь с этим пономарем случится, я с вас обоих шкуру спущу, а его дом спалю, пусть меня потом на каторгу сошлют хоть на всю жизнь.

Игнасия расплакалась, но когда Мартин сказал, что на ней хочет жениться Баутиста и что у него есть деньги, ее слезы быстро высохли.

— Баутиста хочет на мне жениться? — спросила она удивленно.

— Да.

— Но ведь у него не было денег.

— Значит, теперь он их раздобыл.

Мысль о браке с Баутистой не только утешила девушку, но, казалось, открыла перед ней заманчивое будущее.

— А что мне, по-твоему, нужно сделать? Уйти из их дома? — спросила Игнасия, улыбаясь и вытирая глаза.

— Нет, пока оставайся там, так будет лучше, а через несколько дней Баутиста придет к донье Агеде и скажет ей, что берет тебя замуж.

На том брат с сестрой и порешили. И вскоре Карлос Оандо заметил, что успешно начатая «осада» затягивается, а в воскресенье, на лугу, имел случай убедиться, что Игнасия решительно склоняется на сторону Баутисты. Девушка и пекарь с большим увлечением проплясали весь вечер.

Карлос дождался, когда Игнасия осталась одна, и оскорбил ее, обвинив в кокетстве и лицемерии. Девушка, которая и раньше не испытывала к Карлосу особого влечения, испугалась, увидев его таким разъяренным, и почувствовала к нему неприязнь.

Через некоторое время Баутиста Урбиде явился в дом Оандо и побеседовал с доньей Агедой; сыграли свадьбу, и Баутиста с Игнасией уехали жить в Саро, маленькую французскую деревушку возле самой границы Испании.

Глава IX

О том, как Карлос пытался отомстить Мартину Салакаину

Карлос Оандо так разъярился и разгневался, что даже заболел. Его неистовая и гордая натура не могла снести позора поражения, мысль о котором не давала ему покоя.

Соблазнить Игнасию Карлоса побуждала скорее ненависть к Мартину, чем влечение к девушке. Он мечтал обесчестить сестру Мартина и тем испортить жизнь своему врагу. Самоуверенность Салакаина, его жизнерадостность, легкость, с какой он выпутывался из всех передряг, возмущали этого мрачного, исступленного человека.

Кроме того, для Карлоса идея порядка, ранга, подчинения вышестоящим была самой главной, основной, а Мартин пытался идти по жизни, не придавая большого значения общественным рангам и категориям.

Карлос чувствовал себя глубоко оскорбленным подобной наглостью, ему хотелось унизить Мартина, заставить его раз навсегда признать свое подчиненное положение. Провал попытки соблазнить Игнасию усугубил раздражение Карлоса и окончательно омрачил его душу.

Как-то ночью, еще не оправившись от своей болезни, вызванной досадой и гневом, он встал с постели, в которой никак не мог уснуть, и спустился в столовую. Он открыл окно и выглянул в сад. Небо было чистым, спокойным. Луна заливала белым сиянием кроны яблонь, осыпанные снегом мелких соцветий. Персиковые деревья протягивали вдоль стен свои веерообразные, густо покрытые бутонами ветви.

Вдыхая теплый ночной воздух, Карлос вдруг услышал шепот и насторожился.

Его сестра Каталина разговаривала из окна своей комнаты с кем-то в саду. Когда Карлос сообразил, что она говорит с Мартином, он чуть не задохнулся от ярости и острой боли. Этот Мартин вечно встает на его пути. Словно сама судьба предопределила им мешать друг другу и сталкиваться на узкой дорожке.

Мартин, посмеиваясь, рассказывал Каталине о свадьбе Баутисты и Игнасии в Capo, о празднестве, устроенном родителями жениха, о речи тамошнего алькальда{144}.

У Карлоса в глазах потемнело от гнева. Мартин, помешавший ему завоевать Игнасию, сам нанес бесчестье дому Оандо — он стал возлюбленным его сестры, встречается с нею по ночам. Но больше всего задевало Карлоса, хотя он не захотел бы в этом признаться, больше всего уязвляло его до самой глубины души сознание превосходства Мартина, который появляется там, где ему вздумается, не считается с разницей в общественном положении, посягает на все и все завоевывает. Этот проходимец из старого города способен сделать карьеру, преуспеть, стать богатым, жениться на его сестре и будет рассматривать свой успех как нечто естественное… Есть от чего прийти в отчаяние. С каким наслаждением Карлос соблазнил бы Игнасию, потом бросил бы ее и ходил бы мимо Мартина, презрительно глядя на него; но Мартин выиграл партию: он убрал Игнасию из пределов досягаемости Карлоса и влюбил в себя Каталину.

Бродяга, вор обставил его — богатого дворянина, наследника знатного дома! И что всего хуже — это только начало блестящей карьеры, только первые шаги соперника.

Терзаемый своими мыслями, Карлос даже перестал вслушиваться в разговор, но тут до него донесся звук поцелуя, а затем шелест раздвигаемых веток.

Потом он увидел, как по стволу дерева спустился мужчина, прокрался по саду, перемахнул через забор и исчез.

Окно Каталины закрылось, и в то же мгновение Карлос хлопнул себя рукой по лбу и с бешенством подумал о том, какой удобный случай он упустил. Какой был великолепный момент, чтобы раз навсегда покончить с этим стоявшим ему поперек дороги человеком!

Один выстрел в упор! И эта сорная трава не росла бы больше, не питала бы честолюбивых надежд, не рвалась бы выйти за пределы своего сословия. Если бы Карлос убил его, все сочли бы это законной обороной против вора, против разбойника.

На следующий день Карлос разыскал охотничью двустволку своего отца, тайком почистил ее и зарядил волчьей дробью. Сначала он хотел зарядить ружье патронами с пулями, но так как ночью целиться трудно, предпочел им крупную дробь.

Ни в ту, ни в следующую ночь Мартин не явился, но четыре дня спустя Карлос услышал, что он взбирается на дерево под окном Каталины. Луна еще не взошла, и это спасло влюбленного вора. Как только зашелестели листья, охваченный нетерпением Карлос тут же прицелился и нажал курок. При вспышке выстрела он увидел Мартина на стволе дерева и выстрелил во второй раз.

Раздался пронзительный женский вопль и глухой звук падения тела на землю.

Мать Карлоса и встревоженные служанки с криками выбежали из своих комнат, спрашивая друг друга, что случилось. Каталина, бледная как смерть, не могла слова произнести от волнения.

Донья Агеда, Карлос и служанки вышли в сад. На влажной траве под деревом они обнаружили несколько капель крови, но сам Мартин скрылся.

— Не волнуйтесь, сеньорита, — сказала одна из служанок Каталине. — Ему удалось убежать.

Сеньора Оандо, которую сын посвятил во все, призвала на помощь священника дона Феликса и попросила его совета.

Священник пытался объяснить Каталине всю нелепость ее запирательства, но девушка упорствовала и не собиралась сдаваться.

— Мартин приходил рассказать мне об Игнасии, а он ведь понимает, что его у нас в доме не любят, поэтому он и перелез через забор.

Когда Карлос узнал, что Мартин отделался только легкой раной в руку и расхаживает по старому городу как герой, он пришел в ярость, но на всякий случай поостерегся там показываться.

После покушения на Мартина вражда между Карлосом и Каталиной, существовавшая уже и раньше, обострилась до такой степени, что донья Агеда, желая положить конец их распрям, снова отправила Карлоса в Оньяте и сама начала следить за дочерью.

Книга вторая

Похождения и странствия

Глава I,

в которой рассказывается о начале последней карлистской войны{145}

Есть люди, которым все в жизни дается удивительно легко. Они вроде шара, что катится по наклонной плоскости, не встречая никаких помех, никаких препятствий.

Талант, инстинкт, удача? Сами они уверяют, что это инстинкт или талант, их враги объясняют все случаем, везением, и, вероятно, такое объяснение более справедливо, потому что попадаются иной раз люди, великолепно снаряженные для жизни — умные, энергичные, сильные, которые, однако, только и делают, что останавливаются и спотыкаются на каждом шагу.

Баскская пословица говорит: «Смелость отпугивает несчастье». И это верно… иногда… если человек родился под счастливой звездой.

Салакаин был удачлив; все, за что он ни брался: торговля, контрабанда, любовь, игра, — все у него ладилось. Главным занятием Мартина стала торговля лошадьми и мулами, он покупал их во Франции, в Даксе, и тайно проводил в Испанию через ущелье Альдуидес или через Ронсевальское.

Компапьоном у него был Капистун Американец, умнейший человек, уже в возрасте. Он долгое время жил в Америке, потому все его и называли «Американцем», хотя ни для кого не было тайной, что он гасконец.

В их экспедициях неоднократно принимал участие бывший пекарь из пекарни Арчипи — Баутиста Урбиде. В деревушке Саро, где он жил с Игнасией, Мартин и Капистун обычно делали привал.

Оба они знали как свои пять пальцев горные перевалы Ибантельи и Ачурии, Алькоррунса и Ларратекоегии и каждый пограничный столб вблизи Сугаррамурди. Не один раз прошли они и по дорогам, ведущим от Меаки к Урдаксу, от Испеги к Сан-Эстебану-де-Байгорри, от Бириату к Эндарласе, от Элорьеты к Ла-Банке и Бердарицу. Почти в каждой деревушке вдоль баскско-наваррской границы, от Фуэнтеррабии до Валькарлоса, у них были свои люди, помогавшие им заниматься контрабандой.

Они знали также каждую пядь тропок на склонах горы Ларрун, и не было для них тайн в восточной части Наварры, в высокогорных лугах, которые расположены между лесами Ирати и Ори.

Жизнь Капистуна и Мартина была полна опасностей и случайностей. Но Мартин сделал своим девизом слова старого Тельягорри. В трудные минуты, когда он был на волосок от того, чтобы попасть в руки карабинеров, когда ему случалось заплутаться среди ночи в горах, когда приходилось напрягать все свои силы, он неизменно вспоминал слова старика: «Будь твердым! Всегда будь твердым!» Он слышал голос Тельягорри, видел его лицо и, не колеблясь, делал все, что в ту минуту от него требовалось.

Мартин обладал выдержкой и спокойствием. Он умел определить размеры опасности и оценить положение трезво и без паники. В торговых делах и на войне хладнокровие необходимо человеку.

Постепенно Мартин проникся французским свободомыслием, и его сограждане уже казались ему людьми невежественными и фанатичными, но, несмотря на это, он считал, что, как только начнется война, дон Карлос{146} тут же одержит победу.

И почти весь юг Франции был такого же мнения.

Правительство Французской республики и ее чиновники открыли для карлистских заговорщиков границу, и из Элисондо через Альдуидес, Сан-Эстебан-де-Байгорри и Аньоа разъезжали в экипажах из Испании во Францию и обратно карлистские офицеры в полной военной форме и при всех знаках различия.

Кроме мулов и лошадей, Мартин и Капистун доставляли в различные места Гипускоа и Наварры оружие, материалы, необходимые для изготовления пороха, патроны и снаряды и даже ухитрились провезти через границу купленную у французских властей пушку из оставшихся от франко-прусской войны.

Карлистские комитеты действовали у всех на виду. Мартин и Капистун обычно договаривались с комитетом Байонны, но несколько раз им пришлось иметь дело с комитетом По.

Много раз они передавали в руки молодых карлистов, одетых погонщиками, бочки, полные оружия. Карлисты погружали бочки на повозки и увозили в глубь Испании.

— Это вино из Риохи{147}, — шутили они, прибыв в какой-нибудь городок, и постукивали по бочкам, а местный алькальд и секретарь муниципалитета, участники заговора, беспрепятственно пропускали их.

Бывало и так, что карлисты грузили на повозки свинцовые болванки, предназначенные для отливки пуль, и прикрывали их сверху черепицей.

Близость войны предвещали многие признаки и приметы. Священники, алькальды и богачи готовились к ней. Проходя через деревни, нередко можно было услышать, как пронзительный, словно на карнавале, голос выкрикивает по-баскски: «Когда же вы пойдете?» — что означало: «Когда вы отправитесь воевать?»

В Гипускоа пели также баскскую песню под названием «Это мы идем», призывавшую к войне. В песне были такие слова:

Один голос

Кто стучится к нам

В темноте ночной?

Погляди-ка, друг,

Гостю дверь открой.

Хор

Это мы стучим,

Это мы идем,

С Кирлисом Карлосом,

С Карлосом Кирлисом,

С нашим королем.

А пока в провинциях готовились к войне и создавали отряды, в Мадриде политические деятели и ораторы самозабвенно упражнялись в красноречии.

……………………………………..

Однажды майским днем

Мартин, Капистун и Баутиста отправились в Веру. В предместье этого города — Альсате у сеньоры Оандо был дом, и она приехала туда на некоторое время.

Мартин решил повидаться со своей возлюбленной; Капистун и Баутиста вызвались его сопровождать.

Мартин рассчитывал на помощь одной из служанок Оандо, своей сторонницы, и служанка эта действительно устроила ему встречу с Каталиной. Оставив Мартина в предместье, Капистун и Баутиста двинулись дальше в город. Как раз в тот день в Веру прибыл претендент на престол — дон Карлос Бурбон в окружении своего штаба, состоящего из генералов-карлистов и нескольких французов-вандейцев{148}.

На городской площади была зачитана патриотическая речь, и затем дон Карлос, повторив заключительные ее фразы, воскликнул с сильным иностранным акцентом{149}:

— Сегодня второе мая{150}. День насионального праздника! Долой иностранса!{151}

Под инострансом подразумевался Амадео Савойский.

Капистун и Баутиста бродили среди толпившихся на площади людей. Вокруг говорили, что один из свиты — Кателино, потомок знаменитого вандейского генерала, указывали также на графа де Барро и наваррского маркиза.

Когда в Веру явился Мартин, уже вся площадь была полна карлистами, и Баутиста сказал ему:

— Началась война.

Мартин задумался.

Все трое направились обратно во Францию. Баутиста время от времени дурашливо восклицал: «Долой иностранса!», а Салакаин размышлял о том, какой оборот может принять эта так непонятно начавшаяся война и как отразится она на их с Каталиной любви.

Глава II

Как Мартин, Баутиста и Капистун провели ночь в горах

Одной зимней ночью трое мужчин шагали по узкой тропе рядом с четверкой мулов, нагруженных большими тюками. Они вышли вечером из Capo и направлялись к вершине горы Ларрун.

Обогнув ручей, который сбегает вниз, чтобы слиться с водами Нивелье, и пройдя по горным лугам, путники добрались до хижины, где расположились поужинать.

Эти трое были Мартин Салакаин, гасконец Капистун и Баутиста Урбиде. Они переправляли партию военного снаряжения. Им предстояло доставить контрабандный груз в Лесаку, где его должны были забрать карлисты.

Покончив с ужином, мужчины вывели мулов и отправились дальше.

Ночь была холодной, пошел снег. Ноги скользили в грязи, покрывавшей дороги и тропы; то один, то другой мул проваливался по живот в лужу, и только с большим трудом удавалось выручить его из беды.

Животные были нагружены сверх меры. Приходилось идти более длинной дорогой, минуя крутые тропинки, это замедляло переход. Когда путники достигли вершины горы, разразилась снежная буря.

Она захватила их как раз на границе. Метель усиливалась; идти вперед было все труднее и труднее. Пришлось остановить мулов, и пока Капистун сторожил их, Мартин и Баутиста пошли в разные стороны на поиски какого-нибудь убежища: пастушьей хижины или шалаша.

Пройдя немного, Салакаин наткнулся на сторожку карабинеров; дверь была закрыта и прижата гвоздем.

— Эй, есть тут кто-нибудь? — крикнул он.

Никто не ответил.

Мартин дернул дверь и вошел внутрь. Затем не мешкая побежал сообщить товарищам о своей удаче. Среди поклажи, которую везли мулы, были одеяла, их натянули, прикрепив одним краем к хижине, а другим — к веткам дерева, и соорудили для животных что-то вроде навеса.

Разместив мулов и поклажу, все трое вошли в сторожку и развели огонь. Баутиста в одно мгновение смастерил из сосновых щепок факел, и в каморке стало светло.

В ожидании конца непогоды все трое уселись вокруг огня, рассчитывая как-нибудь скоротать время. У Капистуна была бутыль из тыквы, наполненная арманьякской водкой, они смешали напиток с горячей водой и выпили.

Потом, как и следовало ожидать, заговорили о войне. Карлисты расширяли свои владения, одерживая победу за победой. Они успешно продвигались по Каталонии и баскско-наваррским землям. Испанская республика разваливалась на глазах{152}. Газеты писали об убийстве в Малаге, о поджогах в Алкое, о солдатах, которые отказывались подчиняться офицерам и не желали воевать. Это было самое настоящее позорище.

Карлисты завладели некоторыми городами, оставленными либералами. Вступили в Эстелью.

На обоих берегах реки Бидасоа — как на испанской, так и на французской границе — население с восторгом поддерживало дело претендента.

Капистун и Баутиста перечислили своих знакомых, которые уже примкнули к заговору. Большей частью это была молодежь, но и стариков тоже хватало. Они назвали их по именам.

Здесь были: Хуан Эчеберригарай из Эспельета, Томас Альбандос из Аньоа, кузнец Леррамбуро из Capo, Эчебаррия из Ирисарри, мясник Меаруберри из Остабата, Мигель Ларральде — тот, что из Аскаина, Каррикабуро — парень из одной деревни возле Арамуса; Чаубандидеги — сын кондитера из Аскарата, Пейроаде и Лафуршет — два парня с базара в Аспаррене.

— Вот молодчаги! — прошептал слушавший этот перечень Мартин.

Капистун и Баутиста продолжали свой список. В нем были: Ребенак из Пуртале, владелец Сен-Пале, с бароном Леба д’Арманьяк, Дечесарри — пономарь из Бириату, Эчеменди — шахтер из Артикусы, Чокоа — каменотес из Сан-Эстебан-де-Байгорри, Гаррайс из Эчалара — охотник на голубей, Сетоан — дровосек из Эстеренсуби, Исурибере — пастух из Урепеля и Чикиэрди — тот, что из Сугаррамурди.

Баски, следуя традициям своего племени, шли защищать старое от нового. Точно так же в древности они сражались против римлян, против готов, против арабов, против кастильцев{153} — всегда на стороне старых обычаев и во вражде с новыми идеями.

Эти простые земледельцы и эти старые идальго из Басконии, Наварры и с обоих склонов Пиренеев верили в Бурбона, жалкого, обыностранившегося чужака, и готовы были умереть ради того, чтобы этот глупец и авантюрист мог удовлетворить свои честолюбивые притязания.

Французские легитимисты видели в нем нового Генриха IV{154} и, памятуя о том, что Бурбоны в свое время, выйдя из Беарна, воцарились затем во всей Испании и Франции{155}, тешились надеждой, что Карлос VII одержит победу в Испании, покончит с проклятой Французской республикой, дарует фуэросы{156} Наварре, превратив ее в центр всего мира, и восстановит к тому же политическую власть римского папы.

Салакаин, чувствовавший себя настоящим испанцем, сказал, что французы просто свиньи, и если они хотят воевать, то пусть воюют на своей собственной земле.

Капистун, как истый республиканец, заявил, что на любой земле война — варварство.

— Мир, мир, вот что нам необходимо, — добавил гасконец, — мир, чтобы работать и жить.

— Да ну его, этот мир! — возразил ему Мартин. — Война лучше.

— Нет, — сказал Капистун. — И не говори, война — это варварство.

Они поспорили на эту тему, и хотя гасконец, самый из них образованный, приводил убедительные доводы в защиту своей мысли, Баутиста и Мартин твердили в два голоса:

— Да, все это верно, но и война тоже прекрасное дело.

И баски объясняли, что они подразумевают под словами «прекрасное дело». Оба они хранили в глубине души одну и ту же мечту, наивную и героическую, детскую и жестокую.

Оба видели себя в лесах Наварры и Гипускоа во главе вооруженного отряда — они живут в вечном напряжении, всегда настороже, атакуют, спасаются бегством, прячутся в зарослях, совершают форсированные марши, жгут вражеские деревни…

Сколько радости! Сколько торжественных минут! Вот ты под звон церковных колоколов верхом на коне въезжаешь в деревню — берет надвинут до самых бровей, на боку сабля. Вот, отступая перед превосходящими силами противника, ты видишь вдруг, как за далекой рощей возникает верхушка колокольни той деревни, где тебя ждет убежище; вот ты геройски защищаешь окоп, или водружаешь под свист пуль знамя, или сохраняешь полное хладнокровие, когда в двух шагах от тебя рвутся гранаты, или гарцуешь на коне впереди отряда, который шагает под барабанную дробь…

Какие это, должно быть, острые переживания! И Баутиста с Мартином говорили о том, как приятно ходить в атаку, отступать, отплясывать на деревенских праздниках, грабить муниципалитеты, прятаться в засадах, пробираться по влажным от росы тропам, спать в шалаше на подстилке из сухой травы…

— Варварство! Варварство! — отвечал на все это гасконец.

— Какое там варварство! — воскликнул Мартин. — Так что же, всю жизнь быть рабом, сажать картошку и ухаживать за свиньями? Я предпочитаю войну.

— А почему ты предпочитаешь войну? Чтобы грабить.

— Не говори так, Капистун, ведь ты торговец.

— Ну и что?

— А то, что и ты и я, мы оба грабим с помощью конторской книги, я предпочитаю тех, кто грабят на большой дороге.

— Если бы торговля была грабежом, не было бы общества, — возразил гасконец.

— Ну и что? — сказал Мартин.

— А то, что пришел бы конец городам.

— По-моему, города созданы жалкими растяпами и существуют для того, чтобы их грабили сильные, — жестко сказал Мартин.

— Это называется быть врагом человечества.

Мартин пожал плечами.

Вскоре после полуночи метель начала утихать, и Капистун дал приказ трогаться в путь. Небо было теперь чистым и звездным. Ноги проваливались в снег, стояла мертвая тишина.

— Споемте, друзья! — сказал гасконец, которого угнетало это печальное спокойствие.

— Как бы нас не услышали, — предостерег Баутиста.

— Да кто там услышит! — И гасконец запел:

Вперед! Вперед, передние шагайте,

А задние за ними поспевайте!

Вперед! Вперед! Эй, кто там отстает?

Вперед рысцой, впритрусочку, вперед!

То была старая гасконская маршевая песня, очень хорошая для равнины, но малопригодная для крутых горных дорог.

Баутиста, вдохновленный примером Капистуна, затянул баскско-французское сорсико{157} с такими словами:

Замерло селенье,

Свет везде погас;

С колокольни глухо

Бьет полночный час.

Нету звезд на небе,

Нет костров в горах,

Только ветер стонет

И свистит впотьмах.

В песне Баутисты была какая-то первобытная тоска; Мартин огласил воздух криком «эль ирринци», похожим на заливистый хохот или на дикое ржанье, завершающееся издевательским смехом. Капистун, словно возражая, пропел:

Вышла Изабелла

На заре из замка,

Она в платье белом,

А сама смуглянка.

Мартину и Баутисте песни гасконца не нравились, казались какими-то ненастоящими, а Капистуну были не по душе песни друзей, он находил их мрачными. Путники заспорили о преимуществах своих родных мест и от народных песен перешли к обычаям и достатку населения.

Начинало светать; впереди скоро уже должна была показаться Вера, когда вдруг со стороны города до них донеслось несколько выстрелов.

— Что там такое? — забеспокоились друзья.

Через минуту снова послышались выстрелы и далекий звон колоколов.

— Надо поглядеть, в чем дело.

Решили, что всего разумнее Капистуну с четырьмя мулами повернуть назад к сторожке, где они провели ночь. Если в Вере ничего не произошло, Баутиста и Салакаин тут же возвратятся. Если же часа через два их все еще не будет, Капистун должен добраться до границы и искать убежища во Франции.

Мулы пошли обратно, а Салакаин и его зять стали спускаться с горы напрямик, прыгая, скользя по снегу и рискуя сорваться. Через полчаса они вступили на улицы Альсате; двери всех домов были закрыты.

Они постучались в одну знакомую гостиницу. Им долго не открывали, наконец в дверях появился перепутанный хозяин.

— Что тут происходит? — спросил Салакаин.

— В Веру опять пришел отряд Падре.

Баутиста и Мартин знали о дурной славе Падре и его вражде с некоторыми карлистскими генералами, поэтому они решили, что опасно везти контрабанду в Веру или Лесаку, пока там бродят люди этого бандита в сутане.

— Давай сразу же предупредим Капистуна, — сказал Баутиста.

— Хорошо, ты иди, — ответил Мартин, — а я тебя догоню немного погодя.

— Что ты собираешься делать?

— Посмотрю, не удастся ли повидать Каталину.

— Я подожду тебя.

Мартин постучал в дверь богатого дома, где жили Каталина и ее мать, и спросил у служанки, с которой уже встречался раньше:

— Каталина дома?

— Да… Входите.

Он вошел в кухню. Кухня была большая, просторная, но чуточку темноватая. С широкого колпака над камином свисала белая разглаженная ткань, прикрепленная гвоздями. Из центра колпака спускалась толстая черная цепь, и за крюк на ее конце был подвешен котел. По одну сторону от камина стояла каменная скамья, на которой выстроились в ряд три бадьи с железными обручами, такими блестящими, словно они были из серебра. На стенах были развешаны кастрюли из красной меди и разнообразная кухонная утварь — от сковород и деревянных ковшей до грелки, которая висела тут же, как неотъемлемая принадлежность кухни.

Такой образцовый порядок казался сейчас странным и нелепым, он вступал в противоречие с тем, что делалось в городе.

Служанка поднялась по лестнице, и через некоторое время в кухне появилась закутанная в шаль Каталина.

— Это ты?! — воскликнула она, заливаясь слезами.

— В чем дело, что случилось?

Каталина, плача, рассказала, что мать тяжело больна, брат ушел с карлистами, а ее хотят отправить в монастырь.

— Куда тебя собираются отвезти?

— Не знаю, пока еще не решили.

— Когда узнаешь, напиши мне.

— Хорошо, не беспокойся. А сейчас уходи, Мартин, мать, наверное, услышала, что мы разговариваем, а она и так очень встревожена, потому что недавно стреляли.

И действительно, через мгновение до них донесся слабый голос доньи Агеды:

— Каталина! Каталина! С кем ты там разговариваешь?

Каталина протянула Мартину руку, но тот сжал девушку в своих объятиях. Она склонила голову на плечо возлюбленного, потом, услышав, что ее опять зовут, пошла по лестнице наверх. Салакаин проводил ее долгим взглядом, затем отворил дверь, медленно прикрыл ее за собой и, очутившись на улице, увидел неожиданное зрелище. Баутиста, крича во весь голос, спорил с тремя вооруженными мужчинами, настроенными отнюдь не миролюбиво.

— В чем дело? — спросил Мартин.

А дело было всего лишь в том, что эти три человека принадлежали к отряду Падре и поставили Баутисту Урбиде перед следующей простой дилеммой: либо он присоединяется к отряду, либо становится их пленником и получает сверх того — «на водку» — порцию палочных ударов.

Мартин собирался уже броситься на защиту своего зятя, когда заметил, что в конце улицы появились пять или шесть вооруженных парней. В другом ее конце стояли и ждали еще десять или двенадцать. Со своим врожденным умением быстро разбираться в обстановке Мартин сразу сообразил, что есть только один выход — сдаться, и сказал по-баскски Баутисте, прикидываясь очень обрадованным:

— Какого черта, Баутиста! Разве ты не мечтал вступить в какой-нибудь отряд? Разве мы не карлисты? Вот нам и случай представился.

Один из трех мужчин, услышав слова Салакаина, радостно воскликнул:

— Arrayua! Да он из наших. Пошли оба!

Это был высокий, худой крестьянин, одетый в рваный мундир, с глиняной трубкой в зубах. Он походил на главного, остальные звали его Лушия.

Мартин и Баутиста последовали за вооруженным отрядом, перешли из Альсате в Веру и остановились возле одного дома, вход в который охранял часовой.

— Давайте-ка сюда тех, сверху! — сказал Лушия своим людям.

Четыре парня вошли в дом и поднялись по лестнице.

Тем временем Лушия спросил Мартина:

— Вы откуда?

— Из Саро.

— Французы?

— Да, — сказал Баутиста.

Мартин не захотел признаться, что он не француз, зная, что если его сочтут за француза, то это может послужить ему защитой.

— Так, так, — пробормотал Лушия.

Четверо, которые вошли в дом, выволокли оттуда двух стариков.

— Свяжите их! — приказал предводитель.

На улицу вынесли большой полковой барабан и огромную корзину, а стариков связали.

— Что они сделали? — спросил Мартин у парня в полосатом берете, с ружьем в руках.

— Они изменники, — ответил тот. — Этот старик был школьным учителем, а другой раньше в помощниках Падре числился.

Как только обе жертвы были обнажены до пояса и связаны, вершитель правосудия в полосатом берете, засучил один рукав и взял палку.

Школьный учитель взмолился:

— Ведь я такой же, как вы!

Второй старик не сказал ничего.

Не было ни просьб о пощаде, ни пощады. При первом же ударе школьный учитель потерял сознание; бывший помощник Падре, принимал удары молча с мрачным стоицизмом.

Лушия заговорил с Салакаином. Тот наплел ему с три короба. И среди прочего сказал, что он лично спрятал в одной пещере около Урдакса более тридцати ружей нового образца. Лушия слушал и время от времени, оборачиваясь к палачу, произносил гнусавым голосом по-баскски:

— Бей, бей!

И палка снова обрушивалась на голые спины.

Глава III

О некоторых отчаянных людях из отряда Падре

Когда экзекуция закончилась, Лушия отдал приказ выступать, и человек пятнадцать — двадцать направились за ним к Ойярсуну, по дороге, которая пролегает через Куэста-де-ла-Агония.

Отряд передвигался двумя группами; Мартин шел с первой, Баутиста — со второй.

Никто из людей отряда не производил неприятного впечатления. Большинство из них походило на местных крестьян; почти все были в черном, в маленьких синих беретах, на некоторых вместо сапог — абарки{158} и ноги обмотаны овчиной.

Лушия, предводитель отряда, был одним из помощников Падре и, кроме того, возглавлял его личную охрану. Он, без сомнения, пользовался доверием командира. Был он высокий, костлявый, с огромным носом, весь какой-то иссохший. Поэтому всегда казалось, будто видишь его в профиль. На жилистой шее выдавался кадык.

Выглядел Лушия человеком неплохим, весельчаком, умеющим расположить к себе других. Он, конечно, считал Салакаина и Баутисту прекрасным пополнением, но не доверял им и вел их хотя и не как пленных, но порознь, чтобы они не смогли переговорить наедине.

У Лушии были свои помощники: Прашку, Белча и Ласала Труба. Прашку — бородатый, краснолицый, вечно улыбающийся толстяк, если судить по его словам, думал лишь о том, как бы хорошенько поесть и выпить. Всю дорогу он только и говорил что о еде: об ужине, который они отняли у священника в одном городке и у школьного учителя в другом, о жареном барашке, которого они съели в одной деревне, и о бутылках сидра, которые нашли в какой-то таверне. Для Прашку война была всего лишь вереницей сытных обедов и обильных выпивок.

Белча и Ласала Труба шли рядом с Баутистой.

Белча значит по-баскски «негритенок», его звали так, потому что он был маленький и смуглый; у Ласалы Трубы на лбу красовался страшный шрам. Кличка его происходила от его прежнего занятия — он когда-то служил надсмотрщиком, таким, который трубит в рожок: подает сигнал начала и конца работы.

Около шести часов вечера они добрались до Аричулеги, горы вблизи Ойярсуна, и вошли в хижину неподалеку от часовни.

Эта хижина была штаб-квартирой Падре. Там же он держал и свой склад оружия.

Сам командир отсутствовал. В хижине находилось около двадцати человек из резерва. Скоро стемнело. Салакаин и Баутиста съели по миске бобов и заснули на отличном ложе из сухого сена.

На следующий день спозаранку оба почувствовали, что кто-то расталкивает их, вскочили и услышали голос Лушии:

— Ну, скорей! Пошли.

Через мгновение отряд уже был на ногах. В полдень они сделали привал в Фагольяге, а к вечеру прибыли к постоялому двору поблизости от Андоайна, где и остановились. Лушия сказал, что тут сейчас находится Падре.

Действительно, немного погодя Лушия позвал Салакаина и Баутисту.

Они поднялись наверх по деревянной лестнице и постучали в одну из дверей.

— Можно? — спросил Лушин.

— Войдите.

Салакаин, несмотря на то что он был человеком закаленным, почувствовал легкую дрожь во всем теле, но взял себя в руки и вошел в комнату улыбаясь. Баутиста готовился заявить протест.

— Говорить буду я, — сказал Мартин зятю, — ты молчи.

Свет от фонаря освещал комнату с подвешенными на потолке кукурузными початками и сосновый стол, за которым сидели двое мужчин. Один из них был Падре, другой — его заместитель, командир, известный под кличкой «Мыловар».

— Добрый вечер, — произнес по-баскски Салакаин.

— Добрый вечер, — ответил любезно Мыловар.

Падре не ответил. Он читал какую-то бумагу.

Это был плотный человек лет тридцати с лишним, роста, пожалуй, низкого, ничем на вид не примечательный. Единственное, что придавало ему своеобразие, был его взгляд — косой, тяжелый, угрожающий.

Через несколько минут Падре поднял глаза и сказал:

— Добрый вечер.

Затем вернулся к чтению.

В его поведении проглядывало желание внушить страх. Салакаин это почувствовал, принял безразличный вид и спокойно разглядывал Падре: его черный берет был низко надвинут на лоб, словно Падре боялся, как бы ему не заглянули в глаза, подбородок давно не бритый, щетинистый, волосы короткие, на шее косынка, черная куртка застегнута на все пуговицы, между колен зажата толстая палка.

В этом человеке было что-то загадочное, присущее кровожадным существам, убийцам и палачам; молва о его жестокости и дикости распространилась по всей Испании. Он знал об этом и, по всей вероятности, гордился ужасом, который вызывало у всех его имя. В сущности же, он был истеричным беднягой, жалким маньяком, одержимым мыслью о своем божественном призвании. Будучи рожден, если верить слухам, в канаве в Эльдуайене, он сумел получить духовный сан и церковный приход в городке возле Толосы. Однажды, когда он служил мессу, за ним пришли жандармы. Падре, сказав, что пойдет снимет облачение, выскочил в окно, скрылся и стал собирать свой отряд.

Этот зловещий человек был удивлен твердостью и спокойствием Салакаина и Баутисты и, не глядя на них, спросил:

— Вы баски?

— Да, — сказал Мартин, выступив вперед.

— Чем занимаетесь?

— Контрабандой оружия.

— Для кого?

— Для карлистов.

— С каким комитетом связаны?

— С Байонной.

— Какие ружья вы переправляете?

— Бердан и Шасспо.

— Это правда, что у вас спрятано оружие около Урдакса?

— И там, и в других местах.

— Для кого вы его привезли?

— Для наваррцев.

— Хорошо. Мы отправимся за этим оружием. И если его не найдем, вы будете расстреляны.

— Ладно, — хладнокровно ответил Салакаин.

— Уходите, — сказал Падре, раздосадованный тем, что не смог навести страх на своих собеседников.

Когда они уже шли по лестнице, их догнал Мыловар.

Он был похож на военного и казался человеком любезным и хорошо воспитанным.

Раньше он служил жандармом.

— Не бойтесь, — сказал Мыловар. — Если все сделаете как надо, ничего с вами не будет.

— А мы и не боимся, — ответил Мартин.

Все трое спустились в кухню, и Мыловар подсел к людям из отряда, которые ждали ужина. Он устроился за одним столом с Лушией, Белчей, Ласалой Трубой и толстяком по имени Анчуса.

Пустить за свой стол Прашку Мыловар не захотел и сказал, что, если этот дикарь начнет есть первым, он ничего не оставит другим.

По этому поводу один молодой парень, бывший семинарист, прозванный Данчари (Танцор) и известный также под кличкой «Студент», вспомнил песню Вилинча{159}, которая называлась «Песня о выпивке». В ней высмеивается некий пьянчуга-священник, и Студент был вынужден петь вполголоса, чтобы не услышал командир отряда.

Хозяин постоялого двора принес ужин и несколько бутылок с вином и сидром, а так как переход от Аричулеги до этих мест развил у всех аппетит, люди набросились на еду, словно голодные волки.

Они еще ужинали, когда послышался стук в дверь.

— Кто там? — спросил хозяин.

— Свой, — ответили снаружи.

— Кто ты?

— Ипинца Сумасшедший.

— Входи.

Дверь отворилась, и вошел старый нищий, закутанный в коричневое грубого сукна пальто, один из рукавов которого был завязан и превращен в карман. Студент знал старика и объяснил, что он торгует песнями и слывет сумасшедшим потому, что когда читает вслух свои песни, то и дело принимается петь и плясать.

Ипинца Сумасшедший сел к столу, и хозяин дал ему остатки ужина. Потом Ипинца подошел к компании, собравшейся возле камина.

— Не желаете ли какую-нибудь песенку? — сказал он.

— А что у тебя за песни? — спросил его Студент.

— Разные. Про то, как жена жалуется на мужа, про то, как муж жалуется на жену, «Пельо Хосефе».

— Все это старье.

— У меня еще есть «Ура, Пепито!» и «Песня хозяина и слуги».

— Эта либеральная, — сказал Данчари.

— Не знаю, — ответил Ипинца Сумасшедший.

— Как так не знаешь? Мне кажется, что ты далеко не ортодокс{160}.

— Я не знаю, что это такое. Нужны вам песни?

— Да ты ответь сначала. Ортодокс ты или гетеродокс{161}?

— Я уже тебе сказал, что не знаю.

— А что ты думаешь о святой троице?

— Не знаю.

— Как так не знаешь? И ты смеешь это говорить! Откуда происходит святой дух? От отца, или от сына, или от обоих? Не считаешь ли ты, что его ипостась одной природы с ипостасью отца или ипостасью сына?

— Ничего я не знаю про это. Желаете песенки? Хотите купить песенки у Ипинцы Сумасшедшего?

— А! Так ты не отвечаешь? Значит, ты гетеродокс. Anathema sit[21]. Ты отлучен.

— Я! Отлучен? — пришел в ужас бедный Ипинца и попятился назад, подняв вверх свой белый посох.

— Ну, ладно, ладно, — крикнул Лушия Студенту. — Хватит зубоскалить.

Прашку подбросил в камин пару охапок хвороста. Весело запылал огонь; некоторые стали играть в мус{162}, а Баутиста блеснул своим прекрасным голосом, спев несколько сорсико.

Данчари Студент вызвал Баутисту на соревнование по складыванию куплетов, тот принял вызов. Оба начали с припева:

Всю правду тебе скажу я,

Всю правду скажу сейчас.

И, подбирая рифму за рифмой, наплели кучу всякой чепухи и смешного вздора, чем привели в восторг собравшихся.

Оба удостоились похвал и рукоплесканий. Потом Данчари заявил, что он умеет подражать сопрано, и вместе с Баутистой спел песню, которая начинается так:

Скажи мне, Мария,

Куда ты спешишь?

Баутиста пел за мужчину, Данчари — за девушку, и, обмениваясь шутливо-простодушными вопросами и ответами, они доставили большое удовольствие публике.

Затем Баутиста спел прекрасную песню, которую поют в Соуле, в ней говорится:

Куда летишь, голубка, смело?

Земля совсем оледенела,

И на горах белеет снег.

Заря угасла, к ночи дело.

Коль отдохнуть ты захотела,

Я дам тебе ночлег.

Слушатели захлопали в ладоши, но предыдущий дуэт понравился им больше, чем эта романтическая песня, и Мыловар, поняв это, купил у Ипинцы Сумасшедшего листок бумаги, там были слова новой песни Вилинча, озаглавленной «Хуана Висента Олаве», автор написал ее на мотив народной песни «Ура, Пепито!»

Песня Вилинча представляла собою любовный дуэт между владельцем фермы и дочкой арендатора, которую он пытается обольстить.

Студент обрядился в нижнюю юбку хозяйки постоялого двора и повязал голову платком. Баутиста нахлобучил цилиндр, который кто-то извлек неизвестно откуда, и когда они запели в два голоса наивный дуэт Вилинча, поднялся такой шум, что Падре заорал сверху, чтобы ему не мешали спать, и певцам пришлось смолкнуть.

Каждый улегся где сумел, и Мартин сказал Баутисте по-французски:

— Не плошай! Надо быть наготове и при удобном случае дать тягу.

Баутиста утвердительно кивнул в знак того, что он все понял.

Глава IV

Почти невероятная история Хосе Кракаша

Два следующие дня шел дождь, и отряд оставался на постоялом дворе, ограничившись разведкой окрестностей. Ни Салакаин, ни Баутиста больше не видели Падре. Очевидно, он появлялся только при серьезных обстоятельствах.

Как обычно, когда собирается много людей, которым нечего делать, они проводили целые часы у камина, болтая и рассказывая всякие были и небылицы.

В отряде был один паренек из Толосы, всегда очень грустный, он только тем и занимался, что разглядывал свою физиономию в ручном зеркальце либо играл на аккордеоне. Этого паренька звали Хосе Какочипи, а некоторые, за спиной, величали его Хосе Кракаш, или, по-испански, Хосе Чумазый.

Мартин и Баутиста не единожды допытывались у него, что с ним такое случилось, почему он такой печальный, может, у него зубы болят или желудок плохо действует, а может, в семье неприятности или мочевой пузырь не в порядке; на все эти вопросы Какочипи, он же Кракаш, отвечал, что с ним ничего не случилось, но при этом вздыхал так, словно на него свалились все эти несчастья сразу.

Так как упомянутый Какочипи был ходячей загадкой, Мартин спросил Данчари Студента, не знает ли он — ведь сам он тоже толосанец — истории своего земляка и друга, и бывший семинарист сказал:

— Если вы не проболтаетесь Хосе, я вам расскажу его историю, но обещайте, что не будете над ним смеяться.

— Мы не проболтаемся и не станем над ним смеяться.

Данчари говорил по-испански с классическим педантизмом священников и семинаристов, которые считают необходимым, для пущей важности, произносить время от времени какое-нибудь латинское слово, особенно в присутствии людей, не имеющих о латыни ни малейшего представления.

— Так вот, вы должны знать, — сказал Данчари, — что Хосе Какочипи, младший сын кондитерши Андре Антони, был всегда известен urbi et orbi[22] под кличкой Хосе Кракаш.

Он эту кличку вполне заслужил, так как несколько лет и даже месяцев тому назад Хосе был самым запущенным парнем в Толосе и ее окрестностях, и поэтому весь город nemine discrepante[23] звал его Чумазым.

До недавнего времени Хосе знал только одну страсть — любовь к музыке.

Его хотели выучить на священника и посвятить в сан in sacris[24], но это оказалось неосуществимым.

О нем можно сказать, что он музыкант per se[25] и мужчина per accidens[26].

В течение многих лет он каждый день проводил по восемь-девять часов за пианино, упражняясь в игре; ни к чему другому, кроме музыки, душа у него не лежала, и на все остальное он взирал с полнейшим безразличием.

Одежда на нем была вечно в сальных пятнах, берет грязный, волосы неподстриженные, галстука он не признавал. Просто чучело какое-то.

Потому его и окрестили Чумазым, но Хосе эта кличка не обижала, она ему даже нравилась; зато его мать, Андре Антони, превращалась в дикого зверя, стоило ей услышать, что ее чадо так называют.

Примерно год тому назад в Толосу приехал один богатый испанец из Южной Америки по имени Арисменди, поговаривали, что он был пиратом… не знаю, relata refero[27].

Так вот, значит, этот сеньор и спрашивает у священника:

— Кого бы я мог взять учителем музыки к моему сыну?

— Лучше всего Хосе Какочипи, — ответил священник.

Поговорили с Кракашем, он пожал плечами и согласился.

Мать приготовила ему чистую одежду и наказала, чтобы он следил за своими словами и вел себя благоразумно, ведь эта работа могла стать для него modus vivendi[28]. Кракаш пообещал быть благоразумнейшим.

Вот пришел он в первый раз в дом Арисменди и попросил позвать хозяина.

Дверь ему открыла какая-то девушка, а немного погодя появился какой-то господин. Девушка велела Кракашу повесить берет на вешалку.

— Зачем? — удивился Хосе и, повернувшись к господину, спросил: — Это что, ваша служанка?

— Нет, эта сеньорита моя дочь, — холодно ответил сеньор Арисменди.

Кракаш понял, что допустил оплошность, и, чтобы загладить ее, сказал:

— Очень красивая. А на вас-то как похожа!

— Не нахожу. Ведь это моя падчерица, — возразил сеньор Арисменди.

— Ха-ха, вот смешно!.. У нее уже, верно, и дружок есть.

Какочипи попал в больное место, потому что девушка, к неудовольствию родителей, влюбилась в своего кузена.

Сеньор Арисменди приказал Хосе не задавать больше дерзких вопросов, ему уже говорили, что Хосе придурковат, но пусть он научится прилично вести себя.

Хосе, весьма удивленный этой неожиданной вспышкой гнева, отправился в комнату мальчика, где дал свой первый урок сольфеджио. Грубые слова сеньора Арисменди его не столько оскорбили, сколько озадачили. Хосе был очень простодушен, жизнь его проходила в думах о музыке, а обо всем остальном он ничего не ведал.

Какочипи, которого несколько раз оставляли обедать с семьей Арисменди, всегда поражал печальный вид отца, матери и дочерей, и он захотел развеселить их немного, потому что, как говорит мирянин: «Omissis curis, jucunde vivendum esse», что означает — надо жить весело и без забот.

Первое, что взбрело в голову Кракашу в один прекрасный день, когда он решил, что уже достаточно вошел в доверие семьи, это воспроизвести во время десерта шум поезда, вслед за тем он попытался спеть песню, которая имела большой успех в таверне. Тот, кто поет эту песню, сначала делает вид, что играет на флейте и барабане, потом, что ест из кастрюли, после чего он, не переставая петь, раздевается до пояса.

Хосе подумал, что, когда он снимет куртку и жилет, вся семья так и покатится со смеху, но вышло совсем наоборот — сеньор Арисменди уставился на него свирепым взглядом и сказал:

— Вот что, Какочипи, наденьте вашу куртку и чтобы вы ее никогда больше не снимали в нашем присутствии.

Хосе стало холодно, и вовсе не потому, что на нем не было куртки.

— Этим людям ничего не нравится, — пробормотал он.

Как-то он явился давать урок, разрисовав себе лицо в крапинку, и опять не имел успеха, в другой раз вместе со своим учеником он привязал все приборы к столу… и снова никакого результата.

— Как дела, Кракаш? — окликал его кто-нибудь на улице. — Что поделывает семья Арисменди?

— А! Это люди, которым ничего не нравится… — отвечал он. — Выдумываешь такие великолепные штуки, чтобы развеселить их… И хоть бы что.

С началом карнавала Хосе Кракаша осенила одна блестящая идея, и он уговорил своего ученика принести ему платья матери и сестры. Они оба переоденутся и сыграют с семьей Арисменди чудеснейшую шутку.

— Теперь-то уж они у меня будут смеяться, — говорил сам себе Какочипи.

Мальчик не стал вдаваться в лишние расспросы и в карнавальное воскресенье выбрал самые лучшие, какие нашлись, платья и отнес их в кондитерскую. Учитель и ученик облачились в женскую одежду и, взяв каждый по метле, отправились к церковной паперти.

Когда Арисменди, его жена и дочери вышли из церкви, Какочипи и его ученик бросились к ним и осыпали их градом ударов и насмешек. Хосе припомнил Арисменди, что у него фальшивые зубы, его жене — что она носит накладные волосы, а старшей дочери — ее возлюбленного, с которым она поссорилась, и после еще целого залпа таких же неуместных выходок обе маски, подпрыгивая и подскакивая, убежали прочь.

На следующий день, отправляясь в дом Арисменди, Кракаш думал:

«Вот уж будут меня расхваливать за вчерашнее!»

Но когда он вошел в комнату, ему показалось, что все какие-то чересчур серьезные. А потом к нему приблизился Арисменди и сказал не то что суровым, а просто яростным голосом, в страшном гневе, ab irato:[29]

— Чтобы ноги вашей не было в моем доме. Балбес! Если бы вы не были слабоумным, я бы вас в шею вытолкал!

— Но за что? — спросил Хосе.

— И вы еще спрашиваете, глупец? Тот, кто не умеет вести себя по-людски, не должен общаться с людьми. Я предполагал, что вы дурак, но не подозревал, что до такой степени.

Первый раз в жизни Какочипи почувствовал себя оскорбленным. Он заперся дома и стал думать о Селедонии, второй дочери Арисменди, о ее нежном голосе и о eloquendi suavitatem[30], с которым она произносила по утрам свое:

— Добрый день, Хосе!

Какочипи пришел к убеждению, что он, как и сказал ему Арисменди, дурак, а кроме того, по уши влюблен. Эти два открытия побудили Хосе сменить платье, подстричь волосы, надеть новый берет и восстать против того, чтобы его называли Кракашем.

— Эй, Кракаш, — окликал его кто-нибудь на улице.

— Послушай-ка! Мне показалось, что ты назвал меня Кракаш, — говорил он.

— Да, а что?

— А то, что я не желаю, чтобы ты меня так звал.

— Но постой, Кракаш…

— Вот тебе. — И Хосе пускал в ход кулаки.

Так, в короткий срок, он уничтожил свою кличку Кракаш. Селедония Арисменди заметила преображение Какочипи и поняла, какую роль в этой перемене сыграла она. Хосе видел, что девушка смотрит на него ласково, но был так застенчив, что никогда не осмелился бы ничего ей сказать.

Его любовь уже была готова кануть в вечность, так и не дойдя до первой главы, когда сын аптекаря решил ускорить события.

Он захотел посмеяться над Хосе — сочинил дочке Арисменди смешное любовное письмо и подписался «Хосе Кракаш».

Девушка известила Хосе, что над ним задумали подшутить, но она все равно его уважает и пусть он придет к ее дому, и они поговорят.

Хосе пришел, увидел Селедонию, пожелал ей доброго вечера, а дальше и не знал, о чем говорить; она спросила, здорова ли его матушка, Андре Антони, он ответил, что здорова, и тогда она сказала:

— До завтра, Хосе.

— Прощайте.

Какочипи так и застыл на том месте, где стоял, словно оглушенный, он задыхался и, желая подышать свежим воздухом, вышел из Толосы и зашагал по дороге в Аноэту; он прошел через Аноэту, потом через Ируду, миновал Вильябону и все шел да шел, пока не наткнулся на отряд Падре, который направлялся завоевывать славу viribus et armis[31]. Кто-то из отряда остановил его и вынудил спуститься с любовно-музыкальных высей, в которых он парил, предложив ему на выбор — либо быть избитым палками, либо присоединиться к отряду.

Несмотря на всю свою любовь к музыке, Хосе Какочипи не пожелал, чтобы на его спине исполняли гаммы, и вот уже месяц, как находился в отряде.

Такова была история Хосе Кракаша, которую рассказал Данчари Студент с добавлением еще нескольких исковерканных латинских слов сверх тех, что привел автор.

Глава V

О том, как отряд Падре остановил дилижанс неподалеку от Андоаина

На третий день пребывания на постоялом дворе безделье стало тягостным, и Мыловар и Лушия договорились остановить этим же утром дилижанс, который ходил из Сан-Себастьяна в Толосу.

По обе стороны дороги расположили цепочкой дозорных; самые передние были обязаны при появлении дилижанса предупредить соседей, а те, в свою очередь, — следующих, и постепенно все должны были стянуться к постоялому двору.

Мартина и Баутисту оставили с Падре и Мыловаром, потому что командир отряда и его помощник не очень им доверяли.

Около одиннадцати часов утра поступило сообщение, что дилижанс появился на дороге. Люди, которые следили за его продвижением, начали незаметно отходить к постоялому двору.

Дилижанс был почти полон. Падре, Мыловар и еще несколько человек вышли на середину дороги.

Когда экипаж подъехал, Падре поднял свою палку и крикнул:

— Стой!

Анчуса и Лушия схватили лошадей под уздцы, и экипаж остановился.

— Arrayua! Падре! — завопил кучер. — Мы пропали!

— Всем выйти! — приказал Падре.

Эгоскуэ распахнул дверцу дилижанса. Изнутри послышались тревожные восклицания и крики.

— Милости просим, — сказал галантно Эгоскуэ. — Вылазьте, да без шума.

Первыми вышли два баскских крестьянина и священник, за ними — светловолосый мужчина, по виду иностранец, а потом выпрыгнула черненькая девушка, которая помогла сойти седой толстой сеньоре.

— Господи боже мой, куда это нас ведут? — воскликнула сеньора.

Никто ей не ответил.

— Анчуса! Лушия! Отпрягите лошадей, — крикнул Падре. — А теперь — все на постоялый двор.

Анчуса и Лушия увели лошадей, и возле Падре осталось только человек восемь, считая Баутисту, Салакаина и Хосе Кракаша.

— Идите с этими, — сказал командир отряда двум своим людям, кивнув на крестьян и священника.

— Вы, — он указал на Баутисту, Салакаина, Хосе Кракаша и еще двух вооруженных парней, — отправляйтесь с сеньорой, сеньоритой и этим пассажиром.

Перепуганная толстая сеньора плакала.

— Нас расстреляют? — спросила она со стоном.

— Пошли! Пошли! — грубо сказал один из парней.

Сеньора бросилась на колени, умоляя, чтобы ее отпустили.

Побледневшая сеньорита сжала зубы, и глаза ее метали молнии. Она, конечно, знала, как поступает Падре с женщинами.

Некоторых он раздевал до пояса и, намазав им грудь и спину медом, вываливал в перьях; других стриг наголо или дегтем приклеивал их волосы к спине.

— Идите, сеньора, — сказал Мартин, — с вами ничего не случится.

— Но куда мы идем? — спросила она.

— На постоялый двор, тут, поблизости.

Молодая девушка ничего не сказала, но бросила на Мартина взгляд, полный ненависти и презрения.

Женщины и Иностранец пошли по дороге.

— Слушай, Баутиста, — сказал Мартин по-французски, — ты — на одного, я — на другого. Когда не будут на нас смотреть.

Удивленный Иностранец спросил на том же языке:

— Что вы собираетесь делать?

— Бежать. Отберем у них ружья. Помогите нам.

Двое вооруженных, услышав, что переговариваются на непонятном языке, заподозрили неладное.

— Что вы там говорите? — спросил один из них, отступая назад и взяв ружье наизготовку.

Но он ничего не успел сделать, потому что Мартин со всех сил ударил его палкой по плечу и выбил у него ружье, Баутиста с Иностранцем бросились на его товарища и отобрали оружие и патроны. Хосе Кракаш, как всегда, витал где-то в облаках.

Обе женщины, увидев, что они свободны, пустились бежать по дороге в направлении Эрнани, Кракаш побежал за ними. У него было старое охотничье ружье, которое могло пригодиться на крайний случай. У Иностранца и Мартина было теперь по ружью, но патронов в их распоряжении оказалось очень мало. У одного из людей Падре они патронташ отобрали, а у другого не успели. Тот удрал и мчался со всех ног, к постоялому двору, чтобы сообщить в отряд о случившемся.

Иностранец, Мартин и Баутиста догнали женщин и Хосе Кракаша.

Преимущество во времени у них было большое. Но женщины были не в силах бежать без передышки, и люди Падре могли в два счета настичь беглецов.

— Давайте, давайте! Живее! — поторапливал Мартин. — Еще час, и мы в городе.

— Не могу, — сказала сеньора. — Я больше не могу идти.

— Баутиста! — крикнул Мартин. — Беги в Эрнани, собери народ и веди сюда. А мы тут малость постреляем в них.

— Я пойду, — предложил Кракаш.

— Хорошо, тогда оставь ружье и патроны.

Музыкант бросил ружье и патронташ и пустился бежать, как одержимый бесом.

— Не доверяю я этому дурачку музыканту, — прошептал Мартин. — Иди-ка ты с ним, Баутиста. Жаль, что одно ружье останется без дела.

— Я буду стрелять, — сказала девушка.

Они приготовились к бою, потому что на дороге уже появились люди Падре.

Засвистели пули. Только покажется белое облачко, как в то же мгновение над головами беглецов пролетает пуля. Иностранец, девушка и Мартин разделили патроны и укрылись за деревьями. Старая сеньора, проливая слезы, улеглась, по совету Мартина, на землю.

— Вы хорошо стреляете? — спросил Мартин Иностранца.

— Я? Да. Довольно прилично.

— А вы, сеньорита?

— Мне тоже довелось несколько раз стрелять.

В сотне метров от места, где укрывались беглецы, показались идущие в их направлении шесть человек. Среди них был Лушия.

— Этого гражданина я сделаю хромым на всю жизнь, — сказал Иностранец.

Он выстрелил. И действительно, один из людей, вскрикнув, упал на землю.

— Меткий выстрел, — сказал Мартин.

— Неплохой, — ответил равнодушно Иностранец.

Остальные пять человек подобрали раненого и оттащили его на обочину дороги. Потом четверо, по команде Лушии, дали залп в сторону дерева, из-за которого вылетела пуля. Они, без сомнения, думали, что там прячутся Мартин и Баутиста, и стали подбираться к этому дереву. Тогда выстрелил Мартин и ранил одного из них в руку.

Теперь невредимых осталось только трое, и они, прячась за деревьями и продолжая вести огонь, отступили.

— Ну как, ваша матушка отдохнула немного? — спросил Мартин у девушки.

— Да.

— Пусть идет дальше. И вы тоже уходите.

— Нет. Я не уйду.

— Нельзя терять времени, — крикнул Мартин, топнув ногой. — Пусть уходит. Либо одна, либо с вами! Скорей! Немедленно.

Девушка отдала ружье Мартину и вместе с матерью зашагала по дороге. Иностранец и Мартин переждали немного, а потом и сами прекратили стрельбу и стали осторожно отходить. Добравшись до поворота дороги, они пустились бежать со всех сил и вскоре догнали сеньору и ее дочь.

Через полчаса это соревнование в беге пришлось закончить, так как над их головами снова засвистели пули.

Там, где находились беглецы, не было деревьев, за которыми можно было бы укрыться, но зато лежало несколько куч щебня для мощения дороги, за одной из них залег Мартин, за другой — Иностранец. Сеньора с дочерью бросились плашмя на землю.

Немного погодя вдали показалось несколько человек; было ясно, что никто из них не хочет подходить ближе и что они собираются окружить беглецов — взять их между двух огней.

Четверо двинулись напрямик — через кукурузное поле, лежавшее с одной стороны дороги, а еще четверо начали пробираться между яблонями, с другой стороны.

— Если Баутиста с народом задержится, я думаю, нам крышка, — воскликнул Мартин.

Иностранец вынул часы и пробормотал:

— Время у него было. Наверное, он никого не нашел.

— Должно быть, — сказал Мартин.

— Посмотрим, может, еще протянем, — ответил Иностранец.

— А день-то какой чудесный! — прошептал Мартин.

— Правда, в такой ясный день и пулю тебе в лоб влепить легче.

— Как бы то ни было, надо сделать все возможное, чтобы не получить ее.

Несколько пуль просвистело мимо и вонзилось в землю.

— Сдавайтесь! — послышался за яблонями голос Белчи.

— Идите-ка возьмите нас, — крикнул Мартин и тут заметил человека, который целился в него из-за дерева; Салакаин, в свою очередь, прицелился, оба выстрела прозвучали одновременно. Вскоре человек показался опять, теперь уже ближе, прячась в папоротниках, и снова выстрелил в Мартина.

Тот почувствовал удар в бедро и понял, что ранен. Прикоснулся к ноге, ощутил что-то теплое. Кровь. Он схватил окровавленной рукой ружье, оперся локтями на щебень, прицелился и выстрелил. Потом почувствовал, что от потери крови силы оставляют его, и без сознания повалился на камни.

Иностранец замер в нерешительности, но тут на дорогу, стреляя на ходу, выбежала рота мигелетов{163}, и люди Падре исчезли.

Глава VI

Как сеньорита Брионес выходила Мартина

Когда Мартин Салакаин снова вернулся к жизни, он обнаружил, что находится в постели под задернутым пологом.

Он попытался шевельнуться и почувствовал сильную слабость и легкую боль в бедре.

Мартин смутно припомнил все, что с ним было, вспомнил бой на дороге и захотел узнать, где он.

— Есть тут кто-нибудь? — позвал он слабым голосом.

Полог раздвинулся, и в щели показалось смуглое лицо с черными глазами.

— Наконец-то! Вы уже проснулись?

— Да. Где я?

— Я вам все расскажу потом, — ответила смуглая девушка.

— Я в плену?

— Нет, нет, здесь вы в безопасности.

— Какой это город?

— Эрнани.

— Вот оно что! А вы не могли бы убрать эти занавески?

— Нет, пока нет. Сейчас придет доктор, и если он решит, что состояние у вас хорошее, мы раздвинем занавески и позволим вам разговаривать. А до тех пор спите.

Голова у Мартина кружилась от слабости, и ему не стоило большого труда последовать совету девушки.

В полдень пришел врач, осмотрел рану Мартина, пощупал пульс и сказал:

— Можете начать есть.

— А говорить ему разрешается, доктор? — спросила девушка.

— Да.

Доктор ушел, а черноглазая девушка раздвинула занавески, и Мартин увидел большую комнату с довольно низким потолком, в окно падали золотые лучи зимнего солнца. Через несколько минут в комнату вошел на цыпочках Баутиста.

— О, Баутиста! — сказал насмешливо Мартин. — Ну, как тебе понравилось наше первое военное приключение? А?

— И не говори! Мне-то понравилось, — ответил зять, — а тебе вот, наверное, не очень.

— Э, чего там! Все уже позади.

Черноглазая девушка — Мартин ее поначалу не узнал — была та самая сеньорита, которую вместе с ее матерью высадил из дилижанса отряд Падре.

Она рассказала Мартину, как его доставили на носилках в Эрнани и извлекли пулю.

— А я ничего не помню, — сказал Мартин. — Долго я в постели пролежал?

— Четыре дня. У вас был сильный жар.

— Поэтому я так ослаб. А как ваша матушка?

— Она тоже болела, но уже встает.

— Рад за нее. Знаете, это очень странно, — сказал Мартин, — но мне кажется, что вы совсем не та девушка, которая бежала с нами по дороге.

— Не та?

— Не та.

— А почему?

— У вас тогда глаза блестели так странно и… недобро.

— А сейчас разве нет?

— Сейчас нет. Сейчас ваши глаза мне кажутся очень ласковыми…

Девушка заулыбалась и покраснела.

— По правде говоря, — сказал Баутиста, — тебе повезло. Сеньорита ухаживала за тобой, как за королем.

— Ну вот еще, какие пустяки, ведь он один из наших спасителей! — воскликнула девушка, стараясь скрыть свое смущение. — О, не говорите так много. Это слишком для первого дня.

— Только один вопрос, — сказал Мартин.

— Поглядим какой, — ответила она.

— Я хотел бы знать ваше имя.

— Роса Брионес.

— Большое спасибо, сеньорита Роса, — прошептал Мартин.

— Не зовите меня сеньоритой. Зовите меня Роса или Росита, как меня дома называют.

— Но я ведь из простых, я не кабальеро, — ответил Мартин.

— Если вы не кабальеро, то кто же тогда кабальеро? — сказала она.

Мартин почувствовал себя польщенным, и так как Роса приложила палец к губам, показывая, что ему надо молчать, он закрыл глаза.

Выздоровление Мартина шло так быстро, что ему уже стало казаться, будто он поправляется чересчур быстро.

Баутиста, увидев, что его шурин скоро встанет на ноги и находится в хороших руках — как он выразился не без лукавства, — отправился во Францию, рассчитывая найти Капистуна и продолжать торговлю.

Мартин мог бы счесть Эрнани за свою Капую{164}, духовную Капую.

Росита Брионес и ее мать, донья Пепита, баловали его и осыпали похвалами. Если бы Мартин знал старый романс о Ланселоте{165}, он вполне мог бы отнести его на свой счет:

Ни одному кабальеро

Так не служили дамы,

Как славному Ланселоту,

Когда он приехал в замок.

Мартин выздоравливал, Росита вела с ним долгие беседы. Она была из Логроньо, где жила с матерью. Донья Пепита сама же и явилась виновницей злополучного происшествия. Этой сеньоре пришло в голову отправиться в Вильябону, чтобы повидать сына, — ей сообщили, что он ранен и находится там. К счастью, известие оказалось ложным.

Мать Роситы была романтической особой с причудливыми идеями. Она обожала своего сына и жила в постоянном страхе, как бы с ним чего-нибудь не случилось, но, несмотря на это, захотела, чтобы он стал военным. Замыслив свою рискованную поездку, окончившуюся нападением на дилижанс, в ответ на возражения дочери она заявила:

— Карлисты — испанцы и кабальеро, они не могут обидеть женщин.

Несмотря на это «не могут», мать и дочь скоро оказались в плену; еще немного, и люди Падре вываляли бы их в перьях или побили палками.

Мартин пришел к убеждению, что почтенная сеньора обладает несокрушимой способностью неправильно представлять себе окружающее. Она видела все таким, как ей хотелось видеть, и убеждала себя, что факты соответствуют тому, что ей нарисовала ее фантазия. Но если о матери иной мог бы заметить, что у нее не хватает в голове винтика, то о дочери так никто бы не сказал. Она была на редкость живой и смышленой девушкой, обладала быстрым, практическим, ясным умом.

Нередко, чтобы развлечь раненого, Роса читала ему романы Дюма и стихи Беккера{166}. Мартин никогда не слышал стихов, и они привели его в восторг, однако самое большое впечатление произвели на него остроумные пояснения Роситы. От нее ничто не ускользало.

Вскоре Мартин уже смог вставать и, хромая, бродить по дому. Однажды, когда он рассказывал о своей жизни и приключениях, Росита внезапно спросила его:

— А кто такая Каталина? Ваша невеста?

— Да. Откуда вы это знаете?

— Вы много о ней говорили в бреду.

— А!

— Она красивая?

— Кто?

— Ваша невеста.

— Да, мне кажется, да.

— Как? Вам кажется, и только?

— Дело в том, что я знаю ее с детских лет и так привык к ней, что почти не представляю, какая она.

— Но разве вы не влюблены в нее?

— По правде говоря, не знаю.

— Это очень странно! Какая она на вид?

— Ну такая… беленькая вроде…

— А глаза у нее красивые?

— Не такие красивые, как ваши, — ответил Мартин.

Глаза у Роситы Брионес засверкали, и она бросила на Мартина один из своих загадочных взглядов.

Как-то вечером в Эрнани явился брат Роситы. Это был приятный, учтивый, но малообщительный молодой человек. Донья Пепита расхвалила своему сыну Салакаина как спасителя и героя. На следующий день Росита с матерью уехали в Сан-Себастьян, чтобы оттуда добраться до Логроньо. Мартин проводил их. Расставание было очень нежным. Донья Пепита его обняла, а Росита несколько раз пожала ему руку и сказала вполголоса:

— Приезжайте проведать нас.

— Приеду.

— Смотрите же, непременно.

Глаза Роситы обещали многое.

После отъезда матери и дочери Мартин словно пробудился от сна; он вспомнил о своей торговле, о своей былой жизни и, не теряя времени, отправился во Францию.

Глава VII

О том, как Мартин Салакаин погнался за новыми приключениями

Была зимняя ночь, и на улицах Сен-Жана-де-Люс шел дождь; одинокий газовый фонарь вздрагивал от порывов ветра, а из дверей таверн вырывались голоса и звуки аккордеонов.

В Сокоа — порту Сен-Жана-де-Люс, в матросском кабачке, разговаривали, сидя за столом, четверо мужчин. Время от времени один из них открывал дверь, выходил на безлюдную набережную, бросал взгляд на море и возвращался со словами:

— Пусто. «Стрелы» пока не видно.

Яростный шквалистый ветер свистел во мраке ночи и моря, волны с шумом разбивались о стенку набережной.

А в кабачке Мартин, Баутиста, Капистун и старик по имени Оспиталеч продолжали свою беседу; они разговаривали о карлистской войне, которая все тянулась и тянулась, не приходя к концу, — как хроническое заболевание.

— Война на исходе, — заметил Мартин.

— Ты думаешь? — спросил старый Оспиталеч.

— Да, дела у них плохи, и это меня радует, — сказал Капистун.

— А по-моему, это еще не конец, — возразил Оспиталеч.

— При обстреле Ируна карлисты просто осрамились, — сказал Мартин.

— А какими надеждами тешили себя французские легитимисты! Монахи Христианской доктрины{167} даже распустили детей на каникулы, чтобы они отправились на границу поглядеть представление. Сволочи! Да, уж полюбовались мы тогда на этого храбреца дона Карлоса и на его грозные батальоны; сначала он так и сыпал снарядами, а потом в Веру побежал — спасаться.

— Если война будет проиграна, мы разоримся, — пробурчал Оспиталеч.

Капистуна это не волновало, он собирался вернуться на родину; Баутиста на доходы от контрабанды уже успел прикупить себе земли. Но Салакаин был расстроен. Если бы его не удерживало желание разыскать Каталину, он отправился бы в Америку. Почти целый год он не имел вестей от своей возлюбленной; в Урбии не знали, где она находится, поговаривали, что донья Агеда умерла, но эти слухи не находили подтверждения.

Из четырех мужчин в кабачке Сокоа двое — Баутиста и Капистун — были довольны жизнью и разговаривали, двое других злились и молча поглядывали друг на друга. Снаружи лил дождь, бушевал ветер.

— Кто-нибудь из вас взялся бы за одно трудное дело, где придется рисковать шкурой? — спросил вдруг Оспиталеч.

— Только не я, — сказал Капистун.

— И не я, — ответил рассеянно Баутиста.

— О чем речь? — спросил Мартин.

— Речь о том, что надо отправиться в Испанию, в расположение карлистских войск, и добиться, чтобы кое-кто из генералов и, кроме того, сам дон Карлос подписали несколько векселей.

— Черт! Это нелегкая штука, — воскликнул Салакаин.

— Я знаю, что нелегкая, но заплатят хорошо.

— Сколько?

— Хозяин сказал, что дал бы двадцать процентов, если бы ему привезли подписанные векселя.

— А на какую сумму векселя?

— На какую сумму? Точно не знаю. А ты бы пошел?

— Почему нет? Если можно хорошо заработать…

— Тогда подожди минутку. Кажется, пришло судно, поговорим потом.

И действительно, в ночи раздался пронзительный свист. Четверо вышли на набережную и услышали шум разрезаемой винтом воды, а затем по лестнице, спускавшейся от набережной к воде, взбежали несколько моряков и принялись обвязывать конец троса вокруг причальной тумбы.

— Эгей! Маниш! — крикнул Оспиталеч.

— Эгей! — отозвались с моря.

— Порядок?

— Порядок, — ответил голос.

— Ладно, пошли в дом, — сказал Оспиталеч, — холод собачий.

Мужчины возвратились в кабачок, и немного погодя туда вошел, скинув в дверях зюйдвестку, хозяин судна «Стрела» Маниш, а с ним еще два моряка.

— Значит, ты готов взяться за это дело? — спросил Оспиталеч Мартина.

— Да.

— Один?

— Один.

— Хорошо, пойдем, спать. Утром увидимся с моим хозяином, и он скажет, сколько ты получишь.

Моряки со «Стрелы» принялись пить, и один из них затянул песню «Матросы с «Эжени Прекрасной», остальные отбивали такт ногами и время от времени громко вскрикивали.

На следующий день Мартин поднялся чуть свет и вместе с Оспиталечем сел в поезд, отправлявшийся в Байонну. Они явились в дом еврея-банкира, которого звали Леви-Альварес. Это был низенький полуседой блондин с крючковатым носом, белыми усами и в очках с золотой оправой. Оспиталеч, один из агентов сеньора Леви-Альвареса, рассказал своему хозяину, что Мартин вызвался проделать опасное путешествие в расположение карлистских войск и возвратиться с подписанными векселями.

— Сколько вы за это хотите? — спросил Леви-Альварес.

— Двадцать процентов.

— Многовато, черт возьми!

— Ладно, раз так — говорить не о чем, я ухожу.

— Постойте! Известно ли вам, что векселей здесь на сто двадцать тысяч дуро? Двадцать процентов составят огромную сумму.

— Это то, что мне предложил Оспиталеч. Двадцать или ничего.

— Черт побери! Ведь вы не учитываете…

— Это мое последнее слово. Двадцать или ничего.

— Ладно, ладно. Будь по-вашему. Знаете ли вы, что, если вам повезет, вы получите двадцать четыре тысячи дуро?

— А если не повезет, то пулю в лоб.

— Вот именно. Вы согласны?

— Да, сеньор, согласен.

— Хорошо. Значит, договорились.

— Но я хочу, чтобы вы дали мне письменное обязательство, — сказал Мартин.

— Ничего не имею против.

Еврей замялся и после некоторого колебания спросил:

— В каком виде вы хотите его получить?

— Долговыми обязательствами на тысячу дуро каждое.

Еврей, поколебавшись еще немного, написал обязательства и поставил на них печати.

— Векселя можете пересылать мне частями, — предложил он, — как получили подписи, так сразу и отправляйте из того же города.

— А не мог бы я оставлять их у городских нотариусов?

— Да, это еще лучше. Один совет. В Эстелье не обращайтесь к военному министру. Явитесь прямо к главнокомандующему и вручите векселя ему.

— Так я и сделаю.

— Ну, что ж, тогда прощайте, желаю удачи.

Мартин зашел в контору байоннского нотариуса, попросил проверить, правильно ли написаны обязательства, и, получив утвердительный ответ, оставил их там на хранение под расписку.

В тот же день он отправился в Capo.

— Спрячьте эту бумажку, — сказал он Баутисте и сестре, вручая им расписку нотариуса. — Я уезжаю.

— Куда? — спросил Баутиста.

Мартин посвятил его в свои планы.

— Напрасно ты за это взялся, — сказал Баутиста, — тебя убьют.

— Ну вот еще!

— Да любой из отряда Падре тебя выдаст, как только увидит.

— Ни одного из них сейчас нет в Испании. Большинство уже сбежало в Америку. Кое-кто — здесь, у тебя во Франции, на хлеб себе зарабатывает.

— Все равно, то, что ты собираешься сделать, глупо!

— Слушай! Я ведь никого не заставляю идти со мной, — сказал Мартин.

— Если ты думаешь, что ты один на это способен, ошибаешься, — ответил Баутиста. — Что могут другие, я тоже могу.

— А разве я говорю «нет»?

— Вроде бы сомневаешься.

— Нет, дружище, не сомневаюсь.

— Да вижу я, и, чтобы ты так обо мне не думал, я пойду с тобой. Никто не посмеет сказать, что французский баск боится пойти туда, куда идет баск испанский.

— Но послушай, ведь ты женат, — возразил Мартин.

— Это неважно.

— Хорошо, я вижу, что тебе просто хочется поехать со мной. Поедем вместе, и если нам удастся привезти подписанные векселя, я тебе дам сколько-нибудь.

— Сколько?

— Там будет видно.

— Ну и плут же ты! — воскликнул Баутиста. — Куда тебе такая куча денег?

— Почем я знаю. Там будет видно. У меня в голове кое-что вертится. Что? Не знаю, но я еще для чего-нибудь пригожусь. Эта мысль во мне засела с недавних пор.

— Да что ты задумал, черт возьми?

— Не знаю, дружище, не знаю, — ответил Мартин, — только есть люди, которые смотрят на себя как на старый горшок; он может служить хоть миской, хоть плевательницей — все одно. Я не такой, я чувствую в себе, вот здесь, внутри, что-то крепкое, сильное… не знаю, как объяснить тебе.

Баутисту удивила неопределенность устремлений Мартина, сам он был человеком уравновешенным, склонным к порядку и очень хорошо знал, чего хочет.

Друзья перевели разговор на предстоящее путешествие. Для начала они должны были отправиться на пароходике «Стрела» в Сумайю, а оттуда добраться в Аспейтию, из Аспейтии в Толосу, из Толосы в Эстелью. Чтобы не держать при себе список людей, с которыми им предстоит встретиться, и не заглядывать на каждом шагу в бумагу, которая могла их скомпрометировать, Баутиста, обладавший великолепной памятью, выучил весь список наизусть; векселя зашили в кожаные гетры. К ночи приятели уже были в Сокоа, поднялись на палубу судка, и «Стрела» вышла в открытое море. За все время плавания Баутиста и Салакаин ни разу не вылезали из тесной раскачивающейся каютки.

На рассвете лоцман увидел в стороне мыса Мачикао судно, похожее на военное; «Стрела» ускорила ход и вошла в Сумайю.

В порту их встретило несколько рот карлистских солдат, которые уже собирались открыть по ним огонь, но когда разглядели, что судно французское, успокоились. Путешественники сошли на берег, и здесь замечательная память Баутисты подсказала им, кого они должны навестить в этом городе. То были три или четыре купца. Баутиста и Мартин разыскали их, подписали у них несколько векселей, потом купили себе пару кляч, выхлопотали пропуск и отправились дальше, по дороге, ведущей на Сестону.

Они проехали через деревню Ойкина, которая состояла всего из нескольких хижин, расположенных на берегу реки Урола; потом через Айсарнасабаль и остановились поужинать в Ираэте, на постоялом дворе возле моста.

Скоро спустилась ночь. Мартин и Баутиста поели, обсудили, что лучше — остаться или ехать дальше, и предпочли второе.

Они взобрались на своих кляч и, уже тронувшись в путь, заметили, что из дома возле Ираэтского моста выехал экипаж, запряженный четверкой лошадей. Лошади пошли рысью вверх по дороге на Сестону. Этот участок дороги от Ираэты до Сестоны проходит в ущелье, по дну которого течет река. Подобные места обычно выглядят печально и мрачно, особенно ночью.

Мартин и Баутиста, побуждаемые тем чувством братства, которое возникает у людей на пустынных дорогах, захотели догнать экипаж и вступить в разговор с кучером, но, очевидно, у кучера были веские основания избегать всякого общества, ибо, заметив, что за ним скачут, он пустил лошадей крупной рысью, а потом галопом.

Так они и ехали до самой Сестоны — экипаж впереди, Мартин и Баутиста сзади, а как только прибыли туда, экипаж вдруг быстро свернул в сторону, и через несколько секунд с него сбросили на землю какой-то тюк.

— Это, наверное, контрабандист, — сказал Мартин.

Так и оказалось; они заговорили с кучером, и тот признался, что ему почудилось, будто они его преследуют, и он даже подумывал, не подстрелить ли их. Все трое, став уже друзьями, заглянули в таверну, и Мартин пошел искать кондитера-карлиста с улицы Руа-Майор.

Переночевали на постоялом дворе Бласа, а рано утром Салакаин и Баутиста приготовились продолжать свой путь.

День выдался дождливый и холодный, желтоватая, вся в рытвинах дорога петляла среди зеленых полей; гору Ицарайс не было видно из-за тумана. Река вздулась, и вода в ней стала охряного цвета. Путники сделали остановку в Ласао, в имении карлистского барона, — управляющий имением должен был подписать им один документ; потом они поехали вдоль реки дальше, до Аспейтии. Здесь у них было довольно много дел, и они задержались. Освободились только к ночи и, так как предпочитали не останавливаться в больших городах, поднялись по конной тропе на гору Эрнио и заночевали в деревне, называвшейся Рехиль. На третий день они выехали из Рехили по дороге на Виданию и прибыли в Толосу, где провели несколько часов. Из Толосы отправились на ночевку в соседний городок. Но там им сказали, что поблизости бродит шайка разбойников, и друзья решили ехать дальше. Люди из шайки незадолго до того зверски избили палками девушек, которые отказались танцевать с кем-то из этих висельников. Салакаин и Баутиста покинули городок и, передвигаясь то рысью, то шагом, добрались до Амескеты, где и заночевали.

Глава VIII

Несколько историй Фернандо из Амескеты и прибытие в Эстелью

В Амескете они остановились на постоялом дворе, рядом с залом для игры в пелоту. Шел дождь, было холодно, и они подсели к огню в кухне.

Среди собравшихся в комнате оказался один крестьянин-весельчак, который стал рассказывать разные истории. Когда в кухню вошли еще два человека, он вдруг вынул большой клетчатый платок и принялся хлопать по столам и скамейкам, так, словно мух сгонял.

— В чем дело? — спросил его Мартин. — Что вы делаете?

— Да мухи одолели, — совершенно серьезно ответил крестьянин.

— Но ведь мух-то никаких нет.

— Как же нет, есть, — возразил крестьянин, снова взмахивая платком.

Хозяин постоялого двора, улыбаясь, объяснил Мартину и Баутисте, что в Амескете очень много мух, и жителей ее тоже зовут в шутку мухами, вот почему этот озорник и начал столы и скамейки платком обметать, когда вошли двое амескетцев.

Мартин с Баутистой посмеялись, и крестьянин рассказал им несколько историй и побасенок.

— Я-то что, я рассказывать совсем не умею, — все приговаривал он. — Вот был бы здесь Фернандо.

— А кто такой Фернандо? — спросил Мартин.

— Да неужто вы не слыхали о Фернандо из Амескеты?

— Нет.

— А-а! Так это же был самый первый балагур во всей округе. Бывало, начнет рассказывать — заслушаешься.

Мартин и Баутиста подбивали крестьянина припомнить какую-нибудь историю Фернандо из Амескеты, но он отнекивался, уверяя, что услышать эти озорные побасенки от него — значит получить лишь весьма бледное представление о том, как они выходили у Фернандо.

Однако, по настоянию обоих приятелей, крестьянин все же рассказал на баскском языке следующую историю:

— Однажды Фернандо отправился в гости к сеньору амескетскому священнику, тот был его другом и частенько приглашал его к обеду. Только Фернандо вошел в дом, как сразу же сунул нос в кухню и увидел, что экономка чистит две форели: одну прекрасную — на четыре фунта, не меньше, а другую маленькую — и есть-то в ней нечего. Фернандо прошел к сеньору священнику, и святой отец, как обычно, пригласил его с ним откушать. Вот сели сеньор священник и Фернандо за стол. Подали два супа, и Фернандо отведал от обоих, потом подали косидо{168}, затем миску жареной колбасы с капустой, а как принесли блюдо с рыбой, Фернандо сразу увидел, что вместо того, чтобы положить большую рыбу, проклятая экономка положила маленькую, ту, в которой и есть-то нечего.

— Послушай-ка, форель, — воскликнул Фернандо, — я хочу задать тебе вопрос.

— О чем ты ее хочешь спросить? — сказал священник и заранее засмеялся, ожидая какой-нибудь шутки.

— Я хочу спросить ее, не узнала ли она, случаем, от других рыб, с которыми водилась, как поживают мои родичи за морем, там — в Америке. Ведь форели знают много.

— Ну, разумеется, спроси ее.

Взял Фернандо блюдо, на котором лежала форель, и поставил его перед собой, потом наклонился к форели ухом, серьезно так, и стал слушать.

— Ну как — отвечает? — сказала насмешливо экономка.

— Вот уже, уже отвечает.

— И что говорит? Что она говорит? — спросил священник.

— Да говорит, — сказал Фернандо, — что она очень маленькая, но вон там, в кладовке, припрятана большая форель, и та должна знать о моих родичах больше.

Девушка, сидевшая в кухне, выслушав этот рассказ, звонко засмеялась и всех заразила своим смехом.

Мартин и Баутиста тоже от души посмеялись над тем, как ловко плут разоблачил экономку, а крестьянин опять заявил, что он не мастер рассказывать такие истории.

Его упросили продолжать, и он рассказал еще про один случай с Фернандо.

— В другой раз, — начал он, — отправился Фернандо в Идиасабаль, где в тот день в пелоту играли, возвращается это он на постоялый двор, а там уже полно народу в столовой набилось. Хозяин и говорит ему:

— Для тебя, Фернандо, места нет, да и поужинать вряд ли найдется.

— Пустое, — ответил Фернандо, — дай мне задаром что на столе останется, с меня и довольно.

— Что ж, я не против, все что останется — твое.

Тут Фернандо принялся расхаживать по столовой.

За столом сидели друг против друга обе команды, которые перед этим в мяч играли. Увидел Фернандо, что им принесли блюдо с бараньими окороками, и шепнул нескольким игрокам первой команды:

— Просто диву даюсь, где это хозяин достает такие замечательные, мясистые собачьи окорока.

— Разве они собачьи? — спрашивают его.

— Конечно, собачьи, только не говорите тем, другим, а то еще аппетит им испортите.

— Слушай, Фернандо, а ты не шутишь?

— Нет, что вы, сам на кухне голову видел. Такая отменная была дворняжечка!

Сказав это, Фернандо вышел из комнаты, а когда возвратился, на столе стояла кастрюля с зайчатиной. Фернандо подошел к столу с другой стороны и сказал игрокам второй команды:

— Каких отличных кошек покупает наш трактирщик у карабинеров!

— Да разве это кошка?

— Ну ясно, не говорите только тем, другим, но я сам видел на кухне хвосты.

Очень скоро Фернандо уже сидел за столом один-одинешенек, а зайчатины с бараниной у него было больше, чем он съесть мог. Когда стемнело, вышли скопом на улицу, все были немножко навеселе, и тут вдруг один из игроков в пелоту встал — и ни с места, потом нагнулся и весь свой ужин на дорогу вывернул.

— Это ему собака не по нутру пришлась, — засмеялись одни.

— Да нет — кошка, — сказали другие.

И никто не хотел признаться, что все из-за вина.

— Друзья, — сказал Фернандо, — тому, кто съел враз и кошку и собаку, ничего плохого они не сделают. Как все кошки и собаки, они, лишь только встретятся, сразу и передерутся между собой, а про тебя и не вспомнят.

Девушка снова звонко засмеялась, и крестьянин принялся рассказывать другую историю.

— А вот тоже забавный случай вышел, когда Фернандо расстроил свадьбу своей невесты с богатым сапожником из Толосы.

— Ну-ка, ну-ка, как это было? — заинтересовались слушатели.

— Ну вот, значит, служил Фернандо учеником в сапожной мастерской покойного Ичтабера, по прозвищу «Курносый», и, может, вы не знаете, этот Ичтабер был старый и очень богатый сапожник родом из Толосы. У Фернандо была невеста, красавица, каких не сыщешь; как-то раз Ичтабер Курносый увидел ее и с тех пор стал обхаживать да спрашивать, не пойдет ли она за него замуж, а так как у старика денег куры не клевали, она и согласилась. Они часто встречались в мастерской, и плут Ичтабер, чтобы чувствовать себя свободнее, то и дело под каким-нибудь предлогом выпроваживал Фернандо в другую комнату. Фернандо делал вид, что ему это нипочем, но отомстил старику. Зашел он однажды к своей невесте и говорит ей.

— Конечно, Ичтабер — человек неплохой и богатый, что верно, то верно, но только он курносый, а еще от него воняет, потому как он всю жизнь с кожами возится.

— Ну и врун ты, — сказала девушка.

— Ничего подобного. Ты только принюхайся. Сама заметишь.

Фернандо пошел в мастерскую, взял большие мехи и набросал в них дубовой коры, той, что после дубления кож остается, а вонь от нее — помереть можно; потом он провертел дырку в перегородке, которая отделяла мастерскую от соседней комнаты, и стал поджидать благоприятного случая. Вечером пришла девушка, а Ичтабер и говорит своему ученику:

— Слушай, Фернандо, пойди-ка на минутку в ту комнату и сложи как следует те колодки, что в ящике.

Фернандо вышел, взял мехи и заглянул в дырку. А Ичтабер уже его невесте руку целует; тогда Фернандо нацелил на девушку мехи и пустил через дырку вонючего воздуха.

Когда он снова заглянул в дырку, Ичтабер стоял, зажав рукой свой нос-кнопку. И девушка себе нос закрыла.

Фернандо еще несколько раз нажимал на мехи, пока не устал.

Через два дня девушка пришла снова, и опять случилось то же самое; больше она не являлась и объявила всем, что от Ичтабера Курносого пахнет мертвецом.

Ичтабер стал приударять за другой красоткой, но Фернандо сыграл с ней ту же шутку, и сапожник жаловался своим друзьям:

— Arrayua! В мои времена было совсем другое дело, девушки были здоровыми. А теперь от одной больше, от другой меньше, но от всех псиной несет.

Опять раздался веселый, звонкий смех молоденькой хохотуньи.

Остальные присутствующие похвалили плутовские проделки Фернандо из Амескеты и отправились спать.

На следующее утро Мартин и Баутиста покинули Амескету.

Ночью они прибыли в долину Аркиль и остановились на постоялом дворе в Эчарри-Аранс. Спустились в кухню — погреться у огня, и там вместо истории о славном плуте Фернандо из Амескеты им пришлось выслушать рассказ одной старухи о доне Теодосио де Гоньи, наваррском кабальеро, который по наущению дьявола убил своего отца и свою мать, а потом удалился на покаяние в лес с цепями на ногах. Через много лет, когда дон Теодосио уже состарился, к нему явился дракон и хотел было съесть его, но тут перед ними возник архангел Михаил, сразил дракона и разорвал цепи на кабальеро.

Баутисте и Мартину смешные побасенки о добром Фернандо из Амескеты показались занимательнее этой глупой истории про драконов и святых.

Они как раз слушали пояснения к житию святого Теодосио, когда в харчевню вошел светловолосый господин, который, заметив Баутисту и Мартина, уставился на них внимательным взором.

— Да ведь вы те самые…

— А вы тот самый…

— Собственной персоной.

Это был Иностранец, которого они освободили из лап Падре.

— Зачем вы сюда приехали? — спросил Иностранец.

— Мы едем в Эстелью.

— Правда?

— Да.

— Я тоже. Поедем вместе. Вы знаете дорогу?

— Нет.

— А я знаю. Я уже однажды там был.

— Что вы все время бродите в этих краях? — спросил Мартин.

— Такая уж у меня работа, — ответил Иностранец.

— А кто вы, если это не секрет?

— Я журналист. Наше приключение помогло мне написать интереснейшую статью. Я рассказал о вас, и о вашем друге, и о той смуглянке сеньорите. Вот храбрая девушка!

— Еще бы!

— Итак, если вы не возражаете, мы отправимся в Эстелью вместе.

— Возражаем? Напротив. Мы рады, и даже очень.

Так они и порешили — ехать вместе.

В семь часов утра, когда начало светать, все трое покинули город, проехали через туннель Лисаррага и стали спускаться к равнине Эстельи. Иностранец путешествовал на ослике, который бежал чуть ли не быстрее кляч Мартина и Баутисты.

Они проехали через расположение карлистских войск. Среди офицеров было много чужеземцев в ярких мундирах — австрийских, итальянских и французских, смахивавших на маскарадные костюмы.

Около трех часов дня они поели в Лесуане и, погоняя своих животных, проехали через Абарсусу. Иностранец объяснил им, как располагались войска либералов и карлистов в сражении при Монте-Муру, и показал место, где завязался самый ожесточенный бой, в котором погиб генерал Конча.

В сумерки добрались до окрестностей Эстельи. Еще раньше им встретилась рота солдат во главе с лейтенантом, который приказал им остановиться. Все трое предъявили свои пропуска. Когда они подъехали к монастырю Реколетас, была уже ночь.

— Кто идет? — крикнул часовой.

— Испания.

— Кто вы?

— Свои.

— Проходите.

Они снова показали документы, на этот раз сержанту на заставе, и въехали в столицу карлистов.

Глава IX

Как Мартин и Иностранец прогуливались ночью по Эстелье и о чем они разговаривали

Проехав через ворота Святого Иакова, они очутились на главной улице, нашли гостиницу и осведомились, есть ли свободные комнаты.

На лестнице показалась девушка.

— Дом полон, — сказала она. — Для троих места нет, только для одного найдется.

— А для лошадей? — спросил Баутиста.

— В конюшне, кажется, свободно.

Девушка пошла поглядеть, а Мартин сказал Баутисте:

— Раз для одного человека есть место, ты можешь поселиться здесь. Лучше нам расстаться и сделать вид, что мы друг друга не знаем.

— Верно, — согласился Баутиста.

— Завтра утром встретимся на площади.

— Хорошо.

Девушка возвратилась и сказала, что лошадей в конюшне поставить можно.

Баутиста увел животных, а Иностранец и Мартин постучались в другую гостиницу, на бульваре Лос-Льянос, где их пустили на ночлег.

Мартина привели в грязную, неприбранную комнату, в глубине которой находился узкий альков, обои на его стенах были в черных пятнах копоти. Без сомнения, постояльцы уничтожали клопов, сжигая их на ночнике, который и оставил на обоях эти «успокоительные» следы. В туалетной комнате и в алькове пахло конюшней, запах поднимался сюда сквозь щели половиц.

Мартин извлек письмо Леви-Альвареса и пачку конвертов с векселями, зашитую в гетры, и отделил уже подписанные от остальных. Так как эти последние были все адресованы в Эстелью, он положил их в один конверт и надписал: «Главнокомандующему армии карлистов».

«А не просчитаюсь ли я, оставив им векселя без всякой гарантии?» — спросил себя Мартин.

Но он недолго размышлял над этим, так как сразу понял, что с его стороны было бы безумием просить расписку или залог.

— Как ни думай, а если они не захотят подписать, я не смогу их заставить, и если они дадут мне расписку, а потом им взбредет в голову отобрать ее, им ничего не стоит это сделать. Тут надо прикинуться, что мне все равно, и коли дело выйдет, воспользоваться случаем, а коли нет, поставить на всем крест.

Он подождал, чтобы просохла надпись на конверте. Вышел на улицу. Приметил на бульваре одного сержанта и, поздоровавшись с ним, спросил:

— Где я могу увидеть генерала?

— Какого генерала?

— Главнокомандующего. Я привез ему письма.

— Он, должно быть, гуляет на площади. Пойдемте со мной.

Они отправились на площадь. Под аркадами, при печальном свете керосиновых фонарей, прогуливалось несколько карлистских начальников. Сержант подошел к этой группе и, вытянувшись перед одним из них, сказал:

— Мой генерал!

— В чем дело?

— Этот штатский привез письма для главнокомандующего.

Мартин приблизился и вручил пакет с векселями. Карлистский генерал встал под фонарем и разорвал конверт. Генерал был худой, чернобородый мужчина высокого роста, лет около пятидесяти, с рукой на перевязи. Он носил большой гасконский берет с кистью.

— Кто это доставил? — спросил генерал звучным голосом.

— Я, — сказал Мартин.

— Вы знаете, что в этих конвертах?

— Нет, сеньор.

— Кто вам дал их?

— Сеньор Леви-Альварес из Байонны.

— Как вы добрались сюда?

— Из Сен-Жана-де-Люса в Сумайю — на пароходе, из Сумайи сюда — верхом.

— И у вас не было никаких неприятностей по дороге?

— Никаких.

— Некоторые из этих бумаг надо передать королю. Хотите вручить их сами или чтобы их передал я?

— Мне приказали только отдать эти письма и, если будет ответ, доставить его в Байонну.

— Вы разве не карлист? — спросил генерал, удивленный безразличным тоном Мартина.

— Я живу во Франции, торговлей занимаюсь.

— А, так вы француз?

Мартин промолчал.

— Где вы остановились? — продолжал спрашивать генерал.

— В одной гостинице на бульваре… как его…

— Бульвар Лос-Льянос?

— Кажется. Да, так он называется.

— Там у ворот еще контора дилижансов? Не правда ли?

— Да, сеньор.

— Значит, это та самая гостиница. И долго вы собираетесь пробыть в Эстелье?

— До тех пор, пока мне не скажут, будет ответ или нет.

— Как вас зовут?

— Мартин Тельягорри.

— Хорошо. Можете идти.

Мартин поклонился и отправился в свою гостиницу. В дверях он столкнулся с Иностранцем.

— Куда вы пропали? — спросил тот. — Я искал вас.

— Ходил к главнокомандующему.

— В самом деле?

— Да.

— И вы с ним виделись?

— Еще бы! И отдал ему письма, которые для него привез.

— Черт возьми! Вот это прыть! Я не хотел бы иметь вас соперником в газете. Что же он вам сказал?

— Он был отменно любезен.

— На всякий случай остерегайтесь. Вы знаете, ведь они настоящие бандиты.

— Я выдал себя за француза.

— Ба, это неважно. Нынче летом они расстреляли одного немецкого журналиста, моего друга. Будьте осторожны.

— О! Конечно, буду осторожен.

— А сейчас пойдемте ужинать.

Они поднялись по лестнице и вошли в большую кухню, где какие-то люди из местных жителей и солдат вели неторопливую беседу. Сели ужинать за широкий стол, который освещала подвешенная к потолку масляная лампа с несколькими горелками.

Старый маленький человек, усевшийся во главе стола, снял берет и начал читать молитву; вслед за ним обнажили головы и все остальные, кроме Иностранца, Мартин указал ему на оплошность, и тот, спохватившись, поспешил сдернуть свою шапку.

За ужином маленький старик говорил больше всех. Это был наваррец с Эбро. Внешность его вызывала отвращение: приплюснутый нос, косой взгляд, торчащие скулы, черный берет, надвинутый на глаза так, словно этот человек инстинктивно хотел скрыть свой взгляд. Он вступался за Росаса Саманьего, главаря разбойничьей шайки и убийцу, который в ту пору находился в заключении в Эстелье; старик не видел ничего страшного в том, что Саманьего сбрасывал людей в пропасть Игускиса, поскольку это были либералы и нечестивцы, возводящие хулу на его бога и его веру.

Маленький старик рассказал несколько историй из прошлой карлистской войны. Одна из них была просто отвратительной и подлой. Как-то раз, когда он шел вместе со своим отрядом, они увидели возле реки десять или двенадцать молоденьких солдат, которые стирали свои рубахи.

— Мы их всех штыками прикончили, — сказал старик с улыбкой, а потом лицемерно добавил: — Да простит нас бог.

Весь вечер он разглагольствовал о подобных «подвигах». Этот кровожадный мерзавец наслаждался, вспоминая о своих злодеяниях, жестокостью прикрывал свою трусость, грубость свою выдавал за прямодушие, а подлость преподносил как изворотливость. То, что он был и фанатик и карлист, делало его зверем вдвойне.

Негодяй принялся классифицировать карлистские батальоны по их достоинству; первое место, естественно, занимали наваррцы, поскольку сам он был наваррец, потом шли кастильцы, затем алавезцы, после них гипускоанцы и, наконец, бискайцы.

По мере того как разгорался спор, становилось понятно, что в карлистской среде царил дух страшной ненависти; сидевшие за столом наваррцы, баски, алавезцы, арагонцы и кастильцы смертельно ненавидели друг друга.

В них пробудилось все то подпочвенное, кабильское, что скрывается за чувством местного патриотизма в жителе любой испанской провинции{169}. Они поносили друг друга, называя трусами, мошенниками и разбойниками.

Мартин задыхался в этом притоне; не дожидаясь десерта, он встал из-за стола. Иностранец последовал его примеру, и оба вышли на улицу.

Моросило. В полутемных тавернах, в желтом свете керосиновых ламп виднелись компании солдат. Было слышно, как перебирают струны гитары; время от времени в темноте и молчании улицы чей-то голос запевал хоту.

— Мне уже надоела эта дурацкая песня, — проговорил Мартин.

— Какая? — спросил Иностранец.

— Хота. Хвастливая она, по-моему. Мне кажется, что я слышу этого старого наваррца из гостиницы. Тот, кто ее распевает, словно хочет сказать: «Я всех сильней, я всех благородней, я всех отважней».

— А разве наваррцы не отважней остальных испанцев? — спросил лукаво Иностранец.

— Не знаю, я, во всяком случае, так не думаю. Будь у меня пять сотен солдат, я бы сию же минуту взял штурмом Эстелью и спалил бы ее.

— Ха, ха! Вы необыкновенный человек, Мартин.

— Я говорю так, потому что уверен в этом.

— Я тоже уверен в этом и жалею, что у вас нет пяти сотен солдат. А что вы думаете о людях с Эбро?

— Ничего не думаю, они уже сами решили, что, кроме них, нет в Испании прямых и верных людей, а все потому, что они вечно говорят грубости и хоту поют.

— Значит, для вас это пение как бы подделка под храбрость и силу?

— Да, вроде.

— Прекрасно. В моей ближайшей статье я напишу об этом. Вы не видите ничего дурного в том, что я воспользуюсь вашими суждениями?

— Нет, почему же, ведь мне-то от них никакой пользы.

Они продолжали гулять, но как только удалились немного от площади, их окликнул часовой и заставил вернуться. На площади было пустынно. Когда они обошли ее несколько раз, с ними поздоровался ночной сторож и спросил:

— Что вы тут делаете?

— Разве гулять здесь запрещено? — спросил Салакаин.

— Нет, конечно, только час для прогулок не очень подходящий.

— Мы поздно поужинали и решили пройтись, — сказал Иностранец. — Не хотелось сразу укладываться спать.

— Почему вы не идете туда? — спросил сторож, указывая на ярко освещенные балконы одного из домов.

— А что там такое? — спросил Мартин.

— Казино, — ответил сторож.

— Что там сейчас делают? — поинтересовался Иностранец.

— Должно быть, играют.

Они распрощались с представителем ночной охраны и покинули площадь.

Затем, сделав крюк, вышли на бульвар Лос-Льянос. Здесь до них донесся звон одного из монастырских колоколов.

— Азартные игры, колокольный звон, карлизм и хота. Такое все чисто испанское, дорогой мой Мартин, — сказал Иностранец.

— Но я тоже испанский, а мне все это очень противно, — заметил Мартин.

— Однако это особенности, из которых слагаются традиции вашей родины, — сказал Иностранец.

— Моя родина — горы, — ответил Салакаин.

Глава Х

Как прошел второй день в Эстелье

Как и было условлено, Мартин с Баутистой встретились на площади. Мартин рассудил, что не следует, чтобы их видели разговаривающими друг с другом, и, желая сообщить зятю о событиях прошлой ночи, описал на бумаге свою встречу с генералом.

Потом он отправился на площадь. Там играл духовой оркестр. Стояли в строю солдаты. На балконе маленького дома, напротив церкви Святого Иоанна, красовался дон Карлос и несколько человек из его свиты.

Мартин подождал, пока появился Баутиста, и шепнул ему:

— Нельзя, чтобы нас видели вместе, — и передал записку.

Баутиста удалился, а немного погодя опять подошел к Мартину и незаметно сунул ему другой листок бумаги.

«Что могло случиться?» — спросил себя Мартин.

Он ушел с площади и, очутившись в одиночестве, прочел записку Баутисты, которая сообщала:

«Будь осторожен. Здесь находится Качо, он теперь сержант. Не появляйся в центре города».

Мартин отнесся к предупреждению Баутисты очень серьезно. Он знал, что Качо его ненавидит и, оказавшись в выгодном положении, может отомстить за былые обиды со всей яростью низкорослого, жестокого и вспыльчивого человека.

Салакаин прошел по мосту Асукареро, поглядывая на зеленоватую воду реки. Дойдя до небольшой площади, где берет начало улица Руа-Майор, он задержался возле превращенного в тюрьму дворца герцога Гранадского, чтобы поглядеть на фонтан, посредине которого стоял на задних лапах лев, держа в передних герб Наварры.

Мартин все еще находился там, когда увидел, что к нему направляется Иностранец.

— Вот вы где, дорогой мой! — сказал Иностранец.

— Добрый день!

— Собираетесь поглядеть на старый город?

— Да.

— Я пойду с вами.

Они пошли по Руа-Майор, главной улице старого города. По обе ее стороны возвышались красивые дома из желтого камня, с высеченными на фронтонах гербами и барельефами.

Потом, когда Руа-Майор кончилась, они зашагали по улице Куртидорес. Большие парадные двери старинных родовых особняков были заперты; кое-где в галереях, превращенных в кожевенные мастерские, висели рядами кожи, а впереди виднелась почти неподвижная вода реки Эги, зеленая и мутная.

В конце улицы они увидели церковь Санто-Сепулькро и остановились поглядеть на нее. Портал из желтого камня со святыми, которым кто-то поотбивал носы, Мартину показался немного смешным, но Иностранец уверял его, что портал великолепен.

— Вы это серьезно? — усомнился Мартин.

— Еще бы! Разумеется.

— И его сделали местные люди? — спросил Мартин.

— А вы полагаете, что те, кто живет в Эстелье, ничего хорошего сделать не могут? — рассмеялся Иностранец.

— Почем я знаю! Сомневаюсь, чтобы в этом городе порох выдумали.

В одной из поперечных улиц за развалинами старинных домов идальго, как за изгородью, виднелись сады. Мартин и Иностранец не пошли дальше, так как были уже в нескольких шагах от заставы.

Они повернули назад и поднялись к церкви Святого Петра, расположенной на холме; туда вели стершиеся ступени, меж плитами которых росла трава.

— Посидим немного, — предложил Иностранец.

— Как хотите. Можно и посидеть.

С этого места была видна почти вся Эстелья, окружающие ее горы, внизу — крыша тюрьмы, вверху — часовня Пуй. Какая-то старуха подметала каменные ступени церкви метлой и вопила во весь голос:

Прощай, Эстелья и Лос-Льянос,

И Сан-Бенито и Санта-Клара,

И ты, обитель Реколетас,

Где я в былые дни гуляла.

— Вот видите, — сказал Иностранец, — хотя вам этот город кажется таким непривлекательным, есть люди, которые его любят.

— Кто это его любит? — спросил Мартин.

— А тот, кто сложил эту песню.

— У него был плохой вкус.

Старуха подошла к Иностранцу и Мартину и завязала с ними разговор. Это была маленькая женщина с живым взглядом и обгоревшим на солнце лицом.

— Вы, наверное, карлистка? А? — спросил ее Иностранец.

— Конечно. В Эстелье мы все карлисты и верим, что дон Карлос победит с помощью божьей.

— Вполне вероятно.

— Почему «вероятно»? Так оно и будет. Вы что, не из наших краев?

— Нет, я не испанец.

— А-а! Вот оно что!

И старуха, с любопытством поглядев на него, снова принялась подметать ступени.

— Мне кажется, она вас пожалела, когда узнала, что вы не испанец, — сказал Мартин.

— Да, похоже, — ответил Иностранец. — Печально все-таки, что эти бедные люди идут на смерть ради какого-то смазливого дурака.

— О ком вы говорите, о доне Карлосе? — спросил Мартин.

— Да.

— Вы тоже считаете, что он бесталанный человек?

— А как же еще? Он пошляк, это безусловно. И потом, он ни о чем не имеет ни малейшего представления. Мне довелось беседовать с ним во время обстрела Ируна, нельзя себе вообразить человека более поверхностного и невежественного.

— Только не говорите об этом здесь, вас в клочки разорвут. Эти ослы готовы умереть за своего короля.

— Нет, я не буду. Да и зачем? Ведь никого не переубедишь; одни из них фанатики, другие — авантюристы, и никто не расположен к тому, чтобы его переубеждали. Только не думайте, что все они без исключения относятся с большим уважением к дону Карлосу и его генералам. Разве вы не слышали, как в гостинице поминают иногда дона Дурака? Имеется в виду претендент.

Иностранец и Мартин осмотрели еще и другие церкви города, побывали на Пенье-де-лос-Кастильос и в приходской церкви Святой Марии, а потом вернулись к себе — обедать.

Неприятного старика, к счастью, за столом не было, а вместо него они увидели французского легитимиста графа д’Оссонвилля из иностранной миссии и молодого карлистского офицера, которого звали Исета.

Граф д'Оссонвилль был душой собравшегося за столом общества. Этот высокий, статный, полный блондин лет сорока объяснялся на уморительном, ломаном испанском языке.

Самым забавным в д’Оссонвилле была его прожорливость. Все, что ему подавали, лишь еще больше возбуждало его аппетит. Граф только что доставил из Каспе на суд Генерального штаба дона Карлоса одного арестованного бригадного генерала, карлиста из валенсийцев, и так расписывал эту свою поездку, что все просто помирали со смеху.

Граф рассказал, как в пути он застрял вместе с батальоном солдат в церкви одного городка. Застрял из-за снежных заносов. Ели они одну фасоль, а вместо уборной приспособили исповедальню, граф сообщил слушателям весьма красочные подробности, и все смеялись до упаду.

— А один раз, — сказал француз, — нам принесли сидру, и от этого сидра и фасоли у нас такое началось, что пришлось выстроиться в очередь. Вряд ли кто видел когда-нибудь толпу верующих, которая рвалась бы в исповедальню с тем же нетерпением, как мы. И офицеры и солдаты — все мы с великой скорбью в сердце влетали в каморку господина священника, чтобы сыграть наш фасолевый марш.

Предав проклятию фасоль, бобы, а заодно и картофель, он перешел к рассказу о дальнейшем своем путешествии.

Каждый город по дороге был для его голодного желудка словно краткий отдых при восхождении на Голгофу; деревни запомнились графу по тому, как он в них ел, или, вернее, по тому, как он в них постился: тут ему принесли вместо обеда только отвар из капусты, там вместо ужина — горстку вареных овощей, и в довершение всех несчастий в Эстелье он поселился у одиноких старушек, где по утрам ему давали шоколад на воде, днем косидо, а вечером совершенно невыносимый суп из чеснока.

— И всегда, всегда мало, — говорил д’Оссонвилль, воздевая руки к небу.

Исета был искателем приключений. Сперва он пошел на войну, потом уехал в одну американскую республику и принял участие в революции, а когда его изгнали из страны, как мятежника, он возвратился в армию карлистов, где ему уже опять стало тошно и откуда он мечтал уйти.

Повсюду его сопровождал в качестве друга и помощника старый слуга баск по имени Асенсио, который был, однако, больше известен под такими двумя кличками: Асенсио Лапурра (Асенсио Разбойник) и Асенсио Арагиаррапацалья (Асенсио, инспектор по мясу).

Последнее прозвище Асенсио получил потому, что был сборщиком налога на мясо в своем городке.

По-испански Асенсио говорил презабавнейшим образом, не было слова, которое он употребил бы правильно.

То и дело он, когда следовало сказать «будет», говорил «будем», вместо «они» употреблял «он» и без зазрения совести путал женский род с мужским.

Разговор между графом д’Оссонвиллем и Асенсио Лапуррой звучал весьма причудливо и занятно, и Мартин с Иностранцем, быстро подружившиеся с графом, с Исетой и Асенсио Лапуррой, от души хохотали над тысячами недоразумений, возникавших при беседе хозяина со слугой.

Асенсио некоторое время служил солдатом на Кубе и рассказывал забавные истории об этой стране. Больше всего он любил говорить о китайцах.

— Люди он злой, зато повара хороший, что да, то да. Попроси китайца рис тебе приготовить, она такой замечательная штука сделает. Он странная народ. Как начнут разговаривать: чун, чун, чун. Разве их поймешь? Какой там! С нами они как? Да видеть не могли. Коли захватят кого — пытают. Мы тоже некоторая из них убивал.

Мартин смеялся до упаду, слушая разглагольствования Асенсио Лапурры.

После обеда в гостинице Мартин, Иностранец, Исета, д’Оссонвилль и Асенсио расположились в кафе на площади и там продолжали болтать. В церкви Святого Иоанна в эту пору шло богослужение, и туда направлялось довольно много святош и карлистских офицеров.

— Что за страна! — сказал д’Оссонвилль. — Люди только тем и занимаются, что ходят в церковь. Все только для сеньора священника — и хорошие обеды, и хорошие девушки… Тебе здесь просто нечего делать: все — для сеньора священника.

И он, и его друг Исета смотрели на идущую к церкви толпу с удивлением.

— Скоты! — возмущался Исета, стуча кулаком по столу. — Так бы и перестрелял всех.

Француз пробормотал, словно разговаривая сам с собой:

— Испания! Испания! Jamais de la vie![32] Много рыцарства, много месс, много хоты, но мало еды.

— Война, — внес Асенсио свою лепту, — не хороший штука.

Глава XI

О том, как положение осложнилось до такой степени, что свою третью ночь в Эсгелье Мартин проспал в тюрьме

На следующую ночь, когда Салакаин уже собирался ложиться спать, в дверь его комнаты постучалась хозяйка гостиницы и вручила ему письмо, в котором Мартин прочел:

«Явитесь завтра на рассвете в часовню Пуй, где вам возвратят подписанные векселя. Главнокомандующий». Внизу стояла неразборчивая подпись.

Мартин положил письмо в карман и, увидев, что хозяйка все еще не уходит, спросил:

— Вы что-нибудь хотите?

— Да. К нам принесли двух раненых офицеров, и мы хотели поместить одного из них в эту комнату. Если вы не против, мы переселим вас вниз.

— Хорошо, я не возражаю.

Он спустился в одну из комнат первого этажа — большую залу с двумя альковами. Посредине стоял алтарь, освещенный печальным светом лампадок. Мартин улегся; со своей постели он видел колеблющиеся язычки пламени, но такие картины не влияли на его воображение, и он заснул.

Было уже за полночь, когда он вдруг проснулся, чем-то встревоженный. Из соседнего алькова слышались стоны, перемежающиеся с восклицаниями: «Ох, боже мой! Ох, господи Иисусе!»

«Что там за чертовщина?» — подумал Мартин.

Посмотрел на часы. Было три часа ночи. Он снова растянулся на постели, но из-за этих стонов не смог больше уснуть и решил, что, пожалуй, лучше встать. Оделся, подошел к соседнему алькову и глянул за полог. На постели лежал какой-то мужчина, плохо различимый в полутьме.

— Что с вами? — спросил Мартин.

— Я ранен, — прошептал тот.

— Может быть, вам что-нибудь надо?

— Воды.

Мартину голос показался знакомым. Он стал искать по всей комнате кувшин с водой и, не найдя, отправился в кухню. Когда раздались шаги Мартина, голос хозяйки спросил:

— Что случилось?

— Раненый просит воды.

— Иду.

Появилась хозяйка в нижней юбке и, передавая Мартину ночник, сказала:

— Посветите мне.

Они набрали воды и возвратились в залу. Войдя в альков, Мартин поднял повыше ночник, и при этом свет упал на лицо раненого и на его собственное лицо. Раненый взял в руки стакан, приподнялся, поглядел на Мартина и вдруг закричал:

— Так это ты? Негодяй! Разбойник! Хватайте его! Хватайте!

Раненый оказался Карлосом Оандо.

Мартин поставил ночник на столик возле кровати.

— Уходите, — сказала хозяйка. — Он бредит.

Мартин-то знал, что раненый не бредит; он вышел из алькова и прислушался, не расскажет ли Карлос о нем хозяйке. Тот ничего ей не сказал. Хозяйка ушла. Мартин в своем алькове ждал. В зале у подножия алтаря он заметил багаж Оандо: сундучок и чемодан. Мартин подумал, что у Карлоса, возможно, хранится какое-нибудь письмо Каталины, и решил:

— Если этой ночью мне подвернется удобный случай, я вскрою сундук.

Случай не подвернулся. Часы должны были вот-вот пробить четыре, когда Мартин, закутавшись в плащ, направился к часовне Пуй. Карлистские солдаты проводили учение. Он явился в штаб дона Карлоса, показал полученное письмо, и его пропустили.

— Его величество принимают преосвященных отцов.

— Подите вы к дьяволу с вашими величествами и преосвященствами, — проворчал себе под нос Мартин. — По правде говоря, это не король, а один смех.

Он ждал, пока его величество освободится от их преосвященств, и наконец надменный Бурбон, со своим всегдашним видом хорошо питающегося человека, вышел из часовни в окружении свиты. Рядом с претендентом ехала верхом на лошади женщина, и Мартин предположил, что это, наверное, донья Бланка{170}.

— Вот король. Вы должны стать на колени и поцеловать ему руку, — сказал офицер.

Салакаин не ответил.

— И называть его «ваше величество».

Салакаин не обращал на офицера внимания.

Дон Карлос даже не поглядел на Мартина, тогда тот подошел к главнокомандующему, который и вручил ему подписанные бумаги. Салакаин проверил их. Все было в порядке.

В эту минуту какой-то монах обратился к войскам с речью, размахивая руками, как бесноватый.

Мартин незаметно отошел от часовни и пустился бегом вниз — в город. От мысли, что у него в кармане лежит его будущее богатство, он стал пугливее зайца.

В час, когда солдаты обычно строились на площади, Мартин пришел туда и, увидев Баутисту, шепнул ему:

— Зайди в церковь, там поговорим.

Они вошли в церковь и сели на скамью в темном углу.

— Вот тебе векселя, — сказал Мартин Баутисте. — И береги их!

— Они уже подписаны?

— Да. Надо сделать все, чтобы немедля выехать из Эстельи.

— Не знаю, удастся ли, — сказал Баутиста.

— Здесь мы в опасности. Кроме Качо, в Эстелье еще и Карлос Оандо.

— Откуда тебе это известно?

— Я его видел.

— Где?

— Он в моей гостинице, раненный.

— А он тебя видел?

— Да.

— Ясно. И она и он — оба тут! — воскликнул Баутиста.

— Как оба? Что ты этим хочешь сказать?

— Я? Ничего.

— Ты что-то знаешь?

— Нет, нет.

— Либо ты мне скажешь, либо я спрошу самого Карлоса Оандо. Что, Каталина здесь, в Эстелье?

— Да, она здесь.

— Правда?

— Да.

— Где?

— В монастыре Реколетас.

— В заточении! Откуда ты знаешь?

— Я ее видел.

— Ты ее видел? Какая удача!

— Да. Видел и говорил с ней.

— И это ты хотел от меня скрыть? Баутиста, ты мне не друг.

Баутиста стал уверять его в своей дружбе.

— А она знает, что я здесь?

— Знает.

— Как бы мне ее увидеть? — сказал Салакаин.

— Она обычно сидит возле окна и вышивает, а вечером выходит погулять в сад.

— Ладно. Я пошел. Если со мной что-нибудь случится, я попрошу этого сеньора, Иностранца, сообщить тебе. А ты разузнай, нельзя ли нанять экипаж, чтобы уехать отсюда.

— Хорошо.

— Да поскорее.

— Ладно.

— Прощай.

— Прощай и будь осторожен.

Мартин вышел из церкви, направился по Руа-Майор к монастырю Реколетас и несколько часов прохаживался возле монастырских стен, но Каталины все не было видно. Уже стало темнеть, когда ему наконец повезло — она выглянула в окно. Мартин поднял руку, Каталина, словно не узнав его, отошла от окна. Мартин весь похолодел; но тут она появилась снова и бросила почти к самым его ногам клубок ниток. Салакаин поднял его и обнаружил внутри записку, в которой прочел: «В восемь часов мы сможем немного поговорить. Жди у стены возле калитки». Мартин возвратился в гостиницу, пообедал с необычайным аппетитом и к восьми уже стоял возле калитки. Как только часы на церквах Эстельи пробили восемь, Мартин услышал два легких удара в калитку, он ответил такими же ударами.

— Это ты, Мартин? — спросила Каталина тихим голосом.

— Да, это я. Мы не сможем увидеться?

— Нельзя.

— Я уезжаю из Эстельи. Хочешь поехать со мной? — спросил Мартин.

— Да, но как выбраться отсюда?

— Ты готова сделать все, что я тебе скажу?

— Да.

— И следовать за мной повсюду?

— Повсюду.

— Правда?

— Даже на тот свет. А сейчас иди. Ради бога! Как бы нас не застали.

Мартин сразу позабыл обо всех подстерегавших его опасностях, отправился в город и, не заботясь о том, что за ним могут следить, пошел в гостиницу к Баутисте и в полном восторге заключил его в объятья.

— Послезавтра, — сказал Баутиста, у нас будет экипаж.

— Ты обо всем договорился?

— Да.

Мартин вышел от своего зятя, весело насвистывая. Когда он был уже возле своей гостиницы, его остановили двое стражников, которые, очевидно, следили за ним, и грубо приказали ему замолчать.

— Как! Разве свистеть запрещено? — спросил Мартин.

— Да, сеньор.

— Ладно. Я перестану свистеть.

— Если вы будете пререкаться — отправитесь в тюрьму.

— Я не пререкаюсь.

— Он еще спорить смеет! А ну, давай пошли!

Салакаин понял, что они только ищут предлога засадить его, и, терпеливо снося тумаки, которыми его щедро награждали, вошел в сопровождении стражников в здание тюрьмы.

Глава XII,

в которой события мчатся галопом

Стражники передали Мартина в руки главного тюремщика, и тот провел его в темную каморку, где стояли скамья и глиняный кувшин с водой.

— Вот черт! — воскликнул Мартин. — Тут дьявольски холодно. А где же я спать буду?

— На скамье.

— Вы не могли бы прислать мне тюфяк и одеяло? Я бы постелил себе на полу.

— Если заплатите…

— Заплачу, сколько надо. Пусть принесут тюфяк и два одеяла.

Тюремщик вышел, оставив Мартина в потемках, и немного погодя вернулся с тюфяком и одеялами. Мартин дал ему дуро, и ублаготворенный тюремщик спросил его:

— А что вы такое натворили, что вас сюда привели?

— Да ничего. Шел по улице, думал о своем и насвистывал. А стражник мне говорит: «Свистеть нельзя». Я замолчал, и тут вдруг ни за что ни про что меня поволокли в тюрьму.

— Вы не оказывали сопротивления?

— Нет.

— Тогда вас, наверное, за другое взяли.

Мартин сказал, что и ему это кажется. Тюремщик пожелал спокойной ночи, Салакаин любезно ответил и улегся на полу.

— Здесь я в такой же безопасности, как в гостинице, — сказал он себе. — Что там я у них в руках, что здесь — один черт. Надо спать. Утро вечера мудренее.

Хотя в голову ему лезли всякие мысли, он все же заставил себя уснуть и хорошо отдохнул.

Проснувшись, Мартин увидел солнечный луч, который падал из окна под потолком и освещал жалкую каморку. Он постучал в дверь и, когда появился тюремщик, спросил его:

— Вам еще не сказали, за что я сижу?

— Нет.

— Так, значит, меня будут держать в тюрьме без всяких оснований?

— Может быть, ошибка какая вышла.

— Да, это, конечно, хорошее утешение.

— Мало ли что бывает на свете? Да здесь ведь с вами ничего не случится.

— А сидеть в тюрьме — это, по-вашему, пустяк?

— Тюрьма никого не позорит.

Мартин прикинулся боязливым и робким и спросил:

— Вы принесете мне поесть?

— Да. Проголодались, а?

— Еще как!

— Небось тюремный харч есть не станете?

— Нет.

— Тогда сейчас вам платный обед доставят. — И, весело напевая, тюремщик вышел.

Мартин съел все, что ему принесли, растянулся на полу, завернувшись в одеяло, и после короткого отдыха встал, готовый принять решение.

— Что же можно сделать? — спросил он себя. — Подкупить тюремщика? На это надо много денег. Вызвать Баутисту — значит подвергнуть его опасности. Ждать, пока меня выпустят, — значит обречь себя на вечное заточение или на пребывание в тюрьме, по крайней мере, до конца войны… Надо бежать, другого выхода нет.

С этим твердым убеждением он стал обдумывать план побега. Выйти через дверь трудно. Она не только прочна, но еще и заперта снаружи на ключ и засов. А кроме того, если бы даже выпал счастливый случай и удалось выйти через дверь, то пришлось бы еще пробежать по большому коридору, а потом по лестнице… Это невыполнимо.

Остается окно. Единственный возможный путь.

— Интересно, куда оно выходит? — подумал Мартин.

Придвинул к стене скамью, взобрался на нее, ухватился за прутья решетки и стал подтягиваться на руках, пока глаза его не оказались на уровне рамы. Окошко выходило на площадь с фонтаном, ту самую, где накануне он встретил Иностранца. Мартин спрыгнул на пол и сел на скамью. Решетка была узкая, небольшая, из трех вертикальных прутьев без поперечин.

— Если выломать один, может, мне и удалось бы пролезть, — сказал себе Мартин. — А выломать нетрудно… но потом понадобится веревка. Где ее взять?.. Одеяло… Разорвать одеяло на полосы… Это сойдет.

Единственным инструментом, которым он располагал, был маленький перочинный нож.

— Надо посмотреть, крепкая ли решетка, — пробормотал Мартин.

Он снова встал на скамью. Решетка была вделана в стену, но довольно легко подалась. Железные прутья были вставлены в деревянную раму, один угол которой источил жучок. Мартин решил, что, по всей вероятности, нетрудно расковырять здесь дерево и освободить конец крайнего прута.

Он отрезал от одеяла полосу, продернул ее через решетку, а затем связал концы вместе, потом поднял один край скамьи и зацепил две ее ножки за получившуюся петлю.

Соорудив таким образом подобие наклонной плоскости, ведущей к окну, он, скользя, вскарабкался по скамье к решетке, ухватился левой рукой за один из прутьев, а правой, вооруженной перочинным ножом, начал резать раму.

Положение его отнюдь нельзя было назвать удобным, но Мартин не сдавался, и после часа тяжелого труда ему удалось вытащить прут из гнезда.

Высвободив прут, он приладил его на прежнее место, убрал скамейку от стены, спрятал щепки в тюфяк и стал ждать ночи.

Явился тюремщик с ужином, и Мартин принялся настойчиво расспрашивать, нет ли каких решений на его счет, не собираются ли его и дальше держать без всяких на то оснований. Тюремщик пожал плечами и тут же ушел, весело напевая. Оставшись один, Салакаин немедленно взялся за работу.

Он был совершенно уверен в том, что побег ему удастся. Вынул перочинный ножик и стал разрезать одеяла на полосы. Покончив с этим, начал связывать одну полосу с другой, пока не получилась веревка длиной в пятнадцать морских саженей. Такая ему и была нужна.

Потом он решил оставить в тюрьме забавную памятку. Взял кувшин для воды, надел на него берет и завернул в оставшийся кусок одеяла.

— Когда тюремщик сюда заглянет, он подумает, что я сплю. Таким образом я выиграю лишнюю пару часов, которая мне будет очень кстати.

Он глянул с улыбкой на сверток, потом поднялся к решетке, привязал один конец своей самодельной веревки к прутьям, а другой стал потихоньку опускать наружу. Когда вся веревка повисла вдоль стены, он с большим трудом протиснулся через отверстие в том месте, где был выломан прут, и начал осторожно спускаться, скользя по стене.

На какое-то мгновение он очутился возле освещенного окна. Сквозь стекло увидел человека в глубине комнаты… Мартин был уже в четырех-пяти метрах от земли, как вдруг с улицы донесся звук шагов. Мартин замер, и когда шаги почти смолкли вдали, он не без некоторого шума упал на землю. Должно быть, развязался один из узлов, потому что кусок веревки остался у него в руках. Мартин встал на ноги.

«Ничего страшного. Я цел и невредим», — успокоил он себя.

Проходя мимо фонтана, он бросил обрывок веревки в воду. Потом быстро зашагал по Руа-Майор. Он шел, время от времени оглядываясь, и при свете раскачивающегося на веревке фонаря заметил двух мужчин, вооруженных ружьями, штыки которых мрачно поблескивали. Не было сомнения, что эти двое идут за ним. Если он побежит, то попадет на часовых, стоящих у городской стены. Не зная, что делать, и увидев рядом отворенную дверь, Мартин вошел в дом и тихонько прикрыл дверь за собой.

До него донесся стук сапог по тротуару. Он подождал, пока шаги затихли, и уже собрался было выйти, когда сверху по лестнице спустилась старуха и заперла дверь на ключ и засов.

Мартин оказался в ловушке. Опять раздались шаги его преследователей.

«Не уходят», — подумал Мартин.

И действительно, они не только не ушли, но, напротив, дважды сильно стукнули в дверь молотком.

Снова явилась старуха, на этот раз с фонарем в руках, и, не открывая, вступила в разговор с теми, кто был снаружи.

— Сюда не входил мужчина? — спросил один из преследователей.

— Нет.

— Будьте добры, поглядите хорошенько. Мы из ночного дозора.

— Здесь никого нет.

— Осмотрите подъезд.

Услышав это, Мартин крадучись пробрался за спиной старухи из подъезда на лестницу. Старуха посветила фонарем во все углы и сказала:

— Нет. Никого здесь нет, нет никого.

Он хотел было вернуться обратно в подъезд, но старуха приподняла фонарь так, что свет упал на нижние ступени лестницы. Мартину не оставалось ничего другого, как подняться по лестнице выше, перешагивая сразу через две ступеньки.

— Придется провести ночь тут, — сказал он себе.

Другого выхода не было. Самое верное — подождать, когда наступит день и отопрут дверь. Он не хотел подвергать себя риску быть обнаруженным в подъезде, пока дверь заперта, и прождал наверху вплоть до самого утра.

Около девяти часов Мартин начал осторожно спускаться по лестнице. Добравшись до второго этажа, он увидел богато обставленную комнату, на диване лежали мундир, берет и шпага офицера карлистских войск. Мартин знал, что только дерзкая отвага может его спасти; он поспешно скинул свою одежду, облачился в мундир, надел берет, потом пояс со шпагой, накинул сверху плащ и пошел вниз по лестнице, громко стуча каблуками. Навстречу ему попалась вчерашняя старуха, и, при виде нее, он сказал:

— Неужели в этом доме ни души нет?

— Что вам угодно? Я не заметила, как вы вошли.

— Здесь живет майор дон Карлос Оандо?

— Нет, сеньор, такого здесь нет.

— Большое спасибо.

Мартин вышел на улицу и, закутавшись в плащ, с победоносным видом отправился в гостиницу к Баутисте.

— Ты? — воскликнул Урбиде. — Откуда ты явился в таком наряде? Где ты пропадал весь вчерашний день? Я уже беспокоился. В чем дело?

— Я тебе все расскажу. Экипаж есть?

— Да, но…

— Ни слова, подгони его сюда сейчас же, да поторапливайся, — чем скорее, тем лучше.

Мартин уселся за стол и написал карандашом на листке бумаги: «Дорогая сестра. Я должен с тобой увидеться. Меня ранили, и очень тяжело. Приезжай немедленно в этом экипаже с моим другом Салакаином. Твой брат Карлос».

Покончив с письмом, Мартин стал нетерпеливо ходить взад-вперед по комнате. Каждая минута казалась столетием. Ему пришлось прождать два нескончаемых часа в состоянии смертельной тревоги. Наконец около полудня послышался звон колокольчиков.

Он вышел на балкон. У дверей стоял экипаж, запряженный четверкой лошадей. Среди них Мартин узнал двух кляч, на которых они с Баутистой приехали из Сумайи в Эстелью. У экипажа — старого, разваливающегося на части ландо — одно стекло было выбито, а один из фонарей подвязан веревкой.

Закутавшись в плащ, Мартин спустился вниз, отворил дверцу экипажа и сказал Баутисте:

— В монастырь Реколетас.

Баутиста, не промолвив ни слова, погнал лошадей в указанном направлении.

Когда экипаж остановился перед монастырем и Мартин вышел, Баутиста сказал ему:

— Что за глупость ты собираешься сделать? Подумай сначала.

— Ты знаешь дорогу на Логроньо? — спросил Мартин.

— Да.

— Поедешь по ней.

— Но…

— Все, все. Поедешь по ней. Сначала не торопись, чтобы лошади не устали, — после придется гнать.

Сделав эти указания, Мартин приосанился и вошел в монастырь.

— Тут пахнет жареным, — сказал себе Баутиста, готовясь к самому худшему.

Мартин постучал, вошел в подъезд, осведомился у монахини-привратницы о сеньорите Оандо и сказал, что должен передать ей письмо. Его провели в приемную, где он увидел Каталину и толстую монахиню — настоятельницу. Он низко поклонился им и спросил:

— Сеньорита Оандо?

— Да.

— Я привез вам письмо от вашего брата.

Каталина побледнела, от волнения у нее задрожали руки. Настоятельница, толстая, белая, как мрамор, женщина, с несколькими родинками на подбородке и огромными, мрачными, словно два черных пятна глазами, которые занимали добрую половину ее лица, спросила:

— Что случилось? О чем это письмо?

— Мой брат в тяжелом состоянии… пишет, что я должна приехать, — запинаясь, пояснила Каталина.

— Он так плох? — спросила настоятельница у Мартина.

— Боюсь, что да.

— А где он находится?

— В одном доме по дороге в Логроньо, — ответил Мартин.

— Это в стороне Аскеты, наверное?

— Да, поблизости от Аскеты. Его ранили во время разведки.

— Хорошо. Поехали, — сказала настоятельница. — С нами отправится сеньор Бенито, наш монастырский служка.

Мартин не стал возражать и молча ждал, пока все соберутся. Когда они вышли из монастыря и сели в экипаж, Баутиста с высоты козел мог только скорчить удивленную гримасу. Служка сел рядом с ним.

— Поехали, — сказал Мартин Баутисте.

Лошади тронулись с места; настоятельница задернула шторы, достала четки и принялась молиться. Экипаж проехал по Руа-Майор, потом по мосту Асукареро, улице Сан-Николас и покатил по дороге на Логроньо.

При выезде из города их остановил карлистский патруль. Один из солдат распахнул дверцу и тут же закрыл ее снова.

— Мать настоятельница обители Реколетас едет навестить больного, — сказал служка гнусавым голосом.

Лошади затрусили дальше неторопливой рысью. Шел мелкий дождь, быстро темнело, на пасмурном небе не светилось ни одной звезды. Проехали деревню, потом вторую.

— Как медленно мы двигаемся! — воскликнула монахиня.

— Лошади некудышные, — ответил Мартин.

Они проехали еще через одну деревню, и когда очутились в таком месте, где ни впереди, ни позади них уже не было поблизости ни деревень, ни хуторов, Баутиста еще придержал лошадей. Вокруг стало совсем темно.

— В чем дело? — снова забеспокоилась настоятельница. — Мы все еще не приехали?

— Дело в том, сеньора, — ответил Салакаин, — что мы должны ехать дальше.

— Но почему?

— Таков приказ.

— Кто его дал?

— Это тайна.

— Тогда остановите, пожалуйста, экипаж, и я выйду.

— Если вам угодно выйти, можете выходить, но одна.

— Разве Каталина не выйдет со мной?

— Это исключено.

Настоятельница бросила разъяренный взгляд на Каталину и, увидев, что та опустила глаза, вскричала:

— А! Вы договорились!

— Да, мы договорились, — ответил Мартин. — Эта сеньорита моя невеста, и она желает выйти за меня замуж, а не сидеть в монастыре.

— Это неправда, я этого не допущу!

Настоятельница замолчала. Экипаж продолжал медленно катиться по дороге. Была уже полночь, когда впереди показался Лос-Аркос.

Не доезжая двухсот метров до города, Баутиста остановил лошадей и сошел с козел.

— Послушай-ка, — сказал он Салакаину по-баскски, — у нас одна лошадь хромает, хорошо бы ее здесь сменить.

— Попытаемся.

— А если бы двух сменить, было бы еще лучше.

— Пойду узнаю. Следи, чтобы служка и монахиня не сбежали.

Мартин отпряг лошадей и повел их к постоялому двору.

Навстречу ему вышла пухленькая девушка, весьма миловидная и очень рассерженная. Мартин сказал ей, зачем он явился, но она ответила, что лошадей сменить невозможно, так как хозяин уже лег спать.

— Что ж, надо его разбудить.

Вызвали хозяина, тот сослался на целую кучу препятствий, перебрал все виды предлогов, но, разглядев мундир Мартина, вынужден был подчиниться и послал разбудить конюха. Конюха не оказалось на месте.

— Вот видите, конюха нет.

— Не будьте такой злой, помогите мне, — сказал Мартин девушке, взяв ее за руку и положив ей на ладонь дуро. — Для меня это вопрос жизни.

Девушка спрятала дуро в карман передника, сама вывела из конюшни двух лошадей и пошла с ними, весело напевая:

Сказала Дева Пуй-де-Эстелья{171}

Пиларской Деве{172} вечерком:

— Ты арагонка, я — наваррка,

А мы, наваррки, с огоньком.

Мартин заплатил хозяину и договорился с ним о месте, где он оставит лошадей в Логроньо.

Общими усилиями Баутиста, Мартин и девушка сменили всю упряжку. Мартин пошел проводить девушку и, когда они оказались одни, обнял ее за талию и чмокнул в щеку.

— Долго же вы собирались! — воскликнула бесстыдно девушка.

— Вы ведь наваррка и с огоньком, я хочу погреться у этого огонька, — ответил Мартин.

— Смотрите не обожгитесь. Кого вы везете?

— Парочку старух.

— А сюда вернетесь?

— Как только смогу.

— Тогда до свидания.

— До свидания, красавица. Послушайте! Если вас спросят, куда мы поехали, скажите, что мы остались здесь.

— Хорошо, я так и сделаю.

Экипаж выехал из Лос-Аркос. Неподалеку от Сансоля четверо мужчин преградили ему дорогу.

— Стой! — крикнул тот, у которого в руке был фонарь.

Мартин сошел на землю и вынул из ножен шпагу.

— Кто вы? — спросил он.

— Королевские волонтеры, — ответили ему.

— Что вам надо?

— Проверить, есть ли у вас бумаги.

Мартин достал и предъявил им свой пропуск. Старик почтенного вида взял пропуск и стал его внимательно читать.

— Вы что, не видите, что я офицер? — спросил Мартин.

— Это не имеет значения, — возразил старик. — Кто находится внутри?

— Две монахини из обители Реколетас, они едут в Логроньо.

— Вы разве не знаете, что в Виане либералы? — спросил старик.

— Неважно, мы проедем.

— Поглядим-ка на этих сеньор, — пробормотал старичок.

— Эй, Баутиста! Будь начеку, — сказал Мартин по-баскски.

Урбиде соскочил с козел, за ним сошел служка. Престарелый начальник патруля открыл дверцу экипажа и направил свет фонаря на лица путешественниц.

— Кто вы такие? — поспешно спросила настоятельница.

— Мы волонтеры Карлоса Седьмого.

— Тогда задержите нас. Эти люди нас похитили.

Не успела она договорить, как Мартин ударил ногой по фонарю, который был в руке старика, а затем толчком сбросил почтенного старца в придорожную канаву. Баутиста выхватил ружье у одного патрульного, а двое других меж тем напали на служку.

— Да я-то не из этих! Я карлист, — завопил тот.

Поверив ему, патрульные бросились на Мартина; он отбивался от обоих сразу; один из волонтеров кольнул его штыком в левое плечо, а Мартин, придя в ярость от боли, нанес ему удар шпагой и проткнул насквозь.

Волонтеры обратились в бегство, оставив на земле своего товарища и ружье.

— Ты ранен? — спросил Баутиста шурина.

— Да, но рана, кажется, пустячная. Поехали!

— Возьмем с собой ружье?

— Да. Сними патронташ с этого, которого я уложил, и в путь.

Баутиста передал Мартину ружье и пистолет.

— Ну-ка! Полезайте внутрь! — сказал Мартин служке.

Тот, дрожа, влез в кузов, и экипаж покатился по дороге, увлекаемый мчащимися галопом лошадьми. Проехали прямо через центр какого-то городка. Кое-где в домах открылись окна, кое-кто из горожан вышел на улицу, очевидно, думая, что едет артиллерийский фургон. Через полчаса Баутиста остановил лошадей. Оборвался один из ремней подпруги, и пришлось налаживать его, прорезав в нем дырку перочинным ножом. Шел проливной дождь, дорога постепенно превращалась в трясину.

— Придется ехать медленнее, — сказал Мартин.

И они на самом деле поехали медленнее, однако через четверть часа далеко сзади послышался стук копыт скачущих во весь опор лошадей. Мартин выглянул в окно — без всякого сомнения, это была погоня. Цоканье подков с каждой минутой все приближалось.

— Стой! Стой! — раздался крик.

Баутиста хлестнул лошадей, и экипаж помчался с головокружительной скоростью. На поворотах старое ландо все перекашивалось и так трещало, словно вот-вот развалится на куски. Настоятельница и Каталина молились; служка охал, забившись в угол.

— Стой! Стой! — снова завопили сзади.

— Вперед, Баутиста! Вперед! — крикнул Мартин, высунув голову в окошко.

В эту минуту раздался выстрел, и совсем рядом с Мартином просвистела пуля. Он зарядил пистолет, разглядел в темноте коня и всадника, которые нагоняли экипаж, — выстрел, и лошадь тяжело рухнула на дорогу. Преследователи продолжали стрелять по экипажу, кое-где он был уже пробит пулями. Тогда Мартин зарядил ружье, высунулся до пояса из окошка и начал стрелять в ту сторону, откуда слышался лошадиный топот; гнавшиеся за экипажем люди стреляли тоже, но ночь была темная, и ни Мартин, ни преследователи не могли целиться точно. Баутиста, пригнувшись на козлах, гнал лошадей галопом; ни одна из них не была ранена, все шло хорошо.

С наступлением рассвета погоня прекратилась. На дороге больше никого не было видно.

— Я думаю, можно остановиться, — крикнул Баутиста. — А? Упряжь снова порвалась. Остановимся?

— Остановимся, — сказал Мартин. — Никого не видно.

Баутиста остановил экипаж, и они стали чинить ремень.

Внутри экипажа стонал и молился служка, Салакаин вытолкал его на дорогу.

— Лезь на козлы, — сказал Мартин. — Что, у тебя в жилах крови нет, что ли, чертов ты пономарь?

— Я мирный человек, я не люблю мешаться в такие дела и причинять кому-нибудь вред, — прохныкал тот.

— Да ты, случайно, не монашка ли переодетая?

— Нет, я мужчина.

— А ты не ошибаешься?

— Нет, я мужчина, несчастный мужчина, если вам так больше нравится.

— Это не помешает тем, кто скачет за нами, вогнать несколько свинцовых шариков в кусок холодного сала, который ты называешь своим телом.

— Какой ужас!

— Поэтому тебе надо уразуметь, рохля ты несчастная, что, когда человек оказывается перед выбором: умереть или убить, он не должен болтать глупости, трястись и молитвы читать.

Грубые слова Мартина подействовали на служку, и он даже немного взбодрился.

Когда Баутиста собрался снова подняться на козлы, Мартин предложил ему:

— Хочешь, я буду править?

— Нет, нет. Я в порядке. А как твоя рука?

— По-моему, ничего серьезного.

— Поглядим?

— После, после, нельзя терять времени.

Мартин открыл дверцу, уселся и, обращаясь к настоятельнице, сказал:

— Что же касается вас, сеньора, то, если вы еще раз заверещите, я привяжу вас к дереву и оставлю на дороге.

Страшно перепуганная Каталина плакала. Баутиста сел на козлы, служка рядом с ним. Экипаж медленно тронулся в путь, но через некоторое время опять послышались звуки, похожие на стук копыт.

Патроны кончились, лошади выбились из сил.

— Наддай, Баутиста! Еще немного! — крикнул Мартин, высунув голову в окошко. — Вот так! Чтоб искры летели из-под копыт!

Возбужденный Баутиста гикал и щелкал кнутом, экипаж мчался как молния, и скоро они перестали слышать за собой лошадиный топот.

Уже светало; ветер гнал по небу тяжелые, свинцовые тучи, и на фоне красноватой, печальной полоски зари угадывались очертания холма и города на нем. По всей вероятности, то была Виана.

Почти у въезда в нее экипаж налетел на камень, одно из колес соскочило, кузов накренился и рухнул на землю. Все вывалились прямо в грязь. Мартин поднялся первым и подхватил на руки Каталину.

— Ты ушиблась? — спросил он.

— Нет, кажется, нет, — ответила она со стоном.

У настоятельницы на лбу вскочила шишка, а служка вывихнул себе руку в запястье.

— Ничего страшного не случилось, — сказал Мартин. — Вперед!

Пассажиры ответили ему хором жалоб и причитаний.

— Давайте распряжем лошадей и поедем верхом, — предложил Баутиста.

— Только не я. Я не двинусь с места, — заявила настоятельница.

Приближение экипажа и случившееся с ним несчастье не остались незамеченными в городе, потому что спустя несколько минут из Вианы вышла полурота солдат и направилась к путникам.

— Это гири{173}, — сказал Баутиста Мартину.

— Очень приятно.

Солдаты подошли к ним.

— Стой! — крикнул сержант. — Кто идет?

— Испания.

— Сдавайтесь.

— Мы не оказываем сопротивления.

Сержант и солдаты были удивлены, увидев покрытых грязью карлистского офицера, двух монахинь и их спутников.

— Поехали в город, — приказал сержант.

Сопровождаемые солдатами, путники прибыли в Виану.

Появившийся на дороге лейтенант спросил:

— Что случилось, сержант?

— Мы взяли в плен карлистского генерала и двух монахинь.

Мартин удивился, почему сержант называет его карлистским генералом, но, увидев, как лейтенант отдал ему честь, понял, что мундир, который он нашел в Эстелье, принадлежал генералу.

Глава XIII

Как путешественники прибыли в Логроньо и что с ними там случилось

Их ввели в караульное помещение, где несколько солдат спали на жалких постелях, а остальные грелись возле большой жаровни с углями. К Мартину, из-за его мундира, отнеслись с большим почтением. Он попросил лейтенанта разрешить, чтобы Каталина была с ним.

— Это ваша супруга?

— Да, это моя жена.

Лейтенант согласился и провел обоих в неопрятную комнату, предназначавшуюся для офицеров.

Настоятельница, Баутиста и служка не удостоились такой чести — их оставили в караулке.

Один из сержантов, старик андалузец, принялся ухаживать за настоятельницей и отпускать ей комплименты, бывшие в ходу у писателей-классиков; сказал, что глаза ее подобны двум ярким звездам, что она похожа на Утрерскую Деву Утешительницу{174}, и наговорил еще кучу всяких лестных слов из тех, что встречаются в старинных альманахах.

Баутисту так рассмешили комплименты андалузца, что он тихонько засмеялся.

— А ну, замолчи, карлистская свинья, — сказал ему сержант.

— Да я что? Я ничего, — ответил Баутиста.

— Если ты не перестанешь, я тебя проткну, как жабу.

Баутисте пришлось отойти в угол и смеяться там, а настоятельница и сержант продолжали беседу.

В полдень явился полковник, который, увидев Мартина, по-военному отдал ему честь. Мартин рассказал о своих приключениях, но, услышав о них, полковник нахмурил брови.

«Этим офицерам, — подумал Мартин, — не нравится, что простой невоенный человек справился с делами потруднее, чем их дела».

— Вы поедете в Логроньо, и посмотрим, удостоверят ли там вашу личность. Что с вами? Вы ранены?

— Да.

— Я пришлю врача.

И действительно, вскоре пришел доктор, осмотрел Мартина, перевязал его, а затем вправил кисть служке, который вопил и визжал, как грешник в аду. После обеда привели лошадей, выпряженных из экипажа, заставили путешественников сесть на них, и под охраной целой роты солдат кавалькада направилась в сторону Логроньо.

Когда подъехали к мосту через Эбро, прачки, стиравшие в реке белье, выбежали на дорогу посмотреть на странную процессию, и некоторые из них запели, обращаясь главным образом к монахине:

Вот теперь тебе будет лихо,

Карлистиха, трусиха.

Вот теперь тебе будет конец,

Карлистище, трусище, подлец.

Бедная настоятельница вся даже посинела от злости. Мартин и Баутиста, несколько ошеломленные этим шумным чествованием, с улыбкой поглядывали друг на друга.

В Логроньо они остановились возле казармы, и какой-то офицер проводил Мартина наверх, к генералу. Салакаин поведал генералу о своих приключениях, и тот заявил:

— Если бы у меня была уверенность, что все, сказанное вами, — правда, я бы немедленно освободил вас и ваших попутчиков.

— Но чем же я докажу правдивость моих слов?

— Не мог бы кто-нибудь опознать вас? Нет ли у вас здесь знакомого? Торговца какого-нибудь?

— Нет.

— Жаль.

— Постойте, есть у меня знакомые, — сказал вдруг Мартин, — я знаю сеньору Брионес и ее дочь.

— А капитана Брионеса вы тоже знаете?

— Да.

— Тогда я его вызову; скоро он будет здесь.

Генерал послал своего адъютанта, и через полчаса явился капитан Брионес и охотно удостоверил личность Мартина. Генерал освободил всех.

Мартин, Каталина и Баутиста уже собирались уйти втроем, несмотря на возражения настоятельницы, когда капитан Брионес сказал:

— Друг Салакаин, моя мать и сестра требуют, чтобы я привел вас к обеду.

Мартин объяснил своей невесте, что он никак не может отказаться от приглашения, н, оставив Каталину с Баутистой, последовал за офицером. Дом сеньоры Брионес находился в центре города, на улице с аркадами. Росита и ее мать встретили Мартина с распростертыми объятьями. История его появления в Логроньо в обществе какой-то сеньориты и монахини облетела уже весь город.

Мать и дочь засыпали его вопросами, и Мартину пришлось рассказать им свои приключения.

— Что за человек! — говорила донья Пепита, осеняя себя крестным знамением. — Да вы просто сам дьявол.

После обеда явились несколько подружек Росы Брионес, и Мартину снова пришлось рассказывать о своих похождениях. Потом пошла послеобеденная болтовня, начались песни. Мартин иной раз думал: что сейчас делает Каталина? Но потом, за разговором, забывал о ней.

Донья Пепита сообщила, что ее дочери пришло в голову выучиться играть на гитаре, и настояла, чтобы Росита спела.

— Да, да, спой, — просили девушки.

— Спойте, пожалуйста, — поддержал их Салакаин.

Росита принесла гитару и, аккомпанируя себе, спела несколько песенок, потом, как бы в честь Мартина, затянула сорсико на испанские слова:

Хотя звонят уже к вечерне,

Но мне отсюда не уйти —

Красавица в косынке алой

Мне стала поперек пути.

Припев у песни был такой:

Не трудись, звонарь, напрасно,

Не тревожь колокола.

Останусь я с моей прекрасной,

Она с ума меня свела.

И, запевая его, Росита так поглядывала на Мартина своими блестящими черными глазами, что он окончательно позабыл о дожидающейся его Каталине.

Когда он вышел из дома сеньоры Брионес, было около одиннадцати часов ночи. Очутившись на улице, Мартин осознал, как грубо поступил с Каталиной, и отправился на поиски своей невесты. Он принялся спрашивать о ней по гостиницам. Большинство из них уже было заперто. В одной, на улице Эсполон, ему сказали:

— Здесь остановилась одна сеньорита, но она спит у себя в комнате.

— Вы не могли бы известить ее о моем приходе?

— Нет.

Баутисты тоже нигде не было видно.

Не зная, что делать, Мартин вернулся на ту улицу, где жили Брионесы, и стал прогуливаться под аркадами.

«Если бы не Каталина, — подумал он, — я мог бы остаться здесь и посмотреть, в самом ли деле Росита относится ко мне так, как мне показалось».

Он был погружен в эти мысли, когда дорогу ему загородил какой-то мужчина, по виду лакей, и сказал:

— Вы дон Мартин Салакаин?

— Я самый.

— Будьте добры последовать за мной. Вас хочет видеть моя госпожа.

— А кто ваша госпожа?

— Она велела сказать, что она подруга вашего детства.

— Подруга моего детства?

— Да.

«Не может быть, — подумал Салакаин. — Если в детстве я водился с кем-нибудь, у кого были лакеи, так, значит, сам того не ведал».

— Ну что ж, пойдемте к моей подруге, — сказал он.

Лакей прошагал под аркадами, свернул за угол, толкнул дверь большого дома и вошел в нарядный подъезд, освещенный большим фонарем.

— Проходите вперед, сеньорито, — сказал лакеи, указывая на лестницу, покрытую ковром.

«Тут, должно быть, ошибка, — подумал Мартин. — Не иначе».

Они поднялись по лестнице, слуга откинул портьеру и пропустил Салакаина в комнату. На диване сидела, листая альбом, незнакомая женщина — маленькая, изящная, светловолосая и очень нарядная.

— Простите, сеньора, — сказал Мартин, — я полагаю, мы с вами стали жертвами какой-то ошибки…

— Только не я, — ответила она и весело засмеялась.

— Угодно еще что-нибудь, сеньора? — спросил лакей.

— Нет, можете идти.

Мартин был в полном недоумении. Лакей опустил тяжелую портьеру, и они остались наедине.

— Мартин, — сказала дама, поднявшись с дивана и кладя свои маленькие руки ему на плечи. — Неужели ты меня не помнишь?

— Нет, в самом деле нет.

— Я Линда.

— Какая Линда?

— Та Линда, которая была в Урбии, когда там был укротитель и когда умерла твоя мать. Неужели ты не помнишь?

— Вы Линда?

— О! Не говори со мной на «вы». Да, я Линда. Я узнала, как ты попал в Логроньо, и приказала тебя разыскать.

— Так, значит, ты та самая девчонка, которая боролась с медведем?

— Она самая.

— И ты меня узнала?

— Да.

— Я бы тебя не узнал.

— Ну, говори, рассказывай про свою жизнь. Ты не знаешь, как мне хотелось с тобой увидеться. Ты единственный мужчина, за которого меня побили. Помнишь? Я к тебе как к родному привязалась и часто думала: «Где сейчас Мартин? Что он делает?»

— Ты это серьезно? Удивительно! С тех пор прошло столько времени! А мы оба все еще молодые.

— Ну, рассказывай же! Рассказывай! Как тебе жилось? Чем ты занимался?

Взволнованный Мартин сообщил ей обо всем, что с ним случилось за это время. Потом Линда рассказала о себе, о том, как она вела бродячую жизнь канатной плясуньи, пока один богатый сеньор не предложил ей свое покровительство и не забрал ее из цирка. Теперь этот сеньор, человек с титулом, владелец крупных имений в Риохе, хочет на ней жениться.

— И ты пойдешь за него? — спросил Мартин.

— Конечно.

— Значит, ты скоро станешь графиней или маркизой?

— Да, маркизой, но, милый мой, это не приводит меня в восторг. Я всегда была свободной, цепи — не для меня, пусть даже золотые. Да ты побледнел! Что с тобой?

Мартин чувствовал страшную усталость, плечо у него болело. Узнав, что он ранен, Линда настояла, чтобы он остался у нее.

Рана, к счастью, оказалась неглубокой и быстро затянулась.

Линда не отпустила Мартина и на следующий день, и, попав во власть ее нежного очарования, раненый обнаружил, что его недомогание представляет опасность скорее для его чувств, нежели для здоровья.

— Пусть сообщат моему зятю, где я нахожусь, — несколько раз просил Мартин Линду.

Она послала слугу по гостиницам, но ни в одной из них ему ничего не могли сообщить ни о Баутисте, ни о Каталине.

Глава XIV

О том, как Салакаин и Баутиста Урбиде взяли вдвоем город Лагуардия, занятый карлистскими войсками

Если бы Салакаин знал «Одиссею», он, возможно, сравнил бы Линду с волшебницей Цирцеей{175}, а себя самого с Одиссеем, но так как Мартин не читал поэмы Гомера, подобное сравнение не пришло ему в голову.

Зато ему неоднократно приходило в голову, что он ведет себя как подлец, но Линда была так очаровательна! Она так восхищалась им! И заставила его забыть Каталину. В течение многих дней он проклинал свою жестокость, но все не мог решиться покинуть гостеприимный кров. Представ перед судом своей совести, он сумел убедить ее, что во всем виноват Баутиста, на чем и успокоился.

«Куда провалился этот человек?» — спрашивал он себя.

Через неделю после встречи с Линдой, проходя под аркадами главной улицы Логроньо, он увидел Баутисту, который шел ему навстречу, неторопливый и спокойный, как всегда.

— Где ты пропадаешь? — воскликнул в сердцах Мартин.

— Это я тебя должен спросить: где ты пропадаешь? — ответил Баутиста.

— А где Каталина?

— Откуда я знаю! Я думал, тебе известно, где она, думал, вы уехали вдвоем, не предупредив меня.

— Значит, ты не знаешь?

— Я — нет.

— Когда ты с ней говорил в последний раз?

— В тот самый день, как мы сюда приехали: восемь дней тому назад. Когда ты пошел обедать к сеньоре Брионес, Каталина, монахиня и я отправились в гостиницу. Время шло, а ты все не возвращался. Каталина спрашивает: «Где он?» — «Почем я знаю?» — говорю. В час ночи вижу, что ты не идешь, и пошел спать. С ног валился от усталости. Проснулся очень поздно — монахиня и Каталина исчезли, а тебя все нет. Подождал еще день — никто не появляется, и я решил, что вы уехали вместе; отправился в Байонну и отнес векселя Леви-Альваресу. Потом твоя сестра стала ко мне приставать: «Куда девался Мартин? С ним что-нибудь случилось? Я написал Брионесам, они ответили, что ты здесь и весь город возмущен твоим поведением, поэтому я и вернулся.

— Да, это правда, я виноват, — сказал Мартин. — Но где может быть Каталина? Не уехала ли она вместе с монахиней?

— Скорее всего.

После встречи и разговора с Баутистой Мартин почувствовал себя освобожденным от колдовских чар Линды и с огромным усердием взялся за поиски Каталины. Он узнал, что одна из двух остановившихся в гостинице путешественниц уехала поездом, другая, монахиня, отбыла в экипаже в направлении Лагуардии.

Мартин и Баутиста решили, что, по всей вероятности, обе скрываются в Лагуардии. Без сомнения, монахиня, воспользовавшись отсутствием Мартина, восстановила свое влияние на Каталину и убедила девушку вернуться с ней вместе в монастырь.

Если бы Каталина находилась в каком-нибудь другом городе — не у карлистов, она обязательно дала бы о себе знать.

И они отправились по следу монахини. На постоялом дворе в Асе им удалось дознаться, что несколько дней тому назад какая-то монашка пыталась проехать в экипаже в Лагуардию, но, увидев, что дорога занята войсками либералов, которые осадили этот город, она повернула назад. Люди с постоялого двора предполагали, что монахиня, должно быть, возвратилась в Логроньо, если только она не попыталась проникнуть в осажденную Лагуардию на верховой лошади — по дороге, которая ведет в Лансьего, через Ойон и Виньяспре.

Мартин и Баутиста побывали в Ойоне, а потом в Йекоре, но никто не смог дать им никаких сведений. Оба городка были почти безлюдны.

Сверху, с дороги, они увидели посреди огромной равнины окруженную стеной Лагуардию. На севере равнины высился, тоже как серая стена, Кантабрийский хребет, на юге взгляд не встречал никаких препятствий вплоть до самых гор Панкорбо.

Внутри желтоватого многоугольника городской стены нельзя было различить ни крыш, ни колокольни — Лагуардия была похожа не на город, а скорее на крепость. В одном углу стены возвышалась башня, окутанная в ту минуту густым облаком дыма.

Когда они покидали Йекору, им навстречу попался голодный, оборванный человек, он заговорил с ними и рассказал, что карлисты не сегодня завтра оставят Лагуардию. Мартин спросил его, можно ли проникнуть в город.

— Через ворота не попадешь, — ответил тот, — но на стене между Торговыми и Языческими воротами есть пробоины, по ним-то я и вскарабкался.

— А как же часовые?

— Их сплошь да рядом не бывает на месте.

Мартин и Баутиста спустились из Лансьего по тропе на дорогу и подошли к позициям либералов. Только что закончился артиллерийский обстрел окопов карлистов, и пехота либералов пошла в атаку; противник уже покидал свои позиции, ища укрытия за городской стеной.

Полк капитана Брионеса находился на передовой. Мартин спросил, где капитан, и разыскал его. Брионес познакомил Салакаина и Баутисту с офицерами, своими товарищами; вечером они вместе выпили и сыграли в карты. Мартин выиграл, и продувшийся в пух и прах лейтенант-арагонец, чтобы отомстить ему, стал ругать басков; завязался глупейший спор, один из столь частых в Испании споров между самолюбиями разных ее провинций.

Лейтенант-арагонец сказал, что баски страшно тупой народ и один карлистский капитан, чтобы научить их делать повороты направо и налево, поднимал кверху руку с пучком соломы; скомандует, например: «Направо кру-гом!» — и тут же быстро перекидывает солому в правую руку и добавляет: «За соломой!» Лейтенант утверждал, что баски к тому же трусы и согласны воевать только возле своего дома.

Мартин взъярился и заявил лейтенанту:

— Я не знаю, какой народ баски, но одно могу вам сказать: все, что вы или любой из этих сеньоров сделаете, мне сделать раз плюнуть.

— И мне, — сказал Баутиста, становясь рядом с Мартином.

— Слушайте, друзья, — сказал Брионес, — не глупите. Лейтенант Рамирес не хотел вас обидеть.

— Конечно, всего лишь назвал нас дураками и трусами, — рассмеялся Мартин. — Мне, разумеется, совершенно все равно, что этот сеньор о нас думает, но я хотел бы при случае доказать ему, что он ошибается.

— Выходите, — сказал лейтенант.

— Когда вам будет угодно, — ответил Мартин.

— Нет, — запротестовал Брионес, — я запрещаю. Лейтенант Рамирес останется здесь — он арестован.

— Слушаюсь, — процедил сквозь зубы тот, к кому относились эти слова.

— Если эти сеньоры хотят немного повеселиться, они могут отправиться с нами, когда мы будем брать Лагуардию, — присовокупил Брионес.

Мартин усмотрел в словах капитана иронию и ответил с издевкой:

— Когда вы будете брать Лагуардию! Нет, приятель! Это не для нас. Я один возьму Лагуардию или, на худой конец, — вместе с моим зятем Баутистой.

Все принялись смеяться над этой похвальбой, но, видя, что Мартин стоит на своем и уверяет, что сегодня же ночью они с Баутистой войдут в осажденный город, офицеры решили, что он сошел с ума. Брионес, который знал Мартина, пытался отговорить его от дикой затеи, но Салакаин не поддавался уговорам.

— Видите этот белый платок? — сказал он. — Завтра поутру он будет развеваться на этой вот палке над Лагуардией. Нет ли тут где-нибудь веревки?

Один из молодых офицеров принес веревку, и Мартин с Баутистой, не обращая внимания на увещания Брионеса, зашагали по дороге к Лагуардии.

Ночная прохлада постепенно остудила их пыл, и они взглянули друг на друга с некоторым удивлением. Говорят, что в древности готы имели обыкновение обсуждать свои дела дважды: один раз — в пьяном состоянии, а второй — в трезвом. Таким путем им удавалось соединить в своих решениях отвагу и осторожность. Мартин пожалел, что не последовал благоразумному готскому обычаю, но смолчал и даже, более того, дал понять Баутисте, что это один из самых радостных моментов его жизни.

— Ну что? Пойдем? — спросил Баутиста.

— Попробуем.

Они приблизились к Лагуардии. Не дойдя немного до ее стены, свернули налево по Девичьей тропе, вышли по ней на дорогу, ведущую к Эль-Сьего, пересекли ее и очутились у подножия холма, на котором расположен город.

Миновав кладбище, друзья вступили под деревья аллеи, опоясывающей городскую стену.

По их предположениям, они должны были находиться в том самом месте между Торговыми и Языческими воротами, о котором говорил им беженец из Лагуардии.

Так оно и оказалось. Они увидели в стене пробоины, которые служили лестницей, нижние были заделаны.

— Надо бы расколупать эти дырки, — сказал Баутиста.

— Гм! Долго прокопаемся, — ответил Мартин. — Становись мне на плечи, может, достанешь. Бери веревку.

Баутиста влез на плечи Мартина, а затем, обнаружив, что подняться дальше нетрудно, добрался до самого верха стены. Высунул голову над ее краем, увидел, что часового нет, и вылез на стену.

— Никого? — спросил Мартин.

— Никого.

Баутиста привязал веревку с петлей на конце к выступу на башне, и Мартин подтянулся вверх, держа в зубах палку.

Они крадучись вышли на узкую дорожку на стене. Ни стражи, ни часового — ни звука, ни души. Город словно вымер.

«Что тут происходит?» — подумал Мартин.

Друзья прошли по стене к другой стороне города. Такая же мертвая тишина. Никого. Без сомнения, карлисты бежали из Лагуардии.

Мартин и Баутиста были в полной уверенности, что город покинут. С этим убеждением они добрались почти до Торговых ворот и напротив кладбища и дороги в Логроньо укрепили на стене меж двух камней палку, привязав к ее концу белый платок.

Сделав это, они поспешно вернулись туда, где взбирались на стену. Веревка была на месте. Уже светало. Отсюда, сверху, было видно, как необъятна равнина. В свете занимающейся зари на ней уже обозначились темными пятнами виноградники и оливковые рощи. Свежий ветер возвещал близость дня.

— Ладно, спускайся, — сказал Мартин. — Я подержу веревку.

— Нет, спускайся ты, — возразил Баутиста.

— Ну, давай, не дури.

— Кто идет? — прозвучал в это самое мгновение оклик.

Ни один из них не ответил. Баутиста начал медленно спускаться, Мартин лег у самого края стены.

— Кто идет? — снова крикнул часовой.

Мартин весь так и вдавился в камни; раздался выстрел, и над его головой пролетела пуля. К счастью, часовой был далеко. Когда Баутиста очутился внизу, начал спускаться Мартин. Ему повезло — веревка не отвязалась. У Баутисты душа ушла в пятки, пока он ждал. Сверху донесся шум шагов, и на стене появилось несколько человек; Мартин и Баутиста спрятались за деревьями аллеи, окружающей город. На их беду, с каждым мгновением становилось все светлее. Они пробирались от дерева к дереву, пока не оказались поблизости от кладбища.

— Сейчас нам останется только одно: пуститься бегом у них на виду, — сказал Мартин. — Раз… два… пошли!

Они разом побежали. Прозвучало несколько выстрелов. Мартин и Баутиста достигли кладбища невредимыми. Оттуда они вскоре выбрались на дорогу к Логроньо. И, очутившись вне опасности, оглянулись назад. Платок все еще был на стене и развевался по ветру. Брионес и его друзья встретили Мартина и Баутисту как героев.

На следующий день карлисты оставили Лагуардию и укрылись в Пеньясерраде. Жители Лагуардии подняли белый флаг, и войско либералов во главе с генералом вступило в город.

Сколько ни спрашивали Мартин и Баутиста в каждом доме о Каталине, найти ее им не удалось.

Книга третья

Последние приключения

Глава I

Молодожены довольны жизнью

Каталина недолго оставалась непреклонной. Спустя некоторое время Мартин получил письмо от своей сестры. Игнасия сообщала, что Каталина уже несколько дней находится у нее в Capo. Сначала она не хотела и слышать о Мартине, но теперь простила и ждет его.

Мартин и Баутиста немедленно явились в Capo, и жених с невестой заключили мир.

Стали готовиться к свадьбе. Что за спокойствие царило здесь, в то время как там, в Испании, люди убивали друг друга! Крестьяне возделывали свои поля, а по воскресеньям, после мессы, они, принаряженные, в куртках, накинутых на плечи, сходились в таверну попить сидру или шли посмотреть, как играют в пелоту; женщины отправлялись в церковь, лица их были обрамлены черными капюшонами. Каталина пела на хорах, а Мартин ее слушал, как прежде в детстве, в Урбии, когда она запевала Аллилуйю.

Их обвенчали со всей возможной торжественностью в церкви Capo, а потом отпраздновали свадьбу в доме Баутисты.

Было еще холодно, поэтому все собрались в большой, красивой и чистой кухне. В огромный круглый камин дрова бросали целыми охапками, и гости до глубокой ночи пели и пили при свете пламени. Родители Баутисты, двое морщинистых старичков, которые говорили только по-баскски, исполнили монотонную песню былых времен, а Баутиста блеснул своим голосом и обширным репертуаром и спел песню в честь молодоженов:

Наши молодые

Нынче рады были,

Нынче рады были.

Их сегодня в церкви

Друг другу подарили,

Друг другу подарили.

Празднество завершилось в полночь среди общего веселья, и гости разошлись по домам.

Когда кончился медовый месяц, Мартин снова занялся контрабандой. Он не имел ни минуты покоя, и все дни проводил в переходах из Франции в Испанию и обратно.

Каталина горячо желала, чтобы война кончилась, и пыталась удержать Мартина возле себя.

— Ну, чего тебе еще надо? — говорила она ему. — Ведь денег у тебя уже достаточно. Зачем же снова рисковать?

— Я не рискую, — отвечал Мартин.

Но он говорил неправду — он был наделен честолюбием, любовью к опасности и слепой верой в свою звезду. Оседлая жизнь его томила.

Мартин и Баутиста оставляли своих жен в одиночестве и отправлялись в Испанию. В год свадьбы Каталина родила сына, которого нарекли Хосе Мигелем, — Мартин не забыл о наказе старого Тельягорри.

Глава II,

в которой начинается разгром карлистов

С провозглашением в Испании монархии лагерь карлистов стал таять{176}.

Битва при Лакаре, глупейшим образом проигранная правительственными войсками в присутствии нового короля{177}, несколько приободрила карлистов, но, несмотря на эту победу и на захваченные трофеи, дела дона Карлоса шли все хуже и хуже.

Битва при Лакаре всего лишь обогатила солдатский репертуар куплетом, который, казалось, был написан не столько для солдат, сколько для женского хора в оперетке, и звучал так:

Попал ты в передрягу

Под Лакаром, мой мальчик,

А если наш дон Карлос поддаст тебе, малыш,

Прямехенько в Париж

Ты полетишь, как мячик.

Слушая эту песню, трудно было не вспомнить о хористках, сладострастно покачивающих бедрами.

Среди карлистов уже начали поговаривать об измене. После неудачи с осадой Ируна и отступления дона Карлоса наваррские и баскские священники усомнились в победе дела претендента. А после провозглашения в Сагунто монархии неверие проникло повсюду.

— Они родственники и столкуются между собой, — говорили о доне Карлосе и новом короле те, кто утратил веру, а имя им было — легион.

Иные, слышавшие раньше, что у дона Карлоса есть брат по имени Альфонс, думали, что королем провозгласили этого самого дона Альфонса.

Городские честолюбцы видели, что все имущие классы склоняются к признанию либеральной монархии. Генералы-альфонсисты{178}, приумножив свои состояния и добившись всех возможных чинов и постов, решили, что глупо продолжать войну дальше: они задушили республику, и республика эта, конечно, заслуживала смерти из-за своей глупости; новое правительство рассматривает их как победителей, умиротворителей и героев. Чего же им еще желать!

Лагерь карлистов начал распадаться. На дорогах стало спокойно. Карлизм держался лишь силой инерции, вяло обороняясь от еще более вялых атак противника. Единственное оружие, которым обе стороны бряцали взаправду, было золото.

Видя, что по дорогам можно проехать беспрепятственно, Мартин одним зимним утром запряг свой маленький экипаж и отправился в Урбию.

Все форты хранили молчание, немыми были окопы карлистов — ни одного выстрела, ни облачка дыма. Поле под хмурым, свинцовым небом было покрыто белым саваном снега.

Вблизи Урбии, по обе стороны дороги, виднелись разрушенные усадьбы, заткнутые соломой окна, деревья с обломанными ветками и всюду — окопы и брустверы.

Мартин въехал в Урбию. Дом Каталины имел жалкий вид: крыша пробита снарядами, двери и окна заколочены; в заброшенном саду сирень словно выставляла напоказ свои изуродованные ветви, а самая большая ветка одной из прекрасных лип была сломана и опустилась до земли. Куст вьющихся роз, прежде такой пышный и красивый, совсем засох.

Мартин пошел вверх по улице, чтобы взглянуть на дом, в котором родился. Школа была заперта; за пыльными стеклами виднелись развешанные на стенах карты и таблицы с большими буквами. Возле лачуги Салакаина стояли два столба, соединенные перекладиной, на ней висел колокол.

— Для чего это? — спросил Мартин у нищего, который ходил от одной двери к другой.

— Сторожевой колокол. Как, бывало, заметят дым от пушечных выстрелов, так сразу и зазвонят, чтобы предупредить народ.

Мартин вошел в жилище Салакаинов. Крыши у дома не было, она сохранилась только над одним углом кухни. В этом укрытии, среди щебня и мусора сидел мужчина и писал что-то, а возле него возился с кастрюлями мальчишка.

— Кто здесь живет? — спросил Мартин.

— Здесь живу я, — ответил голос.

Мартин остолбенел: это был Иностранец. Они обменялись сердечным рукопожатием.

— Ну и шум же вы подняли в Эстелье! — сказал Иностранец. — Великолепная проделка! Как вам удалось убежать?

Мартин рассказал историю своего побега, а журналист записывал.

— Из этого получится прекрасная статья, — заметил он.

Потом они заговорили о войне.

— Несчастная страна! — сказал Иностранец. — Сколько жестокости! Сколько нелепого! Вы помните бедного д’Оссонвилля, с которым мы познакомились в Эстелье?

— Да.

— Расстреляли. А Ласалу Трубу и Прашку — из тех, кто гнались за нами возле Эрнани?

— Помню.

— Эти двое спасли своего командира Монсеррата от смерти. И знаете, кто их расстрелял?

— Разве их расстреляли?

— Да, тот же самый Монсеррат, в Ормайстеги.

— Вот горемыки.

— А этот, другой, его звали Анчуса, из отряда Падре, вы его тоже должны знать…

— Да, я его знал.

— Его Лисаррага приказал расстрелять. А Мыловара, заместителя Падре…

— Тоже расстреляли?

— Да. А ведь только благодаря Мыловару Падре одержал свою единственную победу — в Усурбиле, его отряд оборонял там от либералов одну часовню; но Падре завидовал Мыловару и к тому же думал, что тот собирается ему изменить, вот и отдал приказ расстрелять его.

— Если так будет продолжаться и дальше, тут никого в живых не останется.

— К счастью, уже начался разгром карлистов, — ответил Иностранец. — А зачем вы сюда приехали?

Мартин объяснил, что он из Урбии, так же как и его жена, и рассказал обо всем, что с ним приключилось с того дня, когда он потерял Иностранца из виду. Они пообедали вместе, а вечером распрощались.

— Я верю, что мы еще встретимся, — сказал Иностранец.

— Кто его знает? Вполне возможно.

Глава III,

в которой Мартин начинает зарабатывать себе славу

В самую пору снегопадов один отважный генерал, прибывший очень издалека, возымел желание отрезать войска карлистов от Пиренеев и выступил из Памплоны в направлении Элисондо, однако, увидев, что возвышенность Велате укреплена и обороняется карлистами, отошел к Эуги, а затем стал пробираться лесами, по ужасным тропам, к перевалу Олаберри, что вблизи границы, и так как солдаты его заблудились в лесу, то он добрался с ними в долину Эль-Бастан только через два дня и три ночи.

Генерал проявил великую неосмотрительность, но ему повезло, ибо, если бы метель, которая разыгралась на следующий день после того, как его войско прибыло в Элисондо, началась раньше, половина солдат осталась бы под снегом. Генерал попросил провианта у Франции и благодаря помощи страны-соседки смог накормить своих людей и оборудовать для них лагерь.

Мартин и Баутиста были связаны с одним торговым домом в Байонне и с его товарами отправились на своих двуколках в Испанию, в Аньоа. Аньоа расположен приблизительно в километре от того места на границе, где находится испанский таможенный пост Данчаринеа. В тот день в Аньоа стеклось довольно много народу с французской границы. Дорога была забита двуколками, повозками и омнибусами, которые везли для войска в долину Эль-Бастан обувь, мешки с хлебом, ящики с галетами из Бордо, паклю для тюфяков, бочки с вином и водкой. Кроме обоза с предназначенными для войска грузами, на этой покрытой непроходимой грязью дороге застряли еще и повозки байоннских торговцев, заваленные всяким товаром, который байоннцы везли, думая выгодно распродать в розницу. А возле моста через речушку Угарону толпились маркитанты с корзинами, флягами и разным другим добром.

Мартин и Баутиста, вместе со своими женами, подъехали к Аньоа и устроились на постоялом дворе. Каталина надеялась узнать здесь что-нибудь о своем брате.

Они расспросили о нем одного солдата, дезертировавшего из карлистских войск, но тот не смог ничего сообщить о Карлосе Оандо.

— Если он не на Пеньяплате, то тогда, наверное, где-нибудь в Бургете, — сказал им солдат.

Мартин и Баутиста стояли в дверях постоялого двора, когда на улице появился закутанный в плащ Брионес, брат Роситы. Он очень приветливо поздоровался с Мартином и вошел за друзьями в дом. Под плащом на нем оказался майорский мундир с золотыми аксельбантами, какие носят адъютанты генералов.

— Я много говорил о вас моему генералу, — сказал он Мартину.

— В самом деле?

— Ну да! Он с большим удовольствием познакомился бы с вами. Я ему рассказал про ваши приключения. Хотите, поедем к нему? Я представлю вас. У меня есть вторая лошадь — моего помощника.

— А где сейчас генерал?

— В Элисондо. Поедете?

— Поехали.

Мартин предупредил жену, что уезжает в Элисондо; Брионес и Салакаин сели на коней и, болтая о разных разностях, добрались до города, расположенного посредине долины Эль-Бастан. Генерал занимал один из больших особняков на площади, у дверей дома беседовали двое офицеров. Брионес провел Мартина в комнату, где находился генерал. Тот сидел за столом, на котором лежали схемы местности и документы, курил сигару и обсуждал что-то с несколькими офицерами. Брионес представил Мартина, и генерал, пожав ему руку, сказал отрывисто:

— Брионес мне говорил о ваших славных делах. Поздравляю вас.

— Спасибо, мой генерал.

— Вы знаете места возле границы, которые господствуют над долиной Эль-Бастан?

— Да. Как свои пять пальцев. Думаю, не сыскать такого, кто бы знал их лучше меня.

— Вам известны все дороги и тропы?

— Там только тропы.

— А есть ли такая, по которой можно подняться на Пеньяплату со стороны Сугаррамурди?

— Есть.

— Лошади по ней пройдут?

— Да, вполне.

Генерал потолковал с Брионесом и со вторым адъютантом. У генерала была мысль закрыть границу и отрезать главным силам карлистской армии путь к отступлению во Францию, но сделать это было невозможно.

— А каких политических взглядов вы придерживаетесь? — спросил вдруг он Мартина.

— Я работал на карлистов, но думаю, что в глубине души я либерал.

— Не хотите ли вы пойти проводником с колонной, которая завтра поднимается на Пеньяплату?

— Не возражаю.

Генерал встал и вышел с Мартином на балкон.

— Полагаю, — сказал он, — что в настоящее время самый влиятельный человек в Испании — это я. Кем вы хотите быть? Есть у вас какие-нибудь желания?

— Сейчас я почти богатый человек, и жена тоже…

— Откуда вы родом?

— Из Урбии.

— Хотите, мы назначим вас алькальдом вашего города?

Мартин поразмыслил немного.

— Да, это мне подходит, — сказал он.

— Можете на это рассчитывать. Значит, завтра утром вам надо быть здесь.

— Войска пойдут через Сугаррамурди?

— Да.

— Я буду их ждать на дороге, возле холма Майя.

Мартин простился с генералом и с Брионесом и вернулся в Аньоа, чтобы успокоить жену. Он сообщил о разговоре с генералом Баутисте, Баутиста рассказал об этом своей жене, а та Каталине.

В полночь, когда Мартин уже садился на коня, к нему выбежала Каталина с сыном на руках.

— Мартин! Мартин! — воскликнула она, заливаясь слезами. — Мне сказали, что ты хочешь вести войска на Пеньяплату.

— Я?

— Да.

— Что ж, правда. И это тебя пугает?

— Останься! Тебя там убьют, Мартин. Останься! Ради нашего сына! Ради меня!

— Ба! Какая чушь! Чего тут бояться? Раньше я совсем один там ходил, а в этот раз со мной столько народу будет, что же может случиться?

— Да, я знаю, и все же останься, Мартин. Война вот-вот кончится. Не дай бог, если с тобой что случится сейчас.

— Я обещал. Я должен идти.

— О Мартин! — рыдала Каталина. — Ты для меня все: у меня нет ни отца, ни матери, ни брата — ведь всю любовь, которую я могла отдать ему, я отдала тебе и твоему сыну. Не оставляй меня вдовой, Мартин.

— Ну, не волнуйся. Успокойся. От смерти я заговорен, а идти мне надо. Я дал слово.

— Ради твоего сына…

— Да, и ради моего сына тоже… Я не хочу, чтобы когда-нибудь о нем могли сказать: «Вот сын того Салакаина, который дал слово и не сдержал его из трусости». Нет, если уж будут говорить, пусть скажут: «Вот Мигель Салакаин, сын Мартина Салакаина, он такой же храбрый, как его отец…» Нет, — «Он еще храбрее своего отца».

С этими словами, вернувшими Каталине бодрость духа, Мартин погладил ребенка, который, улыбаясь, глядел на него с рук матери, поцеловал жену, вскочил на коня и скрылся на дороге, ведущей в Элисондо.

Глава IV

Битва возле Акеларре

Мартин добрался до холма Майя на рассвете, проскакал еще немного по дороге и увидел идущие ему навстречу войска. Он подъехал к Брионесу, и оба они заняли место во главе колонны. Когда прибыли в Сугаррамурди, уже начинало светать. Белая, отполированная дождями вершина возвышающейся над Сугаррамурди горы сверкала в первых лучах солнца. От этих белых скал и произошли названия горы: баскское — Аррисури (Белый камень) и испанское — Пеньяплата (Серебряная скала).

Мартин направился по тропе, которая шла берегом горного потока. Ноги людей и животных разъезжались на покрывавшей дорогу мокрой глине. Тропа то приближалась вплотную к заросшему бурьяном и заваленному прогнившими стволами деревьев оврагу, по которому бежал поток, то уходила в сторону от него. Солдаты оступались и падали на этой осклизлой почве. Когда поднялись повыше, овраг превратился в пропасть, — в глубине ее, среди зарослей кустарника, струилась, поблескивая, вода.

Пока лошади шли рядом, Мартин и Брионес вели дружеский разговор. Мартин поздравил Брионеса с повышением в чине.

— Да, я не жалуюсь, — сказал майор, — но кто пойдет быстро в гору, так это вы, дружище Салакаин, если будете продолжать в том же духе. Если за ближайшие годы вы успеете столько же, сколько успели за последние пять лет, то сможете получить все, что пожелаете.

— Поверите ли вы мне, коли я скажу, что у меня сейчас почти не осталось честолюбия?

— Не осталось?

— Нет. Раньше, я это хорошо знаю, мужество и сила появлялись у меня, когда я встречал препятствия, когда видел, что все против меня, все хотят помешать мне. Ты хочешь жить — мешают; ты любишь женщину, а женщина любит тебя — мешают. Теперь передо мной нет препятствий, и я уже не знаю, что мне делать. Придется выдумать себе какие-нибудь новые дела и заботы.

— Вы воплощение беспокойства, Мартин.

— А что вы хотите? Я рос сам по себе, как трава, и мне просто необходимо действовать, все время действовать. Я часто думаю, что придет день, когда люди смогут использовать свои страсти для чего-нибудь хорошего.

— А вы к тому же и мечтатель?

— Да.

— По правде говоря, вы очень интересный человек, дружище Салакаин.

— Но ведь большинство людей такие же, как я.

— О нет. Мы, большинство, народ спокойный, мирный, даже немного омертвелый.

— Ну, я-то живой, оно верно, только эта жизнь, которую я ни к чему не могу приложить, остается во мне и гниет. Знаете, мне бы хотелось, чтобы все вокруг ожило, стронулось с места, чтоб ничто не стояло на месте: пустить все в движение — мужчин, женщин, торговлю, машины, шахты; никакого покоя, ничего неподвижного…

— Странные желания, — прошептал Брионес.

Тропа кончилась и перешла в тропинки, которые, все снова и снова разветвляясь, поднимались вверх по горе.

Дойдя до этого места, Мартин предупредил Брионеса, что войскам следует быть начеку, так как тропинки выходят на открытый, лишенный деревьев, участок.

Брионес приказал стрелкам авангарда взять ружья на изготовку и медленно и незаметно пробираться вперед.

— Пока они пойдут здесь, — сказал Мартин Брионесу, — мы лучше пойдем в обход, ведь там, на вершине, местность открытая и ровная, и если карлисты засели за скалами, они нам такую бойню устроят!

Брионес доложил генералу о словах Мартина, и генерал приказал полубатальону солдат отправиться дорогой, предложенной проводником. Они не должны были переходить в атаку до тех пор, пока не услышат, что главные силы открыли огонь.

Салакаин и Брионес сошли с коней и вместе со своими людьми около двух часов пробирались меж папоротников в обход по горе.

— Тут поблизости есть лужайка — небольшая такая площадка среди буковых деревьев, — сказал Мартин, — там у карлистов должны быть часовые; коли часовых нет, мы спокойно пройдем до самой вершины Пеньяплаты.

Добравшись до указанного Мартином места, они услышали чей-то голос, распевающий песню. Удивленные, они замедлили шаги и стали крадучись продвигаться вперед.

— Уж не ведьмы ли это? — сказал Мартин.

— Почему ведьмы? — спросил Брионес.

— А вы разве не знаете, что тут ведьмы водятся? Ведь это же Акеларре, — ответил Мартин.

— Акеларре? Разве есть такое название?

— Да.

— А что это значит по-баскски?

— Акеларре?.. Это значит «Козлиный луг».

— А козел — это, наверное, дьявол?

— Вероятно.

Песню пели не ведьмы, а парень, который грелся у костра вместе с товарищами, их было человек двенадцать. Он запевал песню, карлистскую или из тех, что были в моде у либералов, а остальные подхватывали хором припев. Выстрелов с той стороны, где продвигались главные силы, еще не было слышно, поэтому Брионес и его люди залегли пока в кустарнике. Мартин почувствовал что-то вроде угрызений совести, когда подумал о том, что через несколько минут эти весело распевающие парни будут убиты.

Сигнал не заставил себя долго ждать, и то был не один выстрел, а целая очередь залпов, следовавших сразу один за другим.

— Огонь! — крикнул Брионес.

Трое или четверо из певцов повалились на землю, а остальные пустились наутек, перепрыгивая через камни и кусты и стреляя на бегу.

Бой на вершине горы разгорался, и, судя по звукам перестрелки, он был ожесточенным. Брионес, его люди и Мартин, напрягая все силы, карабкались по скалам вверх. Когда они наконец достигли вершины, карлисты, очутившись между двух огней, начали отходить.

Большое горное плато было усеяно ранеными и убитыми. Их подбирали на носилки. Перестрелка все еще продолжалась, но немного погодя подоспела новая колонна войск, и карлисты, охваченные паникой, бежали в сторону Франции.

Глава V,

в которой новая история повторяет события истории древней

Мартин и Каталина отправились в своем фургоне в Сен-Жан-Пье-де-Порт. Основная масса карлистских войск, отступая из Испании, проходила через Ронсевальское ущелье{179} и через ущелье Валькарлос. Туда, как вороны на запах падали, слетался разный торговый люд, скупавший великолепных коней за десять — двенадцать дуро, а шпаги, ружья и одежду и вовсе за бесценок. Смотреть на этих спекулянтов было довольно-таки противно, и Мартин, в котором заговорил патриот, начал упрекать французов в жадности и стяжательстве. Один старьевщик из Байонны заметил ему, что дело есть дело и каждый пользуется случаем, как может. Мартин не стал вступать с ним в спор. Он и Каталина справились у нескольких знакомых карлистов из Урбии об Оандо, и один из них сказал, что Карлос вместе с Качо ушел из Бургете позже других, так как был болен. Не задумываясь над тем, благоразумно или нет он поступает, Мартин погнал фургон по дороге в Арнеги; они проехали через этот городок, который разделен маленькой речушкой на две части — испанскую и французскую, — и направились к ущелью Валькарлос.

При виде открывшегося перед ними зрелища Каталина была охвачена ужасом. Узкая дорога и прилегающее к ней пространство являли собою царство разрухи. Еще дымящиеся после пожара дома, изуродованные деревья, земля, изрытая воронками от снарядов, ящики, артиллерийская упряжь, погнутые штыки, медные духовые инструменты, расплющенные колесами повозок…

В придорожной канаве валялся полураздетый, босой мертвец, тело его было прикрыто листьями папоротника, лицо измазано грязью. По серому небу летели тучи воронья, которое неотступно следовало за злосчастным карлистским войском, чтобы пожирать его останки. Мартин, щадя чувства Каталины, предусмотрительно повернул назад и привез ее обратно во французскую часть Арнеги. Зашли на постоялый двор. Там они увидели Иностранца.

— Я же говорил, что мы еще встретимся! — воскликнул он.

— Да, верно.

Мартин познакомил свою жену с журналистом, и все трое стали ждать, когда пройдут последние карлистские солдаты. Уже к вечеру с одной группой в шесть-семь человек появились Карлос Оандо и Качо.

Каталина с распростертыми объятиями бросилась к брату.

— Карлос! Карлос! — вскричала она.

При виде сестры Карлос застыл на месте, потом лицо его исказила гримаса гнева и презрения.

— Прочь с дороги! Потаскуха! Ты нас обесчестила!

И этот дикарь плюнул Каталине прямо в лицо. Мартин, ослепленный яростью, кинулся на Карлоса, как тигр, и схватил его за горло.

— Сволочь! Трус! — зарычал он. — Сейчас же на колени и проси у сестры прощения!

— Пусти меня! Пусти! — хрипел, задыхаясь, Карлос.

— На колени!

— Мартин! Ради бога, оставь его! — кричала Каталина. — Оставь!

— Не оставлю. Он подлец, трусливая сволочь и попросит у тебя прощения на коленях.

— Нет! — воскликнул Оандо.

— Да! — И Мартин поволок его по грязи к ногам Каталины.

— Не будьте безрассудны! — воскликнул Иностранец. — Отпустите его!

— Ко мне, Качо! На помощь! — прохрипел Карлос.

И тогда, прежде чем кто-нибудь смог помешать этому, Качо, возле угла дома, поднял ружье и прицелился; раздался выстрел, Мартин, раненный в спину, зашатался, выпустил Оандо из рук и упал на землю. Карлос встал на ноги и поглядел на своего противника. Каталина бросилась к мужу, пыталась приподнять его. Но тщетно. Мартин взял руку жены, последним усилием поднес ее к своим губам.

— Прощай! — прошептал он еле слышно, взор его затуманился, и он умер.

Вдали, над Ронсевальским ущельем, воздух задрожал от сигнала военной трубы. Так когда-то содрогнулись эти горы от звуков Роландова рога. Так, около пяти веков тому назад, Велче де Миколальде, родич семьи Оандо, убил, тоже предательски, Мартина Лопеса де Салакаина.

Каталина лежала без сознания возле трупа мужа. Иностранец и народ с постоялого двора хлопотали около нее. Между тем несколько французских жандармов бросились ловить Качо, но, увидев, что им его не догнать, открыли огонь и стреляли до тех пор, пока он не упал, раненный.

…………………………………..

Тело Мартина перенесли на постоялый двор, и всю ночь возле него горели свечи. Дом не мог вместить всех друзей убитого. Читать молитвы над покойным явились аббат из Ронсеваля и священники из Арнеги, Валькарлоса и Capo.

Назавтра состоялись похороны. День был ясный, веселый. Вынесли гроб и поставили его на повозку, которую прислали из Сен-Жан-Пье-де-Порт. В Арнеги собрались, чтобы участвовать в похоронах, крестьяне со всех хуторов, принадлежавших семье Оандо; они пришли из Урбии пешком. Распоряжались всем капитан Брионес, при полной форме, Баутиста Урбиде и Капистун Американец. Женщины плакали.

— Такой большой человек, — причитали они. — Несчастный! Кто мог бы подумать, что нам придется плакать на его похоронах, ведь мы знали его еще ребенком.

Траурный кортеж направился по дороге в Capo, и там печальная церемония была завершена.

…………………………………..

Несколько месяцев спустя Карлос Оандо принял монашеский обет в монастыре святого Игнатия Лойолы, Качо долго лежал в госпитале, где ему отняли ногу, а потом французы отправили его на каторгу; Каталина с сыном переехала жить в Capo к Игнасии и Баутисте.

Глава VI

Три розы на кладбище Capo

Capo — это маленькая, очень маленькая деревушка, расположенная на холме. Чтобы добраться до нее, надо ехать по дороге, которая местами проходит через глубокие ущелья, летом разросшиеся кустарники превращают ее здесь в туннель.

У въезда в Capo, как во всех баскско-французских деревнях, стоит большой, очень высокий, выкрашенный в красный цвет деревянный крест, на котором нарисованы различные символы страстей господних: петух, щипцы, копье и гвозди. Эти варварские кресты с выжженными на них звездами и сердцами придают баскским селениям мрачный, трагический вид.

На склоне того холма, где расположена деревушка Capo, посреди узкой и длинной площади возвышается огромное, с густой кроной, ореховое дерево, толстый его ствол окружен каменной скамьей.

Среди других домов на площадь выходит большое строение с обширной галереей, козырьком над парадной дверью и с зелеными жалюзи на окнах. В нижней части герба, который красуется на арке входа, видна дата постройки дома и несколько латинских слов, объясняющих, кто его построил:

Bacalareus presbiterus Urbide

Hoc domicilium fecit in lapide[33].

В одном углу площади возвышается маленькая, крытая черепицей церковь с непритязательной папертью и такой же колокольней.

Вокруг церкви расположено кладбище. В Capo всегда стоит полная тишина, не нарушаемая почти ничем, кроме надтреснутого голоса церковных часов, которые печально отмеряют время звуками, похожими на плач.

На солнечных церковных часах другой баскской деревни, в Уррунье, можно прочесть такое грустное изречение: Vulnerant omnes, ultuma necat — каждый час наносит рану, последний — убивает. Эти слова подошли бы еще больше часам на колокольне в Capo.

Весной на кладбище вокруг церкви между каменных крестов пышно распускаются красные и желтые розы и печальные белые лилии. С этого кладбища открывается вид на обширнейшую долину — приятный буколический пейзаж. Слабые шумы жизни деревеньки почти не долетают в торжественное безмолвие обители мертвых. Время от времени слышится скрип двери, звяканье колокольчика на шее у коровы, детский голосок, жужжание навозных мух… А то вдруг раздается бой часов — глухой, мрачный, отзывающийся в долине печальным эхом. После этого зловещего звона наступающая за ним тишина кажется исполненной нежности и доброты. И словно символ вечной жизни, в этом царстве мертвых буйно растут сорные травы, стелются по земле своими крепкими побегами и в сумерки, после захода солнца, насыщают воздух терпким ароматом; птицы то и дело затевают шумную перебранку, и петухи бросают к небу свое дерзкое, как вызов, кукареку.

Взору открывается отсюда необъятная панорама, вся из плавных линий и яркой зелени; здесь нет ни суровых скал, ни мрачных зарослей кустарника — ничего грубого и дикого. Дремлют белые деревушки, скрипят по дорогам повозки, в полях крестьяне погоняют своих волов, и плодородная, влажная земля спокойно лежит под высоким улыбающимся небом, впитывая щедрую ласку солнечных лучей.

На кладбище Capo есть могила с каменной плитой и таким же крестом, на котором выбита черными буквами следующая надпись по-баскски:

ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ

МАРТИН САЛАКАИН,

УМЕРШИЙ 24-Х ЛЕТ

ОТ РОДУ

29 ФЕВРАЛЯ 1876

* * *

Много-много лет спустя после войны летним днем кладбище в Capo навестили, одна за другой, три старые, одетые в траур женщины.

Одна из них была Линда; она подошла к могиле Салакаина и оставила на каменной плите черную розу; другая была сеньорита Брионес, она положила на каменную плиту красную розу. Каталина, которая ходила на кладбище каждый день, увидела две розы на надгробье своего мужа, не тронула их и положила рядом белую розу.

И долго-долго не увядали эти розы на могиле Салакаина.

Глава VII

Эпитафии

Вот эпитафия, которую сложил песенник Эчеун из Сугаррамурди{180} для могилы Салакаина Отважного:

В этой земле священной

Салакаин погребен.

Насмерть раненный смертью,

Он в небесах воскрешен.

В списки соседней церкви

Имя его внесено,

Чтоб сохранилось навеки

В память потомкам оно,

Во-первых, для славы басков,

Во-вторых, для славы его.

А молодой наваррский поэт Хуан де Наваскуэс переиначил эпитафию песенника Эчеуна из Сугаррамурди в такой испанской десиме:

Салакаина могила

Скрыта под камнем этим.

Он не боялся смерти,

И смерть ему отомстила.

Басков страна не забыла

Отваги его и побед.

Их в книге истории нет.

К чему там имя простое?

Но ты, соплеменник героя,

Сними перед ним берет.

Вечера в Буэн-Ретиро

Перевод В. Виноградова

{181}

I

Возможно, кое-кто из моих читателей уже знает о том, что я без особого успеха и постоянства подвизался на разных поприщах. Был я и медиком, и промышленником, и коммерсантом, и журналистом. Заведовал даже литературной частью одного издательства. Кабинетом мне служила тогда комнатушка с окном во двор. Мебели в ней было мало: стол, полки, заваленные книгами и кипами бумаг, несгораемый шкаф для ценностей, но, конечно, без оных, и два стула. В помещение можно было попасть только по расположенной в углу внутреннего двора, наружной кирпичной лестнице с железными перилами.

Однажды холодным, неуютным зимним вечером я занимался неблагодарным делом — держал корректуру. Камин уже погас. Я сидел за столом в пальто, в берете, шарфе и, надев очки, читал гранки, когда ко мне вошла какая-то дама в трауре, с густой, плотной вуалью на лице. Сеньора желала поговорить со мной. Я предложил ей стул и, так как уже темнело, зажег свет.

Посетительница села в тени и подняла вуаль. Это была одна из тех женщин, которые пытаются бороться со старостью и по этой причине особенно быстро становятся ее жертвами: набрасываясь на такую добычу, старость не просто оставляет на ней следы в виде легких морщин, а нещадно ее уродует и обезображивает.

У дамы были большие темно-лиловые круги под глазами, накрашенные губы, множество морщин на пористой коже лица и двойной подбородок, не отвисавший слишком уж явно только потому, что его поддерживала, словно ремешок воинской фуражки, широкая черная лента шляпки.

Гостья заговорила неестественным театральным голосом и долго не прекращала свой монолог. По ее словам, много лет тому назад она познакомилась со мною в парке Буэн-Ретиро в компании маркиза Икс и банкира Игрек, а произошло это в тот год, когда сеньоры Зет и Эн удивляли весь Мадрид своей элегантностью и драгоценностями.

«Эта дама ошибается, — подумал я. — У меня никогда не было знакомых с деньгами».

— Не могу поверить, что вы меня не помните! — с фальшивой трогательностью, по-актерски воскликнула она.

— У всех нас с годами слабеет память, — сказал я и осведомился: — Итак, чем могу служить?

— Сейчас узнаете. У меня есть друг. Он нашего поколения, уже немолод, но человек совершенно очаровательный. Он написал роман и хотел бы опубликовать его.

— Где же этот роман?

— У меня.

— Так пришлите его мне, — с притворной готовностью предложил я. — Я его прочту и, если найду интересным, постараюсь напечатать.

— Вас он непременно заинтересует.

— Как бы то ни было, его следует прочитать.

— Не премину прислать его.

— Как зовут этого сеньора?

— Видите ли, он не хочет, чтобы его имя упоминалось в книге.

— Но чью же фамилию ставить на обложке, если роман пойдет в печать?

— Ничью.

— Нет, так нельзя. На книге всегда указывается фамилия автора, настоящая или вымышленная. Если ваш друг не хочет называть свое подлинное имя, пусть придумает себе псевдоним.

— Он сказал мне, что будет лучше, если вы сами напишете предисловие и объясните, что книга принадлежит перу неизвестного автора, которого его друзья называли Фантасио.

— Очень хорошо. Так и сделаем.

— Когда прикажете прислать оригинал?

— Когда вам угодно.

— Завтра или послезавтра к вам придет человек и принесет рукопись.

— На случай публикации следует заранее оговорить условия, поэтому я хотел бы знать, сколько хочет автор. Быть может, он рассчитывает на какую-либо невероятную сумму, подсказанную ему фантазией?

На мысль об этой оговорке меня навел псевдоним, только что сообщенный мне посетительницей.

— Что вы, что вы, об этом нет и речи! Мой друг отнюдь не помышляет разбогатеть, издавая книгу.

— Однако…

— Нет, нет, вы заблуждаетесь.

— Что ж, прекрасно. Тем не менее в денежных вопросах всегда лучше соблюдать полную ясность. Вы же знаете: счет дружбы не портит.

— На этот раз деньги ни при чем: мой друг — человек обеспеченный.

Сказав это, гостья вернулась к разговору о высшем обществе и принялась вспоминать, как маркиз, герцогиня и граф устраивали светские рауты, а Фернандито, Кончита, Лулу и Мими занимались флиртом, прохаживаясь по бульвару Ла-Кастельяна или в фойе Королевского театра.

— Вы совсем забыли старых друзей, — упрекнула она меня в заключение.

— Вероятно, вы правы, но что поделаешь? Память слабеет.

Дама с вуалью собралась уходить, встала и протянула мне руку — явно для поцелуя.

Я тотчас сообразил, что небритый мужчина в домашних туфлях, очках и берете, целующий ручку даме, пусть даже старой, — зрелище несколько комичное; поэтому я удовольствовался тем, что слегка пожал протянутую мне длань.

Спустя два дня, под вечер, я сидел у себя в кабинете и корпел над корректурой — занятие, изобретенное самим дьяволом на горе писателям и наборщикам, когда ко мне вошел человек лет пятидесяти с лишним, облаченный в траур, в развевающемся синем шарфе, бледный, с черной бородою, посеребренной сединой, и еще довольно густой шевелюрой. Видимо, это и был сам Фантасио. Чувствовалось, что в молодости он был юношей элегантным и загадочным.

— На днях сюда заходила одна сеньора, которая говорила с вами о рукописи романа, — несколько нерешительно начал он.

— Совершенно верно.

— Так я вам принес его.

И он протянул мне синюю папку.

— Очень хорошо. Угодно получить расписку?

— В этом нет необходимости. Когда будет ответ?

— Дней через восемь — десять.

— Хорошо, я зайду через десять дней. Если не появлюсь, поступайте с рукописью, как вам заблагорассудится.

Романтический мужчина, он же загадочный юноша в прошлом, низко поклонился и вышел.

Роман я прочитал и нашел, что он не так уж плох, незнакомец же больше не появлялся. Я отложил рукопись, она затерялась на книжной полке среди разных бумаг и лишь теперь, спустя много лет, снова попалась мне на глаза.

Я долго колебался, раздумывая, публиковать роман или нет, но в конце концов решил отправить его в типографию. Естественно, мне прежде всего следует недвусмысленно засвидетельствовать, что автор этой книги не я, а тот таинственный незнакомец с густой шевелюрой и в развевающемся синем шарфе, которого друзья звали Фантасио. Кто пожелает сравнить его мысли и взгляды с моими, тот легко убедится, что между Фантасио и мною — большая разница.

II

Романтический сеньор с бородой, в прошлом загадочный юноша, предпослал своей книге посвящение. Оно гласило:

«Госпоже и подруге.

Прошлое не лучше настоящего, дорогая моя подруга, это несомненно, но оно озарено бледным сумеречным сиянием, манящим, поэтичным и столь непохожим на резкий, раздражающий свет настоящего.

Возьмите любой глагол в прошедшем времени, и фраза тотчас же приобретает несколько меланхолический оттенок. Вы не находите? «Я шел тогда… Я ехал в ту пору… Я путешествовал…» Этого вполне достаточно, чтобы действие, о котором мы вспоминаем, окружить атмосферой грусти и сожалений. Поддавшись тоске о прошлом, автор подумал о вас. В то блаженное для нас время вы порхали в садах Буэн-Ретиро, ослепляя всех ярким блеском юности. Я же в ту пору и в том же парке отнюдь не блистал, я лишь коптил небо.

Теперь мы с вами старики. Какая жалость! Я-то уж куда ни шло, но вы!.. Исчезли подмостки и актеры. Сада теперь нет, большинство наших друзей умерло. Наше время промелькнуло так же, как все времена. Hora fugas[34]. Fugit irreparabile tempus[35]. И остается только спросить словами Хорхе Манрике{182}:

Где теперь король дон Хуан?

Что с инфантами Арагона

ныне сталось? —

или сказать вместе с французским поэтом: «Увы, где прошлогодний снег?»{183}

И вас и меня время, словно энтомолог насекомых, как бы пришпилило булавкой к картону. А теперь я сам попытаюсь приколоть к тому же картону и такой же булавкой наших с вами современников в качестве археологических достопримечательностей.

Еще несколько лет тому назад я не решился бы сочинить подобную книгу, а уж опубликовать ее и подавно. Сейчас меня не мучат сомнения, и я, никого не беспокоя, могу беспрепятственно писать с натуры людей, события, пейзажи, потому что эти люди, события и даже пейзажи в большинстве своем изменились почти неузнаваемо: их тоже не пощадило неумолимое время. Даже сами участники событий, читая мой рассказ, вряд ли узнают и вспомнят то, что там описано.

Но вы, очаровательная подруга, вы узнаете и все вспомните, ибо вы, к сожалению, моя сверстница.

Иные люди должны были бы всегда оставаться молодыми и черпать силы в том источнике вечной юности, который испанский мореплаватель Понсе де Леон{184} тщетно искал во Флориде.

С прежним восхищением и неизменной преданностью

ваш старый друг

Фантасио».

III

Тридцать с лишним лет тому назад сады Буэн-Ретиро были самым главным стратегическим пунктом мадридской буржуазии. В них было так приятно проводить летние вечера! Парк располагался сравнительно близко от центра города — рядом с площадью Сивелес; в нем были вместительный театр, кафе, оркестр, деревья, а также укромные рощицы для парочек, ищущих уединения. Вечером, освещенный яркими фонарями, он представлял собой великолепное зрелище. По аллеям фланировали элегантные дамы и прекрасно одетые кавалеры. Они изощрялись в комплиментах и бросали многозначительные взгляды.

Люди развлекались, вероятно, точно так же, как пятьсот лет назад и как они непременно будут развлекаться еще через пятьсот лет. В душные летние мадридские вечера здесь можно было за доступную цену подышать свежим воздухом и поболтать в приятной компании. В иные сезоны в парке давали оперу с неплохими певцами, причем билеты стоили дешево; в другие — здесь гастролировала оперетта и устраивались большие представления с танцами и пантомимой.

В дни наибольшего наплыва публики, то есть в июне и начале июля, перед тем как состоятельные люди предпринимают паломничество на Кантабрийское побережье, сады Буэн-Ретиро обретали необычайно праздничный вид.

Посетителей парка, остававшихся в городе в разгар лета, насмешливо именовали «нищими с претензиями», иначе «курси» — людьми дурного тона. Для испанцев это — страшное обвинение, тяготевшее над ними, словно дамоклов меч, лет пятьдесят и только теперь несколько утратившее свою былую остроту. Поговаривали, что на спектаклях в парке бывает множество контрамарочников, посещавших театр бесплатно. Однако это не мешало им строить из себя важных господ и даже всячески поносить последними словами парк, где они развлекались.

В садах почти всегда можно было встретить политических деятелей, журналистов и представителей аристократических семейств. Если аристократы не уезжали летом на северные пляжи и каждый вечер появлялись в парке, публика считала, что они, видимо, разорились. Тщеславие и злопыхательство не щадят даже того, что доставляет удовольствие; поэтому не удивительно, что те же самые люди, которые с таким наслаждением отдыхали и развлекались в Буэн-Ретиро, почти всегда скрывали это и говорили, что в парке царят дурной тон и утомительная скука.

В те времена публика являла собой большее, нежели ныне, разнообразие человеческих типов, разумеется, чисто внешнее. Внутренне человек не меняется ни за сорок, ни за четыреста лет. До сих пор, по крайней мере, он не изменился.

Кое-кто из мужчин носил бороду, а некоторые — усы; у одних они топорщились узким шнурочком, у других завивались смешными колечками, третьи — а таких было немало — нафабривали их длинные кончики à la Наполеон III. В моде были пристегивающиеся стоячие воротнички, широкие галстуки, цилиндры, сюртуки и фраки.

В женской одежде наблюдалось большее разнообразие; почти никто из дам не красился, а если кто-то и делал это, то гораздо скромнее, чем теперь: грим считался чем-то неприличным, шокирующим и допустимым лишь для гетер или «горизонталок», как их величали в ту пору. Выщипанные брови и вызывающе нарумяненные лица превратили современных женщин в подобие кукол, начисто лишив их всякого своеобразия и выразительности. Принцессы, маникюрши, танцовщицы и кухарки — все ныне выглядят одинаково, словно они сделаны из одного и того же теста, ejusdem farinae, как говорим мы, латинисты. Самое ужасное, что, вероятно, так оно и есть на самом деле.

В те времена классовые различия были заметнее, чем сейчас: даже не слишком искушенный человек не спутал бы аристократку с хористкой или фигуранткой из театра.

В праздничные дни публика в Буэн-Ретиро пополнялась безвестными торговцами из магазинов и лавчонок, расположенных в бедных кварталах, и даже малоимущими людьми, почти нищими. Главным образом это были мастеровые. Одни из них держались развязно, другие чувствовали себя неловко, словно куры в чужом птичнике. Все это в какой-то степени делало гулянье мещанским и провинциальным.

Постоянные посетители парка с насмешливым безразличием взирали на неловких и говорливых любителей воскресных прогулок. В свою очередь, кто-то из случайных гостей Буэн-Ретиро, рьяных ненавистников времяпрепровождения, столь привычного для завсегдатаев, назвал последних «достойноскучающими». Неологизм приобрел популярность, и к нему стали охотно прибегать там, где речь шла о посетителях уединенных и не слишком многолюдных казино, курортов и пляжей.

Люди обладают столь скудной фантазией, что им поневоле приходится заимствовать друг у друга жалкие перлы остроумия. Подхватывая словесные штампы, они становятся похожи на тряпичников или бродяг, подбирающих на улицах окурки.

Видимо, стоит упомянуть и о том, что иностранцам в парке Буэн-Ретиро не нравилось. Французы находили, что там мало свободы в общении с женщинами, немцы удивленно спрашивали:

— А где же тут можно выпить?

Увеселения были здесь истинно мадридские, чуточку столичные и чуточку провинциальные, изящные и в то же время простоватые. Посетители садов Буэн-Ретиро, освободив дорожку для променада, рассаживались на стульях вокруг центрального павильона, где играл оркестр. Электрические светильники, развешанные среди деревьев на проводах, натянутых между столбами, заливали аллею ярко-белым светом, похожим на лунное сияние. Эти фонари представляли собой прозрачные стеклянные шары, оплетенные проволочной сеткой и облепленные тучами бабочек и мошкары, которых привлекал ослепительный блеск. Между двух угольных стержней, непрерывно мигая и рассыпая искры, сверкала вольтова дуга.

Едва звонки оповещали о начале одноактного представления, как часть публики, сидевшей на стульях, вставала и быстро направлялась к театру, остальные же, будучи, очевидно, не столь пылкими театралами, пренебрегали спектаклем и продолжали наслаждаться вечерней прохладой.

Билеты в партер или ложи покупали очень немногие — большинство брали места на галерею, тянувшуюся вокруг зала. На ее земляном полу были расставлены простые соломенные стулья, и дамы часто сетовали по этому поводу: видимо, их платья цеплялись за спинки и ножки ветхих сидений. Внутри театра свет фонарей казался еще белее, а когда шары с вольтовой дугой случайно лопались, обнажались два раскаленных электрода, которые блестели так ярко, что на мгновение ослепляли каждого, кто смотрел на них. Большинство зрителей занимали более или менее прочное положение в обществе, они привыкли слушать оперу в Королевском театре и поэтому несколько иронически воспринимали спектакли в Буэн-Ретиро.

Опера, действо серьезное и священное для предыдущего поколения, для тогдашнего была чем-то вроде забавы — по крайней мере, летом.

Некоторые сцены посетители удостаивали внимания, другие пропускали мимо ушей. В «Лукреции Борджа»{185} слушали, например, хор «Bella Venezia»[36] и каватину герцога Феррарского «Vieni la mia vendetta…»[37], в «Фаворитке» — дуэт баритона и сопрано и арию «Spirito gentil»[38], при этом зрители постарше частенько вспоминали тенора Гайарре{186}. Ария пользовалась всеобщим и неизменным успехом. В «Трубадуре» были популярны «Il balen del suo sorriso»[39] или «Madre infelice»[40], в зависимости от того, кто был центральной фигурой спектакля — знаменитый тенор или баритон; все напевали тогда «Ah che la morte ogn’ora! Addio, Leonora! Addio»[41]. В «Бале-маскараде» нравились две арии для баритона — «Alla vita che t’arride»[42] и «Eri tu che macchiavi quell’anima»[43], а также «Ah di che fulgor»[44]и легкая веселая песенка пажа «Saper vorreste»[45].

В «Африканке», сюжет которой всегда казался непостижимой загадкой, Селика и Нелюско появлялись на сцене в темных вязаных рубахах до пят, унизанные кольцами и браслетами, а моряк Васко да Гама, пустив петуха, вооружался огромным циркулем и начинал производить измерения по карте. Что он измерял? Зрители в массе своей так и не догадывались о цели таинственных измерений, хранимой в строжайшем секрете.

«Аида» была такая же мрачная и черная, как «Африканка»; не отставали от них и «Гугеноты». Из этих опер у всех на устах были песня пажа, рондо цыган и вечерняя песня. Герцог Мантуанский в «Риголетто» пел полную бравады и равнодушия балладу «Questa о quella»[46], натягивая перчатки, а песенку «La donna é mobile»[47] — сидя на столе. Кое-кто из стариков вспоминал Тамберлика{187}. Вот это был тенор!

Декорации были довольно убогие, костюмы из костюмерной Королевского театра — выцветшие и мятые. Хор обычно состоял из престарелых дам и толстых лысых мужчин, но пели они очень слаженно; балерины, тощие женщины с сильными мускулистыми ногами, легко ходили на пуантах по сцене.

Каждый спектакль сопровождался каким-нибудь смешным эпизодом — это казалось неизбежным. Сопрано, певшая Виолетту в «Травиате» и поверженная на смертный одр скоротечной чахоткой, была поперек себя толще: в этой расплывшейся матроне за тысячу шагов можно было угадать особу, предрасположенную к апоплексии и совершенно невосприимчивую к действию палочек Коха.

Несмотря на это, трогательная музыка Верди исторгала слезы у иных стариков. Застольная «Liviamone lieti calici»[48], или вот это: «Alfredo, Alfredo, di questo cuore…»[49], или, наконец, «Parigi, o cara»[50] приводила их в умиление. Тут уж меломаны непременно вспоминали Патти{188}: «О, Патти! Вот это сопрано!»

Тенор в «Лоэнгрине» появлялся на каблуках высотою в четверть метра, щеки его алели румянами, а сам он смахивал на сапожника — никакого намека на романтизм. Этот рыцарь выходил из челна, влекомого картонным лебедем, cigno fedele[51], и, прежде чем излить свою страсть надменной Эльзе, бросал шлем на подмостки, тотчас оглашавшиеся дребезжанием жести.

Однажды вечером, во время одного из таких представлений, кто-то из зрителей воскликнул: «А, вот и вестник!» Другой подхватил: «Вечерняя газета? Значит, она уже вышла». А третий громко заключил: «Раз появился «Вестник», пора идти ужинать».

Чаши с ядом в «Лукреции Борджа» были из чистейшего папье-маше, перья на шляпе Невера в «Гугенотах», казалось, перекочевали со шляпки какой-то древней старухи, а шпаги и кинжалы невольно вызывали усмешку.

При виде дона Хосе, который, стоя у входа на севильскую Пласа-де-Торос{189}, словно бык рогами, наносил навахой смертельные удары Кармен, у воскресных посетителей из числа простого люда появлялось порой неудержимое желание закричать, как на корриде: «Готово! Тащи!» Актеры в «Богеме» Пуччини походили на бродячих торговцев вязаными изделиями из Таррасы{190}, а vecchia zimarra[52] был, по-видимому, приобретен в дешевом магазине готового платья.

Итальянская оперетта была гораздо интереснее и сценичнее, а спектакли и декорации отличались большим вкусом и мастерством. «Орфей в аду»{191}, «Маскотта»{192}, «Боккаччо», «Донья Жуанита»{193}, «Мадемуазель Нитуш»{194} и другие, в ту пору более современные, например «Гейша»{195} или «Записная книжка дьявола»{196}, исполнялись итальянскими сопрано и комическими басами с немалым изяществом. Первые удивляли своей выразительностью, вторые — длинными, как у истых полишинелей, носами.

В «Маскотте» сопрано Каллигарис{197} с большим лукавством исполняла куплеты отважного капитана, попавшего в плен к разбойникам, а в «Записной книжке дьявола» смешил публику коммендаторе из кабачка «Красный Крокодил».

IV

Многих небогатых мадридских буржуа сады Буэн-Ретиро привлекали тем, что они получали возможность встречаться там с аристократами, тогда как зимою им не случалось ни видеться, ни общаться со знатью, которая вела слишком роскошный образ жизни.

Летом грани между высшим светом и средними слоями общества стирались, крупная и мелкая буржуазия сближались со старой аристократией и новой плутократией, одна из них обладала громкими титулами, а вторая — ценностями, куда более существенными. Буржуа и аристократы по-братски разгуливали в парке под звуки модных песенок «Главная улица» и «Праздник голубок» или симфонии «Поэт и крестьянин».

В ту пору аристократия мнила себя победительницей и была не прочь покрасоваться на людях. Поэтому скромные буржуа и буржуа с претензиями, чиновники и студенты знали, по крайней мере, в лицо не только знаменитых певиц, комиков, тореро, политиков, но и многих великосветских дам. Когда осенними или зимними вечерами, после прогулки по бульвару Ла-Кастельяна или в Ретиро, знатные дамы возвращались в своих экипажах по проспекту Сан-Херонимо, молодые люди говорили друг другу:

— Смотри, вон сеньора такая-то… А вон едет сеньора Эн.

В садах Буэн-Ретиро вероятность встречи со светскими дамами увеличивалась, а социальная дистанция, отделявшая от них, уменьшалась. В парке можно было увидеть не только элегантных представительниц высшего общества, но и куртизанок. Сорока, Непорочная, Дева, Знойная, Пловчиха, здоровенная рыжая размалеванная баба, и многие другие разгуливали в садах Буэн-Ретиро наравне со всеми. Попадались тут и экстравагантные особы, пользовавшиеся скандальной известностью. О них рассказывали любопытные истории. Говорят, одна из этих сумасбродок, Лола, по прозвищу «Валькирия», вызвала на дуэль свою соперницу по амурным делам и дралась с ней на шпагах в Каса-дель-Кампо{198}, а вечером появилась с перевязанной рукой в ложе Королевского театра. Другую величали Кладбищенской Венерой — то ли потому, что она назначала любовные свидания на кладбище, то ли потому, что в ее облике было нечто от надгробной статуи.

Среди мужчин тоже было немало любопытных личностей. В числе постоянных посетителей выделялся Радамес, прозванный так за пронзительный взгляд и грозный вид; затем некий молодой человек, который, как уверяли, считался в Мадриде вторым красавцем; художник с буйной шевелюрой, писавший исключительно голубок; фатоватый гусар, по слухам, отличившийся в битве при Мелилье{199}, и аристократ, который изо всех сил старался походить на принца Уэльского, царствовавшего впоследствии под именем Эдуарда VII{200}. Кроме них, следует упомянуть щеголеватого старичка, которого в молодости именовали Королевским Петушком — он был одним из любовников королевы Изабеллы II{201}, а также высокого надменного офицера, по прозвищу «Прекрасная Скотина».

Компании в парке складывались и распадались с удивительной легкостью. В течение нескольких дней, недель или месяцев они создавались, росли, а затем, так же стремительно, разваливались. Некоторые из подобных компаний пользовались у завсегдатаев определенной популярностью благодаря тому, что в них блистали либо какая-нибудь аристократка, известная своими драгоценностями, едкими остротами или любовными похождениями, либо политический деятель, прославившийся красноречием, макиавеллизмом или дипломатичностью.

В те времена остроумный собеседник вызывал всеобщий восторг, умение блеснуть фразой высоко ценилось. Однако подобные таланты постепенно вышли из моды и перевелись, словно все мы стали экономить время и на манер англичан приучились думать, что оно — деньги.

Компанию дона Пако Лесеа хорошо знали в Буэн-Ретиро, хотя она была относительно небольшая. В нее входили закоренелые холостяки, одинокие мужчины, слывшие людьми независимыми, насмешливыми и злоязычными.

Дон Пако Лесеа, старый пройдоха и циник, отставной чиновник, бывший губернатор провинции, мог похвастаться теперь лишь одним оставшимся у него титулом — он был членом правления самого крупного мадридского казино. Поговаривали, что он до сих пор поддерживает давнюю любовную связь с какой-то маркизой.

Это был грузный невысокий человек с невыразительным мертвенно-бледным угрюмым лицом, черной, сильно тронутой сединой бородою и фиолетовыми мешками под глазами, похожий на мориска или еврея. Одевался он старомодно, да и во всем остальном тоже был старомоден: восхищался писателями, актерами и тореро, пожинавшими славу лет сорок тому назад, и не понимал, что прошлое всегда кажется старику лучше настоящего — не потому, что так оно и есть, а из-за обманчивых иллюзий возраста.

Дон Пако, завсегдатай казино, был не лишен язвительной, скептической насмешливости. Он выдавал себя за непримиримого врага природы, солнца, деревни и моря. Не знаю уж, шутил он или говорил всерьез, но для него все естественное было плохим, все искусственное хорошим. Парк был лучше, чем лес, пруд в саду гораздо приятнее, чем море. Красивый пейзаж работы хорошего художника доставлял ему больше удовольствия, чем ландшафт, созданный природой. Дон Пако, заядлый игрок, жил на остатки былого состояния и за счет кредиторов. Квартиру он снимал в доме на улице Клавель.

Иногда он заходил пообедать в какую-нибудь захудалую таверну на улицах Хардинес или Адуана. Если кто-нибудь из знакомых заставал его там, он немедленно выдумывал путаную историю, связанную с женщинами, чтобы объяснить свое появление в подобном месте. В некоторых театрах, в частности в Королевском, он с давних пор входил в состав клаки, хотя быть клакером несколько зазорно; в других театрах для него всегда оставляли место в партере. Если дон Пако нуждался в деньгах, он неизменно занимал их у приятелей-игроков и тщательнейшим образом записывал сумму долга.

— Не всякий может иметь долги, — всерьез утверждал он, полагая, без сомнения, что наличие их свидетельствует о явном превосходстве должника над кредитором.

Дон Пако знал уйму анекдотов из театральной жизни, в особенности о событиях в садах Буэн-Ретиро со времен оперы-буфф до нынешних дней, и помнил в подробностях спектакли самых различных трупп.

В эту компанию входили и другие люди. Одним из них был врач дон Хуан Гевара, холостяк, человек образованный, с солидным положением, ведший замкнутый образ жизни. Гевара был важен, серьезен, тучен; говорил он очень медленно. Другим постоянным участником сборищ являлся некий дон Мануэль, известный под именем Мануэля Филиппинца. Почти каждый вечер к компании присоединялся и журналист Эдуардо Монтес Пласа, сотрудник нескольких газет и главный редактор «Эль Мундо».

V

Не каждый вечер, но довольно часто в парке появлялись маркиз де Кастельхирон, граф де ла Пьедад, некий сеньор Гарсия Флорес и несколько молодых журналистов, группировавшихся вокруг Монтеса Пласы. У каждого был свой конек и свой характер. Дон Пако Лесеа имел обыкновение развлекать общество рассказами о мадридских старожилах. Он в высшей степени церемонно раскланивался с дамами, а затем говорил о них гадости:

— Вот идет герцогиня Эн, — объявлял он, а когда она удалялась, добавлял: — Отъявленная мошенница. Кстати, она доводится мне родственницей.

В этом нет ничего удивительного. Для человека знатного важно было состоять в более или менее близком родстве с герцогиней, а ее нравственный облик, пороки или добродетели не имели никакого значения.

Дон Мануэль Филиппинец владел имением на острове Лусон, где прожил более двадцати лет; однако теперь он собирался расстаться со своим поместьем и продать его. После долгого пребывания среди всегда зеленых полей города с их улицами и каменными тротуарами приводили его в неистовый восторг.

— Зелень деревьев вселяет в меня глубокую грусть, — любил повторять он. — Лучше бы их совсем не было.

Дон Мануэль много говорил о Катипунане{202} — тайном обществе филиппинских масонов — и рассказывал очень забавные истории, которые, однако, мало кого интересовали. Тогдашнего мадридца не занимали события, происходящие далеко от него, даже если они случались в испанских владениях. Мадрид, модные курорты, Париж, в какой-то мере Англия — этим и ограничивался его мир, все остальное казалось ему отвлеченными и второстепенными географическими понятиями, которые не стоило принимать в расчет.

Дон Хуан Гевара увлекался описательной антропологией. В толпе, заполнявшей парк, он различал людей с характерными признаками обезьяны, негроидный, семитический, кельтский и германский типы. Он распознавал по внешнему виду — или, по крайней мере, полагал, что распознает, — в том или ином гуляющем военного, и если тот шел с дамой в бриллиантах, дон Хуан непременно высказывал предположение о том, откуда этот офицер вывез деньги, в какой военной администрации служил и был ли заподозрен в казнокрадстве и, следовательно, был ли вынужден подать в отставку.

Гевара различал три класса людей: Homo Sapiens[53] — класс редкий; Homo Demens[54] — обычный; Homo Domesticus[55], или Vulgaris[56], — наиболее распространенный. Он рассуждал о неизвестных для большинства писателях, преимущественно английских. Он постоянно читал Маколея{203} и Спенсера{204}.

Доктор Гевара считал себя злейшим врагом всяческих преувеличений и гипербол. Над его страстью к ясности и точности посмеивались все, кому не лень.

Однажды — потом этот случай стал предметом многочисленных шуток — он долго спорил с неким Агилерой, журналистом и школьным преподавателем латинского языка и литературы. Агилера, придя на очередное сборище, объявил:

— Я немного запоздал: остановилась конка. На улице Алькала между Пуэрта-дель-Соль и церковью Сан-Хосе скопилось — чтобы не соврать — не меньше трехсот конок.

— Триста конок? Полно, это невозможно! — возразил врач.

— Почему?

— Потому что этого не может быть. Какова, по-вашему мнению, длина конки?

— Не знаю. Наверно, четыре-пять метров.

— Хорошо. Предположим, пять. Триста, умноженные на пять, тысяча пятьсот. Добавьте к этому по два метра на мулов между вагонами, вот вам еще шестьсот. Тысяча пятьсот плюс шестьсот составят расстояние в две тысячи сто метров. А между Пуэрта-дель-Соль и Сан-Хосе нет и шестиста.

— Хорошо. А теперь предположим, что я сказал иначе: «Стояло тридцать конок», — с заметным раздражением отозвался Агилера.

— Ну уж нет! Как можно спутать тридцать с тремястами? Для этого нужно быть слепым.

— Но ваш расчет неверен, — ехидно вставил Мануэль Филиппинец. — Вы не приняли во внимание, что на улице Алькала две колеи.

— Верно. Вы правы. Но и в этом случае на расстоянии, о котором говорит Агилера, не могут разместиться триста конок.

И тут, невзирая на насмешливое равнодушие окружающих, врач снова пустился в долгие, нудные подсчеты.

Ополчался доктор Гевара и на всяческие фантазии.

— Долой пустословие и теории, построенные на песке, — говаривал он. — Факты и только факты. Вы верите в то-то и то-то? Ну и что из того, что вы верите? Какое это имеет значение? Вы это видели? Убедились в этом? Не говорите мне, что вы в это верите, — такой довод для меня ровно ничего не значит.

Журналист Эдуардо Монтес Пласа был тощий человек с черными усами и маленьким лбом. Дон Хуан Гевара ему не симпатизировал. «Этот человек не внушает доверия, — уверял он, — он — порядочная дрянь; ну, не дрянь, так дрянцо». Хотя с мнением его никто не соглашался, — журналисты считали Пласу веселым, беззаботным и добродушным человеком, — диагноз доктор Гевара поставил совершенно точный. Монтес Пласа был интриган, ловкач и бездельник, прикрывающий свой эгоизм притворной веселостью и вполне способный обмануть друга и сотоварища. Под маской беззаботного представителя богемы скрывался человек завистливый и тщеславный. Монтес Пласа постоянно выказывал скептическое равнодушие к политике и проблемам эпохи, хотя выдавал себя за искреннего демократа. Трудно понять, как ему удавалось прожить самому да еще кормить семью. На нищенское жалованье журналиста невозможно было свести концы с концами, но у Пласы, без сомнения, были какие-то тайные корни, питавшие его бюджет. Считалось, что он опекает молодых журналистов, юных птенцов прессы, но это было не так: скорее всего, он использовал их в своих карьеристских целях. Монтес Пласа уверял, что его естественное призвание — бродяжничество, но теперь ему уже не стать истинным, законченным бродягой, а суждено оставаться лишь его жалким подобием. Он испытывает, добавлял журналист, бессмысленное желание трудиться, достичь успеха и даже славы, что, несомненно, роняет его в глазах окружающих. Если бы он ничего не делал, говаривал Пласа, его уважали бы куда больше; но стремление к труду, неспособность довольствоваться благородной ролью бездельника и бродяги полностью скомпрометировали его в глазах людей. Все это было, конечно, лишь уловкой, призванной замаскировать его тайные честолюбивые стремления.

Монтес Пласа ввел в общество дона Пако нескольких сотрудников газеты — своих «львят», как он выражался. Среди них был Эмилио Агилера, Алехандро Добон, Карлос Эрмида и Хайме Тьерри, недавно приехавший из Северной Америки молодой писатель, которому в литературных кругах прочили большое будущее.

У молодых людей имелись постоянные билеты для входа в парк. Почти все они бывали в нем очень часто, хотя многие пропускали оперные спектакли, чтобы попасть на премьеру веселой сарсуэлы{205} в другом театре, а некоторым приходилось наведываться за новостями в министерства и на центральный телеграф.

В числе друзей Монтеса Пласы, а следовательно, и завсегдатаев компании, был Ромеро, биржевик Пепе Ромеро, воображавший себя человеком дела и, по его собственным словам, просивший у женщин только то, что они могут дать. Он готов был жить с любой бабенкой, не требуя от нее ни ума, ни добродетели, ни верности. Он полагал, что подобная позиция свидетельствует о мудрости и здравомыслии. Ромеро, или, как обычно его называли, Ромерито, считался человеком услужливым и приятным. Он был убежденным игроком на понижение. Ромерито верил, что на бирже все зависит от случая и осведомленности, и не понимал тактики банкиров и биржевиков, которые почти никогда не оставались внакладе, играя на повышение. За многие годы, проведенные на бирже, он так ничему и не научился. Гевара уверял, что с такими взглядами Ромерито никогда не сделается настоящим биржевиком. Ромеро ввел в компанию майора Лагунилью, воина, слывшего человеком смелым и грозным, но чувствительным. Это был плотный смуглый сильный мужчина; в казарме он произносил длинные речи перед солдатами, которых именовал «ребятами» и «сынками». Он воевал на Кубе и Филиппинах{206}, но ни одна пуля не задела его. Неизвестно почему, за ним закрепилась репутация героя, и кое-кто видел в нем будущего диктатора, думая, что в один прекрасный день Лагунилья совершит нечто выдающееся.

VI

Не всегда, но довольно часто, в компании дона Пако появлялся чахлый, похожий на мумию или призрак маркиз Кастельхирон, наркоман, истощенный и отравленный алкалоидом опия. Маркиз много лет прожил в Париже и там пристрастился к наркотикам. Это был тощий, бледный, как привидение, человек, с крашеной бородой и остекленевшими глазами, элегантно одетый и носивший монокль. Кастельхирон дружил с доном Пако, который глубоко уважал его.

Маркиз страдал одним отвратительным физическим недостатком, не сразу бросавшимся в глаза: в его горло была вставлена трубка, которая прикреплялась к маленькому металлическому галстуку, надетому на шею и прикрытому шелковым платком. Лет восемь — десять тому назад наркоману, заболевшему шанкром, удалили часть гортани, а для дыхания вставили после операции эту канюлю.

Маркиз-морфинист, эта несчастная мумия, говорил совсем тихо. Он уже не мог возвысить голоса, и у себя дома вызывал слуг с помощью свистка. Слуги у него были под номерами — первый, второй, третий, — и приходили на вызов в зависимости от числа свистков. О маркизе рассказывали удивительные вещи. Однажды под Парижем во время пикника он свалился в Сену; место было не очень глубокое, и приятели, изрядные шутники, видя, что голова Кастельхирона торчит над водой, не придали значения случившемуся и долго хохотали, хотя бедняга чуть не захлебнулся — вода через трубку попала ему в легкие. Когда несколько дней не было наркотиков, Кастельхирон превращался в форменный труп, разлагающийся, желтый, омерзительный. Он оживал и опять становился похож на человека лишь после того, как ему делали укол. Маркиз, всегда одетый с иголочки, неизменно стремился выглядеть на публике как можно более внушительно. На всех значительных театральных премьерах он появлялся в правой стороне партера, одинокий и торжественный. У Кастельхирона была старая преданная экономка, давно служившая у него. Она хранила морфий и, когда ее хозяин не мог обойтись без наркотика, выдавала ему очередную порцию. Пока маркиз спал, старуха неотступно присматривала за ним и, если замечала, что в глотке больного начинает булькать, вынимала трубку, чистила ее и с ловкостью хирурга вставляла на прежнее место. Этого человека постоянно подстерегало удушье, и он все время находился на грани между жизнью и смертью.

Маркиз рассказывал всякие ужасы про Париж, политический шантаж, извращенную любовь педерастов и лесбиянок. В его воспоминаниях перед слушателями отчетливо представал весь парижский свет. Он умел описывать людей и повествовать о событиях с подлинно драматическим искусством.

К компании часто присоединялся маркиз де ла Пьедад{207}, личность более чем сомнительной репутации, порою откровенно хваставшийся своими извращенными наклонностями. Этот жирный и наглый аристократ был циником. Он любил повторять:

— Вам-то легко обделывать ваши любовные делишки, а вот представьте, каково мне!

— Да, мы себе это представляем, — с комичной серьезностью отвечал Гевара.

Маркиз, крупный тучный мужчина с лоснящейся кожей и уже седой бородой, был завзятым театралом и гонялся по улицам за солдатами. На вид он казался человеком весьма решительным и смелым, что позволяло журналисту Агилере в шутку утверждать:

— Став маркизой, он не теряет мужества.

Кое-кто величал его Божественным маркизом. Думаю, что эпитет этот был подсказан слащавой риторикой д’Аннунцио{208} — маловероятно, чтоб де ла Пьедада именовали так в память божественного Аргуэльеса{209}, героя времен ныне совершенно забытых.

Другой примечательный человек среди этой заурядной братии, дон Гильермо Гарсия Флорес, бывший коммерсант, состоял в молодости служащим фруктовой компании и был отправлен ею в Лондон. В Англии он сколотил небольшое состояние и стал заядлым англофилом. Со временем, видимо, благодаря самовнушению во всем его облике появилось нечто английское.

Дона Гильермо снедало наивное тщеславие. Все, связанное с аристократией, приводило его в восторг. Человек уже пожилой, он был полон юношеских иллюзий. Ходить в Королевский театр, выезжать на прогулку в карете какого-нибудь вельможи, здороваться с маркизой или герцогиней — все это было его заветной мечтой. Дон Гильермо постарался стереть все воспоминания о своей былой коммерческой карьере. Жил он в одной из центральных гостиниц города: ее хозяин сделал бывшему негоцианту большую скидку, так как в случае необходимости дон Гильермо писал ему деловые письма на французском и английском языках, а когда появлялся какой-нибудь именитый иностранный гость, не отказывался сопровождать постояльца и, по-видимому, бесплатно служить ему чичероне и переводчиком. Дон Гильермо выдавал себя за человека, занимавшегося в молодости дипломатией. Он обладал удивительным умением бережно носить одежду: у любого другого она выглядела новой месяца три-четыре, у него — два-три года. Дон Гильермо был членом правления одного аристократического казино и извлекал из этого немалую выгоду: умело используя прислугу и экипажи для того, чтобы угодить своим знакомым по гостинице, и ловко торгуя газетами и почтовой бумагой, он ухитрялся за счет этих хорошо продуманных операций покрывать свои членские взносы.

VII

Карлос, или Карлитос, Эрмида был сыном чиновника отдела содействия социальному развитию, учреждения, которое несколько лет тому назад входило в состав гражданской администрации в центрах провинций. Его мать, уроженку Бургоса, звали донья Антониа Гонсалес Вильялобос. Этой сеньоре, внучке бригадного генерала и дочери майора, казалось, что, вступив в брак, она опустилась на несколько ступеней общественной лестницы и непременно должна опять подняться повыше.

Отец Карлоса служил в различных провинциальных центрах и, получив чин столоначальника первого класса, был переведен в Мадрид. Человек он был непритязательный, а если иногда и настаивал, чтобы подчиненные называли его «ваша милость», то такое скромное требование свидетельствовало лишь о том, что он не хватал звезд с неба и не страдал чрезмерным самомнением. Когда он скончался, вдова его осталась с сыном, уже юношей, и двумя дочерьми. Семья жила на кое-какие сбережения и небольшую вдовью пенсию, еле-еле сводя концы с концами. Донье Антонии и старшей дочери Аделаиде пришлось начать работать.

Карлос, окончив среднюю школу в Бургосе, не смог продолжать учение из-за отсутствия средств. Донья Антониа очень сожалела об этом, но не потому, что Карлос отличался необыкновенными способностями, а потому, что считала высшее образование единственным способом, с помощью которого молодой человек из хорошей семьи, вроде ее сына, может достичь благополучия в жизни.

Карлитоса держали в гимназии благодаря протекции. Он не проявлял ни малейшей склонности ни к наукам, ни к искусству, ни к сочинению стихов. Он не был озорником, а скорее вялым, малоподвижным и не очень-то сообразительным мальчиком: никакой фантазии, один скрытый эгоизм, замешанный на притворстве и лицемерии, и вера в то, что в жизни самое главное: практичность и трезвый взгляд на вещи.

В Мадриде благодаря стараниям матери и хорошим рекомендациям его приняли с испытательным сроком в налоговое управление. Он был прилежным чиновником: приходил на службу вовремя, работал с усердием, точно выполнял указания начальства и не обращал внимания на сослуживцев — крикунов, скандалистов и богему, которые полагали, что они сидят в присутствии лишь для того, чтобы получать жалованье.

Карлос надеялся занять по конкурсу первую попавшуюся должность, пусть скромную, но постоянную, однако вакансий не объявлялось.

На вдовью пенсию доньи Антонии вместе с ее скромным приработком и небольшим жалованьем Карлоса и Аделаиды прокормить семью, не влезая в долги, можно было лишь с превеликим трудом. Семейство Эрмида проживало на улице Сан-Бернардино в квартире на верхнем этаже, куда они переехали после смерти отца.

Донья Антониа, тощая суровая женщина, всегда ходила в одном и том же платье. С людьми она держалась отчужденно и холодно и благожелательна была только с сыном: она жила надеждой на возвышение Карлоса. Она располагала известными связями и по мере сил поддерживала их. По соседству с ними жила студентка Матильда Левен, готовившаяся к экзаменам на звание учительницы и очень быстро ставшая задушевной подругой Аделаиды, сестры Карлоса.

Наедине с матерью Карлос делился своими надеждами и планами на будущее. Мать и сын обдумывали, обсуждали и лелеяли тысячи тайных замыслов и ходов. В расчетах доньи Антонии и ее отпрыска обе дочери, Аделаида и Эмилия, не занимали, по-видимому, серьезного места; поэтому речь о них никогда не заходила и к судьбе их интереса не проявлялось.

Аделаида, хилая, худая девушка, с неправильными чертами лица, казалась неприспособленной для житейской борьбы и успеха. Младшая же дочь, Эмилия, обещала стать куда более решительным, привлекательным и кокетливым созданием.

Из-за отсутствия нравственной чуткости, столь часто встречаемого в необеспеченных семьях, в доме Эрмиды постепенно сложилось такое положение, при котором на плечи слабого легло больше тягот, чем на плечи сильного. Одной из девушек выпала роль Золушки, другой — роль принцессы.

Развлечения ради Карлос по совету Аделаиды принялся ухаживать за Матильдой, той самой будущей учительницей, что жила по соседству. Она приняла его ухаживания, и вскоре молодые люди уже вели себя как жених и невеста, строя планы будущей супружеской жизни.

VIII

Неожиданно для всех у Карлоса обнаружилось литературное призвание. Этой мнимой склонностью он был обязан своей невесте Матильде. У Матильды Левен были литературные способности, она сочиняла стихи и писала небольшие остроумные рассказы. Не отличаясь особой красотой, студентка обладала прирожденным обаянием, была приятной и занимательной собеседницей. Будущая учительница влюбилась в Карлоса. Он показался ей славным юношей, хорошим, почтительным и любящим сыном. Это были обманчивые иллюзии, слепота, на которую обрекает человека страсть, мешающая ему трезвыми глазами взглянуть на предмет своей любви. Карлос относился к Матильде довольно прохладно, зато она все больше восторгалась своим избранником.

Карлос был недурен собой, крепкого сложения, лицо с правильными чертами, хотя, в общем-то, заурядное. Присмотревшись к юноше внимательнее, в нем легко можно было подметить какую-то убогость и вялость.

Матильда упрекала Карлоса в нерешительности и отсутствии энергии. Она полагала, что робость его объясняется не слабым и неразвитым умом, а лишь наивностью и чрезмерной почтительностью.

— Почему ты не пишешь для газет? — спросила она однажды.

— Потому что мне в голову ничего не приходит.

— А вот мне приходит. Не знаю, глупости это или нет, но в голове у меня постоянно что-нибудь вертится.

— Ну, так напиши что-нибудь и напечатайся.

— Нет, я не хочу печататься под своим именем. В Испании писательница или женщина-ученый вызывает у людей только смех. Не хочешь ли опубликовать что-нибудь из моих писаний под своим именем?

— Давай попытаюсь.

Карлос послал в разные газеты сочинения Матильды, подписавшись своим именем, и вскоре рассказы и заметки были опубликованы как его собственные.

Полное имя Матильды Левен, дочери шотландского штурмана, женатого на басконке, было Левен-и-Эчеверри. Детство она провела в Бильбао и считала себя настоящей испанкой. После смерти отца, погибшего при кораблекрушении, она вместе с матерью переселилась в Мадрид. Мать ее была замкнутая, нелюдимая женщина, всегда ходившая в черном.

Природа наградила Матильду изяществом, блестящими глазами, черты ее живого лица дышали умом и смелостью. Она отлично декламировала стихи и была большой поклонницей Беккера, поэзия которого ей особенно нравилась. Дома у нее хранилось усердно читаемое собрание сочинений Вальтера Скотта в подлиннике. Кроме того, она была музыкантшей и с завидной выразительностью исполняла произведения Бетховена, Шуберта и Шумана. Матильда, восторгавшаяся Карлосом, считала своего жениха человеком исключительным, великодушным и благородным. Зато Карлос в глубине души злился на невесту: он слишком хорошо понимал, что она талантлива. Превосходство Матильды и ее бескорыстие унижали его.

На службе и на улице люди часто заговаривали с Карлосом о статьях его соседки, которые он выдавал за свои. Ему приходилось внимательно читать их, чтобы не попасть впросак, отвечая на поздравления и шутки знакомых. У Матильды действительно были воображение и талант, что и удивляло и возмущало Карлоса. Откуда у этой женщины такие мысли и столько выдумки? Все это порождало в нем смешанное чувство изумления и презрения.

— Я вижу, вы печатаетесь в газетах. Вот никогда бы не подумал! — говорил кто-нибудь Карлосу.

И это было все равно что сказать: «Я не предполагал, что у вас есть способности. Я считал вас более глупым и невежественным».

Другие полусерьезно, полушутливо уверяли:

— Дружище, я уже давно раскусил вас.

— Как так?

— По вашему виду я сразу понял, что в вас есть нечто поэтическое. И не обманулся.

Похвалы знакомых лишь усугубляли раздражение Карлоса против невесты. В детстве он почти ничего не читал. Весь его читательский багаж составляли два-три романа Фернандеса-и-Гонсалеса{210}, Переса Эскрича{211} да несколько французских рассказиков из «Корреспонденсия де Испанья»{212}.

Мать Карлоса, донья Антониа, с самого начала разгадала его тайну. Рассказы и заметки за подписью сына не могли принадлежать его перу: она считала, что у него нет никакого литературного дарования. Но это, по ее мнению, свидетельствовало отнюдь не о бесталанности Карлоса, а скорее напротив, — о превосходстве его натуры. Сочинительство не к лицу положительным, благородным людям: заниматься этим пристало лишь разному кабацкому сброду, дуракам и оборванцам, которые не выпускают изо рта трубку, ходят с длинными сальными волосами и беспробудно пьянствуют.

IX

Похвалы, расточаемые мнимому автору рассказов и заметок, побудили его на свой лад воспользоваться этим обстоятельством. Карлос, конечно, и не думал просить за них деньги — он знал, что для начинающего автора это затея бесполезна, поэтому он решил поступить хитрее и стать журналистом, определившись поначалу внештатным сотрудником, в чем ему могла помочь та скромная известность, которую он приобрел обманным путем. С этим намерением Карлос отправился в редакцию одной консервативной газеты, но там ему сказали, что в людях не нуждаются; тогда он обратился в другую газету, «Эль Популар», рупор радикально-республиканских идей. Редакция помещалась прямо в доме главного редактора, офицера-республиканца, приобретшего известность лет десять назад, во время одного из пронунсиамьенто.

Бывший воин видом своим напоминал офицера времен республики 73-го года{213}, он был бородат и неряшлив. Для полноты картины ему не хватало лишь грязного кителя и форменной фуражки.

Редакция располагалась в комнатах третьего этажа. Пока сотрудники работали, причем больше ножницами, нежели пером, под носом у них сновала взад и вперед служанка, то и дело появлялись угольщик и продавец из бакалейной лавки, постоянно возникали перепалки между лавочником и женой главного редактора, потому что счета в этом доме, без сомнения, оплачивались с опозданием или не оплачивались вовсе. Редактор не назначал жалованья ни одному из сотрудников. Они ухитрялись существовать, добывая средства неизвестно каким путем.

Карлос принес редактору свои статьи, вернее статьи и рассказы Матильды, и тот, внимательно прочитав их, заявил, бесспорно доказав этим свою проницательность:

— Друг мой, для нашей газеты вы слишком утонченный литератор. У меня здесь старые вояки, люди бывалые, отпетые.

— Но это не препятствие, — возразил Карлос. — Я готов делать все, что нужно. Мне хочется немного поучиться ремеслу журналиста.

— Ну, если вы хотите поработать у нас, мы вас примем с великим удовольствием, но без жалованья.

— Очень хорошо, я согласен.

Карлос стал ходить в редакцию. В ней подвизались голодные бородатые субъекты в изношенных куртках и обтрепанных брюках; трудно было понять, как этим несчастным семейным людям, обременным детьми, удается сводить концы с концами и прокормить свое потомство.

Некоторые из газетчиков, жившие в постоянной нищете, были убежденными и непримиримыми республиканцами, однако отступников тоже хватало. Ради любой жалкой должности многие из них готовы были переметнуться в стан противника. Таким образом, за счет своих сотрудников редакция «Эль Популар» в значительной мере пополняла ряды чиновников и полиции монархического правительства.

В редакции Карлос ничего не зарабатывал, но посещал ее с образцовым постоянством, полагая, что это принесет ему пользу и даст профессиональную подготовку. Он перезнакомился с журналистами, политическими деятелями, репортерами, поставлявшими информацию для провинциальной прессы, и очень скоро завязал дружбу с одним корреспондентом, которому начал помогать и с которым ходил вместе на телефонную станцию и телеграф.

В редакции, случалось, давали театральные билеты в партер, а иногда и в ложи. Карлос охотно брал их и приглашал в театр Матильду с ее матерью. Он по-прежнему рассылал по разным адресам рассказы и заметки своей невесты.

После полугода ежедневных хождений в редакцию «Эль Популар» Карлосу удалось оставить ее и перейти на работу в другую газету, «Эль Мундо». Ее сотрудники занимали помещение в большом старом доме на одной из центральных улиц. Карлос стал зарабатывать десять дуро в месяц, что по тем временам считалось блестящим дебютом.

Главный редактор, дон Валентин Кабальеро, недалекий господин, пользовавшийся репутацией хорошего журналиста, был человек жалкий: вечно хмурый, надоедливый и нудный, он принадлежал к числу тех, кто считает профессию журналиста чем-то вроде священнодействия и верит, что печать является рычагом прогресса. Сотрудники «Эль Мундо» не были такими жалкими, нищими и безвестными, как их коллеги в «Эль Популар»: некоторые начинали завоевывать признание на писательской стезе, другие служили в министерствах и в муниципалитете. Среди авторов было несколько профессоров и довольно известных писателей. Наиболее примечательными сотрудниками, самыми молодыми и самыми беспокойными, считались Алехандро Добон, Эдуардо Ларрага, Федерико Гольфин, Эмилио Агилера и Анхель Вильяверде.

Алехандро Добон, молодой писатель, приехавший с юга, только что отбыл военную службу. Он знал французский язык и где-то познакомился с сочинениями Ницше{214}; стоило только в интеллигентном кругу заговорить о творце «Заратустры», как Алехандро тут же пускался толковать и защищать его взгляды. Покров таинственности окружал этого немецкого автора и вызывал к нему особый интерес. Имя Ницше лишь совсем недавно замелькало на страницах печати, которая изображала писателя каким-то монстром. Молодой журналист заимствовал у любимого автора рассуждения о культе силы и жестокости, делая из них излишне смелые и несколько нелепые выводы. Высокий, с длинным лицом и маленькими усиками, Добон обладал громким зычным голосом и чем-то напоминал солдата.

Эмилио Агилера, школьный преподаватель и журналист-сатирик, был большим балагуром. У него была круглая голова, живые блестящие глаза, маленький нос и толстые губы. В газете он вел отдел юмора, отличавшийся подлинным остроумием; однако шутки Эмилио становились более эффектными, когда вы слышали их из уст автора и видели при этом его самого.

Бесшабашный и смелый Гольфин был человек невысокого роста с изможденным, костлявым, словно череп, лицом, светлыми волосами, похожими на паклю, крупной челюстью и большими желтыми зубами, как у англичан на карикатурах. Своей живостью и бесстыдством он напоминал обезьяну. Гольфин отличался предприимчивостью и трудолюбием; он перевел с французского несколько мелодрам, которые не без успеха шли на сцене, писал и издавал частями роман: главы его он удивительно ловко компоновал из литературных произведений, выходивших в различных газетах. Гольфин не знал, что такое угрызения совести, и старался устроиться в жизни любым способом, не стесняясь в выборе средств.

Театральный и музыкальный критик Эдуардо Ларрага, человек бездушный и недоброжелательный, был похож на дрожащего при виде жертвы коварного паука. Он даже по ошибке никогда не сказал ни о ком доброго слова. Если случайно с его уст срывалась похвала, он тотчас угрюмо замолкал, исправляя свою оплошность. Этот критик зарабатывал деньги там, где не каждому удается, и жил на широкую ногу. В остальном он не был щепетилен. Ему было все равно — хвалить или ругать: все определялось его личной выгодой.

— Как вы, однако, хвалите пьесу Икс, дружище!

— Так надо. Хотя я, конечно, знаю, что она отвратительна.

Ларрага пользовался в своих критических суждениях весьма неделикатными приемами. Порою он заявлял:

— Господин Икс уверял меня вчера, что книга Игрека — самое ужасное из того, что написано за последние годы.

Это было тем более нетактично, что подобный разговор действительно имел место, а Икс и Игрек — оба считались друзьями Ларраги.

Администратор редакции дон Бони был доверенным лицом политического деятеля, содержавшего газету. Этот дон Бони носил белую бороду веером, щеголял в светлых костюмах с иголочки и курил сигареты через длинный мундштук. Когда его покровитель находился в оппозиции к правительству, дон Бони занимал лишь должность администратора газеты «Эль Мундо», но стоило оппозиционной партии прийти к власти, как он немедленно получал высокий пост.

За оформление газеты отвечал Паскуаль Фолгейра, толстый коренастый человек с широким лицом и головой, сплющенной в форме груши. Вечно угрюмый, себялюбивый, неотесанный Фолгейра отличался удивительным свойством: он не умел выразить на бумаге даже простейшую мысль. Несколько строчек самого обычного текста заставляли его изрядно попотеть. Фолгейра владел искусством размещать газетный материал, делать его броским, снабжать выразительными заголовками и, отлично разбираясь в людях, знал цену каждому сотруднику редакции. Он восседал за невысоким, заваленным листами бумаги и гранками столом в маленькой комнатке, священнодействуя красным и синим карандашами и бечевкой, с помощью которой измерял колонки и рассчитывал, сколько места в номере занято и сколько осталось. Перед ним всегда стояла чашечка кофе и рюмка коньяку, в уголке рта неизменно была зажата сигара. Разговаривая, Паскуаль безбожно бранился.

Карлос свел дружбу с сотрудниками газеты. Он не корчил из себя бывалого литератора — этого они бы ему не простили — и не был настолько циничен и нагл, чтобы похваляться тем, чего он не написал.

Он не спешил выступать со статьями, боясь обнаружить свою неумелость, и некоторое время работал репортером, познавая секреты ремесла. Потом стал помощником Фолгейры, который с ним не церемонился.

— Если вы литератор, зачем лезете сюда? — грубо спрашивал он.

— Послушайте, мне нужно как-то жить. Почему здесь нельзя работать?

— Потому что здесь пишут левой ногой, — внушал новичку Фолгейра, умышленно стряхивая ему на костюм пепел с сигары.

Карлос терпеливо сносил издевки и тяжелый характер Фолгейры. Иногда этот субъект напивался и становился еще более грубым и безжалостным, чем обычно. Чтобы снискать расположение своего шефа, Карлос несколько раз приглашал его в таверну пообедать, хотя своей неопрятностью, невоспитанностью и развязностью Паскуаль вызывал к себе отвращение. За столом он хватал лучший кусок, трогал хлеб руками, выбирая помягче, и вытирал пальцы о скатерть. Фолгейру долгое время считали незаменимым и мирились поэтому с его хамским поведением: однако когда администратор дон Бони понял, что на его место можно посадить Карлоса, он весьма любезно отделался от Паскуаля.

Отныне Эрмида стал получать сорок дуро в месяц. Он находился в редакции с одиннадцати вечера до четырех-пяти часов утра, орудуя унаследованными от Фолгейры карандашами и бечевкой. Домой он возвращался на рассвете. Если возникали трудности с печатанием, Эрмида спешил в типографию, находившуюся на соседней площади. Он уже довольно хорошо разбирался в типографских премудростях: в делах практических у Карлоса хватало сообразительности. Теперь он уже не мог регулярно ходить в налоговое управление, потому что днем должен был спать. Его считали приличным журналистом, исполнительным и серьезным; дон Бони переговорил о нем со своим высоким покровителем, а этот видный политик и владелец «Эль Мундо» замолвил словечко за Карлоса, и того освободили от обязанности сидеть в присутствии, одновременно с этим повысив в должности и введя в штат министерства финансов. На двух службах он зарабатывал восемьдесят дуро в месяц.

X

Донья Антониа решила, что карьера ее сына началась. Оставалось только следить за ней и направлять ее по верному руслу. Нежное деревце надо вовремя подстригать и очищать от ненужных побегов. Энергичная женщина сочла необходимым перебраться с пятого этажа на второй того же дома. Новое жилье стоило восемнадцать дуро в месяц. Семья заняла квартиру, купила в рассрочку кое-какую мебель и обставила гостиную. На почетном месте, прямо над софой, висел портрет деда, бригадного генерала дона Антонио Гонсалеса де Вильялобос, с усами и эспаньолкой. Он служил семейству путеводной звездой, по которой следовало неустанно сверять курс. Лучшие комнаты были отведены под спальню и кабинет молодого Эрмиды. Мать и сестры, в особенности старшая, Аделаида, жили только ради Карлоса и думали лишь о его будущем.

Карлос постепенно расширял круг знакомств среди политических деятелей и журналистов. Он был ловок и вел себя скромно, поэтому его принимали за доброго и сердечного юношу. Отлично умея держать нос по ветру, Эрмида и на службе и вне ее прикидывался человеком бескорыстным, беспечным и с ленцой. Он разыгрывал из себя литератора, вынужденного заниматься ремеслом, которое не слишком подходит тому, кто наделен талантом и воображением. В глубине души он испытывал безграничное отвращение к сочинительству и столь же сильное влечение к политическим интригам и житейскому успеху. Занятие литературой казалось ему бесполезной тратой времени, но он старательно делал вид, что любит ее. Дома он говорил откровенно только с матерью. Положение в обществе! Добиться прочного положения, вращаться в среде богатых и знатных людей — вот что составляло его идеал.

Донья Антониа была для Карлитоса непререкаемым авторитетом во всех делах. Ему не позволялось ни на йоту отклоняться от предначертаний матери. Никаких бесполезных любовных интрижек и прочих глупостей, настойчиво и упорно идти только вперед, к намеченной цели! А если возникнут сомнения, взгляни на портрет деда, бригадного генерала, и мысленно посоветуйся с его молчаливым изображением, на котором он красуется в эполетах и при орденах.

Мать Карлоса постепенно приобщала его к своим честолюбивым замыслам. Воображение рисовало ей сына преуспевающим молодым человеком, который неуклонно поднимается по общественной лестнице. В один прекрасный день они переедут в самый модный квартал, как теперь перебрались с пятого этажа на второй. Карлос в конце концов получит высокий пост и женится на богатой женщине.

Мало-помалу молодой Эрмида научился, хотя и не без труда, нанизывать друг на друга избитые общие фразы и писать заметки, лишенные всякой оригинальной мысли. Он с большим вниманием вчитывался в газетные передовые, чтобы постигнуть те штампы, с помощью которых они фабрикуются. Он овладел классическими приемами газетчиков, этим макиавеллистским оружием редакций, и общеизвестные истины, облеченные в привычный словесный наряд, свободно полились из-под его пера.

Свои творения Карлитос читал матери, но скрывал от невесты: Матильда могла и посмеяться над ними.

Затем он избавился от бечевки метранпажа, унаследованной им от Фолгейры, и стал старшим редактором: начал пописывать статьи на политические темы и брать интервью. К тому времени главным редактором газеты был назначен Монтес Пласа.

Карлос беседовал с государственными мужами, бесцеремонно проникал в министерства и в любой частный дом. Статьи свои он никогда не подписывал, ему нравилось интервьюировать политических деятелей. Если в статьях обнаруживали слишком уж явные банальности, он мог без труда оправдаться. Разве его вина, что они несут сущую нелепицу, на которой, впрочем, и строится политика? Нередко он придавал несколько шутливый оттенок банальностям, поначалу написанным им всерьез. Это помогало ему казаться насмешливым и язвительным сатириком. Если в интервью шла речь о чем-нибудь важном, Карлос советовался с матерью и всецело полагался на ее суждения. Донья Антониа решала: «Да, об этом стоит написать» или «Нет, этого говорить не надо» — и, как правило, попадала в точку. У нее было обостренное социальное чутье: она понимала, до каких пределов можно быть смелым и где лучше промолчать.

Все семейство с неподдельным восторгом взирало на Карлоса, когда он упоминал о каком-нибудь выдающемся политическом деятеле, которого только что посетил, и подробно рассказывал, как обставлен его кабинет и кто встретил пришедшего репортера. Только младшая сестра, Эмилия, протестовала иногда против восторжествовавшего в их доме «карлизма»{215}, как она выражалась.

Сотрудники редакции искренне восхищались некоторыми публицистами, причисляя их к настоящим писателям. Сами они утешались тем, что только спешная и неотложная работа мешает газетчикам создавать остроумные и глубокие произведения. Если бы не этот изнуряющий труд, из их среды дюжинами выходили бы Сервантесы, Шекспиры и Кальдероны.

Чтобы познакомиться с людьми из общества, Карлос начал посещать театральные премьеры. Сестра Аделаида, несмотря на усталость после трудового дня, почти всегда ожидала его возвращения до двух-трех часов утра, читая бесконечные романы, публикуемые в газетах или в толстых журналах. Карлос носил с собою ключ, но иногда перед сном ему хотелось перекусить, поэтому Аделаида и поджидала брата. Вставал он в полдень. В доме все было подчинено его интересам, он был, что называется, пупом земли. Со всеми домочадцами, кроме матери, младший Эрмида держался серьезно и сухо, надеясь, вероятно, сохранить этим свой авторитет. Одна лишь Эмилия противоречила братцу и частенько подшучивала над ним.

На людях Карлос вечно улыбался с довольным и легкомысленным видом — он всегда старался подделаться под настроение окружающих.

— Жаль парня! — говорили о нем в редакции и в кулуарах конгресса. — У него есть талант, но при таком образе жизни он не очень-то продвинется.

В действительности все было наоборот: за Карлосом не водилось никаких талантов, зато он без труда продвигался по пути преуспеяния.

Подобное отсутствие чутья и полное незнание людей встречаются только в политическом и литературном мире. Там превозносят ничтожного комедианта за благородство, негодяя — за доброе сердце, скрягу и ростовщика — за щедрость. Напротив, когда в эту среду случайно попадает человек по-настоящему благородный, добрый и щедрый, за ним, то ли из-за непонимания, то ли из зависти, никогда не признают его достоинств.

Все это выглядит так, словно люди заинтересованы в том, чтобы избегать правды и жить среди притворства и лжи. Вероятно, так им и в самом деле выгоднее.

Внешне Карлос все больше напоминал деятельного и предприимчивого журналиста. Ходил он быстро, во все вмешивался, на улице приставал с расспросами к первому встречному. Он избавился от былой застенчивости, одеваться стал несколько крикливо, отрастил усы шнурочком, а на лбу лихо взбивал легкомысленный кок.

В семью Эрмида время от времени наведывался теперь родственник доньи Антонии, дон Хуан Ортигоса, косный и нудный человек, дослужившийся в свое время до заместителя министра. Дон Хуан считал Карлитоса опасным революционером. Сам он был чернильной душой, одним из тех, кто рожден терпеливо ждать своего счастья. Сеньор Ортигоса был вполне доволен собой — ведь он занимает такую высокую должность! Он находил, что мир хаотичен и обречен на гибель. Одним из веских доказательств всеобщего социального вырождения он считал то обстоятельство, что и в обществе, и в бюрократической среде уделяется все меньше внимания священным традициям прошлого.

Донья Антониа выведывала у своего родственника мадридские политические новости, которые могли пригодиться Карлосу. Она не желала упускать ни малейшей возможности.

Тем временем Матильда Левен перевела с английского очень веселую комедию, тонко и остроумно сделала сценическую редакцию и передала ее Карлосу. Он отнес пьесу в театр. Знатоки нашли, что комедии чуточку не хватает мадридского острословия, этого непременного залога успеха. Некий сайнетеро{216} сдобрил текст грубоватыми остротами и тяжеловесными каламбурами, после чего вошел в соавторство с Карлосом, и комедия была поставлена. В Мадриде она шла месяца два, в провинции — гораздо дольше.

Карлос не остался в долгу у невесты: он сделал ей небольшой подарок и сводил ее на одно из представлений.

XI

Карлос часто бывал на сборищах в кафе, расположенном в начале улицы Алькала, рядом с площадью Пуэрта-дель-Соль. Там за несколькими столиками встречались неоперившиеся литераторы-поэты, драматурги, два-три начинающих романиста. Разговоры и споры велись исключительно на литературные темы. Лишь очень немногие из участников кое-что слышали о старых писателях, большинство же знало только современников, особенно иностранцев. По мнению молодежи, в прежние времена не было написано ничего такого, что стоило бы прочесть. Даже авторы начала XIX века были ей так же неизвестны, как знаменитости XVI–XVII столетий.

К молодым испанцам примкнуло несколько латиноамериканцев, группировавшихся вокруг двух признанных и довольно известных литераторов. Один из них был наполовину индеец, наполовину мулат с длинными, как у обезьяны, руками, доходившими ему до колен. Другой был несколько неопрятный на вид мужчина с черными кудрями и широкими, всегда горячими и потными ладонями. Время от времени к компании присоединялся француз-декадент, тщедушный и косматый.

Карлосу не нравились подобные сборища, но он посещал кафе в надежде извлечь из этого какую-нибудь выгоду для себя. Эти люди, съехавшиеся со всех концов полуострова, могли объединиться в политическую группировку, которой, быть может, суждено укрепиться, набрать силу и умножить свои ряды. Если так, к ней стоит примкнуть, чтобы в нужный момент оказаться на гребне волны; если же молодежи не удастся сплотиться и достичь успеха, порвать с этой оравой литераторов-скандалистов тоже будет нетрудно.

— Главное — жить и добывать деньги, — разглагольствовал Карлос, упражняясь в цинизме. — Я не верю в литературные теории. Тот, у кого есть талант и своя индивидуальность, в конце концов все равно преуспеет.

Весною того же года в кафе появился молодой человек по имени Хайме Тьерри, приехавший из Северной Америки. Завсегдатаи немедленно обвинили этого несколько тщеславного юношу лет двадцати двух — двадцати трех в том, что он разыгрывает из себя лорда Байрона и денди. Однако это был не холодный денди-аристократ, столь характерный для Великобритании, а своего рода денди-революционер, сильно смахивавший на анархиста.

Когда Тьерри причисляли к богеме или журналистской братии, он протестовал:

— Я ни к журналистам, ни к богеме никакого отношения не имею. Считайте меня авантюристом, богема же здесь ни при чем. Не такой я дурак, чтобы не иметь крова, подыхая с голода, и смеяться над теми, кто наслаждается комфортом в роскошных особняках.

Большинство посетителей кафе не любили Тьерри, он внушал им неприязнь, симпатизировали ему лишь немногие. Новичок не скрывал своего чрезмерного и неистового индивидуализма. Вел он себя высокомерно и вызывающе, то и дело разжигал ожесточенные диспуты, которые заканчивались скандалами и взаимными оскорблениями. Литературная поросль, собиравшаяся в кафе, но отличалась ни сердечностью, ни взаимопониманием, ни доброжелательством, все спорные вопросы эти молодые люди решали, вернее, обходили с помощью насмешек, эпиграмм и издевательств.

Тьерри враждебно относился к южноамериканцам, с которыми постоянно препирался, и был противником Соединенных Штатов, считая, что они рано или поздно объявят войну Испании. «У Штатов, — заявлял он, — несмотря на их меркантилизм и любовь к грабежу, сильный характер, тогда как Латинская Америка всегда останется лишь плохой копией Европы». Тьерри любил противоречить всем и вся. Он утверждал, что французы — тугодумы, а Париж — заурядный и малоинтересный город. Любому человеку, побывавшему в Нью-Йорке, Париж покажется большой деревней, где процветает старомодная и скучная бульварная литература. В Париже, как и в других крупных французских городах, жизнь та же, что и в Мадриде: в хорошие дни жители толпами фланируют по улицам, в непогоду сидят дома. В Нью-Йорке все не так: там и при десяти градусах холода, и при сорокаградусной жаре люди вечно куда-то спешат.

Такие рассуждения приводили в ярость американцев, для которых съездить в Париж было все равно что получить звание доктора. Тьерри нападал и на латиноамериканцев, обвиняя их в глупом, прямолинейном, вульгарном подражании всему парижскому, доставалось и молодым янки, чей банальный оптимизм свидетельствовал, по его мнению, о полном их ничтожестве. Тьерри прочел кое-что из Ницше во французском переводе и Достоевского по-английски. Потом он прочитал современных британских писателей — Мередита, Стивенсона, Киплинга. Знакомство Тьерри с творчеством английских авторов отличало его от остальной литературной братии. Другим отличием была его страсть к музыке. Писательская молодежь в большинстве своем не знала и не чувствовала музыки, а многие, вслед за одним известным литератором, считали ее набором самых дорогостоящих и самых неприятных звуков.

XII

Карлос, свидетель горячих споров, затеваемых Тьерри, вознамерился использовать забияку в своих целях: поэтому он сблизился с ним и стал его сторонником. Он составлял ему компанию и служил гидом в мире мадридских политических деятелей, литераторов и журналистов. Хайме Тьерри был сыном французского инженера и испанки, обосновавшихся в Соединенных Штатах. На визитных карточках молодого литератора значилось: Хайме Тьерри-и-Лопес де Гамбоа.

Тьерри много пил. В Северной Америке он пристрастился к крепким коктейлям с причудливыми иностранными наименованиями. Эту привычку он почитал признаком превосходства: умение разбираться в английских названиях различных алкогольных смесей и тому подобного пойла, изготовляемого в стране янки, казалось ему чуть ли не настоящей наукой.

Хайме был недурен собой. Этот белокурый юноша высокого роста с длинными руками и ногами, худощавый и узкоплечий, нетерпеливый и заносчивый, напоминал виконта из французского романа. Цвет лица у него был скверный, желтушный. Ходил слух, — видимо, имевший основание, — что Тьерри частенько румянит по вечерам щеки, чтобы не походить на мертвеца. Это, естественно, вредило его репутации. Еще одной плохо скрытой слабостью Тьерри была привычка глядеться в зеркала и витрины магазинов. Он постоянно изучал свое отражение в окнах кафе и даже носил в кармане зеркальце. Это пристрастие тоже казалось людям своего рода манией, тем более что никакой меры при этом юноша не соблюдал.

Хайме рассказал Карлосу о своей жизни. Отец его рано овдовел и вскоре женился на американке. Молодой человек одинаково ненавидел и отца и мачеху, мечтал, чтобы они поскорее умерли. Детство Тьерри прошло в небольшом местечке в провинции Бургос, где у семьи его матери было скромное поместье, потом его отправили во Францию, и лет до двенадцати — четырнадцати он учился в коллеже, а затем переехал с родными в Соединенные Штаты. В Нью-Йорке он зачитывался Эдгаром По и особенно Уотом Уитменом, чьи стихи привели его в такой восторг, что он захотел подражать любимому поэту и лично познакомиться с тем миром, который описал в своих творениях певец рабочих, моряков, грузчиков и лоцманов. Молодой Тьерри исколесил весь Лонг-Айленд, скитался по разным штатам, побывал в Мексике и на Кубе.

Как только Хайме получил причитавшуюся ему долю материнского наследства, он решил поехать в Испанию и немедленно сел на корабль. Тьерри хорошо владел испанским, французским и английским языками; по-английски он говорил с американским акцентом. Он безгранично восхищался Испанией и ее литературой, но писать испанские стихи все же не решался, хотя мечтал об этом с отроческих лет. Испанский литературный язык он знал сравнительно плохо.

Молодой Тьерри был немного неврастеничен. Он часто жаловался на неприятные ощущения в области желудка, его порою поташнивало. Врачи уверяли, что это пустяки и что с возрастом все пройдет. Другим следствием этого невроза был неуравновешенный характер. Тьерри внезапно становился то любезен, то груб, то решителен, то робок, то пуглив, то отважен. Отличительной его чертой было неумение приспосабливаться к окружающей среде: он постоянно утрачивал чувство реальности, на внешние раздражения реагировал очень остро.

Когда Карлос Эрмида рассказал матери о сумасбродствах своего друга, донья Антониа предупредила сына:

— Не очень-то дружи с ним. Люди с таким характером способны выкинуть все что угодно.

Тьерри одевался несколько крикливо и любил щеголять в сюртуке и цилиндре. В парк Буэн-Ретиро он не раз приходил вечерами в светлом костюме и шляпе.

В нем боролись противоречивые задатки: от отца-француза он унаследовал развитый социальный инстинкт, от матери — склонность к индивидуализму и отчасти мистицизму; многое, наконец, он приобрел от американцев, но влияние это не затронуло его глубоко, а лишь привило ему поверхностное преклонение перед размахом промышленных, банковских и биржевых дел.

Тьерри был человек действия, любил работать, но еще не нашел своей дороги и не знал, куда приложить силы. По временам его охватывало безнадежное чувство тоски и опустошенности. В такие минуты ему казалось, что жить сегодняшним днем и наслаждаться доступными удовольствиями — вполне достаточно, чтобы с грехом пополам тянуть житейскую лямку.

Иногда же он, напротив, предавался сладостным мечтам. Несмотря на повадки отчаянного авантюриста, в нем оставалось еще много детского. Он был из тех, кто не может жить в одиночестве: он нуждался в семье, друге, женщине — в ком-то, кто дополнял бы его «я». Тьерри постоянно угнетало ощущение своей отчужденности и неполноценности. О матери он вспоминал с искренней грустью. Отец, видимо, бросил Хайме. Это был удачливый человек и сердцеед, вечно запутывавшийся в историях с женщинами.

XIII

Тьерри свято хранил память о матери. Каждая мелочь, связанная с нею, пробуждала в нем интерес и любовь. Влечение ко всему испанскому возникло у него также под влиянием матери.

В конце лета, вскоре после приезда в Испанию, Тьерри надумал написать на родину, в провинцию Бургос, где у семьи его родительницы было когда-то поместье. Из ответного письма он узнал, что дочь бывшего управляющего имением вышла замуж за столяра и живет в Мадриде, в районе Куатро-Каминос. Он пошел повидаться с нею. Сильвестра была старше Хайме лет на десять — двенадцать и знала его еще ребенком. Она и муж ее Бельтран влачили довольно жалкое существование: с некоторых пор главе семейства пришлось бросить свое ремесло.

Бельтран был человек на редкость трудолюбивый и весьма предприимчивый, в лучшем смысле этого слова, то есть изобретательный, деятельный и хозяйственный. Чтобы прокормиться, он, по его словам, промышлял халтурой. Сейчас муж Сильвестры временно устроился фонарщиком в муниципалитет.

Свободного времени у него оставалось много, и он мастерил игрушки, а иногда выбирался с сынишкой Манолином за город, где собирал дикий салат и ловил силками птиц на продажу.

Сильвестра, женщина очень хитрая, убедила Тьерри поселиться у них; Хайме, почувствовав себя покровителем и защитником, почел своей обязанностью помогать семейству той, отец которой был когда-то слугой его матери. Однажды он сказал, что ему хотелось бы жить в тихом, уединенном домике, без соседей, и Сильвестра запомнила его пожелание.

Эта светловолосая крестьянка со вздернутым носом и по-деревенски грубой речью изрекала подчас чудовищные вещи. Глаза у нее были светлые и насмешливые. Когда ее окликали, желая ей что-нибудь показать, она скашивала один глаз на сторону и ехидно подмигивала, причем делала это совершенно машинально.

— Ишь, глазастая, уже сигналит! — шутил ее муж, если был в веселом настроении.

Подмигивание Сильвестры походило на знаки, которые делает партнеру игрок в туте или мус{217}.

— Ну и дубасила же меня мать за эту привычку! — вспоминала Сильвестра. — Но так ничего и не помогло.

Местные злые кумушки прозвали ее «Дурной Глаз».

Бельтран, известный всей округе как «фонарщик», был человек тощий, морщинистый, улыбчивый и любивший пофилософствовать. Говорил он с мадридским акцентом, явно по-столичному. Лицо у него было задумчивое, смуглое и выразительное, рот почти беззубый.

— Кто отведал мадридского хлеба, того в деревню не заманишь, — говаривал Бельтран.

Родился он не в Мадриде, но в столицу приехал еще ребенком. Мадрид для него был нечто совершенное и становился еще совершеннее, если удавалось время от времени пропустить стаканчик вальдепеньяса, или вальдепеньи — на языке Бельтрана.

Фонарщик владел богатым словарем и отличался завидной наблюдательностью: рассказывая что-либо, он вдавался в мельчайшие подробности и делал множество отступлений. Например, свое пребывание в больнице, где ему делали операцию, он живописал так детально, словно сам был медиком. Казалось, ему доставляет особое удовольствие обстоятельно повествовать о своей болезни и операции, которой он подвергся. Речь свою он пересыпал оборотами, характерными для Старой Кастилии, его родины, мешая их со словечками, подхваченными на окраинах Мадрида или заимствованными из жаргона браконьеров. Человека глупого он именовал то чокнутым, то дундуком, то дубом, то чурбаном и презрительно отзывался о нем: «Этот щегла от вороны не отличит». Чванливый и чопорный гордец всегда был у него «кочаном при галстуке». Женщину бестолковую и неотесанную он называл «дыркой от сыра». Он знал также и любил употреблять много цыганских и воровских выражений.

Бельтран был сын сельского пономаря и когда-то учился на священника, но бросил, почувствовав, что у него нет призвания к духовной карьере. Он до сих пор помнил кое-что из латыни, в особенности из макаронической речи школьных латинистов, но всему предпочитал уличный жаргон. Полицейских он называл архангелами, сотенные — хрустами, кредитки по двадцать пять песо — четвертаками. Вместо обольстить или обмануть он говорил охмурить, вместо спать — давать храпака, вместо украсть — стибрить или заарканить. Кровать была у него подстилкой, тюрьма — приютом, таверна — обжоркой, еда — кормом, кошелек — птахой, плащ — обмоткой, горох — немчурой, дуро — денщиком, девушка — цыпкой, мальчуган — довеском. Ему нравилось сокращать слова: полицию он превратил в поли, департамент — в департу, комиссариат — в комиску. Он располагал богатейшим выбором немыслимых словечек из трактирной лексики. Стакан он именовал то поилкой или подойником, то мензуркой или горшком; выпить рюмочку превращалось у него в «заложить за галстук» или «развести пары». Слово вино он заменял пойлом, сиропом, политурой, молочком от бешеной коровки и так далее, а попойку обозначал одним из двадцати по меньшей мере терминов: выпивон, гулянка, поддача, закидон, грунтовка, опрокидон, встряска, заливаловка, дербалызовка и прочая и прочая, прибегнув даже к баскскому языку, чтобы изобрести еще и «москоррызовку». Разговор он обычно заканчивал какой-нибудь полужаргонной, полуцыганской фразой: «Не надо разевать хлебало», «Нужно, чавелы, зашибать хрусты», «Держи свой муи за зубами», «Бросьте икру метать, она вкусная». Изрекая подобные сентенции, он неизменно подносил указательный палец к правому нижнему веку.

Тьерри поругивал Бельтрана за то, что он дома разговаривает с женой и детьми на языке мадридского дна и преступного мира, но фонарщик не обращая внимания на его упреки.

Посмеивался Хайме и над занятиями мужа Сильвестры.

— Бельтран-фонарщик! Это похоже на заглавие мелодрамы, — уверял он.

— Почему?

— Так мне кажется, — отвечал Тьерри и добавлял: — Фонарщик — профессия благородная. Я читал, что во время французской революции многие аристократы, эмигрировавшие из Парижа в Лондон, стали там фонарщиками.

Бельтран понимал шутку и либо смеялся над ней, либо парировал ее одной из своих классических фраз. Он любил играть на гитаре. У него был небольшой голос, и пел он с душой. Лучше всего у него получались популярные танго.

XIV

В начале ноября Сильвестра выполнила пожелание Тьерри и объявила ему:

— Послушайте, сеньорито. (Обращаться к Хайме на «ты» казалось ей неприличным.) На улице Браво-Мурильо есть особнячок, как раз такой, в каком вы, по вашим словам, хотели бы поселиться. Сходите и посмотрите.

Дом стоял между площадью Кеведо и садом при водохранилище Лосойского канала, на углу недавно проложенной и не до конца застроенной поперечной улицы, которая начиналась от улицы Браво-Мурильо и тянулась до самого ипподрома. Это был небольшой, сильно запущенный особняк с садом, обнесенным стенами: две из них, образовывавшие прямой угол, выходили на новые улицы.

Фасад из ярко-красного кирпича был местами увит почерневшим вьюнком, уже тронутым осенними холодами. На нижнем этаже выдавался вперед застекленный балкон, на верхнем — виднелось большое окно с разбитыми стеклами; трещины на них были заклеены бумажными полосками.

В дом можно было войти через калитку, пробитую в стене запущенного сада, где росли чахлые деревца и стояла беседка, окруженная кустами белых роз.

Вход в особняк украшали стеклянный навес и две статуи Флоры{218} и Помоны{219}, высившиеся по бокам. Из небольшого вестибюля по коридору можно было попасть во внутренний двор или подняться по лестнице на верхний этаж. В глубине двора стоял флигель с железной лестницей. Стены его были из тонкого, поставленного на ребро кирпича, — Бельтран называл такую кладку «барабанной перепонкой». Нижнее помещение, вымощенное каменными плитами, служило когда-то каретным сараем; наверху размещались комнаты, а на плоской крыше примостилась голубятня.

На первом этаже особняка располагались кухня, столовая, гостиная и большой салон с застекленным балконом. На втором этаже было что-то вроде студии: просторное помещение с большим окном, с отдельной спальней и ванной.

Здание, вероятно, построил какой-нибудь богатый человек, любитель роскоши. Все в доме было размещено и устроено с большим вкусом; судя по расположению и отделке комнат, особняк, видимо, предназначался для дамы.

В изящном нарядном салоне нижнего этажа стены были оклеены обоями, сделанными под ткань и разделенными золотым багетом на ровные квадраты. Во многих местах обои прорвались, всюду чернели дыры от гвоздей, через которые сыпалась известка. Узорчатый пол был выложен белыми и черными каменными плитками. Напротив окна возвышался большой мраморный камин с пришедшим в негодность экраном из листового железа. Роскошнее всего в салоне выглядел потолок: по краям его тянулась сконция, украшенная лепными фигурками и медальонами с изображенными на них головами воинов, гирляндами цветов и фруктов, а в центре красовался расписанный артесон, на серо-голубом фоне которого выделялись белые ангелочки. Элегантный салон предназначался, наверное, для приемов, но время и небрежность постояльцев свели на нет его былой блеск.

Студия, или кабинет, на втором этаже, должно быть, выглядела когда-то очень красиво, но теперь имела довольно жалкий вид. На стенах и полу виднелись черные пятна — следы долгого пребывания в ней фотографа.

Особняк, сдававшийся внаем, располагался на территории огромного пустынного прямоугольного участка земли. Почти на всем своем протяжении стороны этого прямоугольника были обозначены черными просмоленными столбами, тут со временем должны были построить новый квартал.

Недалеко от особняка, на одной из прилегавших к участку улиц, выстроились в ряд несколько новых низеньких домишек и жалких лавчонок. На других сторонах прямоугольника виднелись хижины, а в центре возвышался желтоватый трехэтажный домина, давно уже разрушенный, разоренный и ставший приютом нищих и бродяг.? Жители квартала называли это здание «дом со смоковницей».

Тому, кто глядел с плоской крыши кирпичного флигеля, стоящего во дворе, пустырь напоминал деревенскую площадь, окруженную глинобитными хижинами с одной дверью и единственным окном; полуразвалившийся желтоватый дом, пристанище бродяг, высился чуть поодаль. С застекленного балкона первого этажа открывался вид на кладбище Сан-Мартин с его островерхими черными кипарисами. Особняк как бы оказался в плену у огромного пустыря. Окаймленный шеренгой просмоленных столбов, этот прямоугольный пустырь походил на древний военный лагерь. Со всех четырех сторон его окружали вновь проложенные улицы.

На одной из них, среди вытянувшихся в ряд новых маленьких и жалких домишек, приютились чуррерия{220} с выкрашенными в синий цвет стенами, красильня «Радуга», лавка, где торговали съестными припасами, и таверна «Вальдепеньера». Неподалеку от них на балкончике сияла яркая вывеска, с телеграфной краткостью возвещавшая: «Гонсалес, пиротехник».

В одном из этих домишек помещалась мелочная лавка, чьей маленькой витриной нередко любовался Тьерри — она восхищала его своей простотой и непритязательностью. В витрине были выставлены воздушные змеи, сделанные из тростника и красной перкали, глиняные кувшинчики, лубки, переводные картинки, цветная бумага для кухонных посудных полок, игрушечная железная дорога из жести, картонные лошадки и глазурованная глиняная чашечка с разноцветными шариками для игры, которую на севере Испании называют «каникас». Внутри лавки стояли кувшины и лежали груды веников и щеток.

Арендная плата была небольшой, и Тьерри решил снять облюбованный дом. Он перевезет сюда Сильвестру и Бельтрана-фонарщика. Они займут флигель во дворе и будут жить отдельно. В бывшем каретном сарае Бельтран оборудует себе мастерскую, Сильвестра станет хозяйничать на кухне.

С помощью Бельтрана Хайме раздобыл кое-какую мебель и устроил себе кабинет в том самом роскошном салоне первого этажа, где были застекленный балкон, камин и артесон на потолке, столь богато расписанном по воле какого-то щедрого буржуа с аристократическими замашками.

Стояли первые осенние дни. В доме было очень холодно. Двери и окна плотно не закрывались, всюду гуляли сквозняки. Свой мраморный камин Тьерри топил обломками балок и досками, которые Бельтран по дешевке покупал там, где сносили дома; то же топливо шло и на кухню. Доски со сломов были неровные, утыканные толстыми гвоздями, покрытые известкой и краской. Нередко они оказывались чересчур длинными для камина, их приходилось ставить стоймя, но и тогда они упрямо высовывались наружу. Все это казалось Тьерри символом его удивительной житейской неустроенности.

Вскоре переселенцы привыкли к дому. Правда, новая жизнь кое в чем не устраивала Тьерри: Сильвестра далеко не всегда готовила вкусно, еда часто подавалась не вовремя. Однако Хайме умиляла эта неожиданно возникшая семья и его главенство в ней.

Сильвестра выказывала Тьерри большое почтение, как бывшему сеньору, и обо всем с ним советовалась. Подобные знаки внимания, порою преувеличенные, порою сердечные, нравились ему полной своей непохожестью на ультрасовременную, доведенную до автоматизма жизнь в Соединенных Штатах. Радовали Тьерри и дети Сильвестры. Старший из них, Маноло, или Манолин, был смышленый мальчик, любивший шататься по улицам. Второй, Бельтран, казался куда более серьезным и степенным. Третья, шестилетняя девочка, забавляла Хайме своей детской болтовней. Ее звали Сильвией. Мать считала собственное имя весьма неблагозвучным: однако дочь она назвала почти таким же именем, хотя и несколько облагороженным.

Тринадцатилетний Маноло уже бросил школу и рыскал, как и отец, по окраинам города. Однажды он привел Тьерри очень красивую собаку породы ньюфаундленд и вместе с ней другую, чуть поменьше. Когда Хайме писал или читал, псы обыкновенно лежали у камина. Тьерри увлекался тогда современными и классическими кастильскими писателями, делая для себя кучу выписок и заметок. Любимыми его писателями были Гонсало де Берсео{221} и протопресвитер Итский{222}. Он восхищался также произведениями Луиса де Леона{223}, Сан Хуана де ла Крус{224}, плутовскими романами{225} и драмами Кальдерона{226}.

XV

Бельтран-фонарщик быстро свел знакомство с соседями и местными бродягами, обосновавшимися в этом похожем на деревню квартале, расположенном на обнесенном столбами прямоугольном пустыре с домом посередине.

— Это Франсиско, ломовой извозчик, — говорил Бельтран. — Вон тот — Доминго из кузницы, а там живет сеньора Игнасиа, служанка.

Знал он также весь сброд, обитавший в доме со смоковницей; среди этих людей были склейщики посуды, странники, цыгане, воры, бродяги, карманники. Наиболее выдающуюся личность одни звали Клоуном, другие — Капитаном. Он считался у них как бы за главного. Бельтран приписывал этому человеку несколько крупных ограблений, совершенных им при участии других преступников — Горбуна, Тореро, или Малыша-тореро, Моряка и Пижона. Ходили также слухи, что не так давно он и один из его закадычных дружков, надев маски, похитили какого-то богатого старика.

Клоун был храбрец и задира, удалой, словно разбойник из романтической драмы. Высокий, сильный, рыжий, с загорелым лицом, большим носом, толстыми влажными губами, седыми усами и живым, хитрым, проницательным и насмешливым взглядом, он ходил вразвалку, как моряк на палубе. Движения его с виду казались расслабленными и вялыми. Он носил старую шляпу с загнутыми на лоб полями. Судя по прозвищу, Клоун был когда-то бродячим циркачом. Детство его прошло в балагане акробатов в парке Эра-дель-Мико, раскинувшемся со своими качелями и каруселями на холме Чамбери и прежде называвшемся Кампо-дель-Тио-Мерехе. Клоун, местный старожил, пользовался в свое время успехом у женщин и даже жил за их счет. Теперь он был уже седоусым мужчиной зрелых лет, но все равно водился с молодыми девицами, подвизаясь в роли их учителя и наставника.

Горбун, низкорослый курносый уродец с большой головой, бледным лицом, рыжеватой бородой и мрачным взглядом, производил отталкивающее впечатление; по словам Бельтрана, этот злонамеренный субъект был необычайно хитер в воровских делах. Для своего положения Горбун казался слишком грамотным и образованным: ему нравилось читать газеты и прочие печатные творения, попадавшие ему в руки. Природа наделила его изобретательностью и язвительной насмешливостью.

Однажды в квартале была облава. Задержав Горбуна, полицейский спросил:

— А ты, Горб, откуда взялся?

— Вы что, не видите? — ехидно отозвался уродец. — Откуда же ему взяться, как не из спины.

Моряк был родом из Леванта{227}; Пижон, считавшийся отъявленным пройдохой, одевался с элегантностью щеголя с городских окраин. В закоулках дома со смоковницей нашли себе приют и другие уголовники: Курносый, Блондин, Кум, некий цыган, которого звали Филимича, но все они, как утверждал Бельтран, были только шпаной, шантрапой, иначе говоря, мелкими воришками.

В этом наполовину развалившемся доме жили и другие странные, обделенные судьбой люди. Одного из них звали «Священник», потому что он едва не получил сан. Священник отказался от духовной карьеры ради женщины. Он стал чиновником, попался на мошенничестве, угодил в тюрьму и, выйдя на свободу, по-прежнему остался не в ладах с уголовным кодексом. Потом его разбил паралич — или паралич, в произношении местных жителей, — и он сделался профессиональным нищим, убогим побирушкой. Иногда Священник брал с собой из дома со смоковницей двух-трех грязных, болезненных маленьких оборвышей и шел с ними просить подаяние на паперти, где разыгрывал из себя отца семейства, который впал в крайнюю нищету; так ему удавалось собрать пять-шесть дуро.

Был в этой своеобразной ночлежке еще один обитатель — бродячий музыкант по прозвищу «Выпивоха». Когда-то он играл на кларнете и скрипке в театральных оркестрах, но пристрастился к вину и кончил тем, что стал кларнетистом в труппе бродячих музыкантов. По словам его знакомых, у него было музыкальное дарование и знания, и в свое время он вместе с другом даже написал сарсуэлу, имевшую успех, но пьянство погубило его.

Там же доживали свой век Лоханка, Голубка и Чокнутая, старые проститутки, которые уныло бродили по свалкам и пустырям. Жили они, как дикарки: еду готовили прямо на земле, сложив очаг из двух камней, одежду стирали в первой попавшейся луже.

Познакомился Бельтран и с Курносой, еще одной Venus Cytherea[57]{228}, таскавшейся по свалкам. Высохшая дряблая кожа желто-воскового цвета делала ее прямо-таки живой копией той старухи, в виде которой художники изображают Смерть. Эта полунищенка-полуворовка, напоминавшая лицом Мари Барболу с картины Веласкеса «Менины»{229}, одно время сожительствовала с калекой, который взывал на улицах к состраданию прохожих, выставляя напоказ парализованные ногу и руку. Когда Курносая напивалась, что случалось довольно часто, она ругалась и голосила, а мальчишки швыряли в нее камнями. Умерла Курносая ночью в пещере, вырытой в песке.

Однажды Бельтран рассказал Тьерри о своем столкновении с двумя уголовниками, дружками Клоуна.

Ближайшая продовольственная лавка и кабачок «Вальдепеньера» принадлежали Бороде, смуглому бородатому коротышке-галисийцу. Это был большой хитрец и краснобай, слывший социалистом и часто разглагольствовавший на митингах. Фонарщик некоторое время служил приказчиком в лавке, где был еще мальчик-подручный. Как-то раз, вечером, когда Бельтран укладывал в чулане консервные банки, а подручный был в погребе, в лавку вошли Горбун и Пижон, которых фонарщик тогда еще не знал. Они попросили у него какие-то консервы, он пошел за товаром, но вдруг почувствовал что-то неладное, быстро обернулся и увидел, что Пижон навалился на прилавок и старается дотянуться до кассы. Тогда Бельтран любезно обратился к жуликам:

— Я позову мальчика: то, что вы просите, хранится в погребе.

Он крикнул подручного и выждал, пока тот поднимется, затем взял задвижку, которой закрывались железные жалюзи витрины, и объявил ворам:

— А ну, вон отсюда! Накрыли вас, субчиков. Ясно, зачем вы сюда пожаловали.

— Ну, так скажи, зачем? — насмешливо бросил Горбун.

— Убирайтесь, или позову полицейского. — И Бельтран поднял над головой задвижку.

Горбун и Пижон отступили к двери, где первый из них, шутовски отвесив церемонный поклон и сделав рукой такой жест, словно он что-то крадет, громко сказал:

— Прощай, коллега!

— Почему же «коллега»? — осведомился Тьерри, выслушав рассказ.

— Они хотели дать мне понять, что торгаш — такой же вор, как и они.

Все эти истории немало развлекали Хайме. Бельтран-фонарщик рассказывал о том, к каким ухищрениям прибегают жители квартала Куатро-Каминос, чтобы продлить свое существование, как они таскают дрова с королевских угодий, обворовывают могилы на заброшенном кладбище на улице Магальянес и скрываются в морге на Тетуанской дороге.

Все что видел вокруг себя Бельтран, вызывало в его памяти какую-нибудь историю или анекдот. Направляясь из дому на холмы Монтелеон, он неожиданно останавливался и говорил:

— Я видел, как вот здесь, на этом месте, казнили цареубийцу Отеро{230}. Его удавили гарротой.

Подходя к Гиндалере, он подробно рассказывал о преступлении, совершенном в этом квартале: неверная жена, ее любовник и его друг зверски убили мужа. Свое повествование Бельтран заканчивал словами:

— Я видел их троих на виселице, у стены тюрьмы Модело.

Бельтран знал много жутких историй, происшедших на кладбище в том квартале, где он жил прежде. По его словам, все могилы богачей обязательно раскапывались и обворовывались. Существовала легенда о том, что первым покойником, похороненным на Северном кладбище, была любовница Пепе Бутылки{231} и что на следующий день гроб с ее останками украли и зарыли в саду одного из домов. В иных могилах находили погребенных, которые в момент захоронения были еще живы и царапали ногтями крышку гроба. От рассказов Бельтрана у кого угодно волосы становились дыбом. Фонарщик любил порассуждать на загробные темы. Из его объяснений следовало, что заживо людей погребали во время эпидемий. Слышал Бельтран и о том, что на кладбище, рядом с его прежним домом, сожгли труп священника Мерино{232} и что между кладбищем и больницей Ла-Принсеса находится место, где некогда высился крест святой инквизиции и сжигали грешников.

Фонарщик подробно описывал осквернителей кладбищ, воровавших каменные могильные плиты для продажи в сырные лавки и медь с гробов для сбыта старьевщикам, и злодеев, которые забирались в склепы, там ночевали и хранили наворованное добро в гробах.

С большим удовольствием повествовал Бельтран о том, как когда-то на кладбище Патриаркаль он помог могильщику вскрыть запаянный цинковый гроб, где покоился труп епископа в митре и полном облачении. Когда гроб был взломан, говорил фонарщик, оттуда потянуло таким запахом, что они едва не потеряли сознание. Да, от мертвого епископа тоже не святым духом пахнет.

Бельтран был знатоком городских окраин и лучше любого разбирался в географии мадридских предместий. Фонарщик водил знакомство со всеми проживавшими в его квартале грабителями, птицеловами и браконьерами, которые ловили в Эль-Пардо{233} кроликов, фазанов и ланей, принадлежавших королю, и сбывали их в ближайших харчевнях. Побывал Бельтран и в Париже: заключив контракт с одним испанским импресарио, он уехал туда в качестве служителя при быках для корриды, а также на площадке для игры в пелоту. Однако берега Сены не вдохновляли его — он не создан был для жизни на чужбине.

Заинтерсовался Тьерри и еще одним жителем квартала. Этот господин, на которого не раз работал Бельтран, был обыкновенным вором, обкрадывавшим частные дома, — словом, одним из тех, кого на языке полиции именуют домушниками. Он жил в небольшом особняке, который занимал выгодную стратегическую позицию и, словно часовой на посту, одиноко стоял на краю квартала. Звали вора дон Хосе. Он почти не выходил из дому. Ни с кем не разговаривал. Только с Бельтраном открывал душу, пускаясь в откровенности. У этого невысокого, щуплого, лысого, приятного с виду человека были жена и двое детей — сын и дочь. Он располагал кое-каким состоянием, которое сколотил благодаря тому, что долгое время обкрадывал могилы. Дон Хосе в совершенстве владел четырьмя языками и с одинаковой легкостью выдавал себя за Гомеса из Севильи, Солера из Барселоны{234}, Смита из Ливерпуля или Дюрана из Пуатье.

По рассказам Бельтрана, в последние годы этот человек совершал кражи без всякой подготовки и сообщников. Он был виртуозом в своем деле и работал в одиночку.

В иной воскресный или праздничный день дона Хосе вдруг охватывала жажда приключений, он поддавался прихоти и начинал действовать. Домушник надевал весьма элегантный костюм, набрасывал на плечи плащ, брал с собой отмычку и другие необходимые инструменты, прощался с домочадцами с таким видом, словно уходит на прогулку, и направлялся в какой-нибудь отдаленный богатый квартал.

Там дон Хосе подходил к подъездам особняков, звонил и, когда ему открывали, называл какое-нибудь вымышленное лицо; если на его звонки никто не отзывался, вор немедленно принимался за работу, быстро взламывал замок и проникал в дом.

Дон Хосе запирал дверь изнутри, обходил комнаты и планомерно грабил их. Он тщательно осматривал все, отбирая наиболее ценные предметы и оставляя тяжелые, неудобные для переноски вещи. Затем он вытаскивал из кармана куртки заранее приготовленный черный мешок, складывал туда добычу, открывал дверь, оглядывал улицу и, не заметив ничего опасного, закутывался в плащ и уходил.

Если во время этой тонкой операции его заставали врасплох, он прерывал работу, подходил к двери и учтиво обращался к испуганному пришельцу с просьбой вызвать жандармов — он, дескать, готов без всякого сопротивления отдать себя в их руки. Благодаря этому его осуждали за попытку кражи, то есть за деяние, которое согласно соответствующей статье уголовного кодекса влечет за собою незначительное наказание.

Дон Хосе уверял Бельтрана, что воровство волнует сильнее любой другой страсти. Любовь, честолюбие, политика — все это тускнеет рядом с ним. Чтобы подтвердить свою мысль, он рассказал Бельтрану следующий анекдот:

Как-то раз в Кадисе готовилось ограбление, затеянное одним очень ловким вором из Хереса и его приятелем из Пуэрто-де-Санта-Мария. Житель Хереса был страстный любитель напитка, названного по имени этого города, и других вин не переносил. Вор же из Пуэрто утверждал, что самое лучшее вино — это мансанилья, изготовленная в его родных местах. Ловкач из Хереса обдумывал предстоящее дело, пребывая в мечтательном настроении и потягивая свое любимое вино. В это время приходит его друг из Пуэрто, приносит бутылку мансанильи и наливает в стаканы. Вор из Хереса машинально берет стакан, делает глоток, испуганно раскрывает глаза и изрекает:

— Послушай, старина, это что — слабительное?

Вот и для дона Хосе настоящим хересом казалось воровство, а все остальное было лишь слабительным.

Вполне вероятно, что некоторые свои кражи он просто выдумывал иля приписывал себе, чтобы предстать перед слушателями в более выгодном свете и удовлетворить свое авторское самолюбие. Самый длительный срок, который пришлось отбывать дону Хосе, он получил в одном из городов Центральной Франции за ограбление банка. Он проник в помещение, вскрыл сейф и присел выкурить сигарету, чтобы собраться с мыслями и решить, как лучше уложить ценности. В этот момент два зверского вида банковских сторожа, не способные понять муки творчества, набросились на нашего мыслителя, и он вопреки своему обыкновению вынужден был обороняться.

Тьерри несколько раз проходил мимо особняка домушника, но так и не познакомился с его хозяином — тот не выходил из дому. В ту пору квартал заселяли загадочные, подозрительные, безымянные личности с темным прошлым. Почти каждый день они выползали из своих щелей и направлялись в центр города обделывать свои грязные делишки. Район Куатро-Каминос притягивал к себе преступный люд, перебиравшийся туда из бедняцких кварталов города.

В этом районе жил еще один любопытный человек — то ли разжалованный, то ли отставной полицейский, квартировавший в дешевой комнатушке, которую сдавала ему старая смешная ростовщица, известная под именем доньи Пакиты. Она жила в кирпичном особняке с садом, вокруг которого высились глинобитные стены, ощетинившиеся вмазанными в них осколками стекол. Дом этот был настоящим складом старья, лавкой древностей или ноевым ковчегом, как выражались соседи. Он ломился от мебели, одежды, горшков, камки и груды книг. Поговаривали, что донья Пакита очень богата и хранит в банках из-под консервов множество купюр в тысячу песет. В молодости эта гарпия, кажется, была фигуранткой в каком-то театре и вела скандальный образ жизни. Любой посетитель, пожелавший увидеться со старухой, неизменно попадал сначала к мрачного вида субъекту — управляющему доньи Пакиты. В верхнем этаже особняка снимал комнату полицейский. Каждый день, невзирая на погоду, полицейский отправлялся в центр Мадрида о чем-то хлопотать и чего-то добиваться. И утром и вечером он, словно паралитик, тащился, опустив голову, по городским улицам, останавливался у витрин магазинов, у входа в фотографии и снова с грустным видом и потухшим взором продолжал свой путь. Глядя на него, Тьерри невольно вспоминал «человека толпы» Эдгара По{235}. Это постоянное хождение, долгие, час за часом, странствия без видимой цели по улицам повергали Хайме в ужас.

Жили в квартале и другие изломанные судьбой, загадочные люди, но для Тьерри они оставались лишь силуэтами, бесплотными тенями.

XVI

Иногда в особняке Тьерри появлялся друг Сильвестры и Бельтрана-фонарщика, деревенский священник дон Антолин Торресилья, сын одного из бывших приказчиков семьи Лопес де Гамбоа.

Дон Антолин уверял, что знал Хайме, когда тот был еще ребенком, и с первой же встречи заговорил с ним на «ты», Тьерри ответил ему тем же. Святой отец влачил нищенское существование, будучи коадъютором в приходской церкви и помогая отпевать покойников. Таких священнослужителей зовут «могильными жуками». Он читал также проповеди в Мадриде и в других местах, но везде ему платили до смешного мало. Лицом и повадками дон Антолин напоминал крестьянина. У этого высокого смуглого сорокалетнего мужчины с густыми черными волосами были прекрасные зубы, большие руки, длинные ноги, громовой голос, смех варвара и неистребимая страсть к карточной игре. В ту пору дон Антолин свел знакомство с двумя одинокими спиритками и частенько наведывался в их домишко на улице Гиндалера, где эти старые девы, если верить их словам, угадывали с помощью кухонной табуретки, что хотят поведать им духи. Дон Антолин вознамерился убедить их в пагубности общения со злыми духами через посредство кухонных табуреток; однако, даже удостоверившись в тщетности своего вмешательства, он продолжал посещать спиритические сеансы и доказывать хозяйкам, что одухотворенная кухонная табуретка советует грешным душам постоянно заказывать молебны. Разумеется, служить их станет дон Антолин у себя в церкви. Так заблудшие старухи, сами того не ведая, создали в своем квартале очаг оккультизма. Бессознательный обман, к которому прибегали они и еще одна сивилла из числа их подруг, привлекал излишне доверчивых людей, и в домике на улице Гиндалера, словно в Лурдском гроте{236}, творились форменные чудеса.

На сеансах присутствовали два-три священника, снедаемые любопытством женщин из тех, что промышляют иногда сводничеством, похотливые развратные старики и девицы сомнительного поведения. Все они оставались очень довольны, узнав, что в прошлой жизни были принцами, генералами или придворными дамами, и радовались возможности запросто побеседовать с Иисусом Христом, Наполеоном или мавром Мусой{237}.

Дон Антолин Торресилья был человеком, весьма скупым и корыстным. Бельтран, убежденный антиклерикал, откровенно говорил о своем друге и земляке:

— Вы же знаете, он из той братии:

Для коей деньги выше бога,

Особенно когда их много.

— Замолчи, — урезонивал его священник. — Ну что ты смыслишь в этих делах, фонарщик?

— Я действительно фонарщик, — огрызался Бельтран, — но фонари-то по тебе тоскуют.

— Полно, полно! Затараторил, как болтливая старуха.

— Эта братия, — продолжал Бельтран, — помышляет только о денежках. Разглагольствует о смерти и вечном спасении, а сама только и думает о презренном металле. Как-то раз у нас в деревне проводили каникулы два семинариста, уже кончавшие учение. Жили они на постоялом дворе, и один из них решил попугать другого. Забрался он на чердак и давай греметь цепями над комнатой приятеля да громко охать и причитать.

— Богом заклинаю тебя, душа, горящая в вечном огне, скажи, что тебе надо? — робко спросил семинарист, сидевший в комнате.

Тот, кто был наверху, ответил замогильным голосом:

— Отслужи двадцать молебнов о спасении моей души!

Однокашник шутника, стуча зубами, отозвался все тем же жалобным тоном:

— Хорошо, очень хорошо. Бросай сюда сто песет.

— Это все выдумки самого Бельтрана, — убеждал дон Антолин.

Фонарщик часто подшучивал над ним, уверяя, что он постоянно читает в церкви одну и ту же проповедь.

— За те деньги, что мне платят, я делаю более чем достаточно, — восклицал святой отец.

— А разве спасение душ прихожан ничего для тебя не значит?

— Один бог без греха.

— Попы всегда пустословы, и прок им не от часов, а от Часослова, — балагурил Бельтран.

— Это почему?

— От часов только звон, а от Часослова у попа-пустослова в кармане динь-дон. Вот так и с нашим святым отцом.

Священник тщетно отбивался от наскоков фонарщика.

— У этой братии одно на языке: делай то, что говорю, а не то, что делаю, — не унимался Бельтран.

— Конечно. Кто из нас столь безупречен в жизни, чтобы служить примером для других? Но коль ты понимаешь, что такое добродетель, то можешь быть добрым советчиком, — возражал священник.

— Все вы как тот аптекарь с Пуэрта-дель-Соль, что жил над своей чертовой лавкой. Когда хитрец заболевал, он звал экономку и с таинственным видом приказывал: «Из того, что внизу, мне ничего не носи».

— Ну и язык у тебя, Бельтран!

У священника всегда был волчий аппетит. Если его приглашали к Хайме обедать, а дон Антолин был не прочь гостить там хоть каждый день, он с жадностью поглощал все, что подавали. За едой ему постоянно добавляли хлеба и вина.

Когда он пил вино, то обязательно причмокивал и с наслаждением облизывал губы.

— Ну и уплетает же святой отец! — говаривал Бельтран, а однажды даже заметил: — Он рожден быть епископом, а не каким-то францисканцем.

— Это почему? — полюбопытствовал Тьерри.

— Потому что францисканцы едят только овощи да треску. Однажды какой-то епископ, желая посмеяться над францисканцем, спросил его: «Как вы полагаете, брат мой, можно ли в случае необходимости крестить младенца в бульоне?» Монах был парень догадливый и сразу нашелся: «Это смотря какой бульон». — «Почему?» — «Потому что в бульоне, который подают к столу вашего преосвященства, крестить нельзя, а в том, что приносят нам в трапезной, вполне возможно: он все равно что вода».

XVII

У дона Антолина Торресильи был друг, тоже приходский священник, по имени дон Эстанислао, знаток канонического права и преподаватель духовной академии. Дон Антолин восторгался им и уверял, что он человек умный и строгих правил. Тьерри же сомневался в этом, потому что святой отец сильно смахивал на пройдоху и с лица его не сходило несколько плутоватое и циничное выражение. Вскоре догадки Хайме подтвердились. Как-то раз к нему в кабинет вошла и представилась довольно молодая, красивая, но весьма развязная особа.

— Что вам угодно? — спросил ее Тьерри.

— Видите ли, мой муж дружит с вами.

— А кто ваш муж?

— Дон Эстанислао. У нас с ним трое детей.

— Как так? Не может быть. Дон Эстанислао — священник.

— Да, но какое это имеет значение!

— Для естества никакого, для меня тоже, но для других это все-таки кое-что значит.

Женщина явилась к Хайме вымогать деньги, и ему удалось отделаться небольшой суммой.

Тьерри спросил Бельтрана, правда ли, что у дона Эстанислао есть семья. Бельтран подтвердил это. Дети священника уже привыкли к сану своего папаши и нередко, когда их кто-нибудь спрашивает: «Как поживает твой отец?» — отвечают: «Хорошо. Сейчас он служит мессу».

Бельтран, разумеется, шутил и несколько преувеличивал.

Тьерри очень часто уходил из дома, не возвращался к обеду и целый день проводил в центре города. В другие дни он, напротив, не покидал пределы своего квартала, совершая прогулки по берегам канала и около кладбищ Сан-Мартин и Патриаркаль. Оттуда он добирался до площади Кеведо, где покупал газеты в киоске у человека по прозвищу «Очкарь», натуриста и вегетарианца, с которым Хайме любил поговорить. Очкарь походил на сумасшедшего; он уверял, что когда-то получил звание учителя, и ратовал за упразднение денег и за прямой товарообмен — интеркамбизм, как он выражался. Он хотел, чтобы покупатель, которому нужна газета, вручал ему вместо денег луковицу или салат-латук. Эта система торговли, восходящая к временам троглодитов, казалась ему настоящим открытием. Словом, Очкарь был чудак, и притом подчас забавный.

Вечерами Тьерри заглядывал иногда в «Артистическое кафе». Там каждый вечер за одно дуро и ужин играл некий Арреги, молодой пианист из Памплоны. Это был небольшого роста, бледный и болезненный юноша с черными вьющимися волосами, разумный в речах и неизменно скромный, что среди музыкантов бывает не слишком часто.

В начале вечера, когда в кафе было полно публики, он развлекал ее, играл польки, пасодобли, отрывки из современных оперетт. А когда посетителей почти не оставалось, он с большим мастерством исполнял для Тьерри Баха, Моцарта и Бетховена. Потом они разговаривали и спорили о музыке. Они расходились во многом. Арреги больше всего любил церковную музыку и Вагнера. Тьерри предпочитал музыку в чистом виде без слов и пояснений, хотя пианист уверял, что такая музыка похожа на искусственный химический экстракт и поэтому недолговечна. Для Арреги не существовало музыки, не имевшей религиозного или социального характера.

При случае Тьерри любил, надев сюртук и цилиндр, сесть в конку вместе с рабочими и прочим простым людом и проехаться в центр. Но чаще он нанимал пролетку друга Бельтрана, местного извозчика сеньора Бенигно, толстого астурийца с широким, гладко выбритым медным лицом. Обычно его экипаж стоял на площади Кеведо. У дона Бенигно была дочь, ходившая в школу вместе с Сильвией, младшей дочерью Бельтрана. В доме извозчика жила рыжая собака по кличке Держикарман. Очень скоро сеньор Бенигно стал добрым приятелем Тьерри и сажал его в свой экипаж, даже если у литератора не оказывалось денег, чтобы расплатиться. Иногда по желанию клиента сеньор Бенигно заранее брал напрокат открытую лакированную четырехместную коляску и взбирался на козлы в парадной ливрее и цилиндре.

XVIII

Все связанное с Хайме казалось Карлосу Эрмиде в высшей степени странным. Однако, считая друга оригинальным писателем, он водил его по редакциям. Тьерри хотел что-нибудь опубликовать в одной из газет, но для начала анонимно, и Карлос вызвался отнести его работы в «Эль Мундо». Тьерри отдал ему два этюда под шекспировским псевдонимом «Пэк{238}». В редакции решили, что статьи написаны самим Карлосом, и они прошли совершенно незамеченными. Ни редакторы, ни читатели не обратили на них внимания.

В тот год в Мадрид прибыл с Филиппин один генерал, слывший человеком жестоким и непреклонным. На островах он расстрелял нескольких либералов, выступавших против монархии. Несмотря на свою славу, это был в полном смысле слова опереточный вояка.

В столице вознамерились устроить ему восторженную встречу. Председатель кабинета министров отказался участвовать в ней, но королева все-таки вышла на дворцовый балкон приветствовать воина. Это вызвало политический скандал, и Тьерри написал яростную статью, озаглавленную «Кризис на балконе». Он не подписал ее, но кто-то выдал его авторство. Статья принесла ему некоторую известность в журналистских кругах. Подобного рода известность, поддерживаемая разговорами, бывала не очень широкой, но достаточно прочной.

Когда наступило лето, Карлос и Хайме зачастили в сады Буэн-Ретиро, где Монтес Пласа представил их нескольким политическим деятелям и одному журналисту, бывшему министру, дону Мартину Вальдесу, который считался красноречивым и образованным человеком. Вальдес, приняв их, вероятно, за людей с положением, представил молодых литераторов кое-каким аристократкам и ввел в общество дона Пако Лесеа.

В середине лета, так как Хайме Тьерри слыл за богача, — деньгами он, во всяком случае, сорил так, словно действительно был богатым, — его то и дело спрашивали:

— Почему вы остаетесь в Мадриде? Тут так жарко!

— Вовсе здесь не жарко. Я привык к Нью-Йорку, а там летом зной пострашнее.

И Хайме добавлял, что предпочитает проводить летний сезон в Мадриде, а не в таких местах, как Трувиль, Биарриц или Сан-Себастьян{239}, где, как он утверждал, люди живут совершенно нелепой жизнью.

XIX

Однажды утром в начале июля Тьерри встретился на улице Алькала с одной из тех сеньор, которым дон Мартин Вальдес представил его несколько дней назад в парке Буэн-Ретиро. Это была графиня Арасена. Заметив Хайме, аристократка улыбнулась ему; он учтиво поздоровался и, остановившись, долго смотрел ей вслед.

Графиня была высокая смуглая величественная женщина, типичная испанка с юга, с большими серыми глазами, иссиня-черными волосами, продолговатым и неприветливым лицом бледно-оливкового цвета и насмешливой, даже язвительной улыбкой. Глаза этой поистине роковой женщины прямо-таки завораживали.

Муж ее, граф Арасена, высокий, красивый, очень представительный и хорошо сложенный мужчина, был образцом элегантности. Он всегда безупречно одевался, носил длинные шелковистые черные усы и монокль в левом глазу. Словом, он вполне мог сойти за персонаж французской комедии из жизни высшего общества. Злые языки уверяли, что граф — импотент. Когда-то он усиленно посещал дом одного иностранного врача-шарлатана, мнимого изобретателя очень дорогого и абсолютно бесполезного электрического аппарата для лечения полового бессилия. Врач обманул аристократа, тот запротестовал, и мошенник ославил его, как только мог. Об этой истории рассказывали sotto voce[58]. Хайме услышал ее в компании дона Пако Лесеа.

Графиня Арасена, гордая аристократка с юга, одетая по последней моде, с букетиком красных цветов, приколотым на груди, отправилась дальше по улице Алькала. Свернув на Севильскую улицу, она остановилась у витрины и незаметно оглянулась, чтобы проверить, идет ли за нею Тьерри, после чего вошла в книжную лавку на бульваре Сан-Херонимо.

Хайме последовал за ней и тоже вошел в лавку. Продавец поспешил навстречу графине и осведомился, что ей угодно: она спросила несколько современных романов на французском и английском языках и добавила:

— Дайте также, пожалуйста, «О любви» Стендаля.

— Прикажете доставить домой?

— Да, ко мне на улицу Серрано.

С этими словами графиня вынула лорнет и принялась поспешно разглядывать книги. Затем она вышла, пристально взглянув на Тьерри, который еще раз поклонился ей. На улице дама увидела, что у дверей лавки ее уже ждет экипаж. Надменная, улыбающаяся, она села в него и уехала.

Хайме не преминул сразу же написать ей письмо в возвышенном романтическом стиле, а вечером она прислала ему коротенькую записку, назначив свидание назавтра в парке Буэн-Ретиро.

Они вступили в связь, которая свелась к нескольким мимолетным свиданиям, лишенным всякой романтики, несмотря на романтические порывы Тьерри. Графиня, дама блестящая, высокомерная и деспотичная, разумеется, не могла ужиться с таким юным гордецом, как Тьерри. Женщина она была развратная и сладострастием своим напоминала львицу в период течки; не исключено, что похотливость ее объяснялась какой-то болезненной извращенностью. Этот порок графини усугублялся надменным и раздражительным характером. Словом, особа она была чванная, кокетливая, заносчивая и вечно всем недовольная. Графиня давно избрала путь, которым идут искательницы острых ощущений: она вступала в случайные и кратковременные любовные связи, никому и ничему не позволяя брать верх над собой.

Рассказывали, что у нее было много любовников — в их число входили почти все друзья ее мужа. Она слыла порочной женщиной с болезненно-обостренной чувственностью. Говорили также, что единственным мужчиной, сумевшим укротить графиню, оказался какой-то офицер, служивший теперь на Кубе: обращался с нею, как сутенер, и, по слухам, не раз поколачивал гордую аристократку. Уверяли, что она до сих пор тоскует по нему.

В разговоре графиня отличалась остроумием, иронией и саркастичностью. Весь ее ум и язвительность изобличали в ней принадлежность к своему классу, она неизменно обрушивалась на слишком смелых и дерзких представителей иных сословий. Любая антимонархическая или антиклерикальная шутка вызывала в ней гнев и презрение к шутнику, становившемуся мишенью ее сарказма.

Графиня любила высмеивать женщин среднего сословия, пытавшихся подражать высокопоставленным дамам; она открыто презирала политиков-демократов, писателей и журналистов. Последние в особенности казались ей подонками общества. С уважением она относилась только к королеве, королевской семье, епископам и генералам. Ходил слух, что во время какого-то семейного торжества некий министр, желая представить ей нескольких журналистов, сказал:

— Хотите, графиня, я представлю вам своих друзей-журналистов?

— А почему бы нет? — ответила дама. — Взглянем на эти убожества!

После нескольких встреч с графиней Тьерри возненавидел ее, и она ответила ему столь же глубоким презрением. Отношения их, естественно, прекратились.

— Благочестивая шлюха, — отозвался о ней Хайме.

— Ничтожество, набитый дурак, — оценила его графиня. — Заучил несколько фраз, повторяет их где попало и думает, что он гений.

Несмотря на свое презрение к бывшему любовнику, графиня чувствовала себя оскорбленной: только он да еще офицер сумели по-настоящему обидеть ее. Хайме она ненавидела всем сердцем.

У графини собирались реакционеры-аристократы. На этих сборищах она играла первую скрипку и постаралась смешать своего бывшего любовника с грязью. Однако в глазах дам из аристократического круга и знакомых графини Тьерри лишь выиграл после этой амурной истории, а у мужчин она даже вызвала зависть к нему и антипатию.

Эрмида так часто рассказывал родным и своей невесте Матильде о Тьерри, о его скитальческой жизни и любовных приключениях, что домочадцы Карлоса пожелали познакомиться с ним. Карлос пообещал привести его. Когда молодой денди наконец появился, Аделаида мгновенно прониклась восхищением перед ним. Матильда Левен говорила с Тьерри по-английски о литературе и музыке. Этот разговор и познания девушки произвели на него сильное впечатление.

— Какая женщина! — восторгался Хайме, выходя с другом на улицу. — У нее гениальная голова. Поговоришь с нею минуту — и сразу чувствуешь, как она талантлива.

— Да, это верно, — нехотя согласился Карлос.

— Она ваша невеста?

— Да, вроде бы так.

— Друг мой, вам повезло.

XX

Многие посетители парка Буэн-Ретиро не спешили уезжать на лето из города. О таких говорили, что у них туго с деньгами, однако подобные предположения не всегда соответствовали истине. В душах сплетников свили себе гнездо коварство и зависть — пороки, которые столь любила живописать тогдашняя испанская литература. Людей, не располагавших средствами, осуждали за то, что они делают вид, будто у них водятся деньги.

Про других же отсутствовавших завсегдатаев парка рассказывали, что они, мол, разъехались по пригородным деревням, а вернувшись в Мадрид, станут разглагольствовать об отдыхе в Биаррице или Сан-Себастьяне.

Один тогдашний юморист, человек остроумный и при случае зло высмеивавший мелкую буржуазию, не раз описывал подобных людей, проводящих лето в какой-нибудь дыре вроде Араваки или Галапагара, а затем, по возвращении в столицу, хвастающихся тем, что их дочь пользовалась большим успехом на модном французском курорте, названия которого они даже не умели произнести.

Конечно, — и об этом нельзя умолчать, поскольку чужие деньги для нас столь важная тема, словно мы выкладываем их из собственного кармана, — некоторые семьи, часто посещавшие Буэн-Ретиро, предпочитали отдыхать позднее, отправлялись на север лишь в середине августа и оставались затем за границей до начала ноября.

Друзья дона Пако Лесеа летом никуда не уезжали и не жаловались на это: кое-кто из его компании даже утверждал, что самые жаркие месяцы лучше всего проводить именно в столице.

— Жизнь в Мадриде, да еще с деньгами! Что может быть великолепнее? — восклицали они.

Иные, например, глава некой политической партии, человек хитрый, насмешливый и вечно зябнувший, уверяли, что в Мадриде восхитительное лето, за исключением нескольких слишком… прохладных дней.

Многие отстаивали подобные мнения не из лицемерия, а совершенно искренне. Жену и детей они отправляли куда-нибудь на северное побережье, а себя приносили в жертву священным интересам семьи. Эти жертвоприношения выражались обычно в том, что человек ужинал в ночных ресторанах с хористками из итальянской оперетты или фигурантками из варьете, а также играл в казино.

Одной из таких жертвенных натур был маркиз де Киньонес, представительный мужчина лет пятидесяти, с тщательно расчесанной бородой, усами шнурочком, носивший очки, белые гетры и белые перчатки. Голова маркиза напоминала голову манекена с витрины модной парикмахерской. Этот аристократ корчил из себя Дон Жуана, художника и дуэлянта. Когда в каком-нибудь солидном театре давали пышную премьеру, он ссужал труппу коврами и мебелью из своего дома. Буржуа на все лады превозносили подобную щедрость и предупредительность, восхищаясь ими так, словно это был серьезный вклад в развитие культуры и социальный прогресс.

Маркиз обладал редкими и недоступными для непосвященных познаниями. Он располагал достоверными данными и точной, научно обоснованной информацией о хороших портных, экипажах, лошадях, шляпах и тростях. А о кулинарных тонкостях нечего и говорить! Если он гарантировал вам сотерн, устрицы или белую икру — черная считалась тогда не очень изысканной закуской, — то этому можно было верить не менее твердо, чем если бы вам это обещал сам его святейшество римский папа, который, как известно, непогрешим со времен Пия IX{240}.

Киньонес, приметная фигура в фойе театров и уборных актрис, считал себя полубогом, человеком эпохи Возрождения, новым Медичи{241}; с видом покорителя женских сердец он одарял дам банальными комплиментами с претензией на язвительность, которые выслушивались с многозначительной миной, хотя на самом деле пропускались мимо ушей.

Был у маркиза и своеобразный Сосия{242} — его друг, комический актер, видевший в Киньонесе свой идеал, подражавший его манере говорить и одеваться и, без сомнения, считавший его безупречным образцом мужчины. Этот лицедей играл в комедиях роль аристократов, видимо, из-за своего сходства с маркизом. Все принимали его за этакого Петрония{243} и новоявленного arbiter elegantiarum. У него была привычка носить перчатки в руке и, садясь, отбрасывать фалды сюртука, что представлялось ему, вероятно, признаком чрезвычайной элегантности и утонченности.

Другим поклонником маркиза Киньонеса и его закадычным другом был Пепито Веларде. Этот корчил из себя аристократа и великого художника одновременно. Веларде писал весьма посредственные портреты, довольно схожие с оригиналом — точь-в-точь раскрашенные и отретушированные фотографии. Он специализировался на изображении разряженных женщин в мантильях с бахромой, с лорнетом в руке, которых он увековечивал на фоне Пласа-де-Торос или ипподрома, в зависимости от приверженности заказчицы ко всему английскому или ко всему испанскому. Пепито умело рекламировал свою живопись в аристократических домах и много зарабатывал, хотя брал за свои труды относительно дешево. Его не грызли сомнения: он был новым Джордано{244}, еще одним Luca fa presto[59].

В облике Пепито, всегда лощеного и одетого по моде, было что-то рыбье: известная рыбообразность всегда считалась в Испании признаком аристократизма. Усы с закрученными кончиками топорщились, волосы — à la утопленник, то есть прилизанные. Поэтому он был из тех, кто чешет себе голову крайне осторожно, одним пальчиком. Веларде мнил себя Ван-Дейком{245} своей эпохи. На самом же деле он был Ван-Дейком базаров и постоялых дворов.

В середине августа наш художник отправлялся в Сан-Себастьян. Там, танцуя вальс-бостон в казино и нежно наклоняясь то к правому, то к левому плечику дамы, он не переставал нашептывать ей о том, что больше всего на свете мечтает написать портрет своей партнерши в мантилье с бахромой и с лорнетом в руке, дабы увековечить ее на фоне Пласа-де-Торос или ипподрома, в зависимости от… и получить за это деньги. Последнее, конечно, лишь подразумевалось и отнюдь не произносилось вслух в минуты самозабвенного опьянения танцем.

XXI

Иногда неподалеку от компании дона Пако и его друзей усаживались дамы аристократического общества в сопровождении спортсменов. Если верить злоречивой молве, между дамами и их кавалерами существовали интимные отношения. Верховодила в этой группе старая маркиза Калатрава, толстая, рыжая, размалеванная матрона с белесыми глазами, обрюзгшим лицом цвета зажаренного поросенка, почти всегда одетая в бледно-зеленое платье и носившая колье из крупных бриллиантов, а также кольцо с не менее крупными камнями. Ее сопровождали две дочери. Старшая, Виктория, несколько мужеподобная особа, щеголяла в костюме от портного, в рубашке с мужским воротничком и при галстуке. За ней ходила слава лесбиянки. Обычно она кокетничала с одним нарядным тореро, у которого было худое лицо иезуита. Младшая, Лус, смуглая меланхоличная девица с черными, разделенными на прямой пробор волосами, постоянно вела беседы со своим cavaliere servente, маленьким, тощим, желтушного вида аристократом, который всегда был во фраке и напоминал мумию, вышедшую из саркофага.

Появлялись в этой компании некая златокудрая графиня, похожая на рубенсовских женщин, и еще одна дама с грубым деревенским лицом, на котором застыло выражение тупости и какой-то кабаньей свирепости. Муж ее волочился за первой попадавшейся женщиной и не скупился на комплименты.

В числе этих дам часто можно было встретить герцогиню де Аро, маленькую, толстую, плохо одетую особу с совершенно немыслимой прической. Про нее говорили, что она завела у себя в доме оригинальный обычай ежедневно есть косидо с турецким горошком. Это, вне всякого сомнения, был протест истой испанки против французских деликатесов, вроде chateaubriant pommes[60] или gigot de mouton[61]. Не обходилась сия веселая компания и без весьма гармоничной четы по фамилии Лейвас, оба представителя которой отличались высоким ростом и большой развязностью. Он был гусар и закоренелый игрок, спустивший все свое состояние, она — неисправимая кокетка. Ходил слух, что они уже изрядно надоели друг другу, ведут себя как соперники и, чтобы досадить один другому, делятся воспоминаниями о своих любовных победах.

Лесеа старался показать, что он близко знаком со всеми этими сеньорами, и называл их уменьшительными именами или фамильярными прозвищами: Фифи, Тото, Бэбэ и т. п. Среди кавалеров при этих дамах фигурировали разнообразнейшие представители сильного пола: высокий надменный маркиз, слегка похожий на мавра и говоривший глухим хрипловатым голосом с андалузским акцентом; всегда элегантно одетый салонный хроникер с холеной бородкой; поэт-академик; старая смешная развалина герцог, прослывший растлителем малолетних, и щеголеватый, вечно улыбающийся, довольный собой торговец сукном, по вечерам надевавший фрак и проводивший время в театрах. Светский хроникер, отчеты которого делали его желанным гостем в салонах, был глух и плохо соображал, что происходит вокруг него. Свои статьи он писал чисто механически, повторяя одни и те же общие фразы, — он лишь менял имена в своих штампованных опусах… Этому газетчику недоставало ни ума, ни обаяния.

Поэт-академик мнил себя острословом и душой общества. Устный его репертуар состоял из малопристойных анекдотов, почерпнутых в бульварных изданиях; благодаря им он прослыл в свете человеком с юмором, хотя на деле не имел его вовсе.

Стихотворец и хроникер считали себя отличными игроками в ломбер; старая толстуха маркиза постоянно выигрывала у них, уверяя притом, что ее партнеры — первоклассные ломберисты.

Кавалером, благосклонности которого больше всего добивались дамы, был некий Альфредо де Мендоса, все еще сходивший за молодого человека. Его имя и фамилия были, казалось, заимствованы из какого-то бульварного романа. За изящество и изысканность его в шутку прозвали Альфредиссимо.

Он безумно любил аристократическое общество и успех в салонах, со всеми он вел себя чрезвычайно обходительно и на первый взгляд мог показаться типичным светским угодником, хотя на самом деле вовсе им не был. Любезность его была естественной, и он даже не думал извлекать из нее какую-либо выгоду. Он жил почти исключительно для других, всячески считался со вкусами и наклонностями знакомых и проявлял к ним подчеркнутое внимание, что на первых порах удивляло и настораживало их.

Журналист Эмилио Агилера постоянно подшучивал над Альфредо и его познаниями об этикете.

— Послушайте, — сказал он ему однажды, — мы тут с доктором Геварой спорим по поводу одной вещи.

— Какой же?

— Недавно на бульваре Ла-Кастельяна мы видели четверик в упряжке. Доктор уверяет, что такой экипаж называется Grand d’Aumont, а я ему говорю, что у такого выезда название английское, а не французское.

— Форейторы были? — незамедлительно осведомился Альфредиссимо с необычайно заинтересованным видом.

— Нет.

— В таком случае это не Grand d’Aumont. Grand d’Aumont — экипаж, запряженный на английский манер четырьмя лошадьми при двух форейторах. А простой d’Aumont — это когда две лошади и один форейтор.

— Благодарю. Вы избавили нас от мучительных сомнений.

В другой раз Агилера довольно вызывающим тоном спросил:

— Есть ли какая-нибудь разница между valet de pied[62] и valet de chambre[63].

— Еще бы! Valet de pied — это тот, кто сопровождает хозяина во время выездов и стоит на запятках, тогда как valet de chambre следит за одеждой и туалетными принадлежностями.

— А принято ли в благородных домах, чтобы valet de chambre прислуживал за столом?

— Ни в коем случае. В благородном доме это исключается.

Агилера с самым серьезным видом выслушивал объяснения Альфредиссимо, а когда тот уходил — прыскал со смеху.

Компания аристократок привлекала к себе самое пристальное внимание мужчин из кружка дона Пако. Акции кавалеров, сопровождавших этих дам, обсуждались и оценивались.

— Тут каждый сердцеед пожирает сердца согласно установленному порядку и очередности, — пояснял дон Пако. — Сначала вы достаетесь одной из этих дам, ведущих вольный образ жизни; от нее переходите к другой, потом к третьей, и так далее.

— Предостережение донжуанам! — добавлял доктор Гевара.

— Все эти сердцееды — изрядные скоты, — изрек как-то раз Тьерри. — Они могут рассчитывать на успех лишь у таких вот матрон из борделя.

Вполне возможно, что кто-нибудь из этой веселой компании расслышал слова Хайме, — произнесены они были достаточно громко.

Когда в парке появлялась новая посетительница, дамы-аристократки внимательно разглядывали все детали ее парадного туалета, проделывая это с самым равнодушным видом и невероятным бесстыдством.

— На деликатного человека эти женщины должны действовать, как тень мансанильо{246} на путника, — заметил однажды Тьерри, который в этот вечер был особенно угрюм и раздражен.

— Их надо уметь укрощать, — возразил дон Пако.

— Может быть. Но я полагаю, что укрощению поддаются лишь разумные существа, а не безмозглые твари.

— Вы сегодня просто беспощадны, дружище Тьерри. Какая муха вас укусила?

— Думаю, всему виной — несварение желудка.

По дорожке прошли три очень нарядно и ярко одетые куртизанки. Одна из них, блондинка со вздернутым носиком, славилась умением на редкость изящно и жеманно приподнимать юбки. По слухам, она когда-то торговала рыбой в неком местечке на северном побережье, и злые языки величали ее Сардинкой.

— Хороша, нечего сказать! — усмехнулся Тьерри.

— Тем не менее эта особа уже промотала целых три состояния, — отозвался дон Пако, в глазах которого такой поступок являлся настоящим подвигом. — Она разорила одного графа, одного нотариуса и одного дантиста.

Другая куртизанка, напоминавшая лицом скорбящую богоматерь, была известна под именем Трини Гувернантки.

— Вот уж эту вы дурнушкой не назовете.

— Не назову. Да, красивая женщина. Кто она?

— Мы знаем лишь ее прозвище. Говорят, у нее есть дочь, которая воспитывается за границей в монастырском пансионе и даже не догадывается о ремесле матери, — ответил дон Пако.

Третью гетеру, дочь одного военного, члена правления казино и друга многих знаменитостей, звали Чаритой. Это была маленькая хрупкая особа, изящная и белокурая, с чуть покрасневшими веками, с насмешливым и даже ехидным выражением лица. В падении девушки были виновны приятели ее отца, знавшие Чариту еще ребенком: как-то вечером они повезли несчастную в театр, обесчестили в ложе и ушли, бросив свою жертву полураздетой и унеся с собой ее туфли.

— Что за скотство! — возмутился Тьерри.

Дон Пако не усматривал в этом ничего особенного, а доктор Гевара пояснил, что у тех, кто считает себя солью земли, как, впрочем, и у других людей, в глубине души всегда таится садистская жестокость человека-зверя.

— Все равно это отвратительно, — настаивал Тьерри.

— Вы думаете, в Америке такое не могло бы произойти? — спросил Гевара.

— Там могло быть похуже. Ее бы, наверно, убили.

Когда куртизанки проходили мимо, благородные аристократки с улыбкою взирали на них и перемывали им косточки.

— Любопытно, что ремесло гетеры вызывает у этих дам известную симпатию, — желчно заявил Хайме. — Конечно, я не имею в виду женщин с твердыми нравственными устоями или тех, кто подозревает, что собственный муж изменяет им с куртизанкой. Речь идет о ремесле как таковом. Оно не вызывает в них отвращения.

— А в вас вызывает? — осведомился дон Пако.

— Да, и большое.

— Он просто боится стать жертвой! — вставил Монтес Пласа.

— Нет, вы не правы. На роль жертвы я не гожусь.

— Но вы ведь знаете, что, когда совам — а они птицы ночные и плотоядные — не удается полакомиться летучей мышью, они поедают беззащитных бабочек, порхающих в темноте, — сказал доктор Гевара.

— Я не считаю себя беззащитным, дорогой доктор, — отозвался Тьерри. — Моя антипатия основана на других мотивах. Я понимаю, что мужчина может встретить женщину, которая покажется ему необычайно красивой и привлекательной и ради которой он забудет все ее прошлое. Но если подумать о самой женщине, то мысль о том, что ей приходится вступать в интимную связь со всяким отребьем общества, — с торгашами, евреями, американцами, — не может не вызвать отвращения в мужчине.

— Вы — мизантроп.

— Пожалуй… Такая женщина все равно что номер в гостинице.

— А номер в гостинице вам тоже претит?

— Тоже.

— Вам хочется жить в своем собственном, особом мире, — вставил дон Пако.

— Вы правы. Мне нужен маленький ограниченный мирок для меня одного.

— Видимо, такое желание возникает взамен утраченного религиозного чувства, — предположил доктор Гевара.

— Да, это так, — подтвердил Тьерри. — То, что вы говорите, вполне возможно.

Хайме не ограничился язвительными речами и написал в «Эль Мундо» статью о садах Буэн-Ретиро, уснастив ее насмешливыми тирадами, которые не нашли одобрения у большинства читателей: они усмотрели в статье лишь неблагонамеренность и злопыхательство.

XXII

Маркиз де Кастельхирон, как всегда, тщедушный и исхудалый, с неизменно крашеной бородой и застывшим взглядом морфиниста, казалось, мог умереть в любую минуту. В тот вечер он был в ударе и негромким, глухим голосом начал свой рассказ.

Маркиз поведал о том, как в бытность его в Париже он познакомился со старой аристократической четой, принадлежавшей к одному из самых знатных французских родов и полностью разорившейся. Супруги жили тем, что преподавали maintien, то есть учили хорошему тону. Нередко они даже состояли на содержании у какого-нибудь дельца. Кастельхирон долго не верил, когда ему говорили об этом, но в конце концов воочию убедился, что дело обстояло именно так. Аристократическая пара на некоторое время поселялась в доме богатого владельца шоколадной или консервной фабрики и жила там на правах гостей. Старики присутствовали на званых приемах, ходили с хозяевами в театр, а дети буржуа, имея перед глазами образец хорошего тона, подражали разговору и манерам аристократов. Кастельхирону все это несомненно казалось пределом падения.

— А я не вижу тут ничего странного, — заявил Тьерри. — Говорят, сам Наполеон брал уроки у Тальма{247}, чтобы научиться носить императорскую мантию.

Затем, разговорившись, маркиз изложил историю одного богатейшего парижского банкира, с которым он познакомился в лечебнице для наркоманов. Когда этот тучный, жизнерадостный, веселый и женоподобный субъект лечился от пристрастия к наркотикам, обнаружилось, что его тянет к извращениям. Он оказался гомосексуалистом. Вскоре финансист снял салон в доме свиданий, который содержала некая дама с громкой, хотя, вероятно, незаконно ею присвоенной фамилией, и обставил его с восточной роскошью. В этом салоне банкир переодевался в женское платье, красился и надевал парик. Порой ему удавалось настолько преобразиться, что даже друзья не узнавали его, когда он выезжал в экипаже. В салоне он часто собирал компанию мужчин, для услаждения которой нанимал цыганский или арабский оркестр.

Финансист вел двойную жизнь. Однажды вечером из этой восточной комнаты вышел какой-то турок и сказал хозяйке дома:

— Банкир заболел. Я пошел за врачом.

Но турок не вернулся. Хозяйка вошла в помещение и увидела, что банкир, в рыжем парике, накрашенный и одетый одалиской, был мертв. Труп выглядел омерзительно. Происшествие было действительно страшное, и перепуганная хозяйка немедленно вызвала полицию. На теле умершего ран не обнаружили: только на губах запеклась кровь — он, видимо, кусал своего партнера.

— Какая мерзость! — воскликнул кто-то, выслушав рассказ.

— И как это характерно для конца века! — вставил Монтес Пласа.

— Ба! По-вашему, конец века всегда хуже, чем начало?! — возразил доктор. — Век — это условное понятие, лишенное какого бы то ни было реального содержания. Все эти мерзости стары, как мир. Почитайте Петрония или Ювенала{248}.

— Верно, но бывают эпохи особенно глубокого упадка.

— По-моему, выражение «конец века», — заметил Агилера, — пошло в ход после комедии «Париж, конец века»{249}, представленной лет шесть-семь тому назад. Конец века — это легкомыслие, беззаботность, скептицизм, неврастения, безразличие, стремительный темп жизни…

— Лет через тридцать — сорок о нашей эпохе скажут: это были времена медлительности, нерасторопности, серьезности, глупой доверчивости! — воскликнул доктор с присущим ему здравомыслием.

— Вечно одно и то же. В мире ничто не меняется, — заключил Тьерри.

Опера кончилась, и зрители, напевая, выходили из театра; в центральном павильоне заиграл военный оркестр; большая часть публики взяла стулья и уселась слушать, остальные направлялись на улицу.

XXIII

Как-то вечером дон Пако Лесеа представил Хайме Тьерри своего друга сеньора Куэльяра и его дочь Хосефину.

Сеньор Куэльяр, высокий, стройный, горделивого вида мужчина с маленькой головой и седой бородкой клином, напоминал придворных с картин Эль Греко{250}. Ему не хватало только брыжжей. По словам дона Пако, Куэльяр не носил принадлежавший ему титул маркиза де Пастрана, который должен был перейти к его старшему сыну. Хосефине со временем предстояло стать графиней Хадраке.

Два дня спустя, когда Хайме сидел в парке с доном Хуаном Геварой, мимо них прошли сеньор Куэльяр с дочерью. Хайме поздоровался, Хосефина взглянула на него и улыбнулась.

Тьерри поднялся, намереваясь пойти вслед за девушкой; дон Хуан присоединился к ним. Спектакль еще не кончился, но отец и дочь уже направлялись к выходу — они, видимо, спешили домой.

— Пойду взгляну, куда поедет красотка, — сказал Тьерри.

— Я провожу вас немного.

— Очень рад. Как вам показалась девушка?

— Иберийский тип. Будет отличной матерью семейства.

— Вы находите?

— Да. Сейчас, как видите, она худенькая, но после замужества располнеет.

Тьерри рассмеялся. Сеньор Куэльяр с дочерью вышли на площадь Сибелес и сели в ожидавшее их ландо.

— Возьмете экипаж и поедете за ней до их дома? — спросил доктор.

— Нет, сегодня не стоит. Не думаю, что такая поездка входит в церемониал жениховства. А вы как считаете?

— У меня нет опыта в таких делах.

— Полно скромничать!

— Нет, нет, это действительно так. Однако еще рано. Не зайти ли нам куда-нибудь?

— Куда вам угодно?

— Вернемся в театр?

— Стоит ли?

— Зайдемте выпьем что-нибудь.

Они сели у киоска с прохладительными напитками на Прадо. В те годы на бульваре не было ни пальм, ни зеленых газонов с цветами, и он напоминал собой песчаный овраг с пешеходной дорожкой посередине, по которой летними вечерами вдоль выстроившейся шеренги стульев и скамеек прогуливался простой люд. Тут сидели мастеровые с семьями. Несколько девочек распевали звонкими голосами:

Ты журчишь, ручеек,

Хрусталем сверкая,

Кто, скажи, тут платок

По утрам стирает?

— В этих песнях есть что-то милое, — заметил доктор.

— Да, весьма.

Девочки продолжали петь:

То краса-горянка

По утрам стирает,

И вода-беглянка

С тем платком играет.

— Сколько прелести в этих детских песенках! — восхитился Тьерри.

— Когда я сижу на этом бульваре, — продолжал доктор, — мне приходят на память первые строки одного, должно быть, очень старинного романса. Начинается он так:

Мадридские фонтаны,

На Прадо тополя,

Пока в других я странах,

Вы помните меня?

— А как дальше?

— Дальше я не помню. Впрочем, у меня есть журнал с несколькими старинными романсами. Там помещен и этот. Я вам принесу.

— Вот и прекрасно.

От разговоров о реализме и поэтичности старинных романсов они перешли к натурализму и тогдашней литературе. Дон Хуан был приверженцем научно-экспериментального романа: несколько лет назад он прочел произведения писателей-натуралистов, пользовавшиеся тогда популярностью и увлекавшие читателей. Тьерри находил их скучными и однообразными. Испанские писатели-реалисты ему тоже не нравились, Хайме казалось, что они принижают действительность, изображают ее ничтожной и низменной. За разговорами время летело незаметно.

— Ну, мне пора, — сказал доп Хуан. — Побреду потихоньку — я ведь живу на улице Аточа.

— Я немного провожу вас, — вызвался Тьерри.

— Хорошо, пойдемте.

Они поднялись и пошли по Прадо, продолжая спор и повторяя друг другу одни и те же аргументы. Наконец собеседники добрались до улицы Аточа, но так как доктор Гевара выражал явное желание продолжить дискуссию, они снова вернулись на Прадо.

Гуляющие уже разошлись, бульвар был пустынен и мрачен. По нему прохаживалось лишь несколько старых проституток в светлых платьях, кое-где под деревьями виднелись силуэты мужчин.

— Посидим немного, — предложил Тьерри.

Они сели на скамейку и помолчали, а поднявшись, возобновили разговор, перескакивая с одной литературной темы на другую. Тьерри рассказал о своем позавчерашнем споре с Агилерой относительно стиля. Агилера защищал мысль о том, что стиль — это правильность и чистота речи; Тьерри держался иной точки зрения.

— Конечно, можно выработать стиль, подражая нескольким признанным авторам. Но какую ценность будет представлять собой такой стиль? — спрашивал он. — Я полагаю, что до тех пор, пока человек пишет не своими словами, а кому-то подражает, у него нет никакого стиля.

— Это чисто биологическая концепция стиля, — возразил доктор. — У нее только один недостаток — она неосуществима на практике.

— А я считаю, что тот, кто нашпигован цитатами из старых писателей, не может быть хорошим стилистом.

— Но ваше требование неосуществимо, — настаивал Гевара. — В таком случае каждому пришлось бы изобретать свой собственный язык.

— Я, конечно, понимаю, что несколько преувеличиваю; но именно таков должен быть идеал настоящего стилиста.

— А я думаю, писатель тот, у кого есть что сказать людям, своими словами или чужими — неважно.

— Иной считает, что у него литературный талант, — продолжал Тьерри. — А есть ли этот талант у него? Не знаю. Лично для меня самое главное — жить и мыслить свободно, сбросить с себя ярмо, навязанное мне любимыми авторами, и понять наконец, стою я сам чего-нибудь или же я полное ничтожество.

— Это можно проверить, попробовав свое перо, — вставил доктор.

— Но ведь я сомневаюсь не только в выборе занятия как такового, но и в том, есть ли смысл связывать с ним свою судьбу. Что лучше: спрятаться в свою раковину и спокойно отсиживаться в ней или вести жизнь писателя, которая обязывает тебя охватить столь многое, и постоянно ощущать себя новым человеком — то богачом, то рабочим или бродягой, то святым, то убийцей, а в сущности, быть простым смертным? Может статься, во втором случае жизнь приносит тебе немало даров; однако не исключено и другое — что человеку в его уединении судьба дарует лишь одно благо, но насладится он им полнее. Одно дело вода в реке, другое — вода в бассейне.

— И все-таки, друг мой, надо решать. Уже пора, — сказал доктор.

— Да, вы правы.

Оставив литературные темы, интересовавшие дона Хуана Гевару гораздо меньше, нежели Тьерри, они заговорили о своих знакомых из компании дона Пако и Монтеса Пласы, к которому доктор испытывал явную антипатию.

— Я бы этому Пласе не доверял.

— Согласен. Наши отношения никогда не станут близкими.

— Это человек, — продолжал доктор, — из породы тех опасных демократов, которые в жизни эгоисты, каких мало. Их матери все время проводят на кухне, а сестры обшивают своих братцев и до поздней ночи ждут их возвращения. На людях они воинствующие демократы, дома — деспоты.

Доктор Гевара рассуждал несколько догматически и безапелляционно, как все, кто полагает, что дурное дерево хороших плодов не дает.

Потом они заговорили о Добоне и его ницшеанстве.

— Ницшеанский аморализм, сводящийся к тому, чтобы во всем поступать наперекор правилам морали, несколько нелеп, — утверждал доктор. — Подлинный аморализм, видимо, выражается в полном безразличии к нравственным нормам, как это бывает у животных или растений, людям же выработать в себе такое безразличие чрезвычайно трудно.

Тьерри не очень-то верил в пресловутый аморализм, проповедуемый Ницше, однако некоторые другие идеи автора «Заратустры» восхищали его. Одной из таких мыслей был завет: «Живи в опасности». Это значило, что человек должен идти нехожеными тропами, быть всегда готовым скорее нападать, чем защищаться, жадно стремиться к свершению подвига, пребывать в состоянии постоянного самообновления, жить в атмосфере, насыщенной кислородом созидания.

— В перенасыщенной кислородом среде жизнь сгорает слишком быстро, — возражал доктор. — Не лучше ли поберечь себя?

— Среда никогда не бывает перенасыщена кислородом, — отозвался Тьерри.

— Так полагают в юности, но потом…

— Потом человек тихо умирает в своем углу.

— Это тоже мысль, свойственная юности. Человек гибнет в тот день, когда он догадывается и удостоверяется, что смелость зависит не от убежденности, а от состояния нервной системы.

Тьерри и доктор снова вернулись на улицу Алькала, распрощались наконец и разошлись по домам.

XXIV

Два дня спустя у входа в парк Хайме встретился с доном Пако Лесеа и тут же увидел сеньора Куэльяра с дочерью. Приятели увязались за этой парой.

У Хосефины, стройной, худенькой восемнадцатилетней девушки с чуточку выдающимися скулами и зеленовато карими, немного грустными глазами, затененными длинными ресницами, рот был крупный и свежий, с губ не сходила улыбка. Дочь Куэльяра отличалась высоким гибким станом, тонкими аристократическими руками и ослепительно-белыми зубами. Веселый, звонкий смех Хосефины, казалось, выдавал ее смышленость, живость и остроумие. Она с великолепной непосредственностью поддерживала беседу, смеясь, легко переходила от одной темы к другой и занятно рассказывала о прочитанном и увиденном. В минуты веселья девушка оживлялась, глаза ее загорались, щеки покрывались румянцем, и она становилась очень привлекательной.

Пройдясь несколько раз по парковой дорожке, дон Пако и Тьерри распрощались с Хосефиной и ее отцом, которые не пожелали пропустить оперу.

В этот вечер, как и в другие, когда Хайме удавалось поговорить с девушкой, его обуревали упоение, тщеславие и гордость. Разговоры и прогулки с Хосефиной и ее отцом внутренне возвышали его — он ощущал себя человеком значительным, аристократом. Он не испытывал к Хосефине того сильного физического влечения, пламенного, но мимолетного, которое уже испытал к другим женщинам. Он не мечтал о свиданиях наедине и поцелуях, объясняя это тем, что самые буйные годы его юности уже миновали. Тьерри убеждал самого себя, что аристократическое происхождение для него ровно ничего не значит, но на самом деле его влекло к людям высшей касты. Он всячески злословил по поводу привилегированного класса, но чувствовалось, что роскошь, родовитость и титулы действуют на него магнетически. Подумывал он и о том, что жениховство, завершенное браком, позволит ему занять прочное и почетное место на социальной лестнице, найти точку опоры в своей слишком еще безалаберной жизни. Брак вынудит его приноровиться к среде, обуржуазиться и остепениться.

Девушка стоила внимания. Правда, через некоторое время Хайме показалось, будто в Хосефине Куэльяр есть что-то от синего чулка: она училась во французском коллеже, обладала разнообразными теоретическими и практическими познаниями, помнила наизусть отрывки из произведений французских классиков XVII века и с большим мастерством декламировала их. Ее отец, несмотря на сходство с персонажами Эль Греко, был человек заурядный и малообразованный, он не чаял в дочери души и во всем ей потакал. Мать, очень практичная и домовитая женщина, была чуточку интриганкой. Юный брат казался болезненным и рахитичным.

Своенравная с виду, Хосефина на деле была девушкой в высшей степени рассудительной и благоразумной. Ей нравились авантюрные романы со сложной любовной интригой, таинственными башнями, подкопами, похищениями, вызовами на дуэль и поединками на шпагах, но она отлично понимала, что все это выдумки, происходящие лишь в царстве фантазии, и не надеялась, да и не желала столкнуться с чем-либо подобным в жизни. Столь рассудочное неприятие романтики не вызывало восторга у Тьерри, но он старался не замечать его.

Тогдашние обычаи хорошего общества не позволяли мужчине постоянно показываться с девушкой, если только он не помолвлен с нею, поэтому Хайме Тьерри прибегал к различным хитростям, чтобы поговорить с Хосефиной наедине. Со своей стороны, она с большой ловкостью способствовала устройству таких встреч. Наперсницей Хосефины была ее подруга Пепита Санта Клара, девушка, напоминавшая выражением лица любопытную шуструю птичку. Сначала у Хайме установились с ней добрые дружеские отношения, но вскоре он стал замечать, что девица была чем-то вроде ходячего кодекса прописной морали, а узостью мировоззрения напоминала старую деву англичанку из провинциального города. У Пепиты всё — друзья, спектакли, платья, книги — было разложено по полочкам соответственно ее представлениям о хорошем тоне. Некоторые иностранные оперетты она считала вредными для девушек и утверждала, что смотреть их не следует, хотя, по правде говоря, почти ничего в них не понимала. Напротив, слушать оперу было, с ее точки зрения, занятием вполне приличным: оперы всем хорошо знакомы и на их сюжет никто не обращает внимания. Комедии и драмы, как только они выходили из моды, также очищались и становились в ее глазах безвредными. Пепита усиленно содействовала роману Хосефины и Тьерри. Не раз она ловко отвлекала знакомых, собиравшихся в парке вокруг сеньора Куэльяра, и давала Хайме возможность сесть позади ее подруги. Молодые люди разговаривали, любовались звездами, проглядывавшими сквозь листву деревьев, слушали музыку и смотрели на тучи мошкары и на ночных бабочек, привлеченных сверканием вольтовых дуг и летевших к свету и теплу, туда, где их ожидала смерть.

— Что за глупые насекомые! — удивлялась Хосефина.

— Мы похожи на них, — отзывался Тьерри. — Как и они, мы тоже ищем света, тепла, жизни.

— Да, но искать все это нужно с умом. И кроме того, надо уметь защищаться.

— Вы очень рассудительны.

— А вы нет?

— По-моему, пока что — нет.

— Еще научитесь. Мужчины — народ нерасторопный.

— Вы так думаете?

— Да.

— Пожалуй, это правда.

— Вы много выиграете, если позволите нам, женщинам, руководить вами.

— Я к вашим услугам.

— Мы еще посмотрим, стоит ли браться за вас.

Тьерри и Хосефина редко посещали театральные представления, они отправлялись на них лишь тогда, когда знатоки уверяли, что выступает хороший тенор или сопрано с большим будущим, или когда сеньор Куэльяр заявлял, что не может отказаться от удовольствия послушать арию или дуэт из какой-нибудь любимой оперы.

После спектакля Куэльяры возвращались в круг своих знакомых, Тьерри занимал привычное место и без помех беседовал с Хосефиной.

В павильоне оркестр часто играл произведения Чуэки{251}; с последними аккордами пасодобля{252} из «Главной улицы»{253} или чотиса{254} «Белый жилет» публика расходилась по домам. Хосефина жила в старом большом доме в центре Мадрида; Хайме часто прогуливался под ее окнами, потом девушка выходила на один из балконов, и у них начинался долгий разговор.

XXV

Богач Максимо Пенья Монтальво, предки которого сколотили состояние в Америке, жил на широкую ногу. Это был крепкий, плотный, коренастый мужчина с красным, налитым кровью лицом мясника, с узким широким лбом и вдавленным подбородком, рыжеусый и светлоглазый. Ему едва перевалило за тридцать, он считался заядлым спортсменом и любил щеголять в серых костюмах. Образование он получил в Париже. Ввиду врожденного дефекта речи и приобретенной в юношеские годы привычки он произносил «р», грассируя, на французский манер.

Максимо всегда тянуло к аристократам, но в его наружности не угадывалось даже намека на какой-либо аристократизм: он смахивал на извозчика или французского кабатчика. Максимо был начисто лишен присущего, например, сеньору Куэльяру изящества и тонкости персонажей Эль Греко; не было в нем и ничего рыбьего, что, как мы уже говорили, весьма характерно для испанской аристократии. Максимо водил знакомство с людьми, принадлежавшими к сливкам мадридского общества, и со дня на день ожидал, что ему пожалуют дворянство. Человек богатый, он не стеснял себя в расходах и тратил немалые деньги на женщин. Ходили слухи, что он состоит в интимной связи с очень красивой сеньорой, маркизой Вильякаррильо. Сплетники уверяли также, что Пенья Монтальво, близкий друг графа Арасены, был когда-то одним из многочисленных любовников его супруги. Знакомые считали Максимо широкой натурой. По их словам, он всегда готов дать взаймы другу и вообще рад помочь кому угодно, лишь бы друг или проситель принадлежали к аристократии или имели к ней хоть какое-нибудь отношение. Сам Максимо объяснял подобное ограничение тем, что друзья у него водились лишь среди людей высокопоставленных.

Познакомившись с Тьерри и узнав, чем тот занимается, Монтальво почувствовал к нему острую антипатию. Этот латиноамериканец был в душе честолюбцем и карьеристом и не одобрял ни поведения юноши, ни его самого, человека другого сорта, наполовину янки, не похожего на Максимо ни обликом, ни характером. Пенья был из тех карьеристов, которые постоянно приспосабливаются к среде и особенно уважают те нормы поведения, которые установило светское общество, а теперь ему вдруг довелось встретить честолюбца совершенно иной школы, более смелого, свободного от сомнений и предрассудков и идущего напролом, подобно тому как индеец с мачете в руках пробирается по девственной сельве, срубая все, что преграждает ему путь.

Пенья Монтальво проведал о том, что в ранней юности Хайме за какую-то скандальную историю исключили из коллежа в Ангулеме. Что это была за история, какого сорта — высоконравственный Максимо не знал, однако предположил, что дело шло о чем-то непристойном — видимо, о гомосексуализме. Не ограничившись одними предположениями, богач поделился своим открытием с друзьями. Слух распространился и вскоре дошел до Хайме, который в ту пору особенно боялся уронить себя в глазах Хосефины. Услышав о сплетне, Тьерри был совершенно убит и долго не знал, какие меры принять. По зрелом размышлении он написал Пенье Монтальво учтивое письмо. Стоило лишь латиноамериканцу вежливо ответить на него, и неприятной истории был бы положен конец. Однако спортсмен питал к Тьерри антипатию и вместо того, чтобы отказаться от роли распространителя оскорбительной сплетни, составил ответ в самых наглых выражениях, откровенно давая понять, что отнюдь не считает это обвинение абсурдным.

Вероятно, он решил выказать свое презрение Хайме, выслуживаясь перед своими приятелями-аристократами, сильно задетыми дерзостью молодого писателя и тоном его статей.

Прочитав письмо, Тьерри почувствовал себя так, словно его ударили хлыстом. Он чуть не задохнулся от ярости, а когда приступ гнева прошел, Хайме впал в состояние крайней подавленности. Он не мог ни есть, ни спать. Его страшила мысль о том, что он не проявляет решимости и упускает инициативу. Для него настала минута испытания, а он бездействует! Он казался самому себе трусом, человеком малодушным, мягкотелым, безвольным и ничтожным.

XXVI

На третий день после получения письма от Пеньи Монтальво Хайме с утра не находил себе места. Наконец, после ужина он твердо решил покончить с этой историей, развязаться с ней любым способом. Он выпил несколько рюмок коньяку, оделся, сел в экипаж и, готовый ко всему, явился в парк Буэн-Ретиро.

В тот день общество было взбудоражено сенсационным известием об убийстве председателя кабинета министров на одном из курортов северного побережья. Сообщение об этом событии появилось во всех вечерних газетах. «Ла Корреспонденсиа де Эспанья» приводила все подробности покушения, совершенного, как предполагалось, итальянским журналистом. Люди оживленно обсуждали преступление, хотя, по всей видимости, не очень-то сожалели о гибели прославленного государственного мужа.

Говорили они о том, имеет ли некий политик шансы стать преемником убитого. В тот вечер упомянутый политик, прогуливаясь по парку, выглядел веселее, чем обычно. Улыбающийся, элегантный, с тщательно расчесанной бородой, он ходил с компанией своих приятелей и бесцеремонно разглядывал дам сквозь стекла очков. Он слыл хитрецом и макиавеллистом, но сегодня его лицо выдавало радость по поводу случившегося, хотя она никак не вязалась с тоном его только что опубликованного в прессе письма, в котором он скорбел о гибели великого государственного мужа и расценивал ее как подлинное национальное бедствие. Можно было, конечно, подумать, что он делает хорошую мину при плохой игре, однако были основания предполагать, что для него лично игра складывается не так уж плохо.

По центральной аллее прохаживался один из членов прошлого правительства. Он казался атлантом, сошедшим с портала в стиле барокко. Этот длиннобородый, с огромными ногами гигант в цилиндре и с сигарой во рту шествовал в окружении трех-четырех своих приближенных, с виду похожих на наемных убийц или шулеров.

Тьерри был настолько поглощен своими заботами, что пропустил мимо ушей сенсационную новость. В этот вечер ни Хосефина, ни ее отец не появились в садах Ретиро. Не было здесь также Карлоса Эрмиды и Монтеса Пласы.

Хайме несколько раз прошелся по аллее. Оркестр играл вальс Штрауса «Голубой Дунай», и гуляющие, шаркая ногами по песчаной дорожке, невольно подстраивали шаг под ритм музыки.

Проходя мимо Тьерри, Пенья Монтальво и его друзья то ли не заметили молодого писателя, то ли сделали вид, будто не замечают, и Хайме почудилось, что кое-кто из гуляющих с усмешкой указывает на него. Видимо, клевета уже расползлась в аристократической среде и, может быть, дошла до семейства Хосефины.

Когда юноша проходил мимо группы женщин, знакомых Пеньи Монтальво, ему показалось, что одна из них, маркиза де Вильякаррильо, иронически улыбнулась. Маркиз де Киньонес и Пепито Веларде прошествовали рядом с ним и не поздоровались. Навязчивая идея мешала Хайме видеть мир в истинном свете. На самом деле никто и не думал о кем. Тьерри с отчаяния вознамерился выкинуть какую-нибудь глупость. В этот момент в одной из групп гуляющих он заметил дона Пако Лесеа, незаметно подошел к нему и попросил уделить несколько минут для разговора: он хотел посоветоваться с ним. Хайме рассказал ему обо всем.

Убийство премьер-министра — происшествие исключительного значения, однако для дона Пако куда более важное значение имели вопросы чести. Карточная игра и дуэли представлялись старому цинику самыми крупными событиями в жизни, все остальное лишь сопутствовало им и было сущим пустяком. Старик проявлял чрезвычайную щепетильность в тех нелепых столкновениях, которые тогда именовались поединками между кабальеро. Дон Пако несомненно понимал, что дуэли давно уже утратили свою былую серьезность и представляют собой лишь пантомиму, разыгрываемую глупыми марионетками для того, чтобы выставить себя напоказ и привлечь к себе внимание. Тем не менее дон Пако обожал сие псевдорыцарское зрелище и подготовку к нему.

Тьерри подробно рассказал о письме Пеньи Монтальво и о том, что его знакомые стали теперь относиться к нему пренебрежительно и насмешливо.

— Что вы предприняли? — строго спросил дон Пако.

— Пока еще ничего.

— Послушайте, друг мой, — сказал старик, посерьезнев и даже помрачнев, — вы попали в скверное положение. Если вы немедленно что-нибудь не предпримете, считайте, что вы человек конченый. Подобные дела требуют энергичных действий и смелых решений.

— Вы находите?

— Тут не может быть двух мнений.

— Вы полагаете, что лучше всего вызвать этого субъекта на дуэль?

— Естественно. Но он может не принять ваш вызов, и тогда…

— Тогда мне остается лишь одно — дать ему пощечину и учинить скандал.

— Я не вижу другого выхода. В таких случаях тот, кто бьет первым, бьет дважды.

— Значит, вы считаете, что в моем положении самое лучшее дать ему пощечину и учинить скандал?

— Не могу посоветовать вам ничего другого.

— Тогда я последую вашему совету.

— Хорошо. Только не идите к нему прямо от меня, иначе подумают, что это я вас настроил.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Вот увидите, я поступлю как нельзя более разумно.

Тьерри прошелся по парку и сел на скамейку, стоявшую на круговой аллее у дорожки, ведущей на улицу. Он расположился так, чтобы на него не падал свет ярких фонарей, и, окутанный полумраком, стал ждать. Вскоре к этому месту подошел Пенья Монтальво в окружении дам и друзей. Он о чем-то громко говорил и смеялся.

Тьерри приблизился к нему и учтиво сказал:

— Мне нужно поговорить с вами.

— Говорите, — презрительно ответил Пенья.

— Верно ли, что вы утверждаете, будто меня исключили из коллежа за половые извращения?

— Да, это верно, совершенно верно.

Монтальво произнес эти слова, картавя на французский манер: «Вегно, совегшенно вегно».

Не успел он договорить, как Хайме дрожащей от гнева рукой сильно ударил его по налитому кровью лицу. Пенья Монтальво бросился на Тьерри, но друзья и любопытные вмешались и развели противников. Дамы завизжали, несколько соломенных шляп упало на землю, в воздух взметнулись трости, кто-то застыл в нелепой позе — словом, начался скандал. У Пеньи Монтальво из носу текла кровь, словно у прирезанного борова. Побледневший Хайме принял боевую стойку. В нем заговорила кровь молодого янки, привычного к боксу: он был готов вступить в кулачный бой с кем угодно. Воспользовавшись возникшим беспорядком, журналист Агилера схватил Тьерри за руку и потащил к выходу. Они пересекли площадь Сибелес и пошли по улице Алькала.

— Дружище, какая великолепная пощечина! — восклицал Агилера. — Такие даются на сцене и слышны даже на галерке. А то, что гражданину при этом разбили в кровь физиономию, кажется мне уже менее артистичным. Пытаться боксировать после такой поэтической пощечины просто глупо. Это все равно что войти в салон во фраке, а потом остаться в одних кальсонах и сорочке.

Тьерри возразил, что он с большим удовольствием отвесил бы еще пару затрещин этому безмозглому субъекту. Не доходя до Пуэрта-дель-Соль, они зашли в кафе «Форнос». В одной компании уже толковали о драке в парке Буэн-Ретиро, считая ее следствием политического спора, возникшего в связи с убийством премьера.

— Что случилось? — спрашивал кто-то.

— Ничего особенного. Просто двое заспорили о покойном премьере и подрались. Тот, что помоложе, поранил другого, и, похоже, очень серьезно: его противник потерял много крови.

— Известно, кто они?

— По-моему, оба из аристократов.

XXVII

На следующий день, около полудня, когда Тьерри еще спал, у ворот его особняка остановилась карета, в которой сидели два хмурых и надменных господина: граф де Арасена и маркиз де Вильякаррильо. Граф де Арасена, как всегда, являл собой образец безупречного денди, у маркиза вид был попроще да и платье поскромней. Они позвонили и, когда к ним вышла Сильвестра, спросили Тьерри. Заподозрив недоброе, женщина не позволила им войти в дом и даже не пустила их в сад, а позвала Бельтрана. Тот в фартуке и рабочей блузе вышел к гостям, и супруги вступили в переговоры с господами. Фонарщик и его жена сказали, что не позовут хозяина, пока им не объяснят причину визита. Аристократы решили, что Тьерри подстроил все это нарочно, чтобы избежать дуэли, и возвысили голос. Сильвестра и Бельтран, в свою очередь, приготовились перейти от рассуждений к оскорблениям и собрались высказать аристократам свое мнение о них самих и их женах, но тут Хайме услышал разговор и проснулся. Полуодетый, он высунулся в окно и крикнул:

— Сильвестра, впусти сеньоров.

Граф и маркиз прошли в спальню и вручили Хайме вызов на дуэль от Пеньи Монтальво. Тьерри внимательно прочел письмо и, дрожа от гнева, сказал:

— Хорошо. Дальнейшие объяснения, надеюсь, излишни?

— Совершенно.

— Куда явиться моим секундантам?

— Они могут прийти в «Касино де Мадрид».

— Они там будут. Должен предварить вас, что я человек приезжий и, возможно, не сразу найду секундантов, но это вовсе не значит, что я отказываюсь от дуэли. С секундантами или без них, я все равно буду драться с этим безмозглым ничтожеством.

— Кабальеро! — воскликнул Арасена. — Подобные оскорбления…

— Я повторю это ему лично. Что касается времени, которое я могу затратить на поиски секундантов…

— Мы готовы ждать, сколько вам будет угодно, — примирительным тоном сказал маркиз де Вильякаррильо.

Оба аристократа откланялись и ушли; выходя, они с любопытством осматривались по сторонам — их, видимо, поразил вид особняка и образ жизни Тьерри.

— Ну и рожи! — воскликнула Сильвестра. — Будь моя воля, я бы двух этих субчиков метлой на улицу прогнала.

Тьерри оделся и пошел к сеньору Бенигно нанимать экипаж.

— Оплата почасовая!

— Хорошо, сеньор, договорились.

Тьерри поехал к Эмилио Агилере. Ему хотелось выбрать в секунданты какого-нибудь военного, чтобы придать дуэли значительность. Вместе с Агилерой они отправились к одному знакомому офицеру, потом к майору Лагунилье. Офицер, которого они застали за игрой в куклы с сынишкой, ответил, что роль секунданта ему не по душе. Лагунилья тоже отказался. Тьерри поспешил в «Касино де Мадрид» на поиски дона Пако Лесеа. Этот последний и доктор Гевара дали согласие быть секундантами.

Позже Хайме узнал, что Пенья Монтальво хотел избежать поединка и добиться, чтобы суд чести дисквалифицировал Тьерри, лишив его права на дуэль. Однако подобные действия, даже если они и не вызваны трусостью, всегда могут показаться таковыми, поэтому после столь скандальной и звонкой пощечины спортсмену пришлось бы худо. Тьерри же при одной мысли о Монтальво приходил в ярость и жаждал проучить противника.

Секунданты встретились, обсудили условия поединка и установили довольно строгие правила ведения боя. Дуэль произойдет на обоюдоострых рапирах без наконечников и будет длиться до тех пор, пока один из соперников не сможет продолжать ее.

Дон Пако Лесеа был на вершине блаженства и с наслаждением играл свою роль. Пощечина, нанесенная Пенье, казалась ему весьма своевременной и заслуженной; доктору Геваре, наоборот, это дело было не по душе: он опасался, как бы оно не кончилось катастрофой для его подопечного. Судьей поединка был избран некий сеньор, считавшийся знатоком и теоретиком подобных сражений, хотя сам он ни разу в жизни не подходил к барьеру.

На следующий день Тьерри в экипаже сеньора Бенигно заехал за друзьями, и они направились к особняку, расположенному неподалеку от арены для боя быков.

— Ждать? — спросил сеньор Бенигно.

— Да.

Извозчик сделал неопределенный жест. Он уже догадался, что произойдет. У ворот особняка прибывших встретили Монтальво и его секунданты. Все прошли во внутренний двор, вымощенный каменными плитами. Совершилась обычная процедура осмотра оружия, закончились подобающие случаю церемонии, дуэлянты сияли пиджаки и жилеты и, оставшись в одних рубашках с закатанными рукавами, изготовились к бою. Разница между противниками бросалась в глаза: руки у Монтальво были мускулистые и розоватые, у Хайме — белые с голубыми жилками, нервные; у одного грудь была широкая и волосатая, у другого — узкая и впалая.

— Плохой диагноз! — невнятно пробормотал доктор Гевара.

Противники заняли свои места; сбоку, со шпагой в правой руке, встал несколько взволнованный судья, готовый в любой миг применить свою власть и помешать соперникам прибегнуть к недозволенному приему. Налитая кровью физиономия Пеньи Монтальво и бледное лицо Тьерри в равной мере свидетельствовали о том, что дуэлянты охвачены отнюдь не добрыми намерениями. Выждав несколько секунд, судья поднял шпагу и скомандовал:

— Вперед, сеньоры! Смелее!

В первой схватке оба противника показали себя ловкими и решительными фехтовальщиками. Пенья Монтальво держался довольно уверенно и отлично владел рапирой, но был чрезмерно горяч и стремился морально подавить противника. Тьерри, собрав нервы в комок, отражал выпады врага, невзирая на их настойчивость, и, рискуя быть раненным, не делал ни шагу назад. Отступать он был не намерен ни при каких обстоятельствах. Пенья Монтальво то и дело приходилось отскакивать назад, иначе соперники пропороли бы друг друга клинками. Спортсмен несколько раз кольнул Хайме в правое предплечье.

— Пустяки! — глухо бросал раненый. — Простая царапина.

Судья уже не раз пытался вмешаться и прервать поединок, но поскольку Тьерри не желал признать себя побежденным, дуэль продолжалась. В душу Пеньи начал закрадываться страх: он понял, что Тьерри принял отчаянное решение — победить или погибнуть. Было совершенно ясно, что Хайме не бравирует, а мстит по-настоящему.

Наконец, в итоге схватки, Тьерри ранил противника в щеку, порезал ему нос и чуть не выколол глаз; лицо Пеньи Монтальво залилось кровью. Хайме отделался легкой царапиной на лбу. На этом дуэль закончилась.

Судья не успел вовремя вмешаться и прекратить эту последнюю безрассудную и яростную схватку, нарушавшую все существующие правила. Противники не выказали ни малейшего желания примириться.

Секунданты Пеньи Монтальво отправились с ним к врачу, чтобы перевязать раны. Возбужденный, изменившийся Хайме, дрожа от волнения, быстро оделся и вместе с доном Пако и доктором Геварой покинул особняк.

Завидев его с козел своего экипажа, сеньор Бенигно радостно заулыбался:

— Все кончилось хорошо?

— Да, хорошо.

— Очень рад, сеньор, поздравляю.

— Он вел себя как настоящий храбрец, — заверил дон Пако.

— Я так и думал, — ответил извозчик.

— Заедем на всякий случай в аптеку — раны надо продезинфицировать, — распорядился Гевара, сделав вид, что не расслышал фразы дона Пако: слово «храбрец» резало ему ухо.

Они заехали в аптеку на улице Алькала. Гевара потребовал йоду и пластырь. Аптекарь дал, но оказать Хайме первую помощь поостерегся. Доктор смазал победителю раненую руку йодом и наложил ему на лоб пластырь. Все трое снова сели в экипаж.

— Думаю, что у вас будет жар, — сказал Гевара. — Вам лучше всего сейчас поехать домой, отдохнуть и выспаться.

— Нет, мне не уснуть.

Чтобы не возвращаться домой, Хайме решил пойти с доном Пако в «Касино де Мадрид». У подъезда этого заведения он расплатился с сеньором Бенигно и отпустил экипаж. Из казино они отправились в ресторан на улице Принсипе. Есть Хайме не хотелось, но пил он много.

XXVIII

Вечерние газеты, заполненные пространными сообщениями о гибели премьер-министра, поместили и небольшую заметку о дуэли, написанную в обычной для той эпохи манере:

«Сегодня утром в одном из особняков, на окраине города, в присутствии нескольких друзей, дон Максимо Пенья Монтальво и дон Хайме Тьерри скрестили шпаги; к сожалению, первый из них ранен в щеку, у второго задеты предплечье и лоб».

Следующий абзац гласил:

«Недоразумение на личной почве, возникшее между известным спортсменом доном Максимо Пеньей Монтальво и талантливым молодым писателем доном Хайме Тьерри, благополучно уладилось».

Обойдя кафе и редакции, Хайме перед ужином явился домой и тут же потерял сознание. Перепуганная Сильвестра подняла крик, на который прибежал Бельтран, уже успевший потолковать с извозчиком сеньором Бенигно и разузнать о случившемся. Известие о дуэли взволновало весь дом, даже детей. Придя в себя, Тьерри сам рассказал о поединке. Говоря о ране Пеньи Монтальво, он высказал опасение, не повредил ли он противнику мозг.

— Подумаешь! — с серьезным видом ответил Бельтран. — Ничего его мозгам не сделается.

— Почему?

— Потому что, будь они у него, он наверняка не впутался бы в такую историю.

Присутствующие расхохотались, после чего Сильвестра обозвала всех аристократов канальями и рогоносцами, а их жен потаскухами, которых следовало бы раздеть догола и выпороть розгами прямо посреди улицы. Потом жена фонарщика принялась уговаривать Хайме пойти спать и добилась своего. Он выпил чашку липового чая с апельсиновым цветом и лег в постель, но так и не смог успокоиться — волнение и нервозность ни на минуту не покидали его. Он вскочил, подошел к зеркалу и стал внимательно разглядывать себя. Лицо без кровинки было желтое, как у покойника. Хайме запер дверь на ключ. Немного подкрасил лицо румянами, оделся, вышел, сел в экипаж и около одиннадцати с видом победителя вошел в парк Буэн-Ретиро.

Тьерри имел успех: компания дона Пако встретила его аплодисментами, многие дамы и сеньориты незаметно указывали на него, когда он проходил мимо. Маркиз де Киньонес и Пепито Веларде подошли к нему с поздравлениями. Восторженно поздравил его и Альфредо Мендоса, то бишь Альфредиссимо.

Все утверждали, что Тьерри явил образец мужества, не отступив перед фехтовальщиком, в совершенстве владеющим оружием, и подсмеивались над незадачливым спортсменом, преувеличивая неопытность Хайме, добавляя новые подробности, изображая дуэль как некое сочетание отваги и комизма.

— Вы сделали большое дело, — сказал Тьерри дон Пако. — А теперь послушайтесь моего совета: уезжайте на лето из города и проведите месяц-другой вне Мадрида. Не подумайте, кстати, что мои слова продиктованы какими-либо корыстными соображениями. Я считаю вас большим другом и предпочел, чтоб вы остались здесь.

— Весьма признателен!

— Я советую вам это лишь потому, что бороться с людьми богатыми небезопасно: у них прочные связи в казино и в светских кругах; если они только захотят, то уж непременно ошельмуют вас.

— Меня? Ха-ха-ха! Послушайте, дон Пако, у меня лишь две мечты: первая и главная — стать писателем, о второй я умолчу, — она касается женщины. Чтобы стать писателем, нужно лишь быть им. И какое мне дело до того, что меня обвинят в воровстве, мошенничестве или извращенности?

— Ну, если вам нет до этого дела…

— Никакого. Все эти творцы чужих репутаций и их мнения вызывают у меня только смех. Я мог бы уехать — у меня достаточно денег, по крайней мере, сейчас, но я не в силах покинуть одну девушку, и я не уеду.

Потом они заговорили об убийстве премьера и о казни преступника-анархиста. Публика единодушно осуждала убийцу, считая, что он просто зверь, которого следует подвергнуть пытке и уничтожить.

Хайме яростно защищал террориста: для него это был романтик, идеалист, который войдет в историю как герой. Никто не принимал его слова всерьез:

— Он несет вздор, чтобы казаться оригинальным, — заявляли одни.

— Он слишком взволнован и возбужден, — добавляли другие.

Затем речь зашла о погибшем. Большинство считало покойного политическим гением, великим историком и писателем. Хайме же утверждал, что как политик он приносил только вред, а литератором и историком был совершенно заурядным и место его — на литературных задворках. Слушатели видели в его словах простое сумасбродство.

Несколько дней Тьерри пожинал лавры. Он был в моде у завсегдатаев Буэн-Ретиро. Гуляющие указывали на него и оборачивались ему вслед; девушки, проходя мимо Хайме, дарили ему благосклонные улыбки или по меньшей мере бросали на него любопытные взгляды.

XXIX

Через два дня после дуэли, когда Тьерри встретился с Хосефиной, она оживленно и горячо заговорила с ним. Ей было уже известно о поединке и о той блестящей роли, которую сыграл ее поклонник. Повсюду только и говорили о решимости Хайме не отступать. Хосефина сама слышала такие, например, слова:

— Тьерри совсем не умеет фехтовать, но сказал во время поединка: «Если он проткнет меня, то и я успею сделать то же самое».

Эта фраза почему-то казалась всем чрезвычайно комичной. Что касается обвинения, явившегося причиной скандала, а затем дуэли, то девушка либо не понимала, что оно означает, либо не придавала ему значения. Хосефина так восхищалась Тьерри, что это чувство передалось и ее приятельницам, юным, весьма надменным и элегантным аристократкам, которые тянулись к ней, считая ее очень умной и острой на язык.

Самой закадычной ее подругой была Бевель, девица, принадлежащая к одному из наиболее родовитых семейств в королевстве. Тьерри и его компания прозвали ее «Китаяночкой». Бевель, невысокая девушка с круглым выразительным лицом и черными, слегка раскосыми глазами, напоминала японку. Однажды, сидя рядом с Тьерри, она уронила шаль, он поднял ее. Платок был старый, кое-где заштопанный, видимо, у именитого семейства, к которому принадлежала Бевель, было туго с деньгами.

Дерзкий и насмешливый журналист Агилера, встречаясь с этой аристократкой, всегда говорил ей:

— Китаяночка, когда вы смотрите на меня, сердце мое стучит, как молот!

Она смеялась.

Другую приятельницу Хосефины, ее школьную подругу, звали Нини де Лонэ. Это была блондинка со вздернутым носиком, светлыми глазами, лукавым личиком, приятным высоким голосом и напоминала собой розовощеких барышень XVIII века. Платья она всегда носила легкие, воздушные, голубого или розового цвета. Хосефина в шутку называла ее Нини-мотылек.

Сеньорита де Лонэ по отцу была француженка, родители ее развелись. Отец жил с другой женщиной во Франции, а мать не покидала Мадрида, где ее удерживали дела, привязанности и интриги.

Хосефина воспитывалась вместе с Нини в монастыре конгрегации Святого сердца в одном из крупных городов на севере Франции. Нини закончила полный курс и даже получила свидетельство, дававшее ей право быть учительницей или гувернанткой в пределах Франции. Она не расставалась со своими учебниками, многое знала, любила читать и прекрасно играла на фортепьяно.

Жизнь в доме мадам де Лонэ, вероятно, частенько осложнялась серьезными денежными затруднениями. Мать Нини была интриганка и, видимо, мошенница. Долги, счета, уловки, кредиторы, которых постоянно приходилось водить за нос, — все это глубоко оскорбляло Нини. Иногда девушка даже заговаривала о возможности уехать во Францию: у нее есть свидетельство об окончании курса, она будет давать уроки и помогать матери. Но ее родительница категорически противилась намерению дочери, предпочитая плести интриги и всячески изворачиваться, лишь бы жить в Мадриде и появляться в свете: она происходила из знатной, хотя и разорившейся испанской семьи.

Хосефина советовала Нини приискать себе работу и рассуждала с ней об эмансипации женщины, но для Нини служба была последним средством, к которому прибегают лишь в совсем уж безвыходном положении. Будучи убеждена в своем праве на беззаботную и роскошную жизнь, она предпочитала выйти замуж за богатого человека и наслаждаться всеми земными радостями.

Сеньора де Лонэ мало заботилась о дочери, зато Нини обожала свою мать, которая все еще выглядела молодо и оставалась красивой и грациозной женщиной. Когда они шли рядом, то казались сестрами. Представляя Нини своим новым знакомым, мадам де Лонэ избегала упоминать о том, что это ее дочь: она полагала, что в ее возрасте еще можно рассчитывать на любовные победы.

Нини и Хосефина часто прогуливались в компании учительницы-ирландки мисс О’Брайен, старого друга семьи Куэльяр. Эта добрая, чрезвычайно набожная и крайне наивная старушка рассказывала девушкам об ужасных преступлениях тайных ирландских обществ, в особенности франкмасонов. Бедная дама подозревала каждого в пагубной склонности к спиртному и вечно рассуждала о людях, имевших несчастье утратить веру или предаться пьянству.

Нини де Лонэ пугала ее своим образом мыслей, и старуха считала девушку дерзкой вольнодумкой.

— Мисс де Лонэ, — всерьез утверждала она, — не страшится ни бога, ни дьявола.

В зимние дни Хосефина и Нини гуляли с мисс О’Брайен то по одной, то по другой стороне бульвара Ла-Кастельяна — в зависимости от того, какая из сторон считалась в то время более модной. К вечеру они возвращались домой по проспекту Сан-Херонимо, на ходу здороваясь со знакомыми, иногда заходили в кондитерскую «Кафе Суисо», перекусить или полакомиться мороженым.

Тьерри познакомился с подругами Хосефины. С Нини он говорил по-французски о современных писателях и поэтах. Она кокетничала с ним и с чистым парижским произношением читала ему стихи Поля Верлен{255}а:

«Les sanglots longs», «Ecoutez la chanson bien douce» или «Il pleure dans mon coeur»[64]. В устах Нини, с ее прелестным голосом, эти стихи очаровывали слушателя.

В числе подруг Хосефины была также Лупе Варгас, очень приятная улыбчивая девушка с огромными глазами и алым ртом.

Дон Пако поведал Тьерри историю семьи Варгас. В 1831 году, в Кадисе, несколько военных и штатских решили поднять восстание в защиту конституции 1812 года{256}. В заговоре оказались замешаны сержанты, офицеры и даже кое-кто из более высоких чинов, в том числе, видимо, бригадный генерал дон Антонио дель Йерро. В это время полиция извещает Йерро о том, что ей известны замыслы военных; бригадный генерал раскаивается и решает расстроить заговор. Тогда офицер по имени Фелипе Риверо, креол из Перу, впоследствии также ставший генералом, устраивает отступнику ловушку. Утром, когда генерал с двумя адъютантами направляется на улицу Ла-Вероника, где помещалась революционная хунта, намереваясь, видимо, арестовать ее членов, перед ними неожиданно появляются несколько человек в масках и требуют, чтобы он объяснил им свое поведение. Завязывается схватка, гремят выстрелы: генерал падает, сраженный пулей, его участь разделяет какой-то зазевавшийся сапожник, один из адъютантов генерала ранен. В Кадисе начинается паника. Жители запираются в домах, боясь попасть под пули заговорщиков. Жена дона Антонио дель Йерро обращается к правосудию и разоблачает участвовавших в заговоре офицеров, а тем временем некий сержант-заговорщик убегает с горничной покойного генерала, прихватив с собой полковую казну и чемоданчик с компрометирующими документами. Сержант садится на корабль, отплывает в Англию, оттуда перебирается в Париж и со временем становится одним из крупнейших театральных импресарио французской столицы. Ему открывается доступ в высший свет, он знакомится со всеми европейскими знаменитостями. Бывший сержант живет, как турецкий паша. Несколько лет спустя, то ли потому, что дела у него пошли плохо, то ли по какой-либо другой причине, наш герой соглашается на шулерскую комбинацию, предложенную ему знаменитым игроком Гарсиа. Игра идет в доме одной флорентинки, очень известной в ту пору дамы. Светские люди — аристократы и банкиры — играют в трант-э-карант и баккара. В один из вечеров импресарио и Гарсия выигрывают баснословные деньги, но аристократы заподозрили неладное. По требованию гостей двери зала, где происходила игра, запираются, всех обыскивают, и оказывается, что Гарсия прятал приготовленные для игры колоды у себя под мышками, а играл другими, похожими картами, заранее им подтасованными и краплеными.

Несмотря на эту скандальную историю, дочь импресарио вышла замуж за аристократа, от которого и родила Лупе.

— И Лупе ничего об этом не знает? — удивился Тьерри.

— Уверяю вас, ничего.

XXX

Дуэль, по всей видимости, подняла Хайме в мнении света. Подруги Хосефины охотно шутили с ним, на английский манер ласково называя его Джимми, а ее отец молчаливо согласился на то, чтобы Тьерри сопровождал его дочь, когда она гуляет с подругами.

Хайме угощал девушек в кафе парка Буэн-Ретиро мороженым и без умолку болтал с ними. Он рассказывал им о своей совместной жизни с семьей Сильвестры и Бельтрана-фонарщика, о Клоуне, о Пижоне, о священнике доне Антолине и о том, как тот, приходя в дом Хайме, поедает все, что стоит на столе.

— Дон Антолин — настоящий Гаргантюа, — уверял он. — С мороженым, которое мы сейчас съели, он бы мигом управился в одиночку и даже не поперхнулся.

Девушки смеялись и находили, что Тьерри — добродушный малый, весельчак и выдумщик. Поздно вечером Хайме шел к дому, где жила Хосефина, и, стоя под балконом, любезничал с нею.

Семейство Хосефины занимало большой двухэтажный особняк, построенный еще в XVIII веке и тремя сторонами выходивший на две улицы и сквер. На первом этаже выступали вперед оконные решетки, на втором — далеко отстоящие друг от друга балконы. Фасад здания был выполнен в стиле барокко и украшен причудливым гербом; стены обширного портала были отделаны старинными изразцами, в центре его с потолка свешивался фонарь, а внизу стояла кансела{257} из цветного стекла. Сбоку от нее находилась привратницкая, окрашенная в темно-красный цвет. За канселой начиналась красивая каменная лестница с металлическими перилами и стертыми от времени ступенями.

Привратник, толстый старик с бакенбардами и в очках, одетый в длинную ливрею и обшитую галуном фуражку, напоминал английскую карикатуру на мистера Пиквика. Звали этого толстяка Родригес. Он весьма проворно переправлял Хосефине письма Тьерри и доставлял ответы: Хайме он именовал «сеньорите» и с большой охотой принимал от него чаевые.

XXXI

Учительница Матильда Левен прошла по конкурсу в одно из учебных заведений и уехала в Бильбао, где в начале осени ей предстояло вступить в должность. Она постоянно писала Эрмиде, но он отвечал ей крайне холодно: Карлос вознамерился порвать с невестой. Донья Антониа и ее сын пришли к непреложному выводу: брак с учительницей их не устраивает — Карлос может добиться кое-чего получше.

Матильда переписывалась также с Аделаидой, которая в своих ответах успокаивала ее, уверяя, что брат хранит ей верность; просто он сейчас слишком занят, добиваясь прочного и надежного положения в обществе.

Однажды вечером в садах Буэн-Ретиро Карлос нашел то, чего ему недоставало. Этой находкой оказалась женщина уже за тридцать, полная, круглолицая, несколько обрюзгшая, но на вид умная, сдержанная, скромная и всегда одетая без малейшего намека на крикливость. Звали ее Фернанда Ариас Мехиа, и она была обладательницей солидного капитала. Фернанда часто прогуливалась в компании трех очень богатых и не слишком привлекательных сеньорит. Светские насмешники окрестили их именами «Грозной», «Неистовой» и «Прозерпины» — так именовались три испанские канонерки. У сеньорит были женихи, которые с мужеством львов гонялись за приданым; им дали прозвища в соответствии с названиями трех миноносцев — «Смелый», «Отважный» и «Отчаянный».

Сеньорита Ариас была круглая сирота и жила вместе с замужней сестрой; по рассказам ее подруг, Фернанда отличалась большим благоразумием и практичностью.

Карлос начал за нею ухаживать и бродить вокруг ее дома. Поначалу он уверял друзей и знакомых, что его ухаживания — только шутка, затеянная от летней скуки; позднее, когда ему удалось посвататься, он круто изменил курс и повел себя совершенно по-новому. Под тем предлогом, что он ходит на премьеры в театры, Эрмида перестал бывать в парке. В компании дона Пако он появлялся теперь очень редко и только для того, чтобы его отсутствие не вызвало суровых нареканий: мать всегда учила его, что дружеские связи не следует рвать слишком резко. К исходу второго месяца знакомства отношения Карлоса с сеньоритой Ариас Мехиа приобрели официальный характер, и его стали принимать в доме как солидного и желанного жениха.

Фернанда безошибочно уяснила для себя истинную цену уму и чувствам Карлоса. Она не искала блестящего мужа и видела в Эрмиде юношу, который ее вполне устраивал. Для нее он был заурядным человеком, с каким женщина может рассчитывать на спокойную и относительно счастливую жизнь, — словом, homo domesticus, как сказал бы доктор Гевара.

В начале июля, объявив, что он решил провести две недели в Сан-Себастьяне, Карлос забрал дома все наличные деньги, оставил семье жалкие гроши и уехал в провинцию Самора, где у сестер Мехиа в одном из небольших городков была отличная усадьба. Он продолжал обманывать Матильду, уверяя, что его дела не налаживаются и идут из рук вон плохо. Тьерри и друзьям-журналистам он твердил, что по горло занят семейными делами. Единственной поверенной честолюбивых планов Карлоса была его мать. Она пичкала сына советами, подсказанными ей хитростью и здравым смыслом.

Карлос разыгрывал перед Фернандой комедию бедного юноши, влюбленного в богатую женщину и испытывающего перед ней непреодолимую робость и смущение. Наверное, он даже сам себе не мог бы сказать с точностью, притворяется он или ведет себя в какой-то степени искренне. Карлос ни в коем случае не собирался прикидываться человеком, презирающим деньги и богатство. Он инстинктивно понимал, что такое поведение не возымеет успеха у его невесты: оно покажется ей смешным романтизмом. Словом, ни один из них не обманывался насчет другого, и тем не менее оба они были обманутыми.

XXXII

В начале августа Хосефина Куэльяр сообщила Хайме, что покидает Мадрид.

— Значит, вы уезжаете? — переспросил Тьерри.

— Да, мы едем в Сараус. Оттуда мы отправимся к одной из моих теток, которая живет около Байонны, — у нее там свой дом, а в начале октября вернемся в Мадрид.

— Каким же долгим мне покажется время!

— Мне тоже. Но вы могли бы кое-что сделать, Джимми.

— Что?

— Приехать в Байонну.

— Когда?

— В середине сентября.

— Удобно ли это?

— Конечно.

— Я не обеспокою вашу семью?

— Никоим образом.

— Вы уверены?

— Вполне.

— Что ж, очень хорошо. Я приеду.

— Я буду вам часто писать.

— Я тоже.

Хайме, привыкший даже к родным обращаться на английский манер на «вы», не решался предложить Хосефине перейти с ним на «ты». Она-то, видимо, не отказала бы ему в просьбе.

Дня через три после отъезда Хосефины Хайме с изумлением заметил, что с ним происходит нечто совершенно противоположное тому, чего он ожидал: отсутствие Хосефины не только не вызывало у него тревоги и беспокойства, а, напротив, вселяло в него чувство полной свободы.

Утром он спал допоздна; поднявшись с постели, принимал холодную ванну, завтракал один или с доном Антолином, спорил с ним, разговаривал с Бельтраном и его детьми. Вечером он уходил из дома и возвращался под утро. Одним из его спутников в этих полуночных странствиях был дон Пако.

Писал Тьерри в неурочное время. Он трудился одновременно над двумя книгами: одна из них содержала стихотворения в прозе, которые он собирался озаглавить «Метаморфозы»; другое произведение было сатирическое и называлось «Нескромные откровения».

Хосефина писала ему из Сарауса. Несколько раз то ли в шутку, то ли всерьез она выговаривала ему: «Я знаю, что вы ведете себя как неисправимый кутила: мне рассказывают о вас очень плохие вещи».

Через некоторое время письма Хосефины стали надоедать Тьерри. В них было слишком много манерности, вычурности, рассудительности и литературных красот во вкусе Фернана Кабальеро{258} и отца Коломы{259}. Это были письма сюсюкающей монашки-всезнайки. Утомлял его и почерк Хосефины, угловатый и твердый, какой и должен быть у воспитанницы коллежа Святого сердца Иисусова.

Тьерри по-прежнему ходил в парк Буэн-Ретиро. Они с Пеньей Монтальво старались не смотреть друг на друга, а если случайно оказывались лицом к лицу, то, словно сговорившись, тотчас отворачивались.

XXXIII

Однажды вечером дон Пако Лесеа и Хайме очутились рядом с компанией аристократов, в которой часто бывал Пенья Монтальво. Сам он на этот раз отсутствовал. Общество украшали несколько дам, среди них графиня де Арасена и маркизы де Вильякаррильо и де Агиляр. Последняя напоминала француженку: это была пышная, ярко накрашенная блондинка со светлыми, кошачьими глазами и звонким веселым голосом.

Лесеа представил своего друга обеим дамам, с которыми тот не был знаком, они пригласили его сесть.

— Так это вы Джимми Тьерри? — осведомилась маркиза де Агиляр, обладательница звучного контральто.

— Он самый.

— О вас ходит очень дурная слава.

— Что ж, постараемся заслужить ее, — смеясь, ответил тот.

— У вас, видимо, заслуг предостаточно для нее.

— Всегда чего-нибудь недостает.

Маркиза де Агиляр сразу же взяла с Тьерри чрезвычайно любезный тон. Для дам ее рода, которым, если верить светским сплетням, уже нечего было терять, такой человек, как Хайме, вполне мог показаться занятным и привлекательным.

— На мой взгляд, очень хорошо, когда юноша развлекается, — с видимым равнодушием заметила маркиза де Вильякаррильо. — Но я полагаю, гораздо хуже, если при этом у него дурные намерения.

— А откуда вы знаете, что у меня дурные намерения? — слишком непосредственно, почти дерзко спросил Тьерри.

— Говорят, во время дуэли вы пытались выколоть глаз бедному Пенье Монтальво.

— Я его ненавидел.

— За что? За то, что он плохо отозвался о вас? По-моему, вы чрезвычайно мстительны.

— Что поделаешь! Я мстителен и злопамятен.

— Но это же очень плохо.

— А знаете вы, за что я отчасти его ненавидел?

— За что?

— За то, что слышал, будто вы его любите, — тихо ответил Хайме.

— Какой вздор! Не будьте ребенком. Уж не хотите ли вы сказать, что сами были влюблены в меня?

— Раньше не был; теперь думаю, что да. В вас влюбиться нетрудно!

Маркиза де Вильякаррильо рассмеялась. Тьерри сел рядом с аристократкой, пытаясь занять ее разговором и ухаживать за нею. Она, казалось, не лукавила и верила, по крайней мере в данную минуту, тому, что ей говорят.

Графиня де Арасена отнеслась к Тьерри откровенно саркастически и отпустила в его адрес несколько обидных колкостей, которые он предпочел пропустить мимо ушей.

— То, что я собираюсь вам сказать, сущая правда, — прошептал Тьерри, обращаясь к маркизе. — Одна из причин моего столкновения с Пеньей Монтальво и одно из самых мучительных для меня воспоминаний состоит в том, что в этот самый вечер, закончившийся скандалом и дракой, вы посмеялись надо мною, когда я проходил мимо вас. Ведь это правда? Вам сказали обо мне что-то плохое? Вы засмеялись потому, что увидели меня?

— Неправда! Ничего мне о вас не говорили, и я не смеялась над вами. Можете мне поверить, если я и смеялась, то по иной причине.

— Вот оно что! Странно: это должно было бы радовать меня, а мне, напротив, стало грустно. Я лишился еще одной иллюзии.

— Какой?

— Я думал, что занимаю хоть малое место в ваших мыслях.

— Вы — фантазер и обманщик, — улыбнулась маркиза.

— Вы ошибаетесь: то, что я говорю, я чувствую сердцем.

Маркизе де Вильякаррильо, очаровательной синеглазой блондинке с великолепными зубами, было года тридцать два — тридцать три, и она находилась в расцвете красоты. В лице у нее было что-то детское: чуть широкие ноздри свидетельствовали, по мнению физиономистов, о незаурядных способностях. Она походила на готическое изваяние, дышащее простодушием и лукавством одновременно. Она казалась то капризным ребенком, то богиней, а просторечный говорок в соединении с едва заметным пришепетыванием мадридской модистки сообщали ее облику нечто озорное. Это сочетание простодушия и чуточку наивного лукавства делало маркизу Вильякаррильо особенно очаровательной. Иногда она выглядела девочкой, иногда — хотя сравнение и может быть сочтено грубым — напоминала молодую игривую телку.

Первый разговор с аристократкой кончился тем, что Хайме без памяти влюбился в нее. Он мгновенно забыл о Хосефине и принялся ухаживать за маркизой. Тьерри словно обезумел. Каждый вечер он то говорил с нею, то писал ей, то следовал за ней по пятам, то посылал ей стихи и букеты цветов.

Столь настойчивые ухаживания показались маркизе сначала довольно наглыми и неуместными. «Что себе вбил в голову этот глупец? — думала она. — Нет, я должна поставить его на место».

Однако вскоре настойчивость Хайме стала казаться ей забавной, и она уже не без удовольствия поощряла молодого человека. Затем упорство его пробудило в ней серьезный интерес, и в конце концов она сменила гнев на милость.

Тьерри смутно догадывался, что стал игрушкой в руках маркизы. Его восхищение Хосефиной носило чисто умозрительный характер и объяснялось тщеславным желанием покорить девушку умную и с некоторыми претензиями. Теперь все было по-иному: страсть овладела его душой и телом. Прежнее чувство походило на легкий ветерок, ласково колышущий кроны деревьев; нынешнее напоминало бурю, под напором которой гнется и стонет весь лес.

Полное имя маркизы было Консепсьон, но друзья звали ее Кончей Вильякаррильо. Очень скоро дружба Кончи и Тьерри стала явной. К каким уловкам ни прибегает любовь, ее не утаишь от окружающих — они догадываются о ней по самым незначительным приметам.

Графиня Арасена, сочтя себя оскорбленной, распускала об этой паре самые ужасные слухи. Хайме, по ее словам, был сумасброд, надутый дурак, смешной и тщеславный субъект; Конча — просто ничтожество, эгоистичная и лживая, как кошка. Сеньор Вильякаррильо, продолжала графиня, гораздо умнее, чем думают многие: он прекрасно знает свою благоверную и не принимает ее всерьез, считая женщиной вульгарной, посредственной, не заслуживающей никакого внимания.

Большинство знавших Кончу мужчин считало Тьерри навязчивым наглецом; женщины, впрочем, держались иного мнения: своеобразная дерзость денди казалась им подчас забавной и не лишенной привлекательности.

Такая женщина, как маркиза, поставленная в весьма двусмысленное положение и практически разошедшаяся с мужем, не могла долго противостоять столь настойчивым и пылким ухаживаниям. В свете знали, что супруги Вильякаррильо уже давно живут врозь, и предполагали, что у Кончи были любовники. По слухам, фактическое расторжение брака предложил сам маркиз, предоставивший тем самым себе и своей половине полную свободу действий.

Несмотря на все свое изящество и красоту, Конча еще ни в ком не вызывала такой сильной и пламенной страсти, как в Тьерри. Новая любовь Хайме была совершенно непохожа на увлечение Хосефиной. Он не связывал свое чувство ни с мыслями о положении в свете и карьере, ни с желанием блеснуть в кругу литераторов и острословов, ни с честолюбивыми и тщеславными планами. Оно было лишь выражением его подлинной человеческой сущности и во многом — животной страсти.

Смех, взгляд и голос Кончи, чуть хрипловатый голос женщины мадридских улиц, сводили с ума Тьерри. Он забыл Хосефину. Благовоспитанная и образованная девица превратилась в его сознании в некую смутную тень, когда-то мелькнувшую на жизненном пути. Каждый его час, каждая минута были теперь заполнены Кончей, отданы этой совсем земной женщине, этой добродушной обольстительнице.

Все в Конче дышало каким-то бессознательным соблазном. Эта женщина, ничего не усложнявшая, чувственная и тем не менее не развращенная, почти всегда была жизнерадостна, весела, счастье и горе, приходившие к ней, мгновенно отражались на ее лице и во всем облике; казалось, даже сам гибкий стан Кончи отзывается на них. Ясная погода, новый туалет, добрая весть или маленькое огорчение совершенно преображали маркизу.

Ничто не говорило о ее физической или духовной силе; это была натура матерински ласковая, добродушная, покладистая, приспособленная к бесхитростному существованию без борьбы и треволнений. Маркиза родилась в богатой семье, где женщины вырастали неженками, и это начисто лишило ее не только какой-либо агрессивности в характере, но и способности защищаться. Она, словно ребенок, считала, что мир принадлежит только ей. И самое главное: эта женщина, как Протей{260}, пребывала в состоянии постоянной изменчивости и самообновления.

— Я знаю, что я очень заурядна, — часто повторяла она и, казалось, была убеждена в этом.

Тьерри же был иного мнения. Он не видел в ней никакой заурядности и считал, что ее не так-то просто понять. Он хотел завладеть всем ее существом, полностью подчинить ее своей воле, властвовать над ней каждую минуту, но это было невозможно.

XXXIV

Однажды вечером, вернувшись домой, Тьерри нашел у себя на столе письмо от Хосефины. Оно было полно горечи и язвительных намеков. Девушке сообщили из Мадрида, что Хайме самым неприличным образом ухаживает за маркизой де Вильякаррильо. Именно так она и выразилась, добавив, что маркиза лишена стыда да и он тоже. Как всякая женщина, которой не безразличен мужчина, Хосефина была задета за живое: она рассердилась, сошла с пьедестала и даже не поскупилась на оскорбления.

Прочитав письмо, Тьерри решил ответить, чтобы оправдаться и в то же время порвать прежние отношения. Выражения он выбирал с такой тщательностью, словно писал статью.

Бывают неприятные вещи, о которых легче писать, чем сказать; случается и наоборот: иные мысли неловко излагать на бумаге, но не так стыдно произносить вслух. Почему это происходит — понять трудно.

Тьерри посчитал, что ему легче будет объясниться письменно, и проделал это с поразительным спокойствием. Обращение на «вы», которым он пользовался в письмах к Хосефине, помогло ему придать их прежним отношениям видимость дружбы, не перешедшей дозволенных границ.

Сперва Конча и Хайме встречались у него в особняке, но Тьерри раздражало, что Сильвестра и ее муж следят за ними, хотя любопытство их было вполне естественным. Поэтому он снял мастерскую художника на улице Санта-Энграсия. Жизнь Хайме снова стала прежней, он то упивался счастьем, мечтами и надеждами, то предавался отчаянию и тоске. Со всех сторон Тьерри слышал о Конче более или менее правдоподобные истории, порочившие ее и неприятные для него. Ему, конечно, хотелось, чтобы его избранницу все считали примером добродетели, подобно Лукреции{261} или матери Гракхов{262}, но вскоре он убедился в бессмысленности подобных требований.

Он начал получать также странные анонимные письма, в которых ему обещали сообщить любопытные подробности относительно Кончи и ее мужа и назначали свидания на бульваре Ла-Кастельяна. Тьерри пришел туда вечером в указанный час и встретился с Лолой Валькирией. Она-то и вылила ему на голову целый ушат грязных сплетен о приятелях и подругах Кончи. Все ее друзья-мужчины, оказывается, были гомосексуалистами, женщины — лесбиянки. Поразмыслив, Тьерри понял, что все это сплошной вымысел, а Лола — интриганка и лгунья, хотя, может быть, лжет она бессознательно, веря в свои выдумки. На второе свидание с нею он не пошел. Лола долго преследовала его письмами и таинственными предостережениями; наконец, это ей наскучило, и она оставила его в покое.

На какое-то время Тьерри был напуган слежкой Сильвестры и Бельтрана и тяготился их любопытством, однако потом он сделал их, равно как и дона Антолина, своими наперсниками и начал рассказывать им о своей любви, не пренебрегая даже интимными подробностями.

— Эта блажь у тебя пройдет, — уверял его дон Антолин, накладывая себе в тарелку бобы.

— Не понимаю, что же такое, в конце концов, любовь — реальность или самообман? — восклицал Хайме. — Но все равно, реальность ли это чувство или обман, оно причиняет боль.

— Не думаю, что это реальность, — отвечал дон Антолин, держа краюху хлеба в руке. — Все это выдумки.

— Если верить книгам, в любви действительно много надуманного, — продолжал влюбленный, — и тем не менее она — реальность. Ты же видишь, мне даже есть не хочется.

— А ты попробуй, дружище, попробуй. Аппетит приходит во время еды.

— Это ужасно! — сокрушался Тьерри. — Любить женщину, о которой все говорят, что она не вызывает даже уважения!

— Полно тебе! Вся эта любовь — словоблудие декадентов и заумь стихоплетов.

— А вот для меня она — настоящее несчастье.

— Если ты скажешь, что в душе раскаиваешься в своей любви, потому что вы совершаете прелюбодеяние, то я с тобой соглашусь.

— Греха я не боюсь, — раздраженно отвечал Хайме. — Прелюбодеяния для меня не существует. Эта женщина дарована мне самой природой, потому я люблю ее, а она — меня.

— Но женщина эта соединена святыми узами брака с другим мужчиной, — не уступал священник.

— Какое это имеет значение? Я готов убить ее мужа, как крысу.

— Не говори так, сын мой, не говори так! Предупреждаю тебя, Хайме, любострастие — смертный грех.

— Вот уж что мне совершенно безразлично!

— Как это безразлично? Разве ты не христианин?

— Сам не знаю.

— Разве тебя не крестили?

— Не задавай глупых вопросов.

— Не говори так, не говори так. Повторяю тебе: это смертный грех.

С этими словами отец Антолин наполнял стакан вином, одним глотком осушал его и прищелкивал языком от удовольствия. Потом, развивая свои теории, он пускался в схоластические разглагольствования, а Бельтран слушал и высмеивал его. Пародируя краснобайство священника, фонарщик обычно рассказывал следующий анекдот: «Один пастух признался на исповеди, что как-то раз, в пост, когда он делал сыр, несколько капель молока брызнули ему в рот и он с удовольствием проглотил их, а это большой грех. Священник возьми и спроси его: «А не грабил ли ты с другими пастухами путников?» — «Конечно, грабил, и очень часто, — ответил пастух, — но к этому занятию мы уже привыкли, и оно нашу совесть не обременяет».

Священник считал любовь блажью, грехом, похотью и сладострастием. Он не делал различия между женщиной, имевшей одного любовника, и девкой из публичного дома, а если и делал, то в пользу обитательницы дома терпимости, которая грешит, чтобы заработать на жизнь.

— Лично меня идея греха не волнует, — возражал Тьерри. — Да я в нее и не верю.

— Но другой идеи нет, а эта, единственная, пребудет с нами всегда.

— Ну, это еще неизвестно.

Когда священник излагал свои мысли с особенной убежденностью, Тьерри недоуменно смотрел на него. «Боров-то наш верит в это!» — удивлялся он про себя.

Когда дону Антолину казалось, что его долгая проповедь была слишком резка, он, чтобы угодить Хайме, просил:

— Ну-ка, почитай нам что-нибудь из своих творений.

Тьерри доставал рукописи «Метаморфоз» и «Нескромных откровений» и читал свою велеречивую прозу, перемежая пантеистические гимны природе и необузданным инстинктам со страстными и циническими периодами, бичующими общество. Кое-что Бельтран слушал с удовольствием, а кое-что ему не нравилось, и он неодобрительно качал головой.

Лето еще не кончилось, а уже начались дожди, и сады Буэн-Ретиро закрылись. Вскоре открылся сезон в городских театрах. Тьерри стал постоянным спутником Кончи Вильякаррильо. Он часто появлялся в ее ложе, привлекая к себе внимание женщин. Выглядел он гораздо печальнее и не столь самонадеянно, как прежде. Удачный роман, казалось, внушил ему пессимистический взгляд на жизнь. Любовная связь Хайме с величайшим интересом обсуждалась всеми его друзьями и знакомыми. Многие ему завидовали, но кое-кто, видя его таким печальным, понимал, что успех, должно быть, принес ему немало горьких минут.

Вильякаррильо, верный своей роли безучастного супруга, не проявлял ни малейшего интереса к тому, что делает его жена. Он жил привольной холостяцкой жизнью, его часто видели в ложе то с какой-нибудь хористкой, то с третьесортной шлюхой; в своих увлечениях маркиз был не слишком брезглив и разборчив.

XXXV

Любовная связь Кончи и Хайме началась весьма бурно. Из этого урагана чувств маркиза вышла улыбающейся и спокойной; Тьерри, в отличие от нее, был удручен, издерган, грустен. Любовники обладали совершенно различными темпераментами: он был неврастеником, она же, напротив, являла собой образец душевного равновесия. Несмотря на анархические идеи, которые Тьерри постоянно высказывал, он был догматиком и деспотом, стремившимся подчинять своей воле все и вся; Конча же от природы была неукротима и никому не подвластна. Уступая обстоятельствам и людям, она никогда ни одному делу не отдавала себя целиком. Она не любила ни повелевать, ни подчиняться; ей нравилось жить тихо и спокойно, подобно речке, которая неторопливо течет по руслу, повторяя изгибы своих берегов.

Маркиза де Агиляр, добрая подруга Кончи, была непохожа на маркизу де Арасена; она не питала к своим приятельницам ни зависти, ни ревности, ни желчной злобы. Она говорила про себя в шутку, что у нее большое сердце, которое способно вместить многих, хотя, разумеется, по очереди.

Видя, что Тьерри влюблен всерьез, маркиза прониклась к нему симпатией и с полной откровенностью говорила с ним о своей подруге. По мнению маркизы, Конча, будь она богачкой или нищей, королевой или рабыней, всегда останется самой собой — доброй, бесхитростной и несколько равнодушной. У нее нет ни близких друзей, ни настоящих врагов. Жизнь кажется ей такой, какой была и должна быть, — не очень хорошей и не очень плохой. Значительное место в ее сердце занимают лишь дети, но даже о них она часто забывает. Конча — женщина культурная и получила хорошее образование; она прекрасно знает, например, немецкий язык, но не придает всему этому никакого значения.

Вышла она замуж по любви и в то же время по расчету, как, согласно утверждениям маркизы де Агиляр, заключаются почти все браки. Вильякаррильо был богат, принадлежал к аристократии, и семья его была в дружбе с семьей Кончи.

— В таком возрасте молодой девушке нетрудно вообразить, что она влюблена в мужчину, который за ней ухаживает, — уверяла маркиза. — Она думает, что ее замужество — это сплошной поток радостей и удовольствия. Обычная история для нашего круга.

Муж покинул Кончу в расцвете молодости, когда в ней уже пробудилась женщина. В высшем обществе отвергнутая жена представляет собой удобную мишень для лицемерного сочувствия и насмешек. Конча, вероятно, пережила какое-то любовное приключение, которое лишило ее иллюзий и не принесло ей радости. Маркиза де Агиляр полагала, что Конча не была в близких отношениях ни с Монтальво, ни с другими аристократами из его компании, в противном случае это сразу стало бы известно ее друзьям. Хотя эти сведения и убедили Тьерри, что Кончу отнюдь нельзя назвать женщиной легкомысленной и, следовательно, она достойна уважения, он все же не мог успокоиться.

— А что это за любовное приключение, которое ее разочаровало и огорчило? Кто был с нею? — настаивал он.

— Я не знаю, право, не знаю. Да и если б знала, все равно не сказала бы. Конча никогда не откровенничала со мной, но иногда я кое о чем догадывалась. Мы, женщины, умеем быть проницательными.

По словам маркизы, Конча, привыкшая к легкой и беззаботной жизни, не знала, что ей делать: предпочесть ли развлечения, принятые в ее кругу, или примириться со своей судьбой, стать примерной матерью семейства и вести строгую и затворническую жизнь. Так она и металась между двух огней. Любовь к мужчине она считала легкомысленной и животной страстью, любовь к детям — чувством возвышенным, однако не находила в себе сил пожертвовать низменным ради возвышенного.

Тьерри, с его догматическим складом ума, непременно хотел внести полную ясность в их моральные и материальные отношения и требовал, чтобы они с Кончей, невзирая ни на что, приняли какое-нибудь твердое решение. Конча не была подготовлена к этому и предложила Тьерри свой план, исходивший из их реальных отношений — таких, какими они сложились в силу обстоятельств. Пусть пока все останется по-прежнему, а она тем временем поможет Хайме добиться прочного положения в обществе. Мысль о том, что она сможет опекать и защищать своего возлюбленного, которому откроет дорогу в свет, была приятна Конче. Неудачный брак обрек ее на столь безалаберную жизнь, что в нее нехудо бы внести хоть немного порядка, думала Конча. К тому же она, заботясь о детях и щадя их чувства, стремилась оградить их от житейской грязи, от всего, что могло бы внушить им неуважение к родителям. Отец бегает по девкам, у матери любовник. По мнению Кончи, самое разумное, что можно было сделать в такой ситуации, — это всячески избегать скандала.

XXXVI

Лет сорок тому назад спектакли Королевского театра в Мадриде проходили в очень торжественной обстановке. Многие утверждали и, видимо, не без оснований, что ни в одном театре любой европейской столицы спектакли не были похожи так сильно на торжественные придворные празднества, как представления на сцене Мадридской оперы. То же самое говорили и многие иностранцы. В отличие от Парижской оперы, вы никогда не увидели бы в ложах Королевского театра ни негров, ни англичан в спортивных костюмах. Сравнительно бедный Мадрид был цитаделью хорошего тона. Правда, со временем столица утратила его и стала городом пролетариев и мелких буржуа.

В дни спектаклей вереница экипажей, направлявшихся к Королевскому театру, казалась прелюдией к пышной праздничной церемонии. Большинство карет сплошным потоком катилось по улице Ареналь, подковы лошадей цокали о торцы мостовой, и в этой нескончаемой процессии было что-то торжественное. При свете уличных фонарей в каретах можно было разглядеть элегантно одетых дам с диадемами на голове и сеньоров во фраках или мундирах. И тут же на тротуарах, словно для контраста, толпились грязные нищие в лохмотьях, оборванные женщины и дети…

В вечер второго абонементного спектакля театр казался местом большого торжества. Давали «Тангейзера». Зал, богато декорированный в теплые красно-золотистые тона, переливался огнями. Занавес еще не подняли. Зрители более торопливо, чем обычно, занимали места. Партер был почти полон. Ежеминутно распахивались двери лож, пропуская роскошно одетых дам и кавалеров во фраках. В оркестровой яме рассаживались музыканты, все в черном, в белых манишках; время от времени оттуда неслись звуки скрипки или виолончели.

Завсегдатаи знали, что в театре собирается постоянная публика, то, что называют хорошим обществом, — вечно те же дамы, те же мундиры и фраки, те же декольте и те же лица. В ложах блистали белоснежные плечи, мелькали великолепные наряды, газовые накидки, драгоценности. Сверкали бриллианты, колыхались веера, лоснились, как слоновая кость, лысины; там и сям виднелись бинокли, бесцеремонно наведенные в зал. В ложах бенуара, на самых дорогих местах, восседал цвет испанской аристократии, в облике которой, как уже говорилось, есть нечто еврейское и рыбье. В зале стоял смутный гул голосов, напоминавший грохот отдаленной грозы.

Прошло еще несколько минут, и зал окончательно заполнился. Прозвучали первые такты Королевского марша, и в ложу — не в Королевскую, а в ту, что называлась Будничной, — вошла королева с двумя дочерьми{263}. Большинство зрителей в партере встали. Раздались аплодисменты, но жидкие: галерка безмолвствовала. Королева и принцессы, улыбаясь и поворачиваясь то влево, то вправо, раскланялись перед публикой. На королеве были лиловое платье и черное манто с серым мехом, на шее — жемчуга. Двух ее дочерей, девиц ничем особенно не примечательных, нарядили в розовые простенькие, как у гимназисток, и, казалось, недорогие платьица. У обеих были высокие шиньоны с блестящими бантами. Одна из принцесс, блондинка, была вся в мать; другая, смуглая, похожая на простую служанку, отличалась темной кожей и сверкающими черными, как агат, глазами испанской крестьянки. В соседней ложе появилась инфанта, тетка младенца-короля по мужской линии. Это была грузная, жирная седовласая матрона, страдавшая лишаями: в ней угадывалась кровь Бурбонов, и на лице ее застыла циничная улыбка — фамильная примета представителей ее рода. На ней были зеленое, цвета попугая, платье и множество бриллиантов, некоторые размером с большой лесной орех. Добрая сеньора готовилась наслаждаться Вагнером на свой лад — спать во время действия и болтать в антрактах. Рядом с ней сидела фрейлина, щупленькая востроносая подобострастного вида старуха в платье мышиного цвета. За их креслами стояли щеголеватый седобородый сеньор, державшийся с аристократической надменностью, и один из инфантов, высокий белокурый мужчина в мундире кавалерийского офицера, украшенном лентой одного из военных орденов.

В парадной ложе блистали высшие придворные чины в камзолах с золотым шитьем и увешанные крестами и две дамы с красными бантами на груди. У одной из них, величественной особы, с гордым орлиным носом, глазами, которые, казалось, вот-вот вылезут из орбит, и накрашенным ртом, на голове красовалась высокая диадема, унизанная бриллиантами. Другая была улыбчивая, ладная, пышущая здоровьем толстушка, которая наверняка привела бы в восторг студентов и лавочников.

Одно из кресел в ложах бенуара занимала смуглая, гойевского типа княгиня, женщина{264} с блестящими черными глазами и нарумяненными щеками, в темном шелковом платье, очень облегающем фигуру и украшенном крупным жемчугом.

Позади сидел ее супруг, высокий нарядный и совершенно лысый господин с большой рыжей бородой. Он, казалось, сошел со старинного портрета ломбардской школы{265}, но, если верить молве, мог похвастаться лишь представительной внешностью.

Нини де Лонэ сидела рядом с курносой, сильно накрашенной дамой с белокурыми взбитыми волосами и плутовским выражением лица. Вместе с ними в ложе находились маркиз де Киньонес и дипломат из французского посольства, молодой человек, почти альбинос. Неподалеку от них, в одной из лож бенуара, была герцогиня де Аро в несколько кричащем туалете. На ее лбу и висках вились черные локоны.

— У нее не голова, а настоящий торт, — заметила как-то Виктория Калатрава.

В одной из лож просцениума в гордом одиночестве красовался перед публикой маркиз Кастельхирон, мертвенно-бледный и похожий на восковую фигуру, олицетворяющую смерть.

Какая-то толстая сеньора с явными признаками высокого происхождения и осанкой епископа была одета в платье фиолетового цвета; шею ее украшало высокое и тесное колье, из тех, что называются chien[65] и которые служат для того, чтобы скрывать отвисший двойной подбородок. Шея у аристократки была крупная, плотная и жилистая. Сеньора носила старинные золотые украшения с драгоценными камнями. Сидевший рядом с нею сын, хилый и щуплый молодой человек, желтушным цветом лица напоминавший старую обезьяну, перегнувшись через барьер смежной ложи, ухаживал за своей соседкой Лус Калатравой. Поговаривали, что мать девушки неодобрительно относится к этому кавалеру и презрительно называет его «Гнилушкой». В молодости она была большой любительницей красивых молодцов и могла понять женскую слабость к ним, но она не терпела рахитичных худосочных юношей. Молва добавляла, что этот щуплый аристократ с внешностью престарелой мартышки разорялся на княжеские, роскошные, как в сказках «Тысяча и одной ночи», подарки Лус Калатраве, которая позволяла себя любить лишь тем, кто ее осыпал драгоценностями.

Графиня де Арасена, как всегда, хмурая, но одетая с большим вкусом, также появилась в одной из лож вместе с какой-то итальянкой, похожей на средневековую даму. Граф Арасена, надменный красавец мужчина, привлекательная внешность которого помогала ему ловко маскировать свою ничтожность, сидел позади дам между двух молодых, одетых с иголочки франтов. Один из них был курносый, другой — носатый и нахальный, как петух; возможно, один из щеголей, а может быть, и оба уже нашли общий язык с графиней.

У германского посла лицо было пунцового цвета и походило на морду хорошо выдрессированного бульдога; французский был ни дать ни взять преподаватель лицея; а русский посол, огромный, высокий краснолицый мужчина с моноклем в глазу, окладистой белокурой бородой, розоватым носом картошкой и гарденией в петлице, смахивал на одетого согласно моде старого орангутанга из зоологического сада.

Члены дипломатического корпуса, должно быть, испытывали воздействие некой центробежной силы, отталкивающей их друг от друга: они явно старались поменьше общаться между собой. Супруги послов, в большинстве своем сухопарые поблекшие блондинки, похожие на чопорных гувернанток, не привлекали к себе внимания и оставались незамеченными. Среди них выделялись лишь две женщины: одна с фигурой гренадера и гордо выставленной вперед обнаженной грудью, прикрытой рыжим мехом, да еще другая, чья худоба, злобное выражение кислого лица и темное платье придавали ей сходство с черной австралийской змеей.

В театре находилась одна превосходная писательница, единственная, которую критики удостоили столь хвалебного эпитета. Это была плохо одетая, приземистая, тучная женщина с широким отекшим лицом и белесыми мутными глазами; она суетливо вертелась в ложе и с видом знатока что-то втолковывала молодому дипломату и романисту, который улыбался словно паж — безучастно и вместе с тем жеманно.

В партере сидел маркиз де ла Пьедад с несколькими своими учениками, ходившими у него в любимчиках; одного из них, стройного, элегантного, очень бледного накрашенного и надменного юношу с тяжелыми полуопущенными веками, учитель всячески старался выставить на всеобщее обозрение, видимо, гордясь своим творением.

В зале присутствовали также молодые аристократы, банкиры, модные врачи, литературные критики и другие мадридские знаменитости: один политический деятель, один тореро с претензией на образованность; художники, представители буржуазии, журналисты и несколько субъектов, еще не внесенных в светский каталог, в их числе слащавый, похожий на манекен молодой человек с томными глазами и черной холеной бородой, ниспадавшей на белый пластрон. Этот юноша, с внешностью трубадура, претендовал на звание первого красавца Мадрида. А выше, в амфитеатре и на галерке, бурлило море голов и мелькали раскрасневшиеся от духоты лица.

В ложе Кончи Вильякаррильо, помимо хозяйки, сидели маркиза де Агиляр и их кавалеры: Хайме Тьерри и молодой дипломат из посольства Соединенных Штатов, сухощавый, угловатый юноша с острым длинным носом, похожим на саблю. Маркиза де Агиляр была в черном платье с шелковыми кружевами и чрезвычайно смелым декольте. Конча надела платье бледно-лилового цвета с длинным шлейфом; волосы у нее были расчесаны на пробор и завиты; туалет дополняли диадема с большим бриллиантом посредине и жемчужное ожерелье в несколько ниток.

Маркиза де Агиляр выглядела более томно, нежели обычно: она переживала очередной роман — на этот раз с молодым американцем. Конча, как всегда, казалась равнодушной. Тьерри с восхищением созерцал ее перламутровую кожу и завитки белокурых волос на затылке. Конча и в самом деле была соблазнительна. Она напоминала скорее девушку, чем замужнюю женщину, и на нее было упрямо нацелено множество биноклей, причем те из них, которые принадлежали женщинам, глядели угрожающе, как револьверные дула.

В ложе, абонированной одним аристократическим клубом, несколько франтов с наглым видом разглядывали в бинокль Кончу и ее подругу, демонстративно смеясь и отпуская вызывающие реплики, чтобы привлечь к себе внимание дам.

— Какие болваны! — с презрительной гримаской воскликнула маркиза де Агиляр. — Им хочется, чтобы мы поняли, что они говорят о нас.

— Полно! Не обращай внимания! — равнодушно бросила Конча.

XXXVII

Наконец воцарилась тишина, и оркестр заиграл увертюру. Музыка заполнила театр, победно и деспотично завладев им. Когда увертюра кончилась, набитая до отказа галерка взорвалась неистовыми, яростными аплодисментами, и они, словно раскаты грома, прокатились по зрительному залу, сопровождаемые пронзительными воплями «браво». Затем взвился занавес. Публика слушала не только с интересом, но с напряженным ожиданием. Многие вбили себе в голову идиотскую мысль о том, что опера — это не наслаждение, а некое священнодействие, занятие сложное и трудное, подобно задаче на бесконечно малые величины или примеру из высшей алгебры, и что понять до конца оперу способна только горстка избранных. Поэтому, слушая музыку, особенно вагнеровскую, надо обязательно проникнуться чувством благоговейного ожидания, словно на сцене вот-вот произойдет нечто более важное, чем решение математической задачи, нечто такое, что позволит людям вознестись в высшие духовные сферы.

Это мистическое самоуничижение еще более способствовало распространению вагнерианства и делало его последователей особенно экзальтированными. Самые тяжеловесные, вульгарные и монотонные части вагнеровских творений как раз и встречали наиболее горячий прием у неофитов: им не нравилось приятное и доступное, они жаждали неуклюжего, трудного, заумного, монументального.

Уже прозвучала ария Вольфрама «Вечерняя звезда», где воспевается чистая, неземная любовь, противостоящая ничтожеству и слабости человека, уже спел свою песню Тангейзер, славя чувственное наслаждение и культ Венеры, уже прогремел оглушительный марш пилигримов.

Тьерри слушал музыку и размышлял. Тема любви небесной и любви земной — очень старая тема. Сам он не познал небесной любви: чувство его к Хосефине Куэльяр было надуманным, чисто условным. А вот земная любовь ему знакома — он испытывает ее к Конче, которую многие считают настоящей вакханкой и которая вытянула из него всю душу.

Иногда маркиза де Вильякаррильо и ее подруга де Агиляр поворачивались, чтобы спросить о чем-нибудь Тьерри или молодого американского дипломата, и те, отвечая на вопрос, церемонно наклонялись к дамам.

Вагнерианцы продолжали аплодировать с неистовым фанатизмом. Они, казалось, готовы были уничтожить иноверцев, не желающих приобщиться к их восторгу.

Во время последнего антракта в фойе завязались вечные споры о музыке Вагнера, о том, что символизирует тот или иной пассаж, о том, что такое сквозная мелодия и лейтмотив — гениальное открытие или просто глупость.

Одни вагнерианцы утверждали, что великого маэстро невозможно понять, не зная Шопенгауэра{266}, не будучи знакомым с германской историей, мифологией и даже геологией. Главное у Вагнера не мелодия, а непрерывно развивающееся драматическое действие. Публика, которая сегодня слушает «Фаворитку», а завтра «Мейстерзингеров» или «Лоэнгрина», никогда не может проникнуться духом вагнеровской музыки: для этого нужно порвать с прошлыми привязанностями. Другие путано и многословно рассуждали о том, кем был композитор — пессимистом или оптимистом, сдабривали свою галиматью именами Ибсена и Толстого и уверяли, что все это вкупе — залог будущего возрождения человечества.

Восторженные вагнерианцы рекрутировались, как правило, из числа молодежи — инженеров и врачей. Напротив, любители итальянской оперы были почти сплошь пожилыми людьми. Оба лагеря резко расходились во мнениях. Почитателям итальянской музыки увертюра к «Тангейзеру» казалась до ужаса грубой, долгой и утомительной; наоборот, для приверженцев Вагнера она представлялась самым прекрасным, возвышенным и совершенным из всех произведений искусства.

Оживленно дебатировался также вопрос о том, как произносить имя Тангейзер. Кое-кто называл автора Уаньер, а оперу «Таносэр»: такое, мол, произношение они слышали в Париже, а уж там, как известно, сосредоточена вся премудрость — как божественная, так и человеческая. Другие пространно объясняли, как выговаривать имя героя на немецкий лад, словно это была важная проблема, требовавшая серьезных усилий. Они с ученым видом разглагольствовали о том, что aü по-немецки читается без диересиса, как дифтонг eu, а eu произносится как «ой», следовательно, название оперы должно звучать как «Танхойзер». Пожилые меломаны заявляли, что немецкая опера — варварская, грубая и бессмысленная белиберда, а настоящая музыка — это творения Доницетти, Беллини и Верди. Вагнерианцы, столь же упрямые, как и их противники, считали, что существование таких опер, как «Лючия», «Сомнамбула» или «Риголетто», — оскорбление для человечества.

Альфредиссимо отправился засвидетельствовать свое почтение маркизам де Вильякаррильо и де Агиляр. Явившись в ложу, он представил им полный отчет о спорах, которые велись в фойе. Молодой американец оказался приверженцем Вагнера, Тьерри же высказал о последнем суждение, которое, как заметил с улыбкой Альфредиссимо, не могло понравиться ни поклонникам немецкого композитора, ни их противникам.

— Рядом с Гайдном, Моцартом или Бетховеном Вагнер представляется мне маломузыкальным, — сказал Тьерри. — Для него музыкальная драма выше самой музыки, а театр выше музыкальной драмы.

— А вам не кажется, что как раз это и хорошо?

— Меня гораздо больше интересует сама музыка, а не театр, при чем он здесь?

XXXVIII

Поспорив на модную тему — о вагнерианстве, группа знакомых между собой зрителей, преимущественно газетчиков, завела разговор о Тьерри. Он находился в ложе маркизы Вильякаррильо, очень серьезный, корректный и нарядный в своем фраке и белом жилете.

Все единодушно сходились на том, что маркиза, сильно декольтированная и увешанная драгоценностями, просто великолепна в своем вечернем туалете.

— И, однако, это уже пожилая женщина, — заметил один недоброжелатель с желчным лицом.

— Вот так пожилая!

— Но ей, вероятно, лет сорок.

— Какое там! От силы тридцать, — возразил Альфредиссимо, не любивший злословить о ближнем, тем более об элегантной и красивой женщине.

— Одета она восхитительно!

— А Тьерри? Видели вы Тьерри? — спросил один из газетчиков.

— Я только что говорил с ним в ложе, — сказал Альфредиссимо.

— Тьерри, как всегда, корчит из себя денди, — проронил бородатый медик-литератор, слывший весьма светским человеком.

— Лучше бы он не заносился, — с присущей ему недоброжелательностью заметил литературный критик Ларрага. — А то получит по заслугам — и конец его дендизму.

— Тьерри молодец. Он один из тех немногих, у кого есть талант, — вмешался Добон, только что спустившийся с галерки.

— Это тебе, наверно, померещилось. Раньше ты был другого мнения, — огрызнулся Ларрага, не выносивший, когда при нем признавали талант за кем-нибудь, кроме него.

— Человек — существо разумное, а не осел только потому, что умеет называть вещи своими именами, — резко отпарировал Добон. — Тьерри сейчас в таком возрасте, когда самое время отведать светской жизни. С годами это у него пройдет. Но за что бы он ни брался, он делает это с размахом.

— Еще бы! У него есть деньги.

— У других их еще больше. Каждому свое. Я сказал бы о Тьерри:

Кто для величия рожден,

Не может жить не величаво.

— Тьерри считает, что возможность тратить деньги должна быть неотъемлемым правом всякого умного и широкого человека и отнюдь не зависеть от размеров его состояния.

— Именно на этой мысли и основано понятие о щедрости, — вставил Альфредиссимо.

— Одни читают По и Уитмена, слушают Моцарта и Шумана, потому что, имея деньги, могут не скупиться, — продолжал Ларрага. — Другие читают Монтепена{267} и Переса Эскрича, а слушают куплеты, потому что стоит это гроши.

— Не каждый способен раскошелиться, если даже у него водятся деньги, — заметил Добон.

— Все это выдумки, — отозвался Ларрага. — Умение тратить зависит не от склада характера, а от того, сколько у человека денег.

— И от того и от другого. Есть люди, которые, даже обладая богатством Креза{268}, все равно станут скряжничать.

Эта фраза прозвучала прямым намеком на самого Ларрагу, который отличался скупостью.

В это время компания заметила дона Пако Лесеа, спускавшегося с белокурой дамой по лестнице. Оба они принадлежали к клаке и теперь, выполнив свою задачу, покидали амфитеатр. Клакерша была высокая, сухопарая особа, размалеванная и плохо одетая. Страстная меломанка, она поочередно влюблялась во всех кумиров публики, вырезала из газет и хранила их фотографии и портреты. Дон Пако Лесеа на минутку остановился поговорить с главарем клаки, смуглым могучим верзилой с дерзким лицом и черными усиками. Этот вершитель мнимых триумфов, созданных ладонями его подчиненных, разместил свою штаб-квартиру вне стен театра, в цирюльне на площади Изабеллы II, а своим заместителем назначил цирюльника, человека разговорчивого и подвижного. Главарь клакеров был чрезвычайно строг со своими людьми, он, словно прусский офицер, поддерживал среди них самую жесткую дисциплину.

Затем дон Пако Лесеа подошел к кружку своих знакомых и, узнав, о чем идет разговор, высказал свое мнение. Дон Пако был романтиком и ставил одаренность на одну доску с деньгами. Из этого социального уравнения следовало, что человек незаурядный ничуть не ниже человека богатого — мысль нелепая и бессмысленная, с точки зрения испанского и, по всей вероятности, любого другого общества.

Дон Пако понимал это, но не хотел сдаваться без боя и признавать, что тонкий вкус и талант не имеют реальной ценности, хотя, казалось, в так называемом избранном обществе они должны были высоко котироваться.

— Талантливые люди заблуждаются, потому что не отдают себе отчет в том, насколько глуп мир, — произнес маркиз де Киньонес, в свою очередь, присоединяясь к беседующим.

— Это уже сказали до вас, хоть я и не помню кто, — иронически, словно актер, подающий реплику, заметил Ларрага.

— Зато мы с уверенностью можем утверждать, что уж маркиз-то отдает себе отчет в том, каков мир, — подхватил Добон.

— И этот молодой человек в самом деле влюблен? — осведомился медик-литератор, имея в виду Тьерри.

— А вам известны слова Ларошфуко{269}, — ответил маркиз де Киньонес, — «Il en est du véritable amour comme de l’apparition des esprits; tout le monde en parle, mais peu de gens en ont vu»?[66]

Фразу эту Киньонес повторял при каждом удобном случае не только за ее остроумие, но также потому, что, цитируя, он мог блеснуть своим французским произношением.

— Мне лично из всех сентенций о любви, которые я вычитал, самой точной показалась мысль Шамфора{270}, утверждавшего, что любовь не что иное, как соприкасание двух эпидерм, — вставил Ларрага.

В это время подошел Пепито Веларде, которому не терпелось рассказать две сплетни, услышанные им в зале. В обоих случаях речь шла о Виктории Калатраве, прославившейся своим цинизмом и умом. Как-то раз, повстречавшись с одним известным писателем сомнительного пола, она с ехидством произнесла:

— Видя вас, я вспоминаю крылатые слова басни: «Голове твоей вся красота досталась{271}, зато взамен — лишь пол-тебя осталось». Перефразируя их, скажу так: «Голове твоей вся красота досталась, зато взамен, похоже, пола не осталось».

Писатель отпарировал:

— В басне это говорит ослица, обращаясь к мраморному бюсту… Что ж, пусть я буду бюстом.

Второй анекдот был о самой Виктории. Она отправилась в ложу графини де Арасена, чтобы поздороваться с этой дамой. Когда прозвенел последний звонок, возвестив о начале акта, она насмешливо бросила графине, указывая на ее мужа:

— Дорогая, я спешу удалиться: сюда идут подбашмачники.

— Вы разумеется, правы, — едко ответила графиня, — ведь с ним, кажется, идет ваш отец.

— Тут Виктория и прикусила язычок, — заключил Веларде, по всей видимости старавшийся отомстить этой мужеподобной особе за какую-то колкость.

— Вы так думаете? — возразил медик, он же литератор и светский человек. — Эта сеньора не спасует ни перед кем и ни перед чем. Больше всего она любит острить насчет бывших любовников своей матери. Я сам слыхал. Несколько лет назад она была неравнодушна к одному юнцу из разорившихся аристократов, и так как у ее мамаши в свое время был роман с его родителем, немало способствовавший разорению последнего, Виктория осведомилась у матери: «Послушай, мама, а этот юноша не доводится мне братом? Мне вовсе не хочется стать братоубийцей».

Эта циничная подробность пришлась собеседникам особенно по душе. Дон Пако Лесеа улыбался, явно считая, что подобное бесстыдство и есть настоящая норма поведения, эталон красивой светской жизни.

— Вы думаете, что Виктория лесбиянка? — спросил медика Киньонес с несколько неуместным педантизмом.

— Да это же очевидно! Она лесбиянка, и притом со стажем. Я часто вижу, как она прогуливается по улице под руку с молоденькой девицей, вызывающе поглядывая на окружающих.

Прозвучал звонок — начинался последний акт, и публика поспешила на свои места.

После спектакля Тьерри и молодой человек из посольства Соединенных Штатов вышли из ложи, сопровождая дам.

На Конче была белая театральная накидка, вышитая золотом и отделанная горностаем, на руках — белые длинные, по локоть, перчатки. Зрители со всех сторон кинулись поглазеть на нее — она, бесспорно, привлекала внимание. Подобное любопытство льстило Конче, но было ей уже не в новинку. Она привыкла к нему. Восхищение ее знатностью и красотой казалось ей вполне естественным и законным. В вестибюле дамы остановились. Заметив их, два лакея пробились сквозь толпу и, встав в дверях, выходивших на площадь Орьенте, выкрикнули:

— Вильякаррильо! Агиляр!

Обе пары выждали, пока подадут экипажи, и сели в них. Многие молодые люди с завистью поглядывали на Тьерри. А он отнюдь не упивался своим успехом — ему было грустно.

«Так всегда происходит в жизни, — думал он. — Люди считают, что, добившись определенной цели, они будут счастливы, но, достигнув желаемого, убеждаются, что опять не обрели счастья».

Эта общеизвестная печальная истина привела его в уныние, и Хайме решил, что, проводив Кончу, он непременно постарается разогнать тоску глотком чего-нибудь горячительного.

XXXIX

Весною несколько светских дам и кавалеров задумали устроить небольшое торжество в поместье их общего друга аристократа, расположенном в окрестностях Торрелодонес. Праздник давался в честь дочери одного испанского маркиза, вышедшей замуж за польского князя и приехавшей в Мадрид погостить у родителей. Устроителями приема были маркиз де Киньонес, Пепито Веларде и Альфредиссимо.

Княгиня была женщина с представительной аристократической внешностью, высокая, стройная, изящная и весьма образованная. Тьерри познакомился с ней в доме Кончи Вильякаррильо и разговорился о Нью-Йорке, где княгиня жила некоторое время. Хайме тоже получил приглашение на праздник.

Утром двадцать дам и кавалеров сели в поезд и отправились в Торрелодонес, а от станции до поместья добрались в экипажах. Поместье аристократа было обнесено глинобитной стеной, за которой раскинулись сосновая и дубовая рощи, огород и сады.

Дом, построенный в начале века, представлял собой просторное здание с комнатами, оклеенными старыми обоями, с высокими трубами на крыше, филенчатыми дверьми и большой каменной террасой, уставленной горшками с цветущей красной геранью.

Место для обеда было выбрано на окруженной деревьями лужайке, откуда открывался великолепный вид на горы. Мужчины расселись прямо на траве, женщины — на диванных подушках; слуги подали еду.

Маркиз де Киньонес рассказал, что в городке, на вокзале, он встретил Фраскуэло, старого тореро с изборожденным морщинами лицом: он шел один, задумчивый и грустный, одетый как деревенский сторож. Киньонес пытался заговорить с ним, вспомнить о его былых победах, но тореро уклонился от беседы, видимо, всецело поглощенный печальной мыслью о том, что он всеми забыт. Княгине тоже было бы любопытно увидеть его, но старик не имел желания ни говорить с кем бы то ни было, ни выползать из своей норы.

После обеда слуги ушли, на лужайку принесли шарманку, и начались танцы, которые длились до тех пор, пока с гор Гвадаррамы не потянуло вечерней прохладой. Особенное удовольствие доставили всем хабанеры и модные польки. Был исполнен также пасодобль продавца вафель «Вода, пирожные и водка».

Солдаты да няньки для нас просто клад.

Каждый таким покупателям рад.

Пусть деньги на сласти детишкам дают,

А те без задержки нам их несут.

Чотис из «Главной улицы», «Танец служанок и продавщиц» и хор «Матросики» из обозрения того же названия пришлось повторять несколько раз, и все танцующие пели под музыку. Мелодии маэстро Чуэки, как всегда, привели гостей в хорошее настроение, в особенности их собственный хор, что и не удивительно: матросики, разглагольствовавшие о дальних морях, на самом деле имели в виду пруд в парке Ретиро.

Танцуя с Хайме и почти касаясь щекой его плеча, Конча напевала пошлые слова песенки:

Наш корабль летит, как в небе птица,

Тает за кормой любимый край,

Машут нам те, кто пришел проститься.

Шлют печально нам свое «прощай!».

Это «прощай» из песни на мгновение показалось Хайме выражением подлинных чувств Кончи: ему пришло в голову, что она решила оставить его. Несколько раз Тьерри танцевал с княгиней, с остальными дамами он тоже был предупредителен, любезен и учтив.

Праздник словно заиграл красками Гойи. Светлые платья дам на фоне зеленой поляны являли глазам подлинно волшебное зрелище. Тьерри превосходил самого себя в галантности и любезности.

Кто-то из мужчин, хлебнув лишнего, вздумал повесить на дерево пустую бутылку и, бросая в нее камнями, устроить состязание в меткости. Другие последовали его примеру. Эта довольно грубая забава уподобила аристократов лавочникам, расшалившимся на пикнике. Участвовать в ней Тьерри не пожелал. Ему казалось, что игра как бы раскрывает банальную сущность, неотесанность и пошлость этих господ, которые, по всей видимости, отличались от своих слуг лишь одеждой. Старый маркиз-англоман, отец княгини, оценил поведение Хайме лаконичной фразой, прозвучавшей в его устах безапелляционно и категорично:

— Сеньор Тьерри — благовоспитанный человек.

Для маркиза это было все равно что для Гомера назвать одного из своих героев богоравным. Слово «воспитанность» означало в его устах «безупречность» и было наивысшей похвалой. Этот сеньор, видимо, не слишком разбиравшийся в высоких материях, был, однако, докою в двух вещах: он точно определял, воспитан человек или нет, и умел ловко распоряжаться своим капиталом.

Перед отъездом, зайдя в дом взять пальто, Альфредиссимо сел за рояль и заиграл «En r’venant de la revue»[67]— песенку, которая за несколько лет до этого была весьма популярна в парижских кафе-шантанах, и маркиз де Киньонес, несколько забывший о своем достоинстве, спел ее, подражая манерам и произношению актера с парижских бульваров.

К концу дня компания вернулась в Мадрид, а вечер Конча и Хайме провели в цирке.

XL

Неделю спустя в фамильном дворце княгини, расположенном на одной из старых мадридских улиц, был дан парадный обед, на который пригласили и Хайме. Он облачился во фрак, нанял экипаж и явился точно к указанному часу. Слуга снял с него пальто и провел в салон бельэтажа, где собирались прибывавшие гости; оттуда парами, под руку с дамами, все торжественно проследовали в столовую.

В середине этой просторной комнаты, обставленной строгой старинной мебелью, был накрыт стол на двадцать с лишним персон. На стенах красовались огромные гобелены и картины, изображавшие охоту. С потолка, украшенного артесоном, свешивались большие хрустальные люстры. Белая плотная скатерть без единой складки освещалась свечами в подсвечниках с абажурами; на ней, между букаро{272} с цветами, сверкали массивные серебряные приборы и бокалы из богемского хрусталя с зеленоватыми фигурками превосходной резьбы на светло-желтом фоне.

Маркиз и маркиза с дочерью указали каждому его место, гости расселись. Все женщины были декольтированы, все мужчины в вечерних костюмах. По толстым коврам бесшумно, словно призраки, сновали высокие элегантные лакеи во фраках. У буфета застыл старый дворецкий-англичанин, который, как некий гастрономический ангел-хранитель, неизменно возникал у стола в ту самую минуту, когда требовалось убрать лишнюю тарелку или подлить вина. Все это он проделывал так мастерски, что многие из гостей даже не замечали его манипуляций.

Ужин был изысканный и долгий. Тьерри сидел слева от княгини и почти весь вечер оживленно беседовал с нею. Княгиня жила и в Польше и в России, и ее совершенно покорили внутренняя сила и страстность славянского мира. Рассказывала она непринужденно и пылко: ей было чуждо обычное ханжество испанской аристократии. Она читала Достоевского, который потряс ее.

Конча, улыбаясь, поглядывала на Тьерри, без умолку болтавшего с княгиней. За нею старательно ухаживали дипломат-пруссак и Альфредиссимо. Она отлично знала немецкий и говорила на нем так же бегло, как по-испански с Альфредиссимо. Тьерри выпил немного лишнего. Рейнское вино в бокалах из резного хрусталя казалось ему праздничным, утонченным, восхитительным напитком. Возбуждение развязало ему язык, он говорил оригинально и с блеском.

В конце ужина подали шампанское, кофе и сигары, после чего гости перешли в салон, где, куря и беседуя, просидели до трех часов ночи и лишь под утро разъехались по домам, с наслаждением сознавая, что сегодняшний вечер был одним из немногих поистине приятных вечеров в их жизни.

За эти недели Тьерри добился такого успеха в обществе, что его стали приглашать и в другие аристократические дома, где он познакомился со многими дамами. На светских раутах Хайме, не таясь, высказывал свои бунтарские взгляды.

— Но вы же не республиканец, — напоминали ему дамы.

— Нет, не республиканец. Я — анархист.

— Ба! Все это глупости.

Другие удивлялись:

— Вы, человек с французской фамилией, уроженец Северной Америки, и вдруг интересуетесь нашей политической жизнью?

Хайме уверял и клялся, что он — испанец до мозга костей, но никто не принимал его клятвы всерьез.

XLI

Видя, что Тьерри вошел в моду, Альфредиссимо, всегдашний поклонник успеха, пригласил Хайме поужинать в компании нескольких аристократов в одном, по его словам, только что открывшемся ресторане. Альфредиссимо был сама любезность и услужливость: он всегда со всеми соглашался, всегда был готов оказать услугу друзьям и знакомым.

Несмотря на тщательно составленное меню, ужин, стоивший больших денег, не удался: его устроитель не сумел задать верный тон.

После ужина маркиз де Киньонес, зная, что Хайме живет на окраине города, вызвался отвезти его домой. Садясь в свою двухместную коляску, маркиз с неудовольствием и с какой-то педантичностью в голосе посетовал:

— Ну и ужин устроил этот бедняга Альфредиссимо!

— А что случилось?

— Масло прогоркло, бордо пахло пробкой. Это было невыносимо.

— Я ничего не заметил.

— Уверяю вас, вино было совершенно bouchonné[68].

Тьерри чуть не расхохотался. Вот она, человеческая благодарность! Альфредиссимо из кожи лезет, чтобы угодить надменным аристократам, а чем ему платят? Насмешками и упреками чуть ли не в лицо, словно это он виноват, что масло оказалось прогорклым, а вино — bouchonné.

«Вообще-то он человек неплохой, но подобное обращение заслужил, — думал Хайме. — Он наверняка не решился бы истратить даже четвертой части просаженных сегодня денег, если бы пригласил поужинать не аристократов, а Платона{273} вместе с Галилеем{274} и Пастером{275}. Его порок — пристрастие к знати».

XLII

Несмотря на то что Конча Вильякаррильо считала себя женщиной непритязательной и со скромными запросами, она навязала Тьерри образ жизни, который был не по плечу человеку со скромными средствами. Ему приходилось идти на расходы, посильные только для богача, и денежные дела его, видимо, сильно пошатнулись. Снять ложу, купить подарок, пригласить нескольких человек в ресторан — все это было в порядке вещей, а элегантнейшие дамы ежедневно с удовольствием принимали приглашения Тьерри и, словно простые работницы, позволяли ему расплачиваться за них. Нередко Тьерри нанимал экипаж сеньора Бенигно и отправлялся с Кончей в Касадель-Кампо, в Эль-Прадо или в королевские угодья в Сарсуэле. У них бывали восхитительные дни, которые они проводили совсем как дети: сидели на траве под дубами, любовались далекой Гвадаррамой, наблюдали за куропатками и ланями, резвившимися в зарослях. Вечером они шли в театр, а потом в кафе, где оставались часов до трех утра.

Когда Хайме рассказывал дону Антолину о своих заботах и печалях, священник поучал его:

— А ты гони в шею этих вампиров: все эти дамочки — сущие вампиры.

Слова «вампиры» и «дамочки» священник произносил медленно и нарочито отчетливо, что придавало его речи подчеркнуто деревенский колорит.

Конча, по-видимому, даже не подозревала, что она разоряет Хайме. Первое опьянение любовью у них прошло, а понимать друг друга они так и не научились. Сперва Конча была счастлива, видя, как Тьерри домогается ее и хочет покорить ее сердце, но вскоре свыклась с этим, а потом стала тяготиться навязчивыми ухаживаниями. Ее увлечение Хайме было глубоким, но не сильным; его же чувство, напротив, отличалось силой, потому что, кроме влечения к Конче, он испытывал недоверие, ревность, желание подчинить ее своей воле.

Поводов для столкновений было у них на первый взгляд немного. Однако спокойствие Кончи, ее инертность и медлительность составляли разительный контраст с живостью Тьерри, всегда нетерпеливого и беспокойного. Ей, например, требовалась целая вечность, чтобы надеть перчатки. Она никогда и никуда не приходила вовремя. Это выводило Хайме из терпения.

— Ты словно порох, Джимми, — говорила ему Конча.

Оба были недовольны. Конче надоедали раздражительность и ревность Тьерри; ему казалось неприличным ее равнодушие к литературе, политике, искусству и в особенности легкость, с которой она могла флиртовать с кем попало. Много раз он видел, как она со сверкающими глазами оживленно болтает с каким-нибудь ничтожеством. Когда же Тьерри вдруг приходила в голову некая, по его мнению, интересная мысль и он пытался поделиться ею со своей возлюбленной, Конча зевала. Маркиза любила дешевые развлечения, не обременяющие ум: сайнете, легкую музыку. Она, конечно, понимала, что в симфонии Бетховена, например, или в романе Толстого есть нечто грандиозное, но полагала, что принимать что-либо всерьез не стоит труда. Когда они бывали на концертах в театре Принца Альфонса и слушали пятую, или пасторальную, симфонию Бетховена, Тьерри приходил в восторг и весь словно преображался.

— Эта музыка приводит меня в смятение! — восклицал он.

— Тогда не слушай ее, — чрезмерно рассудочно отвечала Конча.

Хайме толковал ей, что именно в этом смятении и заключается очарование музыки, но так как его объяснения, естественно, были туманными, то она либо смеялась, либо просто не слушала их. Конча не терпела психологических тонкостей и сложностей и не любила говорить о серьезных вещах, хотя отнюдь не была женщиной невежественной и необразованной. В детстве ее долгое время воспитывала гувернантка-немка, отлично обучившая ее своему языку, который Конча и ныне знала очень хорошо. Когда-то она читала стихи Гейне в подлиннике. Теперь все это казалось ей забавами ранней юности, занятием никчемным и неподходящим для замужней женщины. Порой она употребляла в разговоре немецкие слова и фразы, но непременно вкладывала в них иронический смысл. Так, неясные мысли она, по примеру своей бонны, называла Nichtdenkungsgedanken, и Тьерри всегда поражался, слыша в ее устах это километровое слово домашней учительницы.

В разговорах Конча была совершенно банальна и перескакивала с одной темы на другую с быстротой и легкостью необыкновенной. Каждый день в ее голове рождалось несколько новых прожектов, которые на короткое время воодушевляли ее, но забывались столь же мгновенно и без всякого труда.

Когда влюбленные оставались одни и Хайме пускался в свои излюбленные психологические рассуждения, Конча непринужденно и мило бросала:

— Не будь таким нудным, Джимми. Ты просто невыносим.

От первоначальных благих намерений Кончи направить Тьерри на путь истинный и помочь ему завоевать положение в обществе не осталось и следа. Он не умел пользоваться случаем, у него не было ни желания, ни времени ловить удачу. А что могла сделать она? Конча была бы рада, если бы Хайме попросил ее о чем-нибудь реальном, пусть даже трудновыполнимом — о выгодной должности, об ордене; но он просил у нее только любви, верности, постоянства, а ими одарить гораздо труднее, чем дать видный пост или ленту через плечо.

XLIII

Стоял великолепный безмятежный октябрьский день. Пасео-де-Кочес парка Ретиро был переполнен. Под светлым и чистым небом Мадрида медленно катились вереницы блестящих лакированных, чаще всего черных экипажей; у некоторых из них колеса на резиновом ходу были выкрашены в зеленый или красный цвет. Кабриолет в одну лошадь, украшенную большим колокольчиком (в высшем обществе такой экипаж называли «милорд», в народе — «мануэла»), соседствовал с закрытой пароконной двухместной каретой, где восседали какой-нибудь старый сеньор и пожилая дама, и с открытым ландо, прежде в провинциальных городах именовавшимся просто коляской. Порою в подобном ландо на рессорах с двойной подвеской, покачивающемся, как лодка на волнах, проплывали прелестные, словно букет цветов, женщины в ярких туалетах. Попадались среди этих экипажей и такие, что были обиты изнутри шелком. Крупные, красивые, горячие кони неистово били копытами о мостовую; на запятках невозмутимо возвышались нарядные лакеи в белых штанах и сюртуках, в украшенных кокардами цилиндрах, со шнурами на плече. Под лучами солнца сверкали сбруи, металл, стекло. Покачиваясь в каретах на мягких рессорах и прикрыв ноги полостью из замши или пятнистой кожи, выделанной под шкуру леопарда, проезжали изящные томные дамы, рядом с которыми, на подушках, дрожала маленькая зябкая собачка — неизменный атрибут роскоши. По боковой аллее скакали амазонки и всадники; время от времени они привставали на стременах, и тогда вся процессия начинала разительно напоминать английские гравюры. По асфальтовой дорожке шли представители средних слоев общества, мечтающие выбиться наверх: они с завистью взирали на привилегированных господ, словно выжидая случая прямо с тротуара вскочить в карету.

Здесь все или почти все знали друг друга. Всюду виднелись одни и те же лица, по утрам они встречаются на улице Реколетос, а вечера проводят в Королевском театре.

Тьерри нанял элегантный экипаж сеньора Бенигно и отправился на свидание с Кончей. На назначенном месте ее не оказалось, хотя час встречи определила она сама. Неподалеку от статуи «Падшего Ангела» Хайме остановил коляску и вышел из нее. Он стоял, ожидая Кончу, когда мимо него проехал на извозчике Вильякаррильо с приятелем: они следовали за несколькими размалеванными девицами, которые в сопровождении некой Селестины{276} ехали в другом наемном экипаже. Судя по виду красоток, жалкому, убогому и вместе с тем наглому, это были обитательницы дома терпимости. Удивительно, что столь богатые господа увязались за ними.

Тьерри стал прохаживаться: ему захотелось посмотреть, что предпримут дальше Вильякаррильо и его приятель.

Экипажи, которые везли шлюх и аристократов, остановились бок о бок, и седоки долго переговаривались между собой. Потом извозчики повернули и поехали в обратную сторону.

Когда Тьерри снова сел в свой «милорд», аллея в парке Ретиро уже опустела — все экипажи проехали в сторону улицы Реколетос и бульвара Ла-Кастельяна. Тьерри подумал, что Конча, быть может, направилась прямо туда, и приказал сеньору Бенигно везти его к площади Сибелес. Они пристроились к колонне экипажей, добрались до обелиска на Ла-Кастельяна и там повернули. Уже начало темнеть. Экипажи двигались медленно, но, повернув, поехали быстрее, направляясь к центру города. Кончи нигде не было.

— А теперь куда, сеньорито? — спросил сеньор Бенигно.

— Поезжайте, пожалуйста, по Сан-Херонимо и высадите меня около книжной лавки.

Улица Алькала сверкала огнями. Экипажи катились к Пуэрта-дель-Соль.

Знакомый журналист пригласил Тьерри поужинать, а после ужина приятели пошли в театр Ромеа, где, как говорили, выступала прекрасная танцовщица. Сидя в кресле партера, Тьерри вдруг заметил, что в одной из лож появились Вильякаррильо с приятелем и двумя девицами из дома терпимости. Давали большую программу, в конце которой танцовщица по прозвищу «Красотка» исполнила вито, оле{277}, караколес и темпераментное сапатео{278}. Аристократы восторженно аплодировали.

На следующий день Тьерри, рассказав Конче о похождениях ее мужа, обрушился на него, обвиняя в низменных инстинктах и грубом вкусе, но она не обратила на эту новость никакого внимания.

— Пусть делает все, что ему угодно! — воскликнула она.

— Неужели для тебя это не имеет значения?

— Для меня уже ничто не имеет значения.

Подобного равнодушия Тьерри не понимал.

— Чего ты хочешь? Чтобы я поступала так же, как и он? Нет, друг мой, нет. У каждого достаточно своих забот.

— Как ему не стыдно шляться с такими девками!

— Пусть себе шляется на здоровье.

Несмотря на внешнее безразличие Кончи к мужу, Тьерри подозревал, что в большинстве случаев, особенно в практических делах, его любовница считается с мужем больше, чем с ним, и это приводило его в отчаяние.

XLIV

Однажды маркиз Вильякаррильо отлучился из Мадрида, и Хайме стал часто бывать в доме Кончи. Он познакомился с ее детьми — мальчиком и девочкой, очень милыми и симпатичными созданиями, как две капли похожими на мать. После знакомства с ними у Хайме проснулась запоздалая ревность к Конче. Нередко по утрам он отправлялся в парк Ретиро или на Реколетос, чтобы взглянуть на малышей. Все, что было связано с Кончей, глубоко волновало его. Детьми занималась немка-гувернантка, и Тьерри завел обыкновение разговаривать с нею. Однако самой Конче интерес Хайме к ее детям отнюдь не понравился, и она дала ему понять, что не потерпит никакого вмешательства в ее семейные дела.

— Оставь детей в покое: их незачем посвящать в наши отношения.

Хайме и Конча постоянно ссорились. Она вынуждена была вести светский образ жизни, поэтому она нередко пропускала свидания с ним, ею самой же назначенные. Он хотел, чтобы вся ее жизнь принадлежала только ему, но поскольку это было невозможно, Хайме то и дело жаловался на свою судьбу и обвинял любовницу в вероломстве и кокетстве. Иногда он даже передавал Конче сплетни, которые ходили о ней. Однажды в ответ на его необдуманные слова Конча заявила:

— Ты, конечно, считаешь меня очень дурной женщиной?

— Разве я тебе это говорил?

— Нет, но я вижу, что ты так думаешь.

— Меня ранит твоя холодность и недоверчивость.

— Что же прикажешь делать в моем положении?

— Уедем в Америку.

— Нет, детей я не оставлю.

— Мы может взять их с собою.

— Нет, не можем: все равно отец через суд потребует их обратно. И я не хочу сделать их такими же несчастными, как я сама.

— Кто тебя сделал несчастной?

— Мой муж.

— Каким образом?

— Он вел себя со мной как последняя скотина. Видит бог, я хотела одного — жить, как жила моя мать, а она была святой женщиной. Она даже заболела, бедняжка, когда узнала о наших семейных неладах. — При этих словах у Кончи на глаза навернулись слезы. — Однако мой муж сделал все, чтобы сбить меня с пути истинного. Повторяю тебе: я была бы рада жить тихо и спокойно, как живут многие замужние женщины. Но в моего мужа словно бес вселился. Его охватило какое-то странное безумие.

— Безумие? В чем оно выражалось?

— В стремлении унижать меня, развращать, мучить. Когда мы поженились, он был, как все, — нежный, обходительный муж. У нас родилась дочь, потом сын. Когда я носила мальчика, муж на глазах начал меняться: то и дело приходил в плохое настроение, стал завистливым и злопамятным. Он мне наговорил такого, что я пришла в отчаяние и решила вытравить плод. К счастью, мои попытки не увенчались успехом. После родов муж увез меня в Париж. «Пора бросить эту глупую, нудную, добропорядочную жизнь», — твердил он мне, окружая себя гнусными и развращенными людьми. Несколько раз он как бы случайно заводил меня в роскошные дома терпимости, где обнаженные мужчины и женщины изображали живые картины.

— Какая скотина! Животное!

— Я и сейчас не понимаю поведения мужа, не знаю, почему он так поступал: то ли не отдавал себе отчета в том, что делает, то ли просто свихнулся. Он бездельничал, скучал, лез на стену и, наконец, видимо, решил, что единственный выход из положения состоит в том, чтобы самому стать пошляком и меня сделать такой же и довести до исступления.

— И ты не питаешь ненависти к этому негодяю?

— Нет. Скорее — жалость.

Хайме напрасно убеждал ее в том, что такого ничтожного человека не следует жалеть. Конча была из тех женщин, которые не умеют ненавидеть. Оправдывать же себя у нее были все основания: да, она любила развлечения и легкую жизнь, но никогда не сошла бы со стези добродетели, если бы ее не толкнули на это.

Заключая разговор, Тьерри сказал:

— Ты не любишь меня так, как я тебя. Моя любовь слепа и безумна. Я думаю только о тебе одной.

Тьерри по характеру был человеком властным, но подчинить себе Кончу ему не удавалось — она была слишком гибка, слишком независима. Хайме мечтал стать полновластным хозяином ее жизни, но на это у него не было ни прав, ни сил.

XLV

Было просто непостижимо, каким образом маркизу де Вильякаррильо, столь заурядному и безобидному на вид, могла прийти в голову сатанинская идея развратить свою собственную жену, о чем говорила Конча. На распутника он ничем не был похож. В своем кругу он слыл человеком веселым, остроумным и оригинальным. Он когда-то учился во Франции и в молодости прожил некоторое время в Англии.

Конча мирилась с беспутством мужа, считая брак свершившимся фактом, восставать против которого бессмысленно. Даже если бы развод был разрешен, она, вероятно, не потребовала бы его.

С тех пор как Вильякаррильо фактически расстался с женой, он разговаривал с нею шутливо-непринужденным тоном, как с доброй приятельницей. Она же не принимала мужа всерьез и внимательно слушала его только тогда, когда речь заходила о денежных делах.

Снедаемый ревнивыми подозрениями, Хайме часто, особенно по вечерам, бродил по улице, где жила Конча.

— Джимми взбрело в голову изображать из себя ночного сторожа, — шутливо говорила она своей подруге маркизе де Агиляр.

— Ах, бедняжка! — восклицала та в ответ. — Ты совсем свела его с ума.

— Нет, я тут ни при чем. Это он сам готов потерять голову.

— Что с него возьмешь! Он же влюблен.

Наступила зима, и Конча Вильякаррильо с мужем, как обычно, уехала в свое андалусское именье. Хайме пал духом и совершенно потерялся. Подавленность перемежалась у него с приступами ярости. Конча часто писала ему, он отвечал длинными письмами, жалуясь на свою судьбу и уверяя, что не может жить без возлюбленной, что ему нужно видеть ее. Сочиняя свои послания, он весь отдавался сентиментальному красноречию, неистовому и необдуманному.

Почерк Кончи выдавал ее истинно женскую натуру: строки, кое-где расцвеченные милыми орфографическими ошибками, были словно нацарапаны мушиной лапкой. Писать она не любила, письмо старалась сделать покороче и неизменно заканчивала словами: «Меня зовут. Сейчас отправляется почта, так что продолжать нет времени. До свидания!»

Хайме не раз приходила мысль порвать с Кончей, но это были лишь бесплодные рассуждения. Как только он понял, что она жаждет разрыва еще больше, чем он, в нем поднялась настоящая буря: он умирал от бешенства и ревности. Нет, он ни за что на свете не согласится расстаться с ней, а если ему станут угрожать этим, выкинет что-нибудь безрассудное.

Наступил момент, когда узы любви, прежде невесомые и радостные, словно свитые из цветов, превратились для обоих в тяжелые цепи, в тягостные и мучительные оковы. Хотя никто из двоих еще не решался заговорить об этом хладнокровно и без обиняков, вопрос уже сводился к одному: кто первым порвет сложившиеся отношения и вновь станет свободным. Конча была готова к этому и с величайшей легкостью порвала бы связывавшие их нити; Тьерри же, напротив, все сильнее цеплялся за них и все больше погружался в бездну отчаяния, подозрений и бессильной ярости. Теперь уже не осталось никаких цветов: подобные чувства порождали лишь горькие, насмешливые и язвительные упреки.

Настало время, когда связь двух людей превратилась в источник постоянных терзаний и мук для них обоих. Конча считала, что жизнь ее должна протекать в свете и в кругу друзей и родных, Тьерри же строил свою жизнь, руководствуясь лишь любовными иллюзиями и индивидуализмом, который становился все более гипертрофированным и нетерпимым. Конча считала, что все мужчины одержимы животным и циничным эгоизмом, но прощала им это; однако сентиментальное упрямство Тьерри, которое изрядно досаждало и мешало им обоим, не суля никому из них пользы, казалось ей совершенно нелепым.

XLVI

Как-то раз Хайме встретил на улице одного своего нью-йоркского знакомого, служившего в былые времена в каком-то городке на Кубе и обвиненного в растрате. Этот грузный, приземистый астуриец с сильно загорелым лицом цвета айвового мармелада, с золотыми зубами и черными усами, кончики которых завивались почти до глаз, был человек со странностями. Звали его Хасинто Паласио дель Кампо, и он воображал, что в Испании ни у кого нет имени и фамилии прекраснее.

— Хасинто — это гиацинт, цветок, — всерьез заявлял он. — Паласио — значит, дворец, шедевр архитектуры; кампо — поле, сама природа, поэзия. Можно ли придумать что-либо более возвышенное?

Дон Хасинто Паласио дель Кампо жаждал отмщения. Ему не давало покоя и постоянно мучило обвинение в растрате, запятнавшее его звучную ботанико-архитектурно-поэтическую фамилию. В Испании его никто не знал, о его позоре никому не было известно, однако он, видимо, чувствовал настоятельную необходимость рассказывать о предъявленном ему обвинении, объясняться, оправдываться. Только это всерьез и интересовало его. Человек с деньгами, возможно, казенными, он мечтал истратить по меньшей мере тысяч пятнадцать — двадцать дуро на приобретение собственной ежедневной или еженедельной газеты, где он мог бы изложить свои претензии и доказать свою правоту перед лицом всей Испании. Таким способом Хасинто надеялся объяснить, что произошло в кубинском городке, где он служил чиновником, доказать свою правоту и опубликовать оправдательные документы.

Тьерри попытался убедить его в том, что о таких малопохвальных и никому не известных вещах разумнее просто молчать. У гиацинта, дворца и поля гораздо больше шансов остаться незапятнанными, если их не будут связывать с административными неурядицами на далеком тропическом острове.

— Ну, что ж, — сказал дон Хасинто. — Возможно, вы правы, но давайте все-таки откроем свою газету, и вы станете ее редактором.

— Ладно, договорились. Я согласен.

— И помните, дружище Тьерри: я заплачу вам столько, сколько вы запросите.

— Не возражаю. Перед таким аргументом ad hominem[69]трудно устоять.

Тьерри нуждался в деньгах. Он обдумал идею Хасинто и предложил ему на выбор несколько названий будущей газеты, в том числе «Молот», «Санчо Панса», «Дубинка» и «Шут». Дон Хасинто выбрал последнее. Сеньор Паласио хотел поставить дело на серьезную деловую основу и намеревался положить сотрудникам и главному редактору относительно высокое жалованье. Он распорядился подготовить для нового еженедельника проспект и смету и вскоре сиял для редакции целый этаж в доме на улице Хакометресо.

XLVII

Дом, где сняли помещение для редакции, представлял собой здание истинно мадридского типа. Входили в него через узкий и темный, словно туннель, подъезд, соединявшийся с сырым и мрачным зданием. Наверх вела грязная лестница с истертыми деревянными ступеньками и некрашеными перилами с одной стороны. Редакция и дирекция размещались в нескольких плохо освещенных комнатах второго этажа. Обои на стенах вздулись и были покрыты сальными пятнами. Прежде в этом доме размещался дешевый пансион. В кухне с грязным окном во двор находилась неисправная, зловонная уборная. Из крана в разбитую раковину капала вода, и на полу всегда было сыро. На верхних этажах помещались дом свиданий, дамская парикмахерская и кабинет венеролога. На балконе парикмахерской красовалась женская голова из папье-маше, а над окном врача висела вывеска, как бы служившая знаменем всему этому мерзкому зданию. На ней крупными буквами было выведено «Тайна гарантируется».

Типографию отыскали на той же улице, в подвале. Толстый печатник, добродушный и невозмутимый, как будда, уроженец Ла-Манчи, был одновременно и управляющим и корректором; работал он по четырнадцать — шестнадцать часов в сутки.

Для цветной печати первой страницы нашли литографию. Постоянными сотрудниками еженедельника должны были стать Алехандро Добон, Федерико Гольфин и Анхель Вильяверде. Согласился печататься и Агилера, но под псевдонимом. Издатели рассчитывали также на поддержку других литераторов. Вильяверде и Гольфин оказались знакомы с такими людьми. Одним из них был некий Тронкосо, чиновник министерства финансов, декадент и почитатель Бодлера{279}. Он с необычайной легкостью влюблялся в официанток и хористок, ухаживал за ними и тратил на них больше денег, чем имел. В конце концов выяснилось, что он замешан в каком-то подлоге; его отстранили от должности, и он пытался покончить с собой, но принятая доза снотворного оказалась недостаточной. У Гольфина и Вильяверде нашелся еще один приятель, будущий сотрудник «Шута». Это был Эррера Перес, сочинитель не бесталанный, хотя писал он риторично и выспренно. Перес сочинял статью за статьей, словно блины пек, никогда не исправляя написанного. Строчки вытекали из-под его пера безо всяких усилий. Жил он бедно, ходил всегда неопрятный, неухоженный и часто пьяный. Алкоголь доводил его до скотского состояния, однако в своем писательском ремесле он знавал и минуты просветления.

Еще одного журналиста, некоего Родореда, собирались привлечь к сотрудничеству в газете, это был брюзгливый, язвительный человек, неторопливо писавший короткие, желчные заметки. Чтобы придать фразам большую силу, он постоянно и яростно их подчеркивал. По этому поводу его друг Феррейро с чисто галисийским ехидством замечал:

— Ни одну большую статью Родореды невозможно напечатать.

— Почему?

— Потому что в типографии не хватит шрифта для курсива Родореды.

Другом будущих редакторов считался также Дальмау, грустный чахоточный юноша, чиновник какого-то министерства и автор стихотворного сборника под названием «Невроз». Держали они на примете и одного хилого, скрюченного, как готическая буква, француза, который, по словам галисийца Феррейро, занес в Мадрид декаденство, как крысы заносят бубонную чуму в портовые города. Этот француз презирал все, что имело отношение к практической жизни. Как-то раз, сидя в кафе, он спросил:

— Кто этот сеньор?

— Инженер.

— А что он делает?

— Проектирует дороги, мосты, фабрики…

— Ага, ясно! Он занимается бесполезным делом.

Для француза только одно имело смысл и значение: писание стихов.

В редакцию часто заглядывал приятель Гольфина, актер Эдуардо Гарсия, именовавшийся на афишах Эдгаром. Он был создан для испанской классической комедии и принадлежал к тем немногим актерам, которые умеют сохранять музыкальность поэтического текста и понимают, что декламировать стихи, логически расчленяя их и придавая им видимость прозы, — значит совершать сущую глупость. Эдгару не повезло: он заболел астмой и потому был вынужден постоянно играть лишь в одной труппе — дублером в другие его не принимали. Он чувствовал, что погибает, не достигнув своих вершин. Счастье отвернулось от него, словно желая доказать, что никакой он не Эдгар, а всего-навсего заурядный Эдуардо Гарсия, человек с невыразительным, банальным именем и фамилией. Актер ходил в редакцию «Шута» в надежде, что на его страницах отведут несколько строк театру и артистам.

На должность администратора дон Хасинто Паласио дель Кампо нашел специалиста с большим опытом службы в других газетах. Это был мадридец до мозга костей, дон Мелитон Гарсиа, низенький, жизнерадостный и очень трудолюбивый человечек лет сорока с лишним, носивший бакенбарды и пенсне.

Дон Мелитон полагал, что бакенбарды в сочетании с усами на русский манер или à la Альфонс XII{280}, являются чрезвычайно важным атрибутом, дополняющим образ делового человека. Дон Мелитон Гарсиа был столичный житель и подчеркивал это тем, что ходил в сером плаще, в цилиндре и с тростью. Сеньор Гарсиа любил пошутить на свой лад. Развлекался он тем, что коверкал слова и пословицы. Кто-нибудь, например, замечал:

— Я думаю, газета с названием «Шут» будет хорошо продаваться.

— Сдай бок! — невозмутимо серьезно произносил он вместо «дай бог».

Если речь шла о каком-нибудь глупом человеке, Гарсиа поддакивал:

— Он форменный дудак.

Нередко от него можно было слышать:

— Так ноступать еще не стремя. Этот человек несет околестницу.

Когда на его остроумие не обращали внимания, дон Мелитон подталкивал собеседника локтем, чтобы заставить оценить остроту. Он огорчался, когда его юмористические находки оставались незамеченными.

XLVIII

Была в редакции еще одна занятная личность — швейцар, друг дона Хасинто, в прошлом сержант, служивший на Кубе; все знакомые звали его сержантом Рамосом. Хосе Рамос, серьезный хмурый мужчина лет тридцати с лишним, с квадратной головой, неподвижным и как бы слегка удивленным лицом, короткими усами и волосами ежиком, приехал с Кубы. По его собственным словам, он сколотил там небольшое состояньице тысяч в двадцать дуро, нагрев руки на солдатском довольствии. На острове он свел дружбу с выдающимися людьми, в частности с негром Кинтином Бандерасом, ставшим во время восстания генералом. Рамон рассказывал о подвигах кубинских разбойников, которых он именовал дезертирами, но с которыми был связан и, возможно, состоял даже в сговоре. Много говорил он и о ньяньигос{281}.

В один прекрасный день, сочтя себя уже достаточно богатым, Хосе вложил свой капитал в частный банк и надумал посетить мать-родину. (Говоря об Испании, он всегда называл ее не иначе как матерью-родиной.) Находясь в Мадриде, Рамос узнал, что дела его банкира пошли плохо. Сержант решил немедленно вернуться на Кубу, но этому воспротивились его родители. Тогда, желая, насколько возможно, забыть о своей неудаче, он как-то вечером отправился — употребляя его выражение — на маскарад. Там Рамос свел знакомство с некой смуглой курносой и зажигательной вдовушкой, увлекся ею и надел на шею супружеское ярмо. Между тем кубинский банкир его объявил себя банкротом. Так разорившийся Хосе застрял в Мадриде с женой, детьми и без гроша в кармане.

— Вот видите, — говорил сержант Рамос тем, кто соглашался его слушать, — на Кубе у меня было двадцать тысяч дуро, и я собирался жениться на богатой мулатке, а здесь сижу без гроша и женат на бедной испанке.

— Да, тут вы дали маху, — поддакивали ему.

— Зачем я надумал посетить мать-родину? — задавал себе риторический вопрос сержант. — Зачем в тот вечер меня черт понес на маскарад? Эта женщина погубила меня. По правде говоря, когда я разорился, мне следовало покончить с собой, да смелости не хватило. У сержанта Рамоса не хватило смелости! — добавлял он саркастическим тоном, словно подобное утверждение казалось ему совершенно невероятным.

— Ну, это уж вы через край хватили, — замечал кто-нибудь.

— Вот увидите, однажды в моем доме прогремит выстрел. А почему? Потому, что я продырявлю себе башку, так я устал от подобной жизни.

Несмотря на то что сержант Рамос рисовал свою жизнь в мрачных и жутких тонах, она, видимо, была отнюдь не такой уж безотрадной: недаром друзья и знакомые фамильярно величали его веселым именем Пепито. Недовольство же сержанта супругой объяснялось, в частности, тем, что жена заставляла Хосе донашивать одежду ее покойного мужа и отбирала у него все заработанные деньги.

— Вот как со мной обращаются! — восклицал Рамос в компании приятелей. — Я должен донашивать вещи покойничка.

Рамос, любитель порядка и субординации, нашел в жене достойную пару. Если он поздно являлся домой, бывшая вдова ехидно спрашивала:

— Мне думается, ты уже поужинал, Пепито?

— Да., да, я ужинал, — мрачным тоном отвечал муж.

— Ты же знаешь, в нашем доме никого не ждут. Такой уж у нас обычай.

— Знаю, знаю, — бросал взбешенный Хосе.

— Вот и хорошо. Пойди вытри посуду.

И сержант, чертыхаясь и бормоча проклятья, шел перетирать посуду и заодно съесть кусок хлеба, обмакнув его в соус, оставшийся в кастрюле.

Беды сержанта Рамоса только смешили сотрудников газеты. Они умышленно вызывали его на разговоры о матери-родине и маскараде. На своем жаргоне маскарадом он называл обычные танцы, устраивавшиеся в разных театрах. Злобный, как обезьяна, Гольфин нарочно рассказывал ему вымышленные истории о якобы вернувшихся с Кубы испанцах, которые еще на острове выгодно пристроили свои деньги, получают до десяти процентов годовых и переженились на богатых кубинках, наплевав на то, что у них кожа цвета корицы. Сержант Пепито Рамос, не понимавший шуток, верил всему и восклицал:

— Да-да, одному мне не везет! Зачем я решил посетить мать-родину? Вы только подумайте: я был помолвлен с богатой мулаткой, а я взял и притащился сюда, женился на вдове и работаю черт знает кем!

— Ужасная участь! — соглашался Гольфин. — Но вы сами виноваты. Зачем вы в тот вечер пошли на маскарад?

— Вы правы, тысячу раз правы. На любого может найти затмение.

Гольфин развлекался тем, что пичкал сержанта глупыми выдумками. Он убедил его, что Наполеон был замечательным тенором, Эрнан Кортес{282} — знаменитым тореро, а Игнатий Лойола{283} основал первую железнодорожную компанию. Он нес немыслимую чепуху насчет журналистов, принадлежащих к обществу франкмасонов и к тайным анархистским организациям. Гольфин красочно рассказывал Рамосу, как проходят у этих людей таинственные подпольные сборища.

— И они не верят в бога? — спрашивал сержант.

— Нет… Вернее сказать, одни из них поклоняются сардинке, другие — двуглавому ослу, которого они увенчивают цветами и называют Буцефалус Рухлядинус, потому что он очень старый. Я полагаю, что это так называемый сатанизм, то есть они поклоняются сатане.

Лицо Рамоса перекашивалось смешной гримасой ужаса. В другие дни Гольфин беседовал с сержантом на медицинские темы, рассказывая о присутствии в организме хлоро-борно-натриевых растворов, представляющих серьезную опасность для здоровья, о геморроидально-пульмонарной чуме и о грануляционно-кипящем пульсе. Иногда, желая подшутить над сержантом и посмотреть, до каких пределов доходит его легковерие, Гольфин спрашивал Рамоса, видел ли он на Кубе дерево, на котором растут сигары. Тут уж Рамос принимался хохотать над невежеством и наивностью журналиста и подробно объяснял ему, как растет табак и как его обрабатывают на сигарных фабриках Антильских островов. Гольфин отвечал, что он хорошо знает, как растет табак, хотя иногда листья этого растения так свертываются, что становятся похожими на готовые сигары, и вот тогда-то табак в шутку называют сигарным деревом.

Рамос обычно носил пристежной целлулоидный воротничок, который он унаследовал от мужа вдовы, ставшей его женой; иногда сержант снимал его и оставлял на вешалке. Однажды Гольфин поджег его спичкой, а потом убедил Хосе, что воротничок самовоспламенился от жары. Еще одна из шуток, жертвой которых стал бывший сержант, заключалась в том, что Гольфин, сговорившись с каким-нибудь коллегой, делал вид, будто не понимает Рамоса. Скажем, швейцар появляется в редакции и докладывает:

— Приходил мальчик из типографии с оттисками и сказал, чтобы вы их исправили и вернули обратно; а еще он сказал, что нет оригинала одной полосы и его надо прислать.

Гольфин поднимает голову и с отсутствующим видом спрашивает:

— Кого прислать? Мальчика?

— Да нет же. Оригинал полосы.

— Какой полосы? Ничего не понимаю. Вы говорите, что, как только исправят полосу, пришлют мальчика. Ты что-нибудь понял, Вильяверде?

— Я? Нет.

— Но ведь дело-то яснее ясного, — злится сержант.

— Не обращайте на Гольфина внимания — он вечно не в духе, — успокаивал сержанта Тьерри, чтобы оградить его от новых шуток журналиста.

Когда редакция и дирекция были наконец сформированы, сотрудники газеты взялись за дело и принялись строчить небывало дерзкие статьи, в которых безжалостно изобличали как друзей, так и недругов.

XLIX

Вышел первый номер «Шута». В нем были напечатаны скандальные вещи буквально обо всем Мадриде — о политических деятелях и литераторах, о генералах и артистках, о комиках и аристократах. В кафе, казино, кружках только и разговору было что о новой газете.

— Это же просто непристойно! — возмущались здравомыслящие журналисты. — Такие газетенки, которые без всякого повода оскорбляют и чернят всех и вся, надо немедленно закрывать. Куда смотрит полиция?

Аристократ-англоман, отец княгини, прочитав первый номер «Шута», уже не смог бы сказать:

— Сеньор Тьерри — благовоспитанный человек.

Несмотря на враждебный прием у большинства читателей, дон Хасинто Паласио дель Кампо был доволен, администратор дон Мелитон Гарсиа — тоже.

— Ничего! — подбадривали они друг друга. — Мало-помалу наш «Шут» выйдет на большую дорогу.

Тьерри лично вел в газете раздел под заголовком «Диалоги мертвецов XIX века», которые публиковал за подписью «Менипп{284}».

Он составил несколько остроумных диалогов. Первый из них происходил между Хароном{285} и нефтепромышленником. Харон жаловался на недостаток бензина для своей моторной лодки, а также на то, что многие мертвецы рассчитываются фальшивыми деньгами или вовсе не расплачиваются за перевоз через Ахерон, поскольку за душой у них ни гроша и билет им купить не на что.

Другой диалог происходил между знаменитыми полководцами. В знак презрения к своим собеседникам Наполеон взбирался на каждую тумбу на улицах и площадях ада и принимал свою классическую позу, заложив руку за борт мундира. Затем Хайме сочинил спор между философами и музыкантами и, наконец, в подражание Лукиану{286} начал писать диалог куртизанок. В нем он излил весь свой гнев и желчь; в выведенных персонажах многие узнали некоторых дам-аристократок, в том числе маркизу де Арасена. Тьерри изобразил ее как весьма набожную даму, которая, переспав со всеми приятелями мужа, заводит шашни не то с дворецким, не то с управляющим имением, что, как говорят, соответствовало действительности.

Диалоги Тьерри шокировали читателей, а молва изобразила их еще более бесстыдными, наглыми и злобными, чем это было на самом деле, хотя в них действительно рассказывалось нечто чудовищное о светских дамах, причем многие детали, по всей видимости, были списаны прямо с натуры.

Диалоги, посвященные светскому обществу, привлекли внимание весьма ограниченного круга читателей. Зато другие, написанные более популярно и риторично, заслужили высокую похвалу профессионалов. К ним относились: «На поминовение испанской колониальной империи», «Репатрианты» и диалог в стиле Ларры{287}: «Здесь все покупается и все продается».

Хайме написал также язвительную статью под заглавием «Горе-аристократы». В ней речь шла о некоторых аристократах, которые во что бы то ни стало стараются избежать общения с выскочками и людьми дурного тона. Хотя на самом деле аристократам следовало прежде всего доказать, что они сами не являются такими же выскочками и людьми дурного тона. Нет нужды углубляться в генеалогические дебри, чтобы обнаружить среди предков титулованных семей армейского поставщика, контрабандиста времен гражданской войны, табачного плантатора, кубинского работорговца или кастильского ростовщика. Видимо, отыскивая факты, свидетельствующие против испанской аристократии, нет нужды и обращаться к полудостоверной, полуапокрифической книге архиепископа дона Франсиско Мендоса-и-Бовадилья{288}, озаглавленной «Позорное пятно дворянства», и вытаскивать оттуда на свет божий имена евреев и евреек, породнившихся с благородными аристократическими домами. Однако все эти темные пятна генеалогии можно было бы простить, если бы аристократия обладала хоть каплей одухотворенности, хоть каплей обаяния, пусть даже чисто внешнего; но у аристократии есть только деньги, да и те используются ею в суетных, тщеславных, низких и мелочных целях.

Несмотря на всю язвительность статей Тьерри, аристократов еще сильнее выводили из себя небольшие заметки в «Шуте», направленные против той или иной персоны, а также краткие, но полные злобы и яда сообщения о политике и ее творцах. Как правило, ни одна газета не решалась цитировать или комментировать сообщения «Шута», прозванного одними «Жабой», другими — «Надутой жабой».

За многими сотрудниками еженедельника нужно было постоянно присматривать, особенно за Гольфином, сочетавшим испорченность и алчность с ухватками шантажиста. Об этом порочном человеке рассказывали, что, работая в одном еще более скандальном, чем «Шут», издании, он из мести самолично написал и выпустил специальный номер газеты, где сообщал, что некая маркиза, живущая на улице Алькала, имеет обыкновение купаться в молоке. По его словам, после ванны это молоко процеживалось и отправлялось на ту же улицу в кафе, где его подавали посетителям. Известие облетело весь Мадрид и так ославило кафе, что хозяину его пришлось закрыть свое заведение.

Когда Гольфина порицали за подобные проделки, журналист лишь громко хохотал. Статьи свои он попеременно подписывал то псевдонимом «Катет», то псевдонимом «Гипотенуза».

Гольфин обвинил одного книгоиздателя в том, что тот обманывает авторов и, не уведомляя их, выпускает дополнительные тиражи их произведений, ранее опубликованные в этом же издательстве. Обвинение, видимо, оказалось справедливым и помогло Гольфину добиться публикации своей книги, для которой он не находил издателя.

Предоставлял «Шут» свои страницы и случайным авторам, если они присылали заметки, разоблачавшие то или иное лицо. Особенно много похвал заслужили две статьи, авторство которых так и не было установлено; одна из них называлась «Да здравствуют все!», другая — «Apokolokyntosis»[70]{289}, написанная в подражание Сенеке. В ней некий политический деятель, превращенный в тыкву, изрыгает из себя грязную зловонную жижу, составлявшую некогда субстанцию его души. Было высказано несколько предположений о том, кто мог написать статью, но в конце концов имя автора или авторов осталось неизвестным.

Два человека, дон Хасинто Паласио дель Кампо и священник дон Антолин, читали «Шута» с первой до последней строчки, ничего не пропуская. Постоянным его читателем состоял и «Очкарь», продавец газет с площади Кеведо. Дон Хасинто был в восхищении от своего детища и от сознания того, что именно он основатель столь воинственного и задиристого издания. По субботам священник дон Антолин Торресилья, входя в дом Тьерри, первым делом осведомлялся у Сильвестры:

— Газету Хайме принесли?

— Да, уже принесли.

Святой отец читал ее медленно и с комментариями.

— Хорошо, хорошо! — говорил он. — Славно припечатано. Этот парень — настоящий писатель. Если не натворит глупостей, большим человеком станет.

— А почему вы думаете, что он может натворить глупостей? — спрашивала Сильвестра.

— Мужчина, которым вертят женщины, — пропащий человек. От вашей сестры добра не жди.

— Ну, еще бы. Зато вы, мужчины, хорошие… пока спите, — визгливо возмущалась Сильвестра.

Священник смеялся. Дон Антолин причислял себя к социалистам и врагам новоиспеченных богачей: он был убежден, что они, отторгая церковные угодья и выступая против церкви, играют на руку анархистам.

Чтобы доставить удовольствие редакторам и сотрудникам, дон Хасинто Паласио дель Кампо часто приглашал их обедать в харчевни, расположенные в районе Лас-Вентас и Эль-Пуэнте-де-Вальекас; после еды все играли в лягушку или чито{290}, а радушный амфитрион{291} пел песни своей родной провинции. Дон Хасинто любил рассказывать разные истории об одном своем кубинском приятеле, баске, который, судя по его приключениям, был, видимо, изрядным пройдохой. Этот пьянчуга и забулдыга руководил полудюжиной гуляк, некоторое время бродяжничавших по кубинским провинциям под видом труппы комедиантов. Они объезжали сахарные заводы, показывая фокусы, гимнастические трюки и, в зависимости от причуд режиссера, исполняя танцы лисы, медведя, змеи и других животных. Потом они сами же смеялись над своими проделками. Как-то раз в одной захолустной деревне они зашли в хижину, где служили торжественную заупокойную мессу по только что скончавшемуся негру, человеку богатому и в этих краях заметному. Очутившись в пышно убранном помещении, где лежал покойник, пьяный баск из бродячей труппы начал исполнять перед ошеломленными зрителями танец змеи. Его друзья комедианты мгновенно сообразили, что, если негры усмотрят в этой буффонаде хотя бы намек на шутовство, они изуродуют пришельцев; опасаясь этого, остальные бродяги с совершенно серьезным видом тоже пустились в пляс. Негры сочли, что это какой-то траурный обряд, и пригласили озорников участвовать в похоронах. Убравшись из деревни, бродячие актеры, по словам Хасинто, чуть не померли от смеха.

Подобные рассказы выводили из себя Рамоса: они казались ему непростительным легкомыслием. Недоволен был сержант и газетой. Читая «Шута», он сердито ворчал:

— Этот грязный листок нападает на монархию, на армию, на основы общества. Всех его сотрудников надо расстрелять, да и меня заодно, коль скоро я служу швейцаром у подобной жабы. Неужели я вновь увидел мать-родину только ради этого? Какой позор!

L

Постоянные сотрудники «Шута» и внештатные их помощники собирались на первом этаже дома по улице Хакометресо, а вечера обычно заканчивали на той же улице в «Бразильянке», пивной, где прислуживали девушки и любили веселиться барышники, контрабандисты, игроки в пелоту. Иногда журналисты сходились в ближайшей букинистической лавке, которую держал некий пристрастившийся к чтению горбун.

Сотрудники редакции и их друзья наведывались в «Бразильянку» в компании дона Хасинто Паласио дель Кампо и дона Мелитона, который оказался гулякой и другом всех посетительниц кафе и лимонадных лавок. Официантками в «Бразильянке» служили отпетые девицы, одни перешли туда из таких же заведений, а другие — прямо из публичных домов. Держались они, как правило, нахально и вызывающе. Хозяйкой или распорядительницей кафе, по прозвищу «Девчурка», была дородная белолицая брюнетка с черными глазами, ярко накрашенными губами и толстыми руками, на одной из которых выделялась татуировка — маленькое сердце, пронзенное стрелой. Она напоминала огромную куклу, носила платья розового цвета и ходила в корсете, с трудом стягивающем ее белые расплывшиеся телеса. У нее на содержании был сутенер, занимавшийся перепродажей билетов, маленький смуглый и мрачный субъект, который сильно ревновал ее. Девчурка любила появляться на людях в обществе юнца, это, по слухам, был ее сын, от которого, судя по виду, не приходилось ждать ничего доброго, хотя одевался он всегда элегантно, был увешан драгоценностями. Пивная смахивала скорей на дом терпимости, и в ней, особенно перед закрытием, собиралось немало молодцов, готовых в любую минуту затеять драку. Антония, официантка, обслуживавшая стол журналистов, была, видимо, родом из Галисии, хотя и уверяла, что это не так. Она нравилась Гольфину, называвшему ее Красоткой или Антучей. Он часто посвящал ей дурацкие двусмысленные стишки, которые импровизировал тут же за столом и которым она внимала с явным неудовольствием.

Красотка, слушай: ты находка.

В любви не смел я, но в охотку

Поставлю парус, сяду в лодку

И покатаю в ней Красотку.

Антония с досадливой гримасой слушала стихи, а Гольфин продолжал:

Красотка, мы не одногодки,

И ты не мед, моя находка,

Но я мою конфетку кротко

Прошу тебя принять, Красотка.

Журналист плел вирши в таком духе, пока у него не истощался запас более или менее точных рифм на «отка».

В пивной работала также красивая и печальная девушка по прозвищу «Хозяюшка», которой не нравилась эта бесшабашная жизнь, полная пьяных оргий. Ей хотелось иметь свой домик и быть верной женой. У этой блондинки, похожей на девушек с английских цветных литографий, была милая грустная улыбка. Свободное время она, по-видимому, заполняла тем, что читала чувствительные романы с продолжением. Девушка часто пела «Я всей душой люблю милого» и «Я не знаю, что со мной сегодня», — две песенки из сарсуэлы, модной в то время в среде образованных барышень и мастериц. Исполняла она и медленные вальсы, вроде «Фру-Фру» и «Когда умирает любовь».

Обратив внимание на угрюмый вид Тьерри, Хозяюшка робко попыталась заговорить с ним. Молодой журналист явно заинтересовал ее.

— Этот субъект, — притворно сердился Гольфин, заметив успех Хайме, — кружит голову и маркизам и служанкам. Он их просто гипнотизирует. Сдается мне, он выучился каким-то тайным чарам у команчей{292} или индейцев сиу{293}.

Популярность Тьерри у женщин раздражала многих мужчин, однако Гольфин, говоривший о его победах с видимым возмущением, на самом деле нисколько на него не злился. В ответ на авансы Хозяюшки Хайме сказал, что он влюблен в другую женщину. Это признание так задело и раззадорило официантку, что девушка стала еще настойчивей и сумела заставить Хайме вступить с нею в связь.

— Раздразнил ее этот Тьерри, — так определили и объяснили увлечение Хозяюшки ее подруги по пивной.

Когда в редакции заканчивался рабочий день, ее сотрудники и служащие вместе с приятелями отправлялись в «Бразильянку». Хайме ждал, пока Хозяюшка освободится, и после закрытия пивной часто заходил с ней в трактир на той же улице, открытый до самого утра. Ночь завершалась пьянкой. Хозяюшка жила вместе с матерью и сестрой Ампаро на улице Месонерос-Романос в убогом грязном доме с неосвещенным подъездом и покосившейся лестницей.

«Ну и жуткие же улицы рядом с Хакометресо! — думал Тьерри. — Какой ужас! Я знаю промышленные кварталы Нью-Йорка, жил в тамошних трущобах, и здесь чувствую себя так, словно не уезжал оттуда».

Кроме сестры Ампаро, честной и трудолюбивой швеи-корсетницы, у Хозяюшки был женатый брат Хуанито, пекарь и забулдыга, пивший чуть ли не каждый день; он часто бросал работу, а при случае воровал деньги у сестер. Познакомившись с ним, Тьерри сказал Хозяюшке:

— Ты не должна жертвовать собой ради братца. Он тебя обманывает. Пусть работает, как все.

Увы, на роль советчика по части морали Хайме явно не годился. Хуанито якшался с плохой компанией, в том числе с гомосексуалистами, у которых он часто отбирал деньги. Среди них был художник, известный в кругу этого отребья под именем «Магнолии». Этот субъект любил наряжаться женщиной; он прекрасно подражал комическим актрисам и мастерски исполнял арии для сопрано. «Бразильянка» то и дело оглашалась его руладами:

Поглядеть вас, кабальеро,

Я покорнейше прошу

На прелестную вещицу,

Что с собою я ношу.

Исполнял он и другую песню, кривляясь и жеманничая, словно женщина:

Если снова хочешь видеть,

Ты Грегорию свою,

Черный ход тебе открою,

Ключ от двери подарю.

На масленицу Магнолия и его приятель по прозвищу «Живоглот» пригласили Тьерри и Гольфина отужинать с ними во время бала-маскарада в цирке «Колумб». Хайме пришел с Хозяюшкой, Гольфин — с Антонией. На праздник собрались все гомосексуалисты столицы. Многие из них явились в элегантных женских туалетах и завитых париках, накрасившись и густо обсыпав лицо рисовой пудрой. Тьерри и Гольфин тоже запаслись маскарадными костюмами: первый был в домино, второй оделся как Пьерро. Оба танцевали до двух часов ночи, когда оркестр вторично исполнил канкан из «Орфея в аду» и галоп из «Маскотты». Затем они отправились в буфет, где их уже ожидал Магнолия с четырьмя псевдоженщинами. Тут же в буфете за столиком, уставленным бутылками, сидел под присмотром своего лакея один известный публицист. Он был пьян. Заикаясь и брызгая слюной, он злобно ворчал и бормотал грязные ругательства. Садясь за стол, Магнолия, указав приятелям на Тьерри и Гольфина, объявил:

— Эти люди делают «Жабу».

— Лучше делать «Жабу», чем быть бабой, — насмешливо отпарировал Гольфин. — Разве вы не знаете, чем вы похожи на Сократа?{294}

Магнолия это знал. Компания уселась и заказала ужин, хотя присутствие Хозяюшки и Антонии несколько стесняло друзей художника. За едой было сказано немало двусмысленных фраз и откровенных грубостей. Гольфин был беспощаден, и, несмотря на весь цинизм хозяев стола, слова журналиста задевали их за живое. В конце ужина он угостил последователей Сократа или, как он их называл, «мотыльков» шуточкой, которая отнюдь не доставила им удовольствия.

— Я покажу вам цирковой номер, посвященный Магнолии и прочим мотылькам, — изрек он.

— Ну что ж, посмотрим.

Гольфин напялил себе на лицо фальшивый нос, закудахтал, как наседка, и стал кружиться вокруг стола. Потом скрючился, приблизился к столу публициста, встал на колени и, по-прежнему кудахтая, вытащил из-под седалища куриное яйцо, которое церемонно приподнес Магнолии. Мотылек вспылил, схватил яйцо и швырнул его на пол. Тогда в знак прощания Гольфин сделал бесстыдный жест, на что приятели Магнолии и Живоглота ответили ему циничной бранью и принялись кидать в него куски хлеба и даже целые булочки. Но журналиста не так-то легко было запугать; он удалился, строя рожицы и делая пальцами непристойные движения. Хозяюшка и Антония презрительно расхохотались. Выходка Гольфина так оскорбила Магнолию и его спутников, что они тут же встали и ушли.

LI

Как раз в это время на страницах «Шута» началась кампания против нескольких политических деятелей, нажившихся, как утверждала молва, на поставках для испанских гарнизонов на Кубе и Филиппинах. Дон Хасинто Паласио дель Кампо предоставил для публикации соответствующие документы.

«Политика — заразная болезнь, — писал в одной из статей Тьерри, — и уничтожить ее пока что невозможно, как не удалось еще покончить с брюшным тифом и туберкулезом. А неизбежный спутник всякой болезни — зловоние».

Обвиненные в злоупотреблениях политиканы не опровергли разоблачения «Шута», но однажды поздним вечером, когда Тьерри входил в свой особняк, раздались три выстрела; пули просвистели у него над головой и застряли в стене.

Весь следующий день Бельтран, Сильвестра и дон Антолин только и говорили о покушении, но вечером у них появился повод к еще более оживленным дебатам: Тьерри навестил сосед из дома со смоковницей, тот самый Клоун, который, по словам Бельтрана-фонарщика, был профессиональным налетчиком. Визит продолжался недолго.

— Послушайте, дон Хайме, — сказал Клоун, — прошлой ночью я слышал выстрелы. Похоже, что вас преследуют. Я читал ваши статьи. Если вы нуждаетесь во мне, я со всеми потрохами в полном вашем распоряжении и готов на все.

Клоун был крупной птицей в своем кругу, да к тому же хищной; поэтому держался он уверенно и насмешливо.

Тьерри предложил ему рюмку коньяку и дал два дуро. Гость, глаза которого заблестели, пожал Хайме руку и еще раз заявил:

— Надеюсь, вам ясно, дон Хайме: я для вас готов на все, понимаете — на все.

Этим Клоун хотел сказать, что, если надо, он всадит пулю или нож в кого угодно. Повторив свои заверения, он, веселый и довольный, ушел.

Несколько дней спустя, когда дон Хасинто Паласио дель Кампо и дон Мелитон Гарсиа выходили из редакции, на них напали двое неизвестных с тростями и наставили им синяков и шишек. Но дона Хасинто не устрашило даже это; напротив, он с каждым днем проникался все большей любовью к своему детищу.

Политики и группировавшиеся вокруг них журналисты, подвергшиеся нападкам и обвинениям со стороны «Шута», решили обороняться тем же оружием: они основали свою еженедельную газету, назвав ее «Арлекин». Она вся была посвящена атакам на «Шута», которого в ней презрительно именовали «Раздувшейся жабой». Отдел поэзии в «Арлекине» вел Эмилио Агилера, но он дружил с сотрудниками «Шута», и те знали, что его наскоки на них только видимость и лишены подлинного задора. В среде журналистов бытовало мнение, что «Шута» содержит не дон Хасинто Паласио, а дон Мелитон Гарсиа. Поэтому «Арлекин» напечатал несколько стихов в стиле народных кантилен.

У Мелитона три кота-пройдохи.

Делишки их, ей-богу же, неплохи:

Кормежку им таскает он.

А что за кот сам Мелитон?

Редакция «Шута» постоянно получала анонимные письма с угрозами по адресу ее сотрудников, поэтому каждому из них пришлось обзавестись палкой. Тьерри, например, ходил с тростью, внутри которой был железный прут.

Тревога и душевный подъем, всегда сопутствующие борьбе, делали жизнь сотрудников «Шута» какой-то особенно радостной и полной. Тьерри писал статьи, положив рядом с собою револьвер. Он пребывал в состоянии крайнего нервного возбуждения, много пил. Когда он возвращался домой, его можно было принять за невменяемого. В минуты гнева Хайме расхаживал большими шагами по редакционной комнатушке, выкрикивая что-то непонятное и нанизывая одно ругательство на другое.

В четвертом номере «Арлекина» появились юмористические стихи Агилеры, озаглавленные «Трио» и начинавшиеся так:

Тьерри, Добон и ты, Гольфин,

Вы все болваны, как один,

А «Шут» ваш — сущий пустозвон.

К чему вам этакий кретин,

Тьерри, Гольфин и ты, Добон?

Правда, в этих стихах автор не преследовал никаких злонамеренных целей, он просто играл рифмами, и в этом не было ничего оскорбительного. Однако в том же номере поместили очень злую карикатуру за подписью некоего Пипо. Она изображала Тьерри в виде женщины с большими глазами, маленьким ртом, объемистыми бедрами и в туфлях на высоком каблуке. В руке Хайме держал газетный лист с заголовком «Жаба». Насмешке этой трудно было найти логическое объяснение: Хайме не был знаком с карикатуристом, никогда с ним не сталкивался, но художник явно стремился ранить самолюбие Хайме. Тьерри, конечно, высмеивал многих, и высмеивал зло, но в его нападках всегда был скрыт какой-то политический смысл, что в большей или меньшей степени нравственно их оправдывало. В своих критических заметках он задевал сильных мира сего. Но все это никак не могло объяснить появления карикатуры: Пипо нельзя было причислить ни к консерваторам, ни к аристократам.

— Пипо — несчастный человек, — пояснил Гольфин, знавший художника. — Чтобы заработать на жизнь, он рисует, что прикажут. Он и родную мамашу не пожалеет, лишь бы хорошо заплатили.

LII

Дня через четыре после публикации номера «Арлекина» с оскорбительной карикатурой Тьерри, Добон и Гольфин вышли из редакции на улице Хакометресо, чтобы встретиться с доном Хасинто Паласио дель Кампо и доном Мелитоном Гарсиа, ожидавшими их в кафе «Форнос».

Они прошли по улице Эль-Десенганьо, потом до Ла-Ред-де-Сан-Луис и по Эль-Кабальеро-де-Грасья. Подходя к улице Алькала, Гольфин неожиданно указал друзьям на Пипо. Карикатурист, человек жалкий, неприметный и невзрачный, шел, понурив голову, устремив взгляд в землю и кутаясь в серое поношенное пальто.

— Это он? — спросил Хайме.

— Да, — ответил Гольфин. — Человечек, которого ты видишь, рисует такие злые карикатуры.

Тогда Тьерри, подняв трость, бросился на карикатуриста и нанес ему сильный удар по голове. Пипо покачнулся и рухнул наземь.

— Подохни, собака! — закричал обезумевший Хайме.

Сотрудники схватили его за руки и торопливо потащили по улице Алькала.

Вокруг упавшего собрался народ.

— Это хулиганство! — заорал кто-то. — Лови их! Вон они побежали.

— Вон они! Вон они! — подхватил другой. — Держи их!

Журналисты свернули за угол и, чтобы сбить погоню со следа, смешались с толпой, выходившей из театра «Аполлон», а потом сошлись в кафе на улице Форнос, где было полно посетителей и черно от табачного дыма.

Как всегда всем довольный, дон Хасинто Паласио дель Кампо нашел, что удар Тьерри был весьма убедительным аргументом, этаким палочным доводом, столь модным в былые времена. Дон Мелитон, напротив, струхнул, предвидя, что за побоями последуют выстрелы.

В кафе уже шли оживленные разговоры о драке. За соседним столиком сидели военный врач, только что вернувшийся с Кубы, и слегка подвыпивший пехотный капитан, жизнерадостный, веселый малый, сотрудничавший в одной республиканской газете в качестве специалиста по бою быков и известный среди тореро под кличкой «Просто-чудо». К ним присоединился тощий генерал-карлист с длинными усами, он нескончаемо рассказывал о сражениях, хотя злые языки утверждали, что он никогда не нюхал пороху и отсиживался в ставке претендента{295}, составляя отчеты — это был его высший воинский подвиг — и питаясь, из общего котла.

Оказавшись в кафе, друзья принялись пить и беседовать. Хайме, все еще несколько возбужденный, рассматривал лепные украшения на стенах и потолке. Рядом за столиком сидел известный журналист, вечный полуночник и малоспособный человек со зверским выражением лица. Статьи его, однако, были не лишены известной остроты. Компанию ему составлял старый сайнетеро, личность весьма бестактная, с замашками шантажиста; иногда он выступал в роли театрального и музыкального критика. Зимой он имел обыкновение щеголять в цилиндре, сером плаще и с тростью. О нем рассказывали множество анекдотов. Однажды он договорился с неким итальянским тенором по имени Палавичини или что-то в этом роде, что за двести песент напишет и поместит в газете большую хвалебную статью о нем. Настал день спектакля, но певец не прислал обещанных денег, а рецензию нужно было напечатать. Сайнетеро упомянул о выступлении нескольких солистов, а о теноре-обманщике отозвался так: что касается тенора Палавичини, он, без сомнения, много обещает, но сбудутся ли его обещания — покажет время.

С журналистом и сайнетеро сидели маркиз де ла Пьедад, не скрывавший своей склонности к извращениям, и его партнер, прозванный Санчо; это был толстый, круглый увалень, который так и сыпал пословицами. Этот болтун, фанфарон, враль и бахвал стремился быть первым в любом деле — как в хорошем, так особенно и в дурном. Бесстыдник? На свете нет второго такого бесстыдника, как он. Порок? Он страдает всеми пороками. Венерические болезни? Всеми он переболел. Несмотря на все свои рассказы, Санчо был добрым и отзывчивым человеком, готовым всегда помочь ближнему.

Рассуждения маркиза де ла Пьедад явно выводили из себя сайнетеро, который громко советовал аристократу заняться ремеслом Прохиндея, Редиски и других подобных типов, вертевшихся в кафе.

Под шум разговоров и споров в заведение заглянул некий писатель, косматый субъект с трубкой во рту, за которым бежала собачка. Писатель этот, типичный представитель богемы, только что приехал из Парижа, и ему страстно хотелось быть похожим на художников-романтиков тридцатых годов, поэтому он отрастил длинные волосы. Видимо, кого-то разыскивая, он продефилировал между столиками и с мрачным, высокомерным и разочарованным видом вышел из кафе.

Измученный Тьерри, у которого от усталости пересохло в горле и во рту была горечь, покинул кафе только на рассвете.

LIII

В редакциях скоро узнали, кто учинил расправу над Пипо. Некоторые газеты, правда, не называя имен, прямо намекали на Тьерри и его друзей. Им вменялось в вину намерение запугать противников с помощью дубины.

Несколько дней спустя в доме Хайме появилась скромно одетая молодая особа, жена карикатуриста Пипо. Она заявила, что после полученного удара муж ее слег и не может работать. Врач говорит, что вернуться к привычному образу жизни Пипо сможет не раньше чем через неделю. Ей советуют обратиться в суд, но она предпочитает договориться с Тьерри, потому что понимает вину мужа, который ни за что ни про что, без всякого повода оскорбил Хайме.

Тьерри ответил:

— Я согласен на все. Скажите, пожалуйста, сколько я должен вам уплатить, чтобы возместить убытки?

— Я считаю, что за время болезни моего мужа мы потеряем на непредвиденные расходы и за пропущенные рабочие дни приблизительно пятьдесят дуро, — ответила женщина.

— По-моему, этого мало. Если угодно, я дам вам сто дуро.

— Нет, нет, ни в коем случае. Если болезнь продлится дольше, чем мы рассчитываем, я приду к вам еще раз.

— Очень хорошо.

— Я должна дать вам расписку?

— Нет, сеньора. Мне достаточно вашего слова.

Расстались они друзьями. Тьерри заверил, что от всего сердца желает карикатуристу скорейшего выздоровления. Дело до суда не дошло.

Скандальные истории с перебранками и драками привели к тому, что некоторые внештатные сотрудники перестали посещать редакцию «Шута». Нашлись и такие, которые переметнулись на сторону противника и начали сотрудничать в «Арлекине». Новоиспеченная газета приходила в упадок. Это стало очевидным. Даже набор и бумага от номера к номеру становились все хуже и хуже. Вскоре ушли Вильяверде и Гольфин, двое из числа главных сотрудников редакции. Перед уходом они устроили одну выгодную сделку: обратились в министерство социального обеспечения за пособием из рептильного фонда, получив таким образом деньги дважды — из фонда и от редакции, как уверял дон Хасинто Паласио дель Кампо.

На прощание Гольфин и Вильяверде рассказали дону Хасинто довольно забавную историю.

Однажды они договорились с некой важной персоной из министерства, что за две тысячи песет замнут одно дельце и не допустят его огласки в «Шуте». Подойдя к дверям министерства, Вильяверде спрашивает товарища:

— Я поднимусь?

— Иди.

Расстроенный Вильяверде возвращается в подъезд и грустно сообщает коллеге:

— Знаешь, нас надули: мне дали только тысячу.

— Как так? Ведь они обещали две.

— Не дают больше, и все.

Опечаленные приятели миновали Пуэрта-дель-Соль, зашли в «Кафе де Мадрид» и сели в углу, за свободный столик.

— Сейчас мы попросим официанта разменять нам эту купюру в тысячу песет, — предлагает Вильяверде.

— Но сперва одна маленькая предосторожность. Развяжика этот ботинок, — говорит Гольфин, указывая на правую ногу друга.

Несмотря на свой обычный цинизм, Вильяверде покраснел, как индюк. Дело в том, что в министерстве журналист получил две тысячи, затем снял в коридоре ботинок и засунул в него одну из ассигнаций в тысячу песет.

Пойманный с поличным, Вильяверде спросил товарища:

— Как же ты, дьявол, догадался, что я проделал такую штуку?

— Еще спрашиваешь! Однажды я сам ее проделывал.

— И все сошло гладко?

— Да.

— Какой же я невезучий, — бесстыдно заключил журналист.

«Шут» терпел крах, газета почти не расходилась, ее сотрудники и благожелатели постепенно покидали редакцию. Один лишь дон Хасинто Паласио дель Кампо был по-прежнему доволен и ожидал минуты, когда выпустят специальный номер газеты с рассказом о том, что случилось с ним на Кубе.

Издание дышало на ладан, «Жаба» испускала дух. Тем не менее Тьерри успел подготовить еще два задиристых номера, дня за четыре написав шесть больших отпечатанных в три полосы страниц, то есть почти двести обычных книжных страничек. Третий номер, который Хайме тоже намеревался выпустить в одиночку, закончить ему так и не удалось. В голове его не рождалось больше ни смелых мыслей, ни воинственных фраз. Увидев, что его перо, как мертвое, лежит на бумаге, он яростно отшвырнул его и сказал:

— Ничего не получается. Я не могу делать газету один.

Вот тогда дон Хасинто и выпустил номер со своими разоблачениями, озаглавленный: «Скандальный случай в Гуантанамо». Раскрыв последним читателям «Шута» низкий нравственный уровень испанских чиновников на Кубе, дон Хасинто рассказал о том, что и так было всем давно известно. После этого «Шут» уже не выходил. Дон Хасинто Паласио дель Кампо облек несколько подшивок газеты в изящные переплеты и со спокойной душой отбыл в родной городишко.

LIV

К страстной неделе Конча Вильякаррильо возвратилась в Мадрид, и Хайме вновь стал спутником маркизы. Он неотступно следовал за нею, прятался в подворотнях, чтобы поздороваться с ней или хотя бы взглянуть на нее. Он был постоянно возбужден и беспокоен.

— Я знаю, ты наделал много глупостей, Джимми, — с сожалением сказала Конча при встрече с Тьерри. — Я читала твою газетку, где ты ухитрился обидеть всех и вся.

— Я был в отчаянии из-за твоего отъезда.

— Это не причина делать глупости.

— Для других — нет, для меня — да.

— Но разве ты не понимаешь, Джимми, что тем самым ты закрываешь перед собою все двери?

— Что мне до этого? В моей жизни лишь две вещи имеют значение.

— Какие же?

— Ты и я.

— Ты сходишь с ума, Джимми!

— Да, схожу — по тебе; значит, моя газета приходила и к вам в деревню?

— Конечно, приходила.

— И ты ее читала?

— От начала до конца.

— Твой муж наверное возмущался?

— Ничуть. Наоборот, ему все в ней нравилось. Он соглашался с твоими рассуждениями о политике и писательском ремесле. Даже я иногда спрашивала себя: может быть, ты все-таки прав со своими Nichtdenkungsgedanken? Как видишь, в лице мужа ты обрел сторонника.

LV

Прошла зима со своими холодами, дождями, снегом. Люди повеселились или, по крайней мере, убедили себя в этом: на масленице они катались в парадных повозках по бульвару Ла-Кастельяна и бросали серпантин и конфетти на гуляньях и в театрах; на страстной неделе слушали бездарные проповеди; девушки красовались в мантильях и хвастались высокими гребнями на улице Алькала; старики и юноши щеголяли в соломенных шляпах в день второго мая{296}, шествуя по бульвару Эль-Прадо. К празднику святого Исидора потеплело, накануне святого Антония, как почти каждый год, шли дожди.

Всю зиму и весну Хайме чувствовал себя плохо, часто простужался, его знобило.

— Береги себя, Джимми! — уговаривала его Конча. — Ты очень исхудал. Купи себе градусник и, как только почувствуешь жар, ложись в постель.

Тьерри купил термометр, часто его ставил и неизменно объявлял:

— У меня тридцать восемь, но это пустяки. Я иду в кафе.

С наступлением лета появилась и потребность в садах Буэн-Ретиро, как выражались некоторые завсегдатаи. Сезон открылся гастролями итальянской оперетты. Заходя в парк, Хайме больше не присоединялся к своим прежним приятелям. Иногда он с тоскливым и отсутствующим взглядом подходил к их компании, несколько минут молча стоял и вновь удалялся. Хайме беспокойно бродил по парку, следя за маркизой. Он стал ее тенью. Люди наблюдали, как он расхаживает взад и вперед и проделывает какие-то нелепые, странные маневры. Некоторые, например доктор Гевара, сочувствовали ему. Друзья Пеньи Монтальво смотрели на него с удивлением.

LVI

В ту пору в Мадриде было совершено сенсационное преступление, вызвавшее особенно много толков в садах Буэн-Ретиро. Приятели Тьерри оживленно и подробно обсуждали происшествие. Первые две-три недели после открытия парка в нем каждый вечер видели таинственного незнакомца. Это был странный старик, с густыми, тронутыми сединой волосами, с крашеными черными усами и эспаньолкой, на вид настоящий щеголь: грудь колесом, он ходил словно затянутый в корсет, сюртук в талию, узкие со штрипками брюки, столь модные во времена романтизма, и лакированные ботинки на высоких каблуках. Таинственного сеньора звали дон Флорестан дель Рай. Сюртук, брюки в обтяжку, штрипки, цилиндр, суковатая трость светлого дерева, вызывающий взгляд — все говорило о том, что перед нами осколок эпохи романтизма, герой рисунков Ортего{297} из иллюстрированных журналов или из романов с продолжением, выходивших в середине века. Голос у дона Флорестана, человека-мумии, человека-раритета, был хриплый, простуженный и вечно недовольный. Он всегда находил повод с кем-нибудь поссориться — то с капельдинером, то с соседями, но тогда, когда перед ним заискивали, становился любезен, и если это был к тому же простой смертный: носильщик, капельдинер, извозчик, — дон Флорестан щедро давал на чай. Скупостью он, по-видимому, вообще не страдал. Дон Флорестан прогуливался по аллеям парка, с угрюмым видом покуривая сигару, потом усаживался на скамейку и сидел в одиночестве, словно отделенный от остальных людей толстой стеной. Дон Флорестан был ростовщиком и, вероятно, полагал, что люди питают к нему неистребимую ненависть — неизбежную спутницу его ремесла; но это был мизантропический самообман, так как почти никто в толпе не был с ним знаком и не знал, чем он занимается. К тому же другие, куда более безжалостные ростовщики нередко считали себя достойными гражданами и добрыми христианами, заслуживающими всяческого уважения. Почти никто не видел, чтобы дон Флорестан с кем-нибудь беседовал, однако иногда он прогуливался в компании биржевика-иностранца, скорее всего еврея, краснолицего, лоснящегося от жира, свиноподобного субъекта, ходившего вразвалку, по-утиному.

Однажды вечером, в начале сезона, дон Флорестан, проходя мимо Тьерри, поздоровался с ним и вежливо улыбнулся.

— Как! Вы знакомы с этим зловещим стервятником? — осведомился у Хайме доктор Гевара.

— Да.

— Кто он?

— Банкир и ростовщик.

— У вас с ним дела?

— Да, я продал ему несколько сборников документов мадридского муниципалитета в издании Эрлангера, которые никто не хотел брать.

— А он их купил?

— Да.

— На хороших условиях?

— На очень хороших.

— Как его зовут?

— Дон Флорестан дель Рай.

— Ну, разве можно ему носить такую фамилию? — сказал Агилера. — Это же прямо насмешка над ним. Подобное имя пристало скорее герою рыцарского романа{298}: оно так похоже на разных Флоризелей Никейских и Фелисмартов Гирканских.

— Это его настоящее имя. Другого у него нет.

— У ростовщика — и такая фамилия! Дон Флорестан дель Рай. Лучше бы его звали Флорестан дель Ад — он же лихоимец!

— Что поделаешь! — ответил Тьерри. — Когда ребенка крестят, еще никому не известно, кем он станет — папой римским, генералом или ростовщиком.

— Этот Шейлок, видимо, не знает жалости?

— Нет, я не считаю его Шейлоком. Со мною он вел себя очень прилично.

— Вас он боится, как пасквилянта, — заметил Агилера и процитировал несколько строк из «Всеобщего танца смерти»{299}, адресованных собратьям дона Флорестана:

Предатель, ростовщик, скупец презренный,

Ты от меня получишь воздаянье

И будешь ввергнут мной в огонь геенны

За то, что людям причинял страданье.

LVII

Дон Флорестан дель Рай был весьма примечательным человеком, о котором рассказывали множество неправдоподобных историй. Считали, что он очень стар; говорили, что ему уже за восемьдесят, а иные клялись, что почти девяносто. Выглядел он всегда очень подтянутым: по слухам, он носил специальный пояс или корсет, позволявший ему сохранить осанку, красил волосы и румянился. Вероятно, так оно и было. Дон Пако Лесеа знал его и поддерживал с ним отношения. По-видимому, он когда-то просил у него взаймы, но безуспешно. Говоря о своей молодости, дон Флорестан вспоминал Нарваэса{300}, Эспартеро{301} и священника Мерино, которого он видел в день казни на Кампо-де-Гуардиас; как и положено в таких случаях, приговоренный к гарроте был в желтом плаще, и везли его на осле. Во время революции 54-го года старик присутствовал при расстреле начальника полиции Франсиско Чико у фонтана на улице Толедо. В молодости он посещал дом Чико на площади Мостенсес, где шеф полиции собрал прекрасную коллекцию картин. Дон Флорестан считал Чико добрым и весьма проницательным человеком. Он рассказывал, как однажды в окрестностях Мадрида тот встретил какого-то подозрительного субъекта и остановил его.

— Вы меня не знаете? — в упор спросил он.

— Нет, сеньор.

— Я вас также, и то, что я не знаю вас, а вы меня, доказывает, что вы честный человек. Можете идти.

По слухам, дон Флорестан воспитывался в приюте, а свой жизненный путь начал подручным каменщика; потом он стал десятником, затем предпринимателем. Во время революции 68-го года{302} проявил смелость и отвагу, позже примкнул к федералистам{303}, принимал участие в заговоре против генерала Прима{304} и был арестован. В дни этого знаменитого политического убийства он, видимо, и добыл первые деньги, положившие начало его капиталу. Дон Флорестан долго жил на Кубе и в Мексике, где успешно занимался разными делами. Рассказывать о своей жизни в тех краях он не любил, и о его американских операциях никто не знал. О нем вообще мало что знали. Друзей у него, по-видимому, тоже не было. Говорили, что однажды дон Флорестан был объявлен банкротом, но через несколько лет уплатил долги, был вновь допущен на биржу и занялся банковскими операциями. Уверяли, что он покровительствовал знаменитому Мариано Конде, когда тот сидел в тюрьме, и что прославленный авантюрист даже обязан ему жизнью.

Любители романтических выдумок пустили слух, что ростовщик вовсе не дон Флорестан дель Рай, а некто другой, занявший место настоящего дона Флорестана, когда тот умер или был убит.

Дон Флорестан иногда выезжал на прогулку в экипаже с немолодой крашеной блондинкой — по всей видимости, своей женой.

Банкирская контора дона Флорестана помещалась в первом этаже дома на улице Баркильо. Кабинет его, судя по рассказам тех, кто там бывал, выглядел весьма любопытно. Дона Флорестана посещали биржевые маклеры, различные посредники, торговцы драгоценностями, антиквары, старьевщики, предприниматели. Ходили также слухи, что дон Флорестан был владельцем ломбарда на улице Крус, где принимали в залог ценные бумаги и драгоценности. Однако сам он никогда не признавался, что он хозяин этого заведения, хотя и был им. Старик жил в конце улицы Алькала, близ Пласа-де-Торос, арены для боя быков, застройка этого района тогда еще не начиналась. Уединенный особняк ростовщика представлял собою большое, старое, довольно ветхое строение с облупившимся фасадом, окруженное столь же старым садом с кряжистыми деревьями, которые, должно быть, помнили еще времена Эспартеро и Нарваэса.

Всегда строгий и серьезный, дон Флорестан дель Рай время от времени появлялся на обычной и на черной бирже и сам с большим спокойствием и хладнокровием руководил биржевыми операциями. В любой час дня дон Флорестан был одет в неизменный узкий сюртук, цилиндр и брюки со штрипками; ходил он с суковатой тростью светлого дерева и в очень маленьких тесных ботинках. Эта обувь, вероятно, причиняла ему ужасную боль при ходьбе, но он, без сомнения, считал ее обязательной принадлежностью мужского туалета, признаком изящества и элегантности.

Вечерами дон Флорестан часто выезжал на бульвар Ла-Кастельяна, самолично управляя высоким mail-coach[71], запряженным четверкой лошадей; рядом с ним, скрестив руки на груди, восседал лакей в цилиндре с кокардой и в ливрее с галунами и широкими отворотами. Иногда с доном Флорестаном ездила и крашеная блондинка. В таких случаях лакей в своем цилиндре и ливрее с широкими лацканами, все так же величественно скрестив руки, неподвижно сидел сзади.

Иной раз, по утрам, дон Флорестан появлялся в коляске, управляя резвой белой лошадкой, летевшей с головокружительной быстротой. Вторая такая же коляска принадлежала смуглой изящной сеньорите с ослепительно-белыми зубками, дочери герцога, которую звали донья Соль. Донья Соль и дон Флорестан встречались на Ла-Кастельяна или на Реколетос — она улыбающаяся, полная надежд, только начинающая жить; он мрачный, морщинистый, приближающийся к концу своего пути, отмеченного таинственностью и темными делами.

LVIII

Дон Флорестан, бывший весьма экзотической и живописной фигурой, известной лишь немногим мадридцам, неожиданно стал притчей во языцех и на несколько дней привлек к себе всеобщее внимание. Однажды ночью его нашли мертвым, с пробитой головой, у стены ипподрома на дороге, ведущей в Маудес и Чамартин. Газеты долго писали об этом происшествии.

По словам лакея с широкими лацканами, обычно сопровождавшего дона Флорестана, его хозяин вышел из дома после ужина, около половины одиннадцатого. Он приказал конюху запрячь белую лошадку в коляску, отправился на Реколетос и Ла-Кастельяну и несколько раз проехался там взад и вперед. Примерно в половине первого или без четверти час он остановился у памятника Изабелле Католической{305} на площади перед ипподромом, отдал вожжи лакею и сошел с козел.

— Я сейчас вернусь, — сказал он.

— Мне подождать здесь или покататься вокруг? — спросил лакей.

— Как хочешь. Я скоро буду.

Дон Флорестан направился к ограде ипподрома и свернул за угол направо, в сторону выставочного зала Паласио-де-лас-Эспосисьонес. Лакей ждал его, катаясь вокруг памятника Изабелле Католической; но время шло, а хозяин не возвращался. Долгое его отсутствие навело лакея на мысль о грабеже и убийстве. Он спрыгнул с козел, взял лошадь под уздцы, подошел к жандарму, который только что слез с конки, и рассказал ему об исчезновении своего хозяина.

— А почему вы сами не идете его искать?

— Не могу оставить экипаж: лошадка так и норовит удрать.

Жандарм поговорил с владельцем крошечного кафе на площади, который закрывал свое опустевшее заведение. Было уже половина второго. Блюститель порядка попросил его присмотреть за лошадью и коляской, а сам вместе с лакеем пошел вдоль ограды ипподрома по дороге на Чамартин-де-ла-Роса. Ночь была темная, хоть глаз выколи, только звезды светили. Мужчины прошли метров триста и, ничего не обнаружив, уже собирались повернуть назад, как вдруг лакею показалось, что на земле лежит какой-то темный предмет. Они подошли. Это был дон Флорестан. Полицейский и лакей попытались поднять его, но он был мертв, и труп его уже остыл. Тогда они поспешили на бульвар Ла-Кастельяна за помощью и вернулись к кафе.

— Что случилось? — спросил ожидавший их торговец.

— Убили его хозяина.

Лакей снял с коляски один из фонарей, и они снова пошли осматривать труп. Последние сомнения исчезли. Дон Флорестан скончался от сильного удара по голове.

Вскоре на свет и голоса собрались любопытные. О случившемся сообщили в жандармский пост при выставочном зале, оттуда позвонили в полицию. На место преступления прибыли еще два жандарма. Через час приехал следователь и приказал отвезти труп в морг. У покойного была сильно повреждена левая часть темени и проломлен череп. Видимо, удар был нанесен каким-то железным предметом. Убийца или убийцы обобрали свою жертву дочиста — взяли деньги, документы, драгоценности, сняли перстни с пальцев. Не тронули они только лежавший в кармане пальто револьвер, заряженный пятью пулями и поставленный на предохранитель. Следователь допросил жандарма, лакея и владельца кафе. Полицейский показал, что перед тем как обнаружить тело убитого, он вроде бы заметил проходивших по дороге двух мужчин: один, высокий, был уже в летах, другой — помоложе. Лакей уверял, что никого не видел. Его версия казалась более убедительной: вдоль ограды, по крайней мере, в начале ее, нет ни одного фонаря, а ночь была такой темной, что невозможно было различить, кто идет, — старик или молодой человек. Следователь вторично спросил лакея, видел ли он этих двух людей, тот ответил, что не помнит. Хозяин кафе тоже не видел никого на дороге в Чамартин.

Газеты поместили пространные отчеты о преступлении. Дон Флорестан оказался замешанным в махинации биржевиков, торговцев драгоценностями и шулеров. Предполагалось также, что его могли преследовать давнишние враги, у которых были с ним старые счеты.

Несмотря на живописные подробности жизни ростовщика, о них почти не писали в газетах. О доне Флорестане журналисты ничего не знали, и он не вызывал в них столько любопытства, чтобы углубляться в его прошлое. Большинство их решило, что это месть или ограбление. Убийца, вероятно, был необыкновенно сильным человеком, хорошо знавшим привычки погибшего.

Лакея арестовали, но скоро выпустили. После него под стражу взяли садовника: он навлек на себя подозрение тем, что в ночь убийства отлучался из дома, а теперь давал явно противоречивые показания. Его сочли если не убийцей, то возможным сообщником.

Одни газеты склонялись к версии, что преступление было подготовлено в доме покойного; другие придерживались мнения, что убийство совершили грабители из кварталов Чамартин или Куатро-Каминос. Несколько дней спустя толки о происшествии прекратились. Всеобщее внимание привлекли весьма серьезные события на Кубе и Филиппинах, и следствие по делу об убийстве ростовщика перестало интересовать публику.

LIX

В компании дона Пако Лесеа стали распространяться нелепые слухи о причинах смерти дона Флорестана. Делались тысячи догадок, высказывалось множество безумных гипотез. Кто-то высказал предположение, что в преступлении замешаны Агилера и Тьерри.

— Я считаю, что убийца дона Флорестана — Тьерри, а Агилера — его сообщник.

— Какая чепуха!

— Несколько дней тому назад Агилера читал вечером стихи о ростовщике, где говорилось о страданиях, которые тот причинял ближним.

— Ба! Что за ерунда!

Нашлись люди, которые, даже не веря в справедливость обвинения, стали распространять эти слухи среди знакомых.

— Форменная глупость! — возмущалось большинство слушателей.

— Нет, вовсе нет. Не такая уж это глупость. Тьерри знал дона Флорестана, у него были с ним какие-то дела. К тому же он разорен. В ночь гибели ростовщика Хайме в парке не был. Похоже, что дон Флорестан убит той же дубинкой, которую уже испробовал на своей шкуре карикатурист Пипо. Однако ни тогда, ни сейчас Тьерри так и не вызвали на допрос.

— Да у Хайме не хватит сил даже муху убить. Он же чахоточный.

— Не скажите. Он человек нервный и, кроме того, верховодит в своем квартале целой бандой.

— Неужели?

— Да, да. Он приобрел эти замашки еще в Штатах.

— Черт побери! Вот будет здорово, если это и вправду он.

— Я бы этому не удивился. Он человек вспыльчивый.

— А есть какие-нибудь улики?

— Да, есть. Убийца мог убежать только по одной из новых улиц, а они идут от ипподрома к водохранилищу Лосойского канала — как раз туда, где живет Тьерри.

Тьерри, судя по разговорам его друзей, впору было посадить в тюрьму и отправить на виселицу.

LX

Как-то вечером, недели через три, когда маркиза де Вилья-каррильо не приехала в парк, Тьерри присоединился к компании дона Пако и присел на скамейку. Он был возбужден и рассеян. Бывший министр и журналист Вальдес педантично и словно обращаясь к Тьерри рассуждал о том, что в жизни надо руководствоваться самоотречением и воздержанием, и подкреплял свои рацеи примером Раскольникова из «Преступления и наказания» Достоевского, что по тем временам могло свидетельствовать о больших познаниях в литературе. Ораторствовал сеньор Вальдес скучно и многословно; попросту говоря, он был пустозвон и нуда.

Когда прославленный журналист удалился, Тьерри спросил дона Пако Лесеа:

— Что хотел сказать этот человек, рассуждая о самоотречении и Раскольникове? Я не понял, куда он клонит.

— Да никуда, — вмешался доктор Гевара. — У этого сеньора в голове сплошная каша, он просто глуп. Какие-то шутники наболтали, будто вы пристукнули этого мерзкого старикашку дона Флорестана, и сеньор Вальдес наверняка им поверил.

— Какая нелепость!

— Кроме того, они выдумали, что вы — главарь банды в квартале Куатро-Каминос.

— Послушайте, что за чепуха! С таким же успехом они могли принять меня за Джека Потрошителя.

— Однако вы не можете не признать, что все это весьма романтично, — с некоторой иронией воскликнул Гевара. — Считаться главарем шайки убийц — это довольно лестно.

Тьерри улыбнулся. На следующий день он рассказал Конче Вильякаррильо о выдумках, распространяемых о нем. Кончу это, видимо, не удивило. Она спокойно ответила:

— Да, я слышала.

— И ты не возражала?

— С какой стати я стала бы возражать? По какому праву?

— И ты этому поверила?

— От тебя, Джимми, можно ждать всего. Ты же порой словно с ума сходишь…

— Да, схожу — по тебе.

— Нет, дорогой, ты и до меня уже был таким.

— И ты не разлюбила бы меня, если бы я убил человека?

— Наоборот, я бы тебя жалела… Только будь осторожен, Джимми, и не делай глупостей.

Оставшись один, Тьерри подумал: «Какого же мнения обо мне эта женщина? Она считает, что я способен убить и ограбить человека? Что за нелепость!» Он продолжал размышлять об их разговоре, и ее слова о том, что она не разлюбила бы его, даже если бы он убил и ограбил ростовщика, привели Тьерри в восторг. «Да, она замечательная женщина, — решил он. — Ради нее я прикончу кого угодно, даже самого себя». Раз уж его считают способным на подобное преступление, рассуждал про себя Хайме, было бы заманчиво дать какое-то объяснение убийству ростовщика и облечь эту гипотезу в литературную форму, словом, написать нечто вроде «Убийства на улице Морг» Эдгара По. Такая книга, полагал он, привлечет внимание. Хайме прочел газеты, попытался придумать сюжет, но в голову ему не приходило ничего интересного. Напрашивались лишь три возможных версии: преступление совершено либо кем-то из слуг покойного, либо случайным грабителем, либо из мести, но повода для нее Хайме не смог придумать, поскольку не располагал никакими наводящими данными. Его гипотеза оказалась настолько неубедительной, что он не решился опубликовать ее.

LXI

Через две недели после убийства жена дона Флорестана написала Тьерри, что хочет увидеться с ним, и Хайме дал согласие встретиться.

Дом ростовщика был обставлен богато, но сильно запущен. Роскошная старинная мебель в стиле Людовиков XIV и XV соседствовала с современной строгой американской мебелью. Тут были и большие зеркала, и золоченые часы, и статуи, и гобелены, но в целом убранство дома отличалось дурным вкусом и полным отсутствием какого бы то ни было намека на изящество или хотя бы удобство.

Жене дона Флорестана, полной меланхоличной блондинке, было за сорок. Звали ее Элоисой, и родом она была из Пуэрто-Рико.

— Мой муж с большой симпатией отзывался о вас, — сказала она Тьерри.

— Он вел себя со мной и высшей степени великодушно.

— Именно поэтому я и обратилась к вам. Больше мне не от кого ждать бескорыстного совета.

Сначала донья Элоиса поведала Хайме о запутанных делах, оставшихся после смерти мужа, затем рассказала о себе. За старого ростовщика она вышла совсем девочкой. Дома дон Флорестан был ревнивцем и деспотом. Она жила как в заточении, не общаясь с людьми и развлекаясь лишь сочинительством стихов да игрой на рояле. Вести расследование обстоятельств гибели мужа за свои деньги пуэрториканка не собиралась.

— По-моему, убийцы были обыкновенными налетчиками и, быть может, даже не думали его убивать, а просто хотели ограбить, — заметил Тьерри.

Донья Элоиса не согласилась с ним и показала письмо, найденное в бумагах покойного. Оно, несомненно, могло послужить ключом к разгадке преступления. Это было анонимное послание, в котором дону Флорестану угрожали публикацией каких-то писем и назначали встречу в час ночи у стены ипподрома в начале Чамартинской дороги.

Не желая возобновлять дело, донья Элоиса не отнесла письмо следователю. Анонимка была написана карандашом. На конверте стоял местный штемпель. Бумага была в линейку и очень напоминала ту, какой обычно пользовался Бельтран, покупавший ее на маленьком базаре на улице Браво-Мурильо, где продавались также конверты, чернила, детские игрушки, трости, шляпки и туалетные принадлежности. Поглядев на анонимное письмо, Тьерри невольно подумал, что убийство вполне могло быть делом рук Клоуна и его приятелей.

После долгого разговора донья Элоиса сердечно рассталась с Хайме и на прощанье попросила его зайти еще раз. Дела дона Флорестана были очень запутаны. Поместья он записал на имя родственницы доньи Элоисы, деньги и ценности — на другого человека, и разобраться во всех этих ухищрениях было не так-то легко. Тьерри обещал пуэрториканке, что, несмотря на свою занятость, зайдет к ней и по мере сил постарается помочь ей в делах.

Дома он рассказал Бельтрану о письме, посланном ростовщику, о сорте бумаги и о своих подозрениях насчет Клоуна и его приятелей.

— Не удивлюсь, если так оно и есть на самом деле, — ответил Бельтран. — Клоуна, Горбуна и Моряка что-то давно не видно. Наверно, куда-нибудь смылись. А старикашку они запросто могли пристукнуть.

Несколько дней спустя он спросил Хайме:

— Слыхали?

— Что случилось?

— Моряк, Клоун и Горбун недавно заходили к донье Паките, а вчера их видели в экипаже сеньора Бенигно расфранченными и с чемоданами; они ехали на Северный вокзал.

Все это с еще большей вероятностью свидетельствовало об участии налетчиков в убийстве дона Флорестана, а также позволяло предполагать, что донья Пакита была до некоторой степени замешана в этом деле.

LXII

Конча Вильякаррильо снова уехала к себе в имение, и Тьерри почувствовал себя как грешник в аду. Вскоре он сильно простудился, у него поднялась температура и началось кровохарканье. Кровь была очень светлая, почти розовая, и Хайме, не усмотрев в этом ничего страшного, решил, что у него просто что-то с горлом.

Между тем война в колониях подходила к концу, каждый день приносил сенсационные новости. Тьерри горячился, яростно поносил янки и совершенно не думал о своей болезни. Сильвестра и Бельтран не раз настаивали, чтобы он вызвал врача, но он не обращал на них внимания. Тогда Бельтран, проявлявший повышенный интерес ко всему, что связано с болезнями и с медициной, предположил, что у сеньорито самая настоящая чахотка, и привел к нему доктора Монтойю, молодого врача из ближайшей больницы, с которым он был знаком. Медик оказался серьезным и даже суровым на вид блондином, с круглым лицом, толстыми губами, маленькими усиками и в очках. Он внимательно осмотрел и выслушал Тьерри, то прикладываясь ухом к спине и груди пациента, то прибегая к помощи стетоскопа или фонендоскопа. Он не сказал Тьерри, что у него за болезнь, но предписал строгий режим и попросил Сильвестру, ее мужа и дона Антолина присматривать за больным, которому надлежало усиленно питаться, спать с открытым окном, а также принимать таблетки креозота и облатки танина.

Монтойа зачастил в дом Тьерри: Хайме интересовал его с точки зрения не только клинической, но и психологической. Вскоре у них начались нескончаемые споры о божественном и земном.

Врач — это сразу же чувствовалось — жил интенсивной духовной жизнью, много читал, он действовал, согласуя свои поступки не с чувствами, а с разумом. Он исповедовал революционные взгляды, жаждал политических преобразований, но в то же время всячески старался приспособиться к своему времени. Такое благоразумие бесило Тьерри.

Монтойа, человек на редкость прилежный, добросовестный, разумный, был малообщительным и любившим уединение. Он искренне стремился быть незаметным, не слишком верил в себя самого, еще меньше в других и, казалось, гордился своей отчужденностью от общества. Он отличался многими достоинствами и бесспорной честностью, но не всегда верно судил о чувствах и мыслях ближних и даже шутки ради не мог стать на чужую точку зрения. Богема, бесшабашная жизнь писателей и артистов, представлялась ему не только нездоровой и безрассудной, но даже нелепой и достойной презрения. Врач и больной без конца обсуждали странный вопрос: улучшает или портит человека жизнь в обществе. Монтойа полагал, что улучшает; Тьерри категорически это отрицал.

— Я, например, — говорил он, — в детстве мыслил благороднее, чем сейчас, был и решительней и смелее. Живя среди людей, я стал жаден, труслив и расчетлив.

— Вы? Расчетливы? Смешно!

— Я вижу, вы считаете меня безрассудным?

Тьерри страстно любил предаваться самоанализу и самоистязанию. Конча уверяла, что он страдает своего рода мазохистским сплином, который она называла по-немецки Leidseligkeit. Ему даже нравилось повторять эту формулу, но стоило кому-нибудь согласиться с ним и признать, что диагноз поставлен правильно, как Хайме чувствовал себя обиженным.

Монтойа и Тьерри сблизились, хотя иногда и ссорились. Здравомыслие Монтойи бесило Хайме — оно казалось ему проявлением пошлости и малодушия. В свою очередь, Монтойа глубоко презирал характерное для Тьерри стремление смотреть на жизнь сквозь призму литературы. В спорах часто принимали участие священник дон Антолин и Бельтран-фонарщик.

— Не пускайте вы больше ко мне этого лекаря! — кричал Хайме. — Он меня в гроб вгонит своими нотациями.

— Помолчи и не валяй дурака, — урезонивал его дон Антолин. — То, что он говорит как врач, — слушай: Монтойа свое дело знает. Остальное — как хочешь: либо запоминай на всякий случай, либо пропускай мимо ушей.

Монтойа счел необходимым установить за больным постоянное наблюдение и возложил эту обязанность на Бельтрана и Сильвестру. Он находил, что Тьерри весьма предрасположен ко всяческим безрассудным и нелепым выходкам.

— Но я не болен! — протестовал Хайме. — Просто доктор Монтойа использует меня как подопытного кролика для своих экспериментов.

LXIII

Благодаря хорошему уходу Хайме начал поправляться и даже немного располнел. Поскольку ему рекомендовалось побольше гулять и дышать свежим воздухом, было решено, что Манолин, старший сын Бельтрана, будет сопровождать его во время прогулок. Вдвоем они бродили по окрестностям, по берегам канала и вокруг кладбищ Сан-Мартин и Патриаркаль, посещали парки Монклоа, Эль-Прадо, Дееса-де-Аманиэль, добирались по полям от Куатро-Каминос до кварталов Просперидад и Гиндалера. Тьерри скучал. Монтойа своим деспотизмом вызывал в нем все большее раздражение.

— Я лучше сниму какую-нибудь конуру и скроюсь там, чтобы мне никто не надоедал.

С этой целью Хайме в сопровождении Манолина ходил по окраинам города и осматривал пустующие лачуги и полуразвалившиеся особнячки. Справившись о квартирной плате, он требовал ключи и входил в жалкие маленькие домишки, наводившие на мысль о преступлениях и словно созданные для того, чтобы служить приютом отверженным и опасным людям.

Бельтран убедил Тьерри заняться каким-нибудь нетрудным делом — например, приходить к нему в мастерскую и помогать столярничать. Хайме послушался, и жить ему стало легче. Кроме того, он перевел с испанского для американских журналов несколько рекламных статей о «живописной» Испании, за которые ему хорошо заплатили, а с английского на испанский ряд медицинских заметок для доктора Монтойи, который был ему за это весьма признателен. После работы в мастерской Бельтран обучал Тьерри игре на гитаре.

— Деньги погубили меня, — говорил Тьерри. — Если бы я был вынужден зарабатывать на жизнь, я бы стал лучше. Я убежден, что главное в жизни — труд. Всему остальному грош цена.

Дон Антолин, не оставлявший надежду обратить Хайме в свою веру, принес ему книгу отца Алонсо Родригеса{306} «Упражнение в совершенствовании». Тьерри прочел ее внимательно и не без удовольствия.

— Понравилось? — спросил его святой отец.

— Не считая религиозной основы, которая представляется мне ложной, книга мне понравилась.

Возмущенный священник обозвал его безбожником и еретиком.

LXIV

Чтобы Тьерри не скучал, изобретательный Бельтран стал приглашать в дом трех соседей по кварталу; фонарщик заприметил их в соседнем захудалом кафе, познакомился с ними и решил, что они могут развлечь Хайме.

Один из них, журналист и опытный сайнетеро дон Клементе Мартин, писал для небольших юмористических газет, почти ничего не плативших ему. Одновременно он служил в магазине какого-то издателя, где ему отвели комнатушку на чердаке. Дон Клементе, высокий, тощий, седоусый мужчина за пятьдесят, ходил он в старом сером пальто, с тросточкой в правой руке и сигарою в левой, почитал себя философом-стоиком.

Второй, также человек в летах, был художник, студия которого помещалась в жалком полуразвалившемся домишке. Звали его Деметрио Диас дель Посо. Сеньор дель Посо жил тем, что расписывал веера для антикваров и реставрировал пергаменты и дворянские грамоты. Он мечтал продавать свои собственные работы, но так как картины его, весьма заурядные и пошлые, не выделялись ничем — их даже нельзя было назвать безобразными, — то он не находил на них покупателей. Диас дель Посо принадлежал к числу тех посредственностей, которых публика отвергает, а не превозносит. Очень часто, чтобы продать небольшую картину или акварель, над которыми он корпел целую неделю, ему приходилось месяцами обивать пороги художественных салонов и антикварных лавок, бродить по базарам, ходить из дома в дом; в конце концов он отдавал свое творение за смехотворную цену. Диас дель Посо не имел таланта живописца, зато был наделен абсолютным слухом и необычайной музыкальностью. Обладал он и хорошим литературным вкусом. Диас дель Посо относился к типу людей, которые не разобрались в себе и ошиблись в выборе профессии. Он верил, что когда-нибудь добьется успеха, и полагал, что для этого нужно лишь найти большую тему, словно эта тема сама по себе является золотой жилой.

— В живописи тема как таковая мало что значит, — убеждал его Тьерри, — какую роль играет она в большинстве картин Веласкеса, Сурбарана{307} или Гойи?

Художник не соглашался. Он считал, что в один прекрасный день, листая Соррилью{308} или Беккера, поэзия которых приводила его в восторг, он извлечет оттуда счастливую идею, которая принесет ему известность; иными словами, он отыщет золотую жилу и разбогатеет. Свято веря, что ловкость, вернее плутовство, как называл его ухищрения дон Клементе, — залог успеха в любом деле, он часто подписывал свои картины псевдонимом Деметриус. Тьерри в шутку называл его Деметриус Беккерианский, но это его не обижало, а скорее льстило ему.

Третьим гостем Хайме был полицейский агент по имени Вега, он же Вегита, человек добрый, хотя немного простоватый; он отличался разговорчивостью и охотно рассказывал истории о местных злоумышленниках.

Дон Клементе, Диас дель Посо и Вегита зачастили к Тьерри.

— Вы здесь отлично устроились, друг мой, дон Хайме, — говорил ему дон Клементе, — у вас просто роскошный дом.

Ему все казалось роскошным по сравнению с его жилищем.

— А как вы устроились, дон Клементе?

— Мой дворец рядом. На чердаке. Он мне ничего не стоит. Он так огромен — вы даже представить себе не можете, хотя в нем холодновато, полно крыс и паутины. Зимой я разжигаю небольшую жаровню и чувствую себя превосходно. Там я кум королю.

— Восхищаюсь вами, дон Клементс! — восклицал Тьерри. — Вы настоящий испанец старой закалки, сильный, энергичный.

— Мне несвойственна излишняя чувствительность, — соглашался журналист. — Я не знаю, что такое нервы. Бросьте меня в море, закопайте в землю, поселите во дворце или в больнице — я всюду останусь самим собою.

— Какая удивительная сила воли!

— Воля тут ни при чем, дон Хайме. Философия, бесстрастность, стоицизм — вот и весь секрет.

— Хотел бы я стать таким, как вы.

— Дон Хайме только так говорит, — протестовал Бельтран. — Не обращайте на это внимания: у него самого энергии и жизненной силы хватает.

— Ба! Я лишь в отпуску у смерти.

— Бросьте молоть вздор! — заявлял Вегита. — Скоро опять будете гоголем ходить по Бомби… Вразвалочку. Берегись, красотки! Осторожно, девочки, от которых дух захватывает. Затянут талию да как прижмутся во время танца — только держись. А вы, дон Клементе, еще, как видно, славно веселитесь.

Дон Клементе только улыбался в ответ.

— Я недавно видел дона Клементе с одной аппетитной толстушкой, — уверял полицейский.

— Не слушайте его, — скромничал журналист.

— Такие белогрудые кухарочки, с толстыми бедрами и немного красноватыми руками, — моя слабость, — добавлял полицейский.

Дон Клементе, которого давно уже не интересовали женщины, декламировал строки из «Тенорио»{309} или кинтильи{310} из своих сарсуэл.

Чтобы похвастаться своим стоическим характером, дон Клементе рассказывал, а вернее сказать, выдумывал всяческие истории и анекдоты, доказывающие его бесстрастность и выдержку перед лицом действительности. Другой посетитель, художник Диас дель Посо, не в пример дону Клементе, был отнюдь не стоик. Он постоянно на все жаловался. Деметриус Беккерианский был высокий, бледный и грустный мужчина с густой шевелюрой, усами и эспаньолкой.

— Не понимаю, что творится вокруг, дон Хайме, — говорил он Тьерри. — Художники, которые лет двадцать назад казались нам чудом, теперь объявлены ничтожными пачкунами. По словам нынешних модернистов, писать надо лишь такие картины, где дается полный простор фантазии художника. Все это последствия войны. Я этого не понимаю. Другие народы тоже проигрывают войны и переживают эпохи политического упадка, но не восстают против самих себя.

Тьерри отчасти соглашался с художником.

— Люди не хотят станковой живописи, — слезливо сетовал Деметрио, — не хотят исторических полотен. Выходит, теперь надо писать лишь коров, коз, поля сахарной свеклы да навозные кучи.

— Что вы хотите! У каждой эпохи свои вкусы.

— Да, конечно. Но еще никогда прошлое не отвергалось так категорически, как сейчас. Нас поднимают на смех. Вы знаете, что говорили о картине моего друга «Дуэль на пистолетах»?

— Что говорили — не знаю, но картину эту я видел. Она мне не понравилась.

— А мне она понравилась. На ней изображены ватные хлопья облаков и раненый дуэлянт, вздымающий руку к небу. Критики говорят, что он силится схватить клочок ваты, чтобы заткнуть рану.

— Остроумно!

— Не нахожу. По-моему, это злопыхательство.

— Дело в том, что сюжет уместен всюду — в историческом сочинении, в романе, только не в живописи и скульптуре. Эти искусства начисто отвергают его.

— При подобной критике невозможно работать, — жалобно продолжал Деметриус Беккерианский. — Другой мой приятель написал пейзаж с церковью в одном кастильском городке и назвал картину «Романтический уголок». А на выставке один из наших молодых богоборцев, увидев полотно, изрек: «Черт побери, действительно романтический уголок! Вполне подходящее местечко, чтобы кого-нибудь потискать». Это же гнусно!

Диас дель Посо уснащал свою речь специальной терминологией и постоянно толковал о перспективе, ракурсах, светотени, объемности и тому подобных вещах. Бельтран частенько прохаживался на его счет:

— Он напоминает мне того студента, который, когда у него озябли ноги, попросил подбросить дров в огонь, сказав: «Погрузите эти горючие материалы в поглотитель всех вещей — вы же видите, что пронизывающий зуб природы переохладил мои средства передвижения», — или похож на другого студента, у которого кончились чернила и он заявил: «Я прекращаю писать, потому что роговой сосуд не поставляет эфиопскую жидкость гусиной растительности».

LXV

Однажды, когда Тьерри чувствовал себя относительно бодро, он, возвращаясь домой, встретился с Алехандро Добоном.

— Это ты! Что поделываешь? — спросил Добон. — Ты же был болен?

— Я? Вот еще!

— Выглядишь ты лучше прежнего.

— Я просто устал от людей — вот и сидел дома.

— Чем занимаешься?

— Пишу.

— Книгу?

— Да.

— Что? Роман? Стихи? Критические статьи?

— Поживем — увидим. Как там наши знакомые?

— Эрмида стал отъявленным негодяем.

— Ну, это меня не удивляет. Он эгоист. А в чем дело?

— Он выдает за свои статьи одной девушки, которая считалась его невестой.

— А, вот оно что! Я ее знаю. Она наполовину англичанка, очень умная, зовут Матильдой, собиралась стать учительницей.

— Она самая. Бедняжка писала ему статьи и рассказы, а он их подписывал; она и пьесы ему переводила, некоторые из них были поставлены. Он уверял ее, что женится на ней, и даже деньги у нее брал, а сейчас сделал ей от ворот поворот и вот-вот женится на богатой старухе. Экая свинья!

— Не знаю почему, но это меня не удивляет.

— А меня удивляет.

Добон, видимо, рассказывал эту историю всем своим знакомым, но не добился желаемого результата: большинство считало Карлоса Эрмиду симпатичным, отзывчивым и добросердечным малым.

— Эгоист? Подумаешь! Все мы эгоисты, — говорили некоторые.

Добон убедил Тьерри положить конец его затворничеству, и они вдвоем отправились в центр, где зашли в кафе на Форнос и встретились с Гольфином, который не осмелился подойти к ним, полагая, что Тьерри сердится на него; но Хайме давно уже забыл о «Шуте» и обо всей истории с этой газетой. Завидев Гольфина, Тьерри приветливо улыбнулся, подошел к нему, и все трое принялись болтать. Через несколько минут Гольфин вынул часы, взглянул на них и сказал:

— У меня свидание с девушками в ресторанчике, вернее, в таверне на улице Ла-Пас. Если хотите, я вас приглашаю.

— Завелись деньжата? — осведомился Добон.

— Да. Кое-что комбинируем.

— А что за девочки? — спросил Тьерри.

— Две бонны-иностранки, подруги одной крошки, с которой у меня кое-какие дела.

— Наверно, не очень-то официальные?

— Конечно. Я пригласил их поужинать, и они согласились. Если вы пойдете, я только обрадуюсь: им будет с кем поговорить.

— Пойдем? — спросил Добон Тьерри.

— Пошли.

Троица выбралась из кафе и направилась к Пуэрта-дель-Соль, а оттуда на улицу Ла-Пас. Приятели вошли в ресторанчик, вернее, в таверну, поднялись на антресоли и сели. Они заказали бутылку белого вина и не успели еще ее распить, как появились приятельница Добона и две иностранки: пруссачка, здоровая, крепкая блондинка со скуластым лицом, и полудатчанка из Шлезвиг-Гольштейна, худенькая, бледная русоволосая особа, на вид довольно приятная, но уже поблекшая. Вокруг рта у нее были морщины, которые старили ее; взгляд голубых наивных глаз казался блуждающим. Испанка была очень яркая, грациозная, хотя и некрасивая.

Все шестеро расселись, им подали ужин. Испанка принялась болтать и отчитывать Гольфина за то, что он не явился на свидание. Добон стал задавать светловолосой крепкой и скуластой немке вопросы насчет Ницше, а Тьерри заговорил с тощей и бледной датчанкой. Добон и немка громко рассуждали о сверхчеловеке, христианстве и морали рабов, хотя ни тот, ни другая не высказывали ничего оригинального. Немка то и дело громко ахала, изъявляя свой восторг.

Из разговора с датчанкой Тьерри узнал, что она живет в доме подруги Кончи Вильякаррильо и знакома с немкой-гувернанткой, состоящей при детях Кончи. Когда он назвал свое имя, датчанка воскликнула:

— Ах! Так вы и есть тот самый Джимми Тьерри?

— Он самый.

— О вас много говорят в нашем доме.

— Наверное, плохо?

— И плохо и хорошо — всего хватает. Но все считают вас человеком везучим. Стать другом такой женщины, как маркиза, удается не каждому.

— И, однако, несмотря на это, я, как видите, несчастный человек. Может быть, я был бы более счастлив, если бы связал свою судьбу с какой-нибудь модисткой или служанкой.

— Конечно, это вполне вероятно. Разве знаешь, где найдешь свое счастье?

Датчанка рассуждала на этот счет с полным знанием дела. Ее жизнь тоже была сложной. Когда-то она вышла замуж, потом развелась. Жила в Северной Америке, потом в Австралии. Она имела явную склонность к авантюризму.

Тьерри, забыв о болезни и бедности, заказал за свой счет бутылку шампанского и несколько рюмок коньяку. Компания продолжала пить и вести застольную беседу до одиннадцати вечера.

Когда они собрались уходить и шли по коридору ресторана, из соседнего отдельного кабинета донеслись громкие голоса и крики.

— Что там происходит? — спросил Гольфин официанта. — Не нужно ли сообщить в пункт скорой помощи или в похоронное бюро?

Официант, словно найдя вопрос неуместным, ничего не ответил и исчез с подносом в руке. В эту минуту из кабинета, откуда доносились голоса и крики, вышел известный комический актер с женщиной. Этот комик, отчаянный малый, состоял в связи с одной сеньорой, которая была от него без ума и буквально преследовала его по пятам. Лицо у него было веснушчатое и бледное, как у игрушечного паяца, рот большой, зубы неровные, голос визгливый. Этот низкорослый гистрион{311} подвизался в водевилях, исполняя роли глупцов и педантов, секретарей городского муниципалитета, пономарей и аптекарских сынков, причем выступал всегда в самых нелепых одеяниях. Видимо, устав смешить людей, он возымел желание заставить их поплакать — если уж не в театре, так на улице. Поэтому в коридоре он появился с мрачным и одновременно независимым видом, явно намереваясь затеять склоку и изобразить из себя забияку, а если случая подраться не представится, спрятаться в кустах, как выразился бы Бельтран. Комик знал Гольфина и поздоровался с ним, после чего заявил, что слова о необходимости сообщить в пункт первой медицинской помощи или в похоронное бюро — шутка, которую он не простил бы никому, кроме Гольфина. Чтобы доказать, сколь воинственны его намерения, он демонстративно вытащил из кармана кинжал в ножнах.

— Да брось ты! — ответил Гольфин. — Здесь тебе не театр.

Комик спрятал оружие во внутренний карман, осведомился у Гольфина и его друзей, что они собираются делать, и предложил им вечером ложу в театре «Аполлон». Три пары вместе вышли на улицу. Гольфин поинтересовался, пойдут ли дамы в театр. Немка и датчанка ответили отрицательно. Они боятся, как бы знакомые не увидели их в обществе молодых журналистов: это может повредить их репутации.

— Есть один способ пойти всем вместе. Тогда, если даже нас увидят вместе, это никого не удивит, — сказал Тьерри.

— Что за способ?

— Взять для дам соседнюю ложу.

— Ну, если так, идемте.

Они подошли к кассе. Ложа оказалась свободной. Было решено, что первыми войдут дамы, а кавалеры последуют за ними, сделав вид, что они незнакомы. Мужчины взяли билеты и отправили дам в ложу.

Когда приятели остались на улице одни, Гольфин, будучи подшофе, предложил:

— Пошли пропустим еще по рюмочке?

— Пошли.

— Этак мы скоро до точки дойдем, — пробормотал Добон, который был трезвее остальных.

Пока испанка и две иностранки устраивались в ложе, их кавалеры зашли в таверну на площади Дель-Рей и заказали по рюмке рома. Тьерри и Гольфина это возлияние доконало или пришпорило, как говорят в некоторых кастильских селениях. Они вернулись в театр сильно на взводе и вошли в ложу, когда спектакль уже начался. Рассаживаясь, молодые люди подняли шум и, сами того не замечая, стали слишком громко переговариваться; публика зашикала. Давали низкопробную пьесу, которая, однако, трогала непритязательную публику, то и дело приходившую в волнение от патриотических слов героини, переодетой солдатом.

— Какая дрянь! — бросил Гольфин своим хриплым голосом.

Многие зрители зашикали, стараясь утихомирить возмутителей спокойствия.

— Молчать! — презрительно крикнул Тьерри.

Публика запротестовала еще громче. Удивленный неожиданными криками, Добон поднялся, схватил стул и, то ли намеренно, то ли нечаянно, с шумом швырнул его об пол. Представление прервали, зрители с угрожающим видом ринулись в коридоры. Тьерри предусмотрительно запер дверь ложи и вытащил револьвер.

Внезапно бледная датчанка с голубыми блуждающими глазами валькирии протянула из соседней ложи руку и выхватила у него оружие.

— Откройте сию минуту дверь и не валяйте дурака! — повелительно приказала она по-английски.

Тьерри повиновался. К ним подошел полицейский, задержал их и вывел через коридор и служебный ход на улицу, а оттуда доставил в участок, где им пришлось назвать свои имена и сообщить адреса; после этого их отпустили.

Гольфин, более находчивый, чем остальные, назвался вымышленным именем и указал неправильный адрес.

Когда на другой день Тьерри поведал Бельтрану о случившемся и сказал, что его оштрафуют, фонарщик ответил:

— Ба! Не волнуйтесь и положитесь на меня. Пусть присылают штраф и получают его с папского нунция. Ни вы, ни я платить не будем.

LXVI

Конча Вильякаррильо снова вернулась в Мадрид. По возвращении Хайме заметил в ней и особенно в их любовных отношениях явные признаки усталости и равнодушия. Конче, без сомнения, наскучили письма, полные жалоб, сетований и обличений. На расспросы Тьерри она ответила:

— Послушай, милый, я устала от этой вечной трепки нервов. Ты не даешь мне покоя. А я хочу тихо и мирно дожить до старости, посвятив себя детям.

— Ты не можешь просто так взять и оставить меня. Я люблю тебя и тоже имею кое-какие права, — возражал он.

— Не приставай ко мне с глупостями, Джимми. Довольно!

— Ты хочешь бросить меня?

— Да. Если ты это так называешь, я хочу бросить тебя. Уйди с моей дороги. Судьба дала мне безумного мужа. Когда он покинул меня, я должна была бы все бросить и скрыться вместе с детьми где-нибудь в глуши. Тогда бы я жила сейчас спокойно и не боялась, что в один прекрасный день мои дети станут стыдиться своей матери.

— Выходит, я для тебя ничего не значу?

— Ничего.

Пораженный Хайме замер и внезапно, как ребенок, разразился слезами.

— Не надо, Джимми! Не сходи с ума! Ты же знаешь, что все это неправда. Я тоже люблю тебя.

Конча сказала это, как человек, который пытается успокоить плачущее дитя: она была несколько удивлена слабостью Тьерри, который прежде так гордился своими бесстрастностью и мужеством.

Успокоившись, Хайме спросил:

— Как ты думаешь, я не мог бы поехать с тобой в деревню?

— Нет, сейчас нельзя.

— Почему? Из-за твоего мужа?

— Нет, мой муж не испытывает к тебе ненависти. Он такой странный…

— Тогда почему?

— Потому что ты непременно устроишь скандал. Споры, безумные выходки, упреки… Нет, это немыслимо. Я буду наезжать в Мадрид при всякой возможности и обещаю, что, если ты не наделаешь глупостей, возьму тебя в деревню.

Тьерри жил какой-то странной жизнью: у него часто бывал жар, и тогда одна щека загоралась горячечным румянцем. Распад личности происходил катастрофически быстро. Он терял ощущение реальности и все чаще чувствовал себя подавленным. Его снедала тоска, и он уже не знал, были ли эти частые приступы меланхолии неизбежным следствием болезни или он сам по глупости вызывал их.

Конча, встречаясь с ним, постоянно твердила:

— Ты похудел, милый, береги себя.

Она советовала ему обратиться к хорошему доктору; если он согласен, она покажет его своему домашнему врачу.

Тьерри не желал думать о своей болезни. Настояния Кончи лишь укрепляли его подозрение, что ее заботы о нем всего-навсего уловка, способ увести разговор подальше от самой важной темы: от их любви, от их будущего. Конча казалась такой спокойной, была так поглощена своими детьми, улыбалась так безмятежно, что мысль о возможности потерять ее окончательно подавляла Тьерри, лишала его сна и покоя. Он слишком хорошо понимал, что, как ни ласкова с ним Конча, она устала от этой неистовой и трагической любви. Ей хочется одного — жить спокойно и целиком посвятить себя детям.

Прошел месяц, и Конча стала собираться в дорогу: она опять уезжала. Муж ее наконец пожелал упорядочить свою жизнь, помирился с женой и покаялся в своих ошибках, которые внесли такую неразбериху в их совместное существование. Он упросил ее ради детей уехать с ним в имение и пожить там несколько лет, начисто забыв о прошлом.

— И ты поедешь? — спросил Тьерри.

— У меня нет другого выхода. Я делаю это из-за детей. Ради них я готова на все.

Хайме растерялся, потом начал приводить свои весьма однообразные доводы: они всегда сводились к одному и тому же — он ее любит, и она не вправе его покинуть.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что любишь своего мужа? — сердито, как капризный ребенок, спросил он.

— Конечно, люблю. Я его жалею.

Вернувшись домой, Тьерри всю ночь проплакал. Прилив горечи, затопивший его душу, отхлынул, обнажив ее дно и оставив на нем, словно ил, чувство опустошенности и бессилия.

LXVII

Отсутствие Кончи затягивалось, письма приходили все реже. От Альфредиссимо, который был знаком с управляющим Вильякаррильо, Тьерри узнал, что Конча обратилась к религии и что в доме маркизы в качестве ее духовного наставника поселился монах-иезуит. Хайме снова склонился перед деспотической диктатурой доктора Монтойи. Таяли последние деньги. Он подписал векселя, которые уже не мог оплатить, и многим задолжал. Несколько раз ему пришлось обращаться к местной ростовщице, донье Паките, которая влачила нищенское существование в соседнем домишке, хотя, по слухам, у нее были миллионы.

Жена дона Флорестана дель Рай навестила Тьерри и поразилась, увидев его в столь плачевном и подавленном состоянии. Сильвестра, женщина от природы очень хитрая, поплакалась ей, сказав, что ее сеньорито обманули, и жена покойного ростовщика сказала, чтобы в случае крайней нужды домочадцы дона Хайме обратились к ней за помощью.

Бельтран и Сильвестра всячески убеждали больного не ездить в центр города и не встречаться со знакомыми; в его состоянии это было безрассудством. Однако доктор Монтойа позволил ему выходить из дома в солнечные дни и прогуливаться в окрестностях с доном Клементе, художником Диасом дель Посо и Вегитой; когда их не было, Хайме сопровождал Манолин.

Тьерри часто повторял:

— Жить без увлечения и страстей не стоит труда.

Дон Клементе пытался доказать ему, что и увлечения и страсти — сплошные глупости, а жизнь похожа на сложный цирковой трюк, который нужно выполнить до конца, глядя в лицо смерти, но не думая о ней.

— Человек сам по себе — сухой лист, упавший с дерева, Природе он не нужен и никому нет до него дела.

Тьерри чувствовал себя подавленным: его снедала странная апатия и тоска.

— Этот человек уже израсходовал всю свою жизненную энергию. И даже если он вылечится, ее источник, вероятно, иссяк в нем навсегда, — говорил Монтойа.

Будь у Тьерри достаточно душевных сил и вера в бога, он, несомненно, последовал бы примеру пианиста из Памплоны, который играл раньше в «Артистическом кафе», а теперь, по слухам, ушел в один из бургосских монастырей.

Тьерри плохо спал. Измученный долгими часами бессонницы, он тщетно пытался забыться сном — это удавалось ему только под утро, да и то ненадолго. Он запомнил все звуки в квартале: пение петухов на рассвете, грохот тележек мусорщиков, крики бродячих торговцев, звон колокола в дальней церкви, голоса продавцов газет. Нередко его будил слепой нищий старик француз, игравший на старинной шарманке чувствительные мелодии. Утром он слышал разговоры Бельтрана и Сильвестры, крики детей, стук плотницкого молотка в мастерской. Приступы отчаяния чередовались у Хайме с периодами полного равнодушия.

— У него есть еще в запасе кое-какие силы, — уверял Монтойа. — Если он не наделает глупостей и правильно проведет зиму, весной его можно будет отправить в горы, а там посмотрим…

Тьерри был весьма встревожен расходами по дому и говорил Сильвестре, что если уже нет денег, то ему лучше отправиться в больницу. Иногда он горько жаловался на то, что Конча бросила его, и строил нелепые планы поездки к ней в деревню.

— Не сходите с ума, сеньорито, — умоляла Сильвестра. — Что сказала бы ваша бедная матушка! А эта женщина еще вернется, не сомневайтесь: она любит вас. Она снова приедет сюда, и вы с ней еще поладите.

— А по-моему, она не приедет.

— Что вы! Как ей не приехать! Не дурите… Она приедет, она не сможет жить без вас.

Священник дон Антолин, стуча кулаком по столу и бранясь, призывал Хайме быть мужчиной. Дон Клементе, Диас дель Посо и Вегита в один голос советовали ему набраться твердости. Как-то раз к Хайме явился с визитом Альфредиссимо в сопровождении элегантного и приятного церковнослужителя, довольно светского вида. Узнав, что Тьерри болен, Альфредиссимо сильно расстроился и предложил свои услуги. Спутник его оказался баскским иезуитом, в свое время жившим в Англии и в Соединенных Штатах. Он был знаком с Кончей Вильякаррильо, которая наверняка и прислала его.

Иезуит, маленький симпатичный ясноглазый человечек, видимо, знал об отношениях Тьерри с Кончей. Все трое долго говорили об общих знакомых, особенно о семье Вильякаррильо. Альфредиссимо уверял, что у маркиза очень добрая душа; возможно, он во многом заблуждался, но все-таки он был на редкость сердечный малый.

— Мне кажется нелепым, что вы, человек с такими задатками, губите свою жизнь и молодость, цепляясь за женскую юбку, — упрекнул Хайме иезуит.

Тьерри внимательно выслушал его и во многом с ним согласился.

Иезуит и Альфредиссимо сердечно распрощались и, уходя, сказали:

— До скорой встречи!

LXVIII

Через несколько дней в доме Тьерри довольно весело отпраздновали сочельник. В кабинете, где уже пылал камин, собрались Бельтран, его жена, их дети, а также дон Антолин, дон Клементе, художник Диас дель Посо и Вегита, все они были холостяками. Дон Клементе называл всех бродячими псами. Дон Клементе принес две бутылки вина, подаренные ему, Вегита — банку консервированных лангустов. Поужинав с отменным аппетитом, дети развеселились и запели. Бельтран принес гитару. Маленькая Сильвия продекламировала «Песню пташек» святого Антония Падуанского{312} и его новену{313}, сопровождавшуюся рефреном:

Смиренный святой Антоний,

За грешников бедных молись.

Затем Сильвестра, не страдавшая большой набожностью, спела своим пронзительным голосом деревенской женщины, аккомпанируя себе на бубне, несколько грубоватых и довольно непристойных народных частушек:

У ворот у Вифлеемских

Парень кашу варит,

Поварешкою своею

Девкам кашу дарит.

Говорят, святой Хосе

В пламени обжегся.

Знай он, как испанки пылки,

Он бы их берегся.

За этим последовал еще один куплет в том же духе:

У ворот у Вифлеемских

Крысы расплодились,

У Хосе штаны прогрызли,

В зад ему вцепились.

Бельтран, бывший, без сомнения, более поэтичной натурой и настроенный в этот вечер особенно грустно, спел:

Сочельник прошел своим чередом

И снова придет, как обычно,

Мы тоже когда-нибудь все уйдем,

Но нам не прийти вторично.

Вегита поведал историю о фальшивомонетчиках, в которой участвовал знаменитый Мариано Конде. Деметриус Беккерианский с большим чувством прочитал стансы своего любимого поэта. Хайме спросил дона Антолина, что поделывают старушки-спиритки из квартала Гиндалера. Священник рассказал, как он наставил старых оккультисток и колдуний на путь истинный, что само по себе уже походило на чудо. В ответ на это Бельтран рассказал историю, широко известную в его родных краях.

— Жил-был садовник, — начал он, — и росло у него во дворе ореховое дерево, не дававшее плодов. Видя это, он взял топор и срубил его. Священнику, приятелю садовника, понадобилась для церкви фигура святого. Он попросил отдать ему срубленное дерево и отнес его резчику, чтобы тот сделал статую. Когда работа была закончена, священник пригласил садовника поглядеть на святого, поставленного в алтаре часовни. Садовник внимательно осмотрел скульптуру и произнес:

У меня в саду ты рос,

А доходу дал мне — шиш.

Пусть повесят на тебя

Чудеса, что сотворишь.

— Наш Бельтран — сущий Санчо Панса, — смеясь, заметил дон Антолин. — Что ни слово, то поговорка или прибаутка.

В ту ночь Хайме лег в постель, испытывая какое-то беспокойство, его мучил жар. Заснул он не скоро: мешали песни на улице. Во сне ему пригрезилось, что он очутился в сумасшедшем доме, где живут мужчины и женщины с головами животных. В этих существах он угадывал своих знакомых. С трудом растолкав их, он добрался до массивной двери, а когда попытался выйти, столпившиеся люди, и среди них маркиз Вильякаррильо, сказали ему: «Чтобы выйти отсюда, нужно ответить на наши вопросы. Мы врачи». Он испуганно остановился, не зная, что сказать, и в эту минуту какой-то служитель несколько раз повторил ему: «Уходите отсюда; это не врачи, а сумасшедшие».

Тьерри проснулся, но еще долго его била дрожь. Наконец пришел в себя и подумал, что, продолжая жить столь уединенно, он совсем свихнется. Волнение, борьба и опасности — вот что ему нужно.

LXIX

Все утро Тьерри пребывал в волнении, а днем оделся и вышел из дома, словно собираясь погулять на солнце. Стоял зимний день, холодный, но очень ясный. Хайме заранее достал из ящика письменного стола и сунул в жилетный карман золотые часы и кольцо с камнем, которые решил заложить. Эти вещи да медальон с портретом матери — вот и все, что у него осталось. Закладывать медальон Тьерри не собирался. Он дошел до жилища ростовщицы доньи Пакиты, предложил часы и перстень и получил за обе вещи триста песет. Оттуда он сразу же направился на площадь Кеведо, нанял экипаж сеньора Бенигно и поспешил на Южный вокзал. Хайме решил поехать в деревню, где жила Конча, и предложить ей выбор: либо он, либо муж. Третьего быть не может. Он взял билет первого класса и устроился на диване. В поезде он был безразличен ко всему — к входившим и выходившим пассажирам, к разговорам попутчиков. Все казалось ему столь же нереальным, как сегодняшний сон. Кто-то обратился к нему с вопросом, и он ответил «что?» с таким удивленным и безучастным видом, что его приняли за больного иностранца и оставили в покое. Утром, с первыми лучами солнца, он сошел на нужной станции и спросил носильщика, где расположено имение маркиза Вильякаррильо. Находилось оно далеко, дорога была плохая, но Хайме это не остановило. На ближайшем постоялом дворе он осведомился, как туда добраться, и ему предложили коляску или верховую лошадь.

Хайме выбрал лошадь, так как предпочитал обойтись без свидетелей и к тому же не чувствовал в этот день ни малейшей слабости. А наездником он был хорошим, потому что привык в Америке к долгим поездкам в седле. Он сел на коня и, отпустив поводья, погрузился в свое обычное состояние тоскливой задумчивости.

Солнце золотило поля и всходы пшеницы. Хайме ехал по песчаной дороге, окаймлявшей оливковую рощу, в которой на красной земле росли большие узловатые деревья. Местами вздымались к небу лезвия огромных сероватых агав. Наконец роща кончилась, и среди зеленых, уже довольно высоких всходов пшеницы показались крытые соломой и камышом темные хижины с побеленными известью дверями. Несмотря на золотое яркое солнце, в воздухе было свежо, но Тьерри не замечал холода. Он давно не ел, держался на ногах только благодаря нервному возбуждению и напоминал лунатика, увлекаемого фантастическими видениями. К полудню он добрался до деревни и осведомился у старого крестьянина с задубелым от солнца лицом, где находится поместье Вильякаррильо. Старик указал дорогу. Крестьянину было любопытно узнать, зачем приехал Тьерри; он спросил его об этом, но Хайме даже не уловил смысла вопроса. Он подъехал к владениям маркиза. С трех сторон поместье окружала нескончаемая изгородь. Дом был обнесен высокой каменной стеной с решетчатыми, выкрашенными в зеленый цвет воротами и железной калиткою в стиле барокко, над которой красовались золотые буквы. Калитка была отперта, Тьерри заглянул в нее и пошел по усыпанной песком дорожке. Прямо перед собой, на залитой солнцем террасе, словно на фоне театральной декорации, он увидел Кончу, ее мужа, детей и служанку. Конча сидела в плетеном кресле и что-то вязала; маркиз стоял за ее спиной, опершись на спинку кресла. Он то и дело наклонялся к жене, почти касаясь лицом ее головы. Дети, оба в белом, играли под присмотром служанки.

Тьерри это не удивило.

«Тем лучше, — сказал он себе, — тем лучше. Мне здесь делать нечего. Все кончено».

Дрожащий и бледный, он вышел обратно на дорогу, присел на кочку, обхватил голову руками и уставился в землю. У него было такое ощущение, словно все действительно кончилось и наступил покой. Лошадь щипала траву на обочине дороги. Тьерри довольно долго сидел в задумчивости. Подняв голову, он увидел перед собой маркиза Вильякаррильо. Хайме выпрямился и застыл в позе человека, который в минуту опасности не поколеблется пустить в ход последние силы.

— Не беспокойтесь, Тьерри, я не собираюсь на вас нападать, — дрожащим голосом сказал взволнованный Вильякаррильо. — Вы хотите посетить нас?

— Нет.

— Хотите говорить с Кончей?

— Уже нет.

— Вам что-нибудь нужно?

— Нет, ничего.

— Как знаете. Послушайте, Тьерри, я не против, если мы объяснимся втроем.

— Кто это мы?

— Конча, вы и я.

— Зачем? Я понимаю, моя партия проиграна. Вы, наоборот, выиграли.

— Я выиграл ее ради моих детей.

— Да, я понимаю, понимаю…

— Я был скотиной, Хайме, и в конце концов понял это. Конча очень добрая женщина. Она простила меня ради детей. Я тоже прощаю ее. Вы не должны питать ко мне ненависти, как и я не питаю к вам. Вы еще молоды и можете начать жизнь заново.

Слушая Вильякаррильо, Тьерри, который сначала, несмотря на всю свою растерянность, сохранял высокомерный и агрессивный тон, заморгал ресницами, и на глаза его навернулись слезы. Пристыженный, он направился к лошади, намереваясь вскочить в седло и уехать как можно скорее.

— Я отвезу вас в карете, — предложил Вильякаррильо.

— Нет, нет, я хочу побыть один.

— Где ваше пальто? Вы же простудитесь.

И, сняв свое, маркиз набросил его на плечи Тьерри.

— Прощайте. Вы хороший человек. Прощайте и берегите себя.

Маркиз сжал в руках лихорадочно горящую руку Тьерри и ласково, по-дружески погладил его по плечу. Отчаянным усилием воли Хайме вскочил в седло и через несколько часов добрался до станции. Ожидая поезда, он долго прогуливался по платформе, под ледяным ветром, и сел в вагон весь в жару. Его знобило, им вновь овладели тоска и подавленность. Его потрясла сердечность Вильякаррильо в минуту прощания.

Значит, маркиз — добрый человек, способный простить то, что Хайме не простил бы? Как мог он так обмануться в своих суждениях о нем? Конча же, наоборот, оказалась холодной и расчетливой. Наверняка зная, что он рядом, она даже не пожелала увидеть его. В вагоне не было ни души. Тьерри положил пальто под голову, растянулся на диване и стал смотреть в окошко на поля, кое-где еще покрытые снегом и залитые лунным светом. Потом у него начался бред. Утром, сев в экипаж, он еле живой вернулся домой.

LXX

Тьерри возвратился из поездки с бронхитом, болезнью в его состоянии очень серьезной. Он отхаркивался уже не светлой, а темной кровью. Но он не обращал на это никакого внимания.

Поступок Тьерри ужаснул всех его домочадцев и доктора Монтойю.

— Вы сами во всем виноваты, — сказал он пациенту.

— Знаю. Я огорчен не столько за себя, сколько за вас, — вы же надеялись продемонстрировать на мне свое мастерство.

Сильвестра ругала на чем свет стоит маркизу де Вильякаррильо, называя ее эгоисткой, злой и бездушной тварью.

Хайме отвечал на упреки одними и теми же словами:

— Смерть меня не страшит. Мне больше нечего делать на земле.

После возвращения у Хайме постоянно был сильный жар. Доктор Монтойа решил, что больного лучше всего перенести в салон: там просторно и можно затопить камин, если станет холодно. Домочадцы согласились, и Тьерри переселился в комнату, где раньше помещался его кабинет. В облике Хайме вдруг появилась какая-то трагическая покорность. Бельтран и Сильвестра неотлучно находились при нем и часто приводили детей навестить больного.

Дети любили приходить к Хайме.

— Не приближайтесь к кровати, — протестовал Хайме. — И не пускайте сюда детей, они могут заразиться, особенно Сильвия.

Несмотря на затопленный камин, в комнате было холодно: зима выдалась на редкость суровая. Тьерри смотрел сквозь стекла на бледное зимнее небо и заснеженную Гвадарраму, наполовину скрытую тучами. В сборнике, данном ему когда-то доктором Геварой, был один романс, который Хайме помнил наизусть:

Над далекой Гвадаррамой

Тучи темные висят,

Черной кажутся короной,

Зиму грустную сулят.

В иные дни за стеклами балкона кружились белые бабочки снега. У Тьерри было ощущение, что он гибнет, а с ним вместе гибнет весь мир. Как-то ночью он встал с постели и сжег в камине обе свои рукописи — «Метаморфозы» и «Нескромные откровения».

— Довольно думать о глупостях, — сказал он тихим голосом, словно обращаясь к кому-то.

Через несколько дней к Тьерри пришел монах, бывший в Англии и Соединенных Штатах; появился также Альфредиссимо с управляющим маркиза Вильякаррильо, который переговорил с Бельтраном и Сильвестрой и просил, чтобы они обращались к нему, если им что-нибудь понадобится.

Однажды под вечер пришла Хозяюшка со своей сестрой Ампаро и младенцем на руках. Хозяюшка вызвала Сильвестру и долго говорила с ней. У Хозяюшки был сын и, как она уверяла, от Тьерри. Она хотела видеть Хайме и показать ему ребенка.

— Сейчас ему нельзя об этом говорить, — ответила Сильвестра.

— Почему?

— Потому что он, вероятно, даже не поймет вас. Он очень болен. К тому же у него нет ни гроша. К нам приходит один сеньор, его друг, и оставляет нам деньги, чтобы мы могли кое-как перебиться. Если бы Хайме располагал средствами, мы, конечно, сообщили бы ему обо всем, но у бедняги ничего не осталось. Если ему выложить такую новость, он не ровен час помрет.

— Тогда я пока ничего ему не скажу.

— У вас есть адрес его отца. Вы можете написать ему в Америку.

И, взяв на руки сына Хозяюшки, Сильвестра горячо расцеловала его. В эту минуту в комнату заглянули художник Диас дель Посо и Вегита.

— Ему очень плохо, — сказал полицейский. — Он меня не узнал. Думаю, что долго не протянет.

Хозяюшка залилась слезами и ушла.

Тьерри доживал последние дни, уйдя в себя. Его внимание было целиком поглощено мелочами. Он смотрел, как падают хлопья снега, оседая на далеких холмах, на крышах и карнизах домов. Они кружились на ветру, вертелись в беспорядочном хороводе. На углу дома висел разбитый фонарь, полуприкрытый шапкой снега. При взгляде на него сердце охватывали тоска и отчаяние. Хайме думал о смерти, которая, видимо, бродит где-то рядом со своей косой, обрывая жизнь тех, кто болен или стар. К вечеру он с большим интересом принимался разглядывать газовый фонарь, мертвенно поблескивавший на углу, потом дома, казавшиеся в сумерках особенно жалкими и серыми, островерхие кипарисы, черневшие на свинцовом горизонте. Через стекла балкона он видел деревья на кладбище Сан-Мартин, и это, казалось, утешало его.

«Я бы хотел, чтобы меня похоронили там, — думал он. — А, впрочем, не все ли равно, где лежать?»

LXXI

Отправляясь к больному, доктор Монтойа неизменно повторял:

— Он, как все чахоточные, живет в мире грез. Трудно понять, отчего это болезнь дыхательных путей вселяет в человека столько надежд и оптимизма, а заболевание пищеварительного тракта вызывает лишь уныние и тоску.

— Настроение у него веселое, — соглашался Бельтран. — На днях он в шутку уверял, что мыши изгрызли его легкие.

— Возможно, он говорит так потому, что не верит в свою болезнь.

Однако Тьерри не сомневался в том, что он болен и скоро умрет. Он понимал также, что его скудным средствам вот-вот придет конец и тогда его отправят в больницу. Но это не пугало его. Однажды он спросил Сильвестру:

— Что-то деньги никак не кончаются. Откуда вы их берете?

— Мы выиграли в лотерею, — сказала Сильвестра первое, что пришло ей в голову.

— Разве в лотерею выигрывают?

— Как видите, да.

— Допустим. Только не транжирьте все деньги на меня. Отложите часть для детей.

— Не волнуйтесь, мы тратим их не только на вас.

— Вы способны просадить все деньги на мои лекарства. А ведь главное — дети.

Сильвестра в слезах вышла из комнаты и передала Бельтрану слова сеньорите. В ответ муж ее лишь покачал головою, печалясь, что такой хороший человек уходит в мир иной, тогда как кругом полным-полно дуралеев и распутников и все они живы и здоровы.

Тьерри постоянно, словно загипнотизированный, рассматривал портрет Кончи в нарядном туалете: он целовал его и тихо разговаривал с ним:

— Взгляни на своего больного, одинокого, страдающего Хайме. Его покидают последние силы, он умирает. Но если за гробом есть другая жизнь, то мы еще встретимся.

В горячечном бреду перед Хайме развертывалась цепь видений, возникали образы друзей и женщин, которых он любил.

— Что за нелепость! — удивлялся он. — Иногда мне слышатся голоса ангелов, зовущих меня.

Однажды он спросил Сильвестру:

— Она пришла, правда?

Сельвестра застыла на месте, не зная, что сказать.

— Да, да, она пришла. Я слышал ее голос. Но вы ее не впустили, чтобы она не увидела меня в таком плачевном состоянии, верно?

— Да.

— Вот и правильно.

Мозг Тьерри как будто превратился в волшебный фонарь, проецировавший в хаотическом беспорядке различные изображения: в уме его оживали то юношеские воспоминания, годы, проведенные в Нью-Йорке, то события детских лет, прожитых в маленьком кастильском городке, то пение калифорнийских моряков из Сан-Франциско. Эти пестрые видения сменялись чередой перед его мысленным взором, и он словно раздваивался: один Тьерри наблюдал за чудачествами второго.

Однажды утром, когда голова у него была непривычно ясна, Хайме заговорил с Монтойей о своей смерти.

— Разве вас, как писателя, не волнует мысль о том, что будет после вашей смерти? — спросил врач.

— После моей смерти? Какое мне дело до всей этой чепухи?

— Но, дорогой друг, прежде вы думали иначе.

— Что поделаешь! Пока человек живет, он старается жить как можно полнее. Но вот исчезает здоровье, кончаются деньги, уходит женщина. И жить больше незачем. Наступает конец. Тем лучше.

— Не понимаю такого безразличия. Вы же еще способны воспринимать окружающее.

— Даже если бы вы смогли заштопать мое тело и вдохнуть в него жизненную силу еще на несколько месяцев или лет, я все равно не знал бы, чем заняться. Я — словно кукла, у которой сломался завод. Не думайте, что я ополчаюсь на жизнь ради красного словца. Ничего подобного. Если бы у меня оставалась хоть маленькая цель, я стремился бы жить, но у меня ее нет. Единственное мое желание, чтобы все кончилось как можно скорее.

Тьерри по-прежнему пребывал в мрачном и подавленном состоянии, словно бился над какой-то загадкой, которую никак не мог разгадать. Он мало говорил и исхудал так, что стал похож на скелет. Он велел Сильвестре и Бельтрану после его смерти положить ему на грудь портрет Кончи и похоронить с ним. Он распорядился также, чтобы с его шеи не снимали медальон, в котором он носил портрет матери.

— Не беспокойтесь, — ответила плачущая Сильвестра, — мы все сделаем.

LXXII

Иногда у больного наступали минуты просветления. В это время он ясно воспринимал окружающее и о многом расспрашивал.

— Снег уже почернел? — спросил он однажды.

— Да, — ответил Бельтран.

— Тогда я больше не хочу его видеть.

В самом деле, ослепительно-белый и чистый снег уже потемнел, стал желтоватым и грязным. «То же самое произошло и с моей жизнью», — думал Тьерри.

Потом он еще раз наказал Бельтрану и Сильвестре не снимать с него после смерти медальон с миниатюрой матери и положить ему на грудь портрет Кончи.

— Не думайте об этом, — ответил Бельтран.

Поэт, как называл Хайме доктор Монтойя, уходил с достоинством, хотя врач вначале предполагал, что умирающий будет ныть и жаловаться.

— Я не боюсь смерти, — рассуждал Тьерри. — Допускаю, что в момент кончины я и почувствую страх, но он будет проходить с каждой минутой.

— Сама смерть безболезненна, — заверил его доктор.

— Когда придет пора, сделайте так, чтобы я не мучился долго.

Монтойя пообещал, что, если Тьерри будет метаться и страдать, он даст ему необходимую дозу морфина. Выбрав минуту, когда больной был в полном рассудке и сознании, дон Антолин спросил:

— Как быть с церковью?

— Никак.

— Ты не намерен исповедаться?

— Нет. Я уже не раз исповедовался тебе. Неужели ты хочешь услышать все сызнова?

— Разве ты не оставишь никаких посмертных распоряжений или наказов друзьям?

— Никаких. Мне все равно, попадут мои дурацкие кости в мавзолей или в помойную яму. Фут земли сверху — отличное покрывало.

— Кто бы подумал, мальчик, что все так кончится!

— Известно, что все кончается именно так. И любовь, и борьба, и победы — все проходит. Не изменяет только смерть.

— И у тебя нет никаких желаний?

— Никаких. Единственное мое желание, чтобы все поскорее кончилось.

Тьерри спокойно расставался с жизнью, пребывая в сладком забытьи. Отошел он утром, когда светило бледное солнце. Старик француз, крутивший на улице ручку древней шарманки, проводил его в иной мир звуками сентиментального романса. Спешно вызвали дона Антолина. Он сделал усопшему последнее помазание и прочитал над ним молитву. Сильвестра и Бельтран обрядили тело, надели на шею медальон с миниатюрой матери и положили на грудь портрет Кончи Вильякаррильо, а когда дон Антолин попытался убрать его, они решительно воспротивились. Дон Клементе, художник Диас дель Посо и полицейский Вега провели всю ночь у гроба покойного. Увидев портрет Кончи, Деметриус Беккерианский продекламировал стихи своего любимого автора, обращаясь к даме от лица ее почившего возлюбленного:

Пройдут часы и дни, пройдут за днями годы,{314}

И постучишь ты в дверь,

В которую нам всем иль рано, или поздно

Придется постучать.

Где гроб захлопнется, там рядом распахнутся

Бессмертия врата,

И все, о чем мы здесь молчали поневоле,

Договорим мы там.

LXXIII

Холодным январским утром, обычным мадридским утром, когда снег еще лежал в низинах, к Восточному кладбищу направлялась траурная процессия. За катафалком ехало пять экипажей. В первом из них, принадлежавшем сеньору Бенигно, приятелю Тьерри, сидели священник дон Антолин, доктор Гевара и доктор Монтойа; во втором — баск-иезуит и Альфредиссимо; в третьем — Агилера, Добон и Гольфин; в четвертом — Бельтран со старшим сыном, дон Клементе и полицейский Вега; в последнем — Хозяюшка со своей сестрой Ампаро и художник Диас дель Посо. Вокруг было пустынно. По дороге брела лишь одинокая старуха, закутанная в шаль, да тащилась разбитая повозка, громыхая по камням и скрипя на ухабах. В куче мусора, выискивая завалявшуюся кость, рылась голодная собака.

Вдалеке гудел паровоз, оставляя в небе столб черного дыма.

LXXIV

Спустя несколько лет в Буэн-Ретиро выступала итальянская опереточная труппа. Сады постепенно приходили в запустение. Как-то вечером, когда давали «Гейшу», комический бас по имени Ламбиасс спел по-испански куплеты китайца из этого произведения. В одном из куплетов, разумеется, не слишком поэтичном, — он был сочинен на ходу, прямо под софитами, да к тому же, видимо, кем-то из итальянцев, — говорилось:

Сеньоры, мне известно

Намеренье властей

Снести для новой стройки

Сей славный Колизей.

Немедленно огромный

Почтамт здесь возрастет,

И вместо Ламбиасса

Почтарь вам запоет.

Компания дона Пако Лесеа все еще продолжала собираться, но уже без самого дона Пако: он перебрался в небольшой провинциальный городок к родственнику. По слухам, он безвылазно торчал там в тавернах, беседуя с молодыми лоботрясами и приобщая их к традициям байронической школы.

Доктор Гевара купил дом в Андалусии и теперь лишь изредка наезжал в Мадрид. Маркиз де Кастельхирон недавно скончался.

Что касается журналистов, то Монтес Пласа руководил влиятельной газетой и был на пути к министерскому креслу; Агилера оставил литературные занятия и прославился как педагог; Гольфин находился в Америке, а Добон, ныне чиновник министерства финансов, утратил былой интерес к Ницше.

Биржевик Ромеро, тот самый, что не требовал от женщин больше, чем они могут дать, и не задававший вопросов, верны они ему или нет, совсем недавно застрелил одну из своих любовниц и был приговорен к десяти годам каторжных работ. Прикончил он ее в припадке бешеной ревности. Такой человек, утверждал Гевара, не мог быть хорошим биржевиком.

Вскоре после смерти Хайме Тьерри в газетах появилась следующая заметка: «Состоялось бракосочетание прелестной сеньориты доньи Фернанды Ариас Мехиа с нашим собратом по перу доном Карлосом Эрмида».

Добон уверял на каждом углу, что Карлос держал своих близких впроголодь, чтобы самому выглядеть перед невестой обеспеченным человеком. В результате всех лишений и тяжелого труда сестра Карлоса Аделаида стала жаловаться на боли в груди, и врач посоветовал ей отправиться на один сезон в какую-нибудь горную деревушку. Донья Антониа, ее мать, робко объяснила сыну, что Аделаиде нужны деньги на поездку в горы, и Карлос недовольно ответил:

— Да, но я должен заказать себе белье к свадьбе.

О Матильде Левен не было никаких известий; говорили, что она в Англии.

Хосефина Куэльяр вышла замуж за немолодого американца с большим капиталом и родила ему нескольких детей.

LXXV

Прошли годы. Однажды зимой перед зданием почтамта, там, где оно выходит на Прадо и где высится арка с почтовыми ящиками, Агилера встретился с доктором Геварой.

Они узнали друг друга и поздоровались.

— Дорогой мой, вы прекрасно выглядите, — сказал Агилера доктору.

— Да, ничего. Если, конечно, принять во внимание, что мне уже за семьдесят. А вы как поживаете?

— Скриплю помаленьку. Вышел в отставку. Вы живете в Мадриде?

— Нет, я поселился на юге.

— Значит, вы тут проездом?

— Да. А что сталось с теми, кто собирался здесь лет тридцать с лишним тому назад?

— Вы даже себе не представляете! Кто не умер, тот сильно изменился. В клуб Изящных искусств, где я имею обыкновение проводить досуг, захаживает Гольфин; он долго жил в Америке и женился на женщине с деньгами. Он-то и сообщает мне новости о прежних друзьях. Ромеро, наш Ромерито, вышел из тюрьмы и опять живет, как прежде. Ходит как ни в чем не бывало на биржу и не вспоминает о прошлом.

— А майор Лагунилья? Помните его?

— Ну как же! По слухам, он плохо показал себя во время одного набега арабов на нашу оккупационную зону. Вернувшись в Мадрид, он увидел, что утратил былую репутацию. Те, кто раньше, не зная его, расточали ему неумеренные похвалы, теперь отвернулись от него, чернили и смешивали с грязью. Тогда он снова отправился в Марокко спасать свое доброе имя, в одной из стычек стал рваться в первые ряды, был ранен в живот и скончался в полном отчаянии, понося на чем свет стоит своих бывших мадридских друзей, которые невольно толкнули его на столь бессмысленный героический поступок.

— Несчастный человек!

— Да, он пал жертвой собственной популярности.

— А что известно о Добоне?

— Добон! Этот ницшеанец стал ныне исправным католиком. Карлос Эрмида, одно время считавшийся важным государственным деятелем и добравшийся до сенаторского кресла, вскоре был всеми забыт. Сейчас это просто выживший из ума старик, который ходит в лакеях у собственной жены и дочери.

— А о дамах, которые гуляли здесь, в садах, вы что-нибудь знаете?

— Лола Валькирия, та, что дралась на дуэли с подружкой и разыгрывала из себя аристократку, сильно состарилась. Все эти годы она жила в долг в разных гостиницах, а когда ее счет достигал крупной суммы, исчезала, оставляя в номере несколько баулов, набитых камнями и пустыми бутылками. В конце концов ее задержали и препроводили в богадельню.

— А как Хосефина Куэльяр, барышня, которая одно время считалась невестой Тьерри?

— Она отлично устроилась. Живет в загородном имении, по-моему, сильно растолстела, и характер у нее стал отвратительный.

— Я предсказывал это еще Тьерри, — заметил Гевара.

— Значит, вы оказались пророком.

— А где Хозяюшка, та девица, что была в связи с Тьерри? Неужели ее следы затерялись?

— Нет. Она довольно удачно вышла замуж и живет где-то здесь, в Мадриде.

— А у нее действительно был сын Тьерри?

— Я слышал, что мальчик очень похож на него.

— Ну, и что с ним? Он жив?

— Да. Кажется, его отправили в Америку. Там он стал инженером, как его дед, там и живет до сих пор.

— А маркиза Вильякаррильо?

— Недавно скончалась во время эпидемии инфлюэнцы. Она до самого конца выглядела очень молодо.

Когда друзья поднимались по улице Алькала, Агилера остановился у нового здания клуба Изящных искусств.

— Вот в этом аквариуме я и провожу вечера, — сказал бывший газетчик, указывая на одно из огромных окон.

Доктор Гевара двинулся дальше по улице Алькала, дошел до Пуэрта-дель-Соль и, пересекая ее, встретился с сильно постаревшим и поседевшим Добоном. Они поздоровались.

— Дружище, какое совпадение! — воскликнул Гевара. — Я только что расстался с Агилерой, а теперь встречаю вас.

Добон сообщил ему новые подробности о старых друзьях. Он по-прежнему ненавидел Карлоса Эрмиду, о котором отзывался как о последнем негодяе. Матильда Левен давным-давно переехала на жительство в Англию, приобрела там известность как писательница и суфражистка и вышла замуж за какого-то английского политика.

Сильвестра овдовела, ее старший сын Мануэль стал предпринимателем и зарабатывал большие деньги. Священник дон Антолин вел его конторские дела. Доктор Монтойа сделался одним из самых знаменитых врачей в Мадриде.

К иллюстрациям

В настоящем томе воспроизводятся работы известного испанского художника Игнасио Сулоаги (1870–1945). Наблюдательный художник-реалист, И. Сулоага создал целую галерею испанских типов своей эпохи — эпохи, к которой относится действие публикуемых здесь романов.

Примечания

1

В некоторых русских переводах этот унамуновский «сдвиг» перелается также словом «нивола» в связи с тем, что испанское novela может означать не только «роман», но и понятие «новелла», «повесть».

2

Культура (искаж. исп.).

3

Я верил в свое бессмертие (итал.).

4

Ненависть к пространству (греч.).

5

Любовь к пространству (греч.).

6

Жизнь человека на земле — это борьба (лат.).

7

Жребий брошен (лат.).

8

С возникновения, с начала (лат.).

9

Мы не желаем того, чего не знали прежде (лат.).

10

Мы не знаем того, чего не желали прежде (лат.).

11

Люблю — следовательно, существую (лат.).

12

После свадьбы (лат.).

13

Благодарим тебя, господи, за великую твою славу! (лат.).

14

Историю, изложенную в моем романе «Любовь и педагогика».

15

Ради принятой формы (лат.).

16

Паштет (франц.).

17

Культура (нем.).

18

Приветствую вас! (лат.).

19

Добродетель живет и после смерти (лат.).

20

Баскское восклицание, по значению близкое к русскому «черт возьми!», «проклятье!».

21

Анафема (лат.).

22

Всем и каждому (лат.).

23

Без исключения (лат.).

24

Священнослужителя (лат.).

25

По природе (лат.).

26

По случайности (лат.).

27

Рассказываю, что слышал (лат.).

28

Способом существования (лат.).

29

В гневе (лат.).

30

Приятном выговоре (лат.).

31

Силой и оружием (лат.).

32

Никогда в жизни! (франц.).

33

Ученый пресвитер Урбиде

Дом сей построил из камня (лат.).

34

Быстротекущий час (лат.).

35

Бежит невозвратное время (лат.).

36

«Красавица Венеция» (итал.).

37

«Месть моя да свершится…» (итал.).

38

«Высокий дух» (итал.).

39

«Свет ее улыбки» (итал.).

40

«Несчастная мать» (итал.).

41

«Ах, смерть повсюду. Прощай, Леонора, прощай!» (итал.).

42

«Облеченный свыше властью» (итал.).

43

«Ты осквернил эту душу» (итал.).

44

«Ах, каким сияньем» (итал.).

45

«Хотите знать» (итал.).

46

«Та или эта» (итал.).

47

«Женщина переменчива» (итал.). В русском либретто: «Сердце красавицы».

48

«Высоко поднимем все кубок веселья» (итал.).

49

«Альфред, Альфред, из этого сердца» (итал.).

50

«Париж, любимая…» (итал.).

51

Верный лебедь (итал.).

52

Старый плащ (итал.).

53

Разумный человек (лат.).

54

Безумный человек (лат.).

55

Домашний человек (лат.).

56

Обыкновенный (лат.).

57

Венера Киферская{228} (лат.).

58

Вполголоса (итал.).

59

Лука, работающий быстро (итал.).

60

Бифштекс с картофелем (франц.).

61

Бараний окорок (франц.).

62

Выездной лакей (франц.).

63

Камердинер (франц.).

64

«Долгие рыдания», «Послушайте кроткую песню», «Плачет мое сердце» (франц.).

65

Собачий ошейник (франц.).

66

«Истинная любовь похожа на привидения: все о ней говорят, но мало кто ее видел» (франц.).

67

«Возвращаясь со спектакля» (франц.).

68

Затхлое, пропахшее пробкой (франц.).

69

Применительно к человеку (аргумент, доказательство, рассчитанное на чувство убеждаемого) (лат.).

70

«Отыквление», или «Посвящение в дураки» — так как у древних тыква была символом глупости (греч.).

71

Почтовая карета (англ.).

Комментарии

1

Мигель де Унамуно

Туман

История создания и прижизненных публикаций романа «Туман» подробно изложена самим Мигелем де Унамуно в предисловии, написанном им в 1935 году для третьего издания «Тумана». Отдельные сведения о процессе рождения замысла романа содержатся и в статье «Интервью с Аугусто Пересом», опубликованной газетой «Ла Насьон» в Буэнос-Айресе в 1915 году. Перевод «Истории «Тумана» и «Интервью» дается в настоящем издании.

Из слов самого Унамуно следует, что «Туман» был создан в том же 1914 году, в котором увидело свет и его первое издание. При этом Унамуно подчеркивает, что своего рода катализатором, способствовавшим кристаллизации замысла романа, явились события первой мировой войны. В свете этих событий философская проблема истинности человеческого существования, в течение многих лет волновавшая писателя, обрела особую значимость. «Тогда-то и окутал меня туман истории нашей Испании, Европы и даже всего человечества», — замечает писатель. Таким образом, внешне камерный характер сюжета романа, сводимый, в сущности, к анекдоту, к истории о том, как двое обманули третьего, парадоксальным образом соотнесен с глобальностью затронутой в нем проблематики.

Рассказывая о процессе создания «Тумана», Унамуно всячески старается подчеркнуть непреднамеренность, случайность возникновения художественного произведения, которое, как старинный храм, вырастает «вопреки чертежам, увлекая вверх руки строителей». Еще раньше в статье «Что выйдет — то выйдет» и в других публикациях Унамуно называл себя «живородящим» писателем, следуя придуманному им же разделению всех авторов на «яйценосных» и «живородящих», то есть на тех, кто тщательно обдумывает план своего произведения, собирает материал, вынашивает в сознании образы героев, а затем уже приступает к работе, и тех, кто творит по наитию, не ведая заранее конечных результатов своего труда. Действительно, в «Тумане» писателю удалось воспроизвести эффект «выхваченности» из жизни, из потока бытия, из «тумана» существования небольшой трагикомической сценки, истории любви и разочарования Аугусто Переса. Все происходящее в романе как бы свершается само собой, безо всякого авторского умысла — и тем неожиданнее саморазоблачение автора, демонстрация им своей воли в кульминационном эпизоде «Тумана» — встрече писателя с созданным им же персонажем. Тогда-то и обнаруживается, что за эффектом естественного становления жизни, за читательским ощущением непреднамеренности происходящего стоит довольно жесткая конструктивная схема, давно продуманная и выверенная писателем-философом концепция человеческого бытия, получившая наиболее законченное воплощение в его трактате «О трагическом жизнеощущении», опубликованном за год с небольшим до создания «Тумана». Конечно, «Туман» нельзя рассматривать как художественную иллюстрацию к философии, изложенной в трактате, но теснейшая связь этих двух произведений Унамуно несомненна: это связь теоретической выкладки и эксперимента. В «Тумане» как бы «во плоти», на сцене театра, которым является весь мир согласно средневековому воззрению, разделяемому Унамуно, «разыгрывается» проблематика «Трагического жизнеощущения». В частности, для теории, изложенной в седьмой главе трактата — «Любовь, боль, сострадание и личность», Унамуно получает негативный результат: согласно теории, любовь — спасение и сострадание, единственный путь к бессмертию личности, а согласно житейской логике и реальности буржуазного мира, любовь — одно из средств обмануть ближнего, превратить человека в инструмент для достижения собственной корыстной цели, разрушение и «самопожирание» души. Тема «маленького Гамлета», возникая в первых же строках пролога, проходит через весь роман Унамуно целой серией намеков, неявных цитат, наиболее рельефно выступая в двух эпизодах. «…Я вовсе не инструмент, на котором может играть любой человек…» — заявляет Аугусто, начиная ощущать, что ему готовится ловушка. Это чуть измененные слова Гамлета, произнесенные им в знаменитой сцене с флейтой: «Объявите меня каким угодно инструментом, вы можете расстроить меня, но играть на нем нельзя» (III акт, 2 явл., перев. Б. Пастернака). Слова из предсмертного бреда Аугусто: «Умереть… заснуть… спать… и видеть сны, быть может!» — также цитата из гамлетовского «Быть или не быть?»: «Скончаться. Сном забыться. Уснуть… и видеть сны?» (III акт, 1 явл.).

Не только философия «Трагического жизнеощущения», но и отдельные темы, мотивы, образы, цитатные ссылки на различных писателей, используемые Унамуно в этом трактате, дублируются в тексте «Тумана». Кроме того, в роман входит материал из статей Унамуно 900-х годов. Таким образом, процесс создания романа вовсе не был столь иррационален, как старается изобразить это сам писатель.

«Туман» — первое произведение Унамуно, в подзаголовке которого стоит слово «нивола», долженствующее обозначать некий новый жанр, созданный писателем. (Правда, впоследствии Унамуно называл «ниволой» и роман «Любовь и педагогика», опубликованный еще в 1902 году.) В неологизме «пивола» больше эпатажа современной Унамуно читательской публики и ортодоксальных критиков, нежели действительного отражения жанровой специфики создаваемых писателем произведений. Унамуно неоднократно подчеркивает, что «ниволу», как и родственные словообразования — «сонит», «тригедия», «друма», — не следует воспринимать всерьез, и подсмеивается над простодушием своих читателей.

Действительно, все конструктивные черты «Тумана» — диалогический строй повествования, его многоплановость, сочетание буффонады и трагедии, введение в основную сюжетную линию «вставных новелл» — воспроизводят те особенности жанра романа, которые были присущи ему и на самом раннем этапе его развития: «Дон Кихот» Сервантеса, неоднократно упоминаемый на страницах «Тумана», — прямой предшественник «нивол» Унамуно.

«Туман» органично входит в ту линию повествовательной литературы, в которой сюжет строится как эксперимент над идеей, как испытание идеи, литературы, корни которой уходят еще в античность. Недаром, приводя в «Тумане» эпизод из диалога «Федон» древнегреческого философа Платона, Унамуно — устами своих героев — характеризует платоновский диалог как «ниволу»; философская проблематика диалога — спор о бессмертии души, — которая впрямую решается и в «Тумане», персонажи, проигрывающие заранее заданную философскую ситуацию, и другие черты «Федона» позволяют Унамуно сблизить его с жанром собственных произведений. Естественно, в повествовании, непосредственно касающемся кардинальнейших проблем бытия, отсутствует описание обстановки, пейзажей, портретов, герои выступают не столько «от имени» определенной среды — как «типичные представители», сколько «от имени» идеи, имеющей общечеловеческую значимость. Художественный мир романов Унамуно в сравнении с действительностью, изображаемой романистами XIX века, кажется обнаженным, лишенным материальных примет. Поэтому Унамуно в «Истории «Тумана»; выступает против того, «что называется реализмом», против заземленного бытописательства. В прологе к «Трем назидательным новеллам» он писал, противопоставляя героям романистов XIX века своих героев — «реальных в высшем смысле слова»: «Едва ли можно найти что-либо более двусмысленное, чем то, что в литературе называется реализмом… По сути дела, под так называемым реализмом понимают обыкновенно чисто внешнее, кажущееся, преходящее, то есть то, что скорее относится к литературной форме, а не к самому процессу поэтического творчества… Типы, изображаемые реалистами, — это всегда облаченные в платья марионетки, приводимые в движение веревочками и заключающие у себя в груди фонограф, который воспроизводит слова и фразы, подслушанные и записанные хозяином театра… на улицах, площадях или в трактирах» (перев. Г. Степанова). Конечно, эта критика «реализма» распространяется не на сам метод реалистического изображения — за него как раз и ратует Унамуно, — а в первую очередь на произведения некоторых испанских романистов конца XIX века, слепо следовавших манифестам французских натуралистов. Говоря же о влиянии на Унамуно кого-либо из писателей XIX века, приходится вспоминать не собственно романиста, а философа: генезис «Тумана» критика с полным основанием возводит к «Дневнику самоубийцы», составляющему часть трактата датского религиозного мыслителя Сёрена Кьеркегора «Или-или». В «Тумане» почти дословно воспроизводятся многие эпизоды из «Дневника», использованы отдельные мотивы и даже сама сюжетная канва этого произведения.

В первом издании «Туман» имел очень четкое конструктивное обрамление, которое подчеркивало двойственность развязки романа (дискуссия о причинах смерти героя начинается уже в прологе): пролог — постпролог и интервью героя с автором — эпилог. Эта четкость несколько нарушается из-за включения в текст романа «Истории «Тумана» и «Интервью с Аугусто Пересом», которые тем не менее имеют существенное значение для понимания замысла этого сложного произведения.

Появление «Тумана» вызвало ряд откликов в испанской прессе, но по-насгоящему соотечественники Унамуно оценили роман после того, как он был переведен на многие языки и получил всемирную известность. «Туман» неоднократно переиздавался в Испании и в странах Латинской Америки, в частности вошел во второй том полного собрания сочинений Унамуно, подготовленного крупнейшим знатоком творчества писателя Мануэлем Гарсиа Бланко (Miguel de Unamuno, Obras completas en 15 tomos, Madrid, 1950–1963). На русский язык «Tуман» переводится впервые. Настоящий перевод выполнен А. Грибановым по изданию: М. de Unamuno, La niebla, Ed. Taurus, Madrid, 1967.

2

Стр. 37. …ибо желания сеньора Унамуно — для меня непреложный закон. — Иронический намек на то, что «Пролог» принадлежит перу созданного самим Унамуно персонажа.

3

Стр. 38. Антолин С. Папарригопулос — как и автор пролога, один из персонажен «Тумана».

4

В связи со статьями дона Мигеля в «Мундо графико»… комментируют фразу сеньора Унамуно, что, мол. сеньор Сервантес… был не без таланта… — В номере от 10 апреля 1912 года мадридского еженедельника «Мундо графико» была опубликована статья Унамуно «Размышления о стиле», в которой, скрывшись под маской ученого-педанта — излюбленного объекта комических выпадов писателя, — автор статьи в снисходительно-поучающем тоне рассуждал о «недостатках» сервантесовского стиля: Сервантес-де не знал грамматических времен, позволял себе повторять по нескольку раз на странице одно слово, был несведущ в социологии и т. п. Эта пародийная статья открывалась утверждением критика, что он склонен признать наличие у сеньора Сервантеса некоторых способностей. Провинциальные читатели «Мундо графико» восприняли эту статью Унамуно всерьез.

5

…пишет слово «культура»… «Kultura»… — Kultura (нем. Kultur) — германизированное написание слова, которое в испанском языке начинается с буквы «с» — cultura. В статье, опубликованной в 1913 году в «Мундо графико» и называвшейся «Эрудиты, ерудиты и эррудиты», Унамуно объяснил, что он пользуется словом «Культура» для различения культуры (cultura) и цивилизации (Kultura), то есть внешней стороны, организующей формы жизнедеятельности духа. В статье «Интервью с Аугусто Пересом» писатель прямо связывает первую мировую войну с наступлением отвлеченно-рассудочных, формальных институтов на личностное, духовное начало, отсылая читателей к названной статье 1913 года. «Я не ждал начала войны, — пишет он, — чтобы предупредить своих соотечественников об опасностях, которые несет в себе слово «Kultura», начинающееся с четырехконечной буквы «К».

6

Стр. 39. Табоада Луис (1848–1906) — испанский писатель, автор юмористических развлекательных рассказов, черпавший материал для своих комических сценок из мелкобуржуазного быта. Пользовался при жизни большим успехом у публики.

7

Кеведо-и-Вильегас Франсиско де (1580–1645) — крупнейший испанский писатель-сатирик XVII века.

8

Не говоря уже о попытках считать идиомой выражение «зари занимался уже», открывающее одну из глав, когда предыдущая кончается словом «час». — Словом «час» (исп. hora) заканчивается третья глава первой части «Дои Кихота», а выражением «уже занималась заря» (исп. La del alba sería), представляющим собой цитату из народной песни, открывается, соответственно, четвертая глава романа Сервантеса. Продолжая розыгрыш, начатый в статье «Размышления о стиле», писатель использует здесь то обстоятельство, что у Сервантеса слово «час» употреблено не в собственном смысле слова — для обозначения времени, а в словосочетании «à la buen hora» (дословно — «в добрый час»).

9

Стр. 40. …я уже двадцать лет занимаюсь преподаванием классиков… — С 1890 года Унамуно преподавал греческий язык в Саламанкском университете.

10

Отсюда же и отвращение к жизни у Леопарди… — Джакомо Леопарди (1798–1837) — итальянский поэт-романтик, создатель пессимистической теории infelicitá — универсального зла, господствующего во вселенной. Своим интересом к проблемам морали, преклонением перед классической древностью, острым ощущением преходящего характера всего сущего и поисками высшего оправдания человеческого существования Леопарди был очень близок Унамуно и оказал непосредственное влияние на поэтическое творчество последнего.

11

…любимые авторы дона Мигеля — Сенанкур, Кентал и Леопарди. — Сенанкур Этьен де (1770–1846), французский писатель-романтик, автор романа в письмах «Оберман» (1804) — одной из первых «исповедей сына века». Этическая проблематика творчества Сенанкура, подчеркнуто несистематический стиль мышления, созерцательность его героя и ярко выраженная автобиографичность его прозы сделали Сенанкура одним из любимых писателей Унамуно. «Это для меня одна из глубочайших книг, какие только существуют в мире, — писал Унамуно об «Обермане». — В ней есть страницы, исполненные величия, почти непревзойденного во французской литературе, более чем величия — интимности и самоуглубленности. Это потрясающая исповедь». Кентал Антеру Таркину ди (1842–1891) — португальский поэт. В конце жизни пережил глубокий духовный кризис, пришел к пессимизму и мистицизму, что нашло выражение в последних частях его полного собрания сонетов и в цикле «Скорбные стихи», изданном уже после самоубийства Кентала. Для Унамуно Кентал — «автор бессмертных сонетов, самая трагическая фигура в нашей иберийской литературе».

12

Стр. 41. Висенте Пастор Дуран — один из прославленных матадоров начала века.

13

Стр. 42. Порнографические или попросту эротические писатели… самые тупые, самые глупые. — В 1907 году Унамуно опубликовал в «Ла Насьон» статью «О порнографии», в которой объяснял «развитие порнографии» в испанской литературе «отсутствием высоких и плодотворных идеалов».

14

Консептизм — одно из основных направлений в испанской литературе XVII века, представители которого выдвигали требование обновления литературного стиля путем обогащения значений поэтического слова, что внешне выступало в осложнении формы, затрудняло непосредственно восприятие их произведений.

15

Все это было хорошо известно афинской куртизанке Феодоте, о которой поведал в «Воспоминаниях» Ксенофонт… — Ксенофонт (ок. 444–356 до н. э.) — древнегреческий историк и публицист, в молодости был учеником философа Сократа, образ которого воссоздал в «Сократических сочинениях», куда входят «Воспоминания о Сократе», «Защита Сократа на суде» и «Пир». Приведенный Унамуно эпизод составляет содержание одиннадцатой главы третьей книги «Воспоминаний» — «Разговор с Феодотой о друзьях».

16

…восхищенная его методом исследовать истину… — Сократ был одним из родоначальников философской диалектики в смысле нахождения истины при помощи бесед, то есть постановки определенных вопросов и методического нахождения ответов для них.

17

Стр. 43. Дон Фульхенсио Энтрамбосмарес дель Акилон — персонаж романа «Любовь и педагогика», в гротескном образе которого Унамуно высмеял тип ученого-позитивиста с его притязаниями на систематизированное воссоздание всей картины бытия при помощи нагромождения отдельных фактов.

18

Стр. 45. …второе издание, 1928 года… — Второй раз «Туман» был издан в третьем томе первого полного собрания сочинений Унамуно.

19

…был в Эндайе. — Эндайя — французский городок на побережье Бискайского залива, поблизости от испанской границы, где Унамуно поселился в 1924 году после бегства из ссылки на Канарские острова.

20

Война разделила испанцев на германофилов и антигерманофилов — или антантофилов… — Унамуно был сторонником стран Антанты, прежде всего — Франции.

21

Другим? О, как этот другой преследовал меня, да и теперь преследует! Достаточно посмотреть мою трагедию «Другой». — Трагедия «Другой» (написана в 1926 г., поставлена в 1932-м) подводит итог развитию одной из основных тем творчества Унамуно — темы «другого», тесно связанной с темой Каина и Авеля, темы раздвоения человеческой личности, распадения ее на два враждующих и одновременно неотъемлемых друг от друга начала.

22

…сервантесовского героя, как мне кажется, я воскресил… — В трактате «Жизнь Дон Кихота и Санчо» (1905) Унамуно как бы заново совершает с Дон Кихотом весь его путь, восстанавливая всю последовательность событий романа Сервантеса, но вкладывая в них совершенно новый, зачастую чуждый самому Сервантесу, смысл.

23

Стр. 46. …как христиане воскрешают Христа вслед за Павлом из Тарса. — Павел из Тарса — апостол, один из первых проповедников христианского вероучения и авторов наиболее ранних памятников христианской литературы — Посланий. В трактате «О трагическом жизнеощущении» Унамуно особо подчеркивал роль Посланий для решения проблемы бессмертия, указывая, что своей проповедью воскрешения Христа Павел заложил основы для интерпретации этой проблемы во всей христианской философии.

24

Стр. 47. …карлистские войны, которых я был свидетелем в детстве… — Унамуно девятилетним ребенком был свидетелем второй карлистской войны 1873–1876 годов, вызванной выступлением против правительства карлистов — сторонников претендента на престол дона Карлоса, опиравшегося на самую реакционную часть земельной аристократии и духовенства. В декабре 1873 года карлисты осадили Бильбао, где жила семья Унамуно. Взрыв карлистской бомбы на крыше соседнего дома был, по воспоминаниям писателя, первым важным впечатлением в его жизни, а услышанный им в тот миг «запах пороха» преследовал его всю жизнь как символ истории его родины.

25

…трагикомический туманно-руманный дон Авито Карраскаль… — Авито Карраскаль — герой романа «Любовь и педагогика», «человек будущего», как иронически характеризует его автор, «молодой энтузиаст прогресса и поклонник социологии», создатель педагогической теории, согласно которой с помощью «научного», социологического метода можно вырастить гения из любого ребенка. Желая воплотить свою теорию на практике, дон Авито делает объектом эксперимента собственного сына Аполодоро. Опыт завершается трагически: Аполодоро кончает жизнь самоубийством. В романе «Любовь и педагогика» Унамуно впервые строит изображение на смешении трагедии и буффонады, тем самым предваряя в нем творческий метод «Тумана».

26

Стр. 48. Альдонса Лоренсо — крестьянская девушка, которую Дон Кихот сделал предметом поклонения под именем Дульсинеи.

27

Эдуардо Гомес де Бакеро (1866–1929) — критик, писавший под псевдонимом «Андренио», автор книг «Романы и романисты», «Возрождение романа в XIX веке» и др.

28

Книги мои удостоились переводов… — При жизни Унамуно на русский язык были переведены «Три назидательные новеллы и один пролог» под названием «Три повести о любви» (перев. М. В. Коваленской с французского издания), «Федерация», 1929, а также непосредственно с языка оригинала — одна из этих новелл — «Две матери» (перев. С. Игнатова), «Огонек», 1927.

29

Стр. 48–49. …куда входит и «Настоящий мужчина». — Первоначально эта новелла вышла отдельным изданием (1916).

30

Стр. 50. Мир, где живут… — Имеются в виду персонажи Унамуно: Педро Антонио и Хосефа Игнасия — герои романа «Мир во время войны», дон Авито Карраскаль и Марина — герои романа «Любовь и педагогика», Аугусто Перес, Эухения Доминго, Росарио — герои «Тумана», Алехандро Гомес, Хулия — герои новеллы «Настоящий мужчина», Хоакин Монегро. Авель Санчес и Елена — герои повести «Авель Санчес», тетушка Тула — героиня одноименного романа, святой Мануэль Добрый и Анхела Карбальино — герои новеллы «Святой Мануэль Добрый», дон Сандалио — герой новеллы «Дон Сандалио, игрок в шахматы», Эметерио Альфонсо и Селедонио Ибаньес — герои новеллы «Бедный богатый человек, или Комическое жизнеощущение», Рикардо и Лидувина — герои новеллы «История одной любви»; но персонажи с теми же именами появляются и в «Тумане».

31

Кановас дель Кастильо Антонио (1828–1897) — испанский политический деятель, глава консервативной партии, способствовавший реставрации монархии Бурбонов в 1874 году.

32

Сагаста Пракседес Матео (1827–1903) — испанский политический деятель, глава либеральной партии.

33

Альфонс XIII (1886–1941) — испанский король, последний представитель династии Бурбонов, свергнутый с престола в ходе революции 1931 года.

34

Примо де Ривера Мигель (1870–1930) — глава диктаторского режима, так называемой Директории, 1923–1929 годов, установленного в результате военного переворота. Примо де Ривера лично подписал приказ о ссылке Унамуно на Канарские острова.

35

Перес Гальдос Бенито (1843–1920) — крупнейший представитель критического реализма в испанской литературе. Унамуно высоко ценил творчество Гальдоса как основоположника современного испанского романа, хотя временами и критиковал стиль его романов, который казался Унамуно чересчур риторическим и «обезличенным».

36

Переда Хосе Мариа де (1883–1905) — испанский писатель XIX века, представитель так называемого «регионального романа». Унамуно высоко оценивал некоторые его романы, в то же время противопоставляя «монологическому» внешнему пейзажу Переды свои новые принципы изображения природы на основе духовного диалога человека и окружающего мира.

37

Менендес-и-Пелайо Марселино (1856–1912) — испанский историк литературы и эстетик.

38

Стр. 51. …взятого из таргумического изложения Библии… — Таргумические изложения возникли в процессе переводов (таргум — перевод, древнееврейск.) Библии в древности на арамейский язык. Переводы эти были устными и представляли собой скорее пересказы, нежели дословное воспроизведение древнееврейского текста, причем переводчики вставляли в них различные легенды и сказания, отсутствовавшие в оригинале. Впоследствии таргумы были записаны и составили цикл апокрифических текстов на библейские сюжеты.

39

Стр. 53. Дуро — денежная единица.

40

Стр. 54. …где согласование родов? — В необычайном — мужском — окончании фамилии Эухении уже таится намек на ту, обычно несвойственную женским персонажам, роль, которую она играет в романе, роль активного, деятельного начала, подчиняющего себе безвольного, склонного к созерцательности героя.

41

Стр. 57. Пиндарическая ода. — Пиндар — греческий поэт V века до н. э., прославившийся своими эпиникиями — светскими одами, написанными сложными, сменяющимися размерами, со множеством мифологических отступлений, соединенных с основным сюжетом трудно уловимыми ассоциативными связями.

42

Стр. 58. …между Хуаном и Дон Хуаном целая пропасть… — Хуан — одно из наиболее распространенных в Испании имен, Дон Хуан Тенорио — персонаж комедии «Севильский озорник, или Каменный гость», испанского драматурга XVII века Тирсо де Молины. После пьесы Тирсо этот сюжет стал предметом многочисленных переработок (Мольер, Соррилья, А. С. Пушкин и др.), а его герой (во французском звучании — Дон Жуан) — одним из «вечных образов» мировой литературы.

43

Стр. 62. Алькальд — глава городского или сельского муниципалитета в Испании.

44

Nihil volitum quin praecognitum… Nihil cognitum quin praevolitum. — «Старая схоластическая поговорка, — писал Унамуно в статье «Души молодых» (1904), — гласила, что ничто не может стать предметом желания прежде, чем будет познано. — Nihil volitum quin praecognitum, и это-то и есть высший принцип всякого интеллектуализма. Мы, молодые, должны противопоставить этому принципу другой, противоположный, и утверждать, что невозможно познать ничего, что не станет прежде желаемым. — Nihil volitum quin praecognitum. На первом месте желание, а затем уже его исполнение».

45

Стр. 63. Что поведали друг другу при встрече… — Христианские историографы относят время ссылки Иоанна на Патмос ко времени правления императора Домициана, то есть примерно к 95 году; с Пат-моса Иоанн бежал в город Эфес в Малой Азии, где и умер в глубокой старости. Незадолго до ссылки Иоанна, в 93 году, Домициан изгнал философов из Рима и из Италии. Видимо, к этому периоду Унамуно и приурочивает метафорическую встречу восточного мистицизма и грекоримской мудрости, веры и разума — встречу, которую он считал основополагающей для формирования христианской религии и европейской культуры, пришедшей на смену греко-римскому миру.

46

Патмос — остров, на котором был в ссылке Иоанн Богослов, автор Евангелия от Иоанна. Согласно церковной традиции, Иоанн является и автором Апокалипсиса, одной из книг Нового завета, которую он написал на острове Патмос.

47

Сова Минервы. — У древних греков сова за ее ночной и уединенный образ жизни считалась символом созерцательного размышления и была посвящена богине мудрости Афине, выступавшей в римской мифологии под именем Минервы.

48

Туте — карточная игра.

49

Стр. 66. Коркубион — приморский город в Испании (провинция Корунья).

50

Стр. 68. Коко — персонаж испанского фольклора, страшилище, которым пугают детей.

51

Стр. 69. Институт — в Испании нечто вроде школы второй ступени, куда принимаются дети, достигшие десятилетнего возраста. Различаются институты общие и технические. Весь цикл обучения в институте состоит из шести курсов.

52

Степень бакалавра — степень, присваиваемая выпускнику института.

53

Степень лиценциата права — степень, присваиваемая прошедшему полный университетский курс обучения с соответствующей специализацией по факультетам.

54

Стр. 71. Затем Аугусто велел купить соску для Орфея — так он неизвестно почему окрестил песика. — Орфей — мифический греческий певец, легендарный основатель религиозной секты орфиков, которая проповедовала идеи душевного очищения, аскезы и освобождения от земной греховности. Очевидно, прозвище «наперснику» Аугусто дано не «неизвестно почему», а как намек на роль песика в «Тумане». Орфей символизирует в романе естественное, природное состояние человечества, а его любовь к хозяину, лишенная как материального, так и интеллектуального расчета, является контрастом к корыстной или чрезмерно рационализированной, «головной» любви других героев.

55

Стр. 100. Дон Авито Карраскаль рассказал ему скорбную историю своего сына. — См. прим. к стр. 47 (см. коммент. 25 — верстальщик).

56

Стр. 115. Песета — денежная единица.

57

Стр. 118. …сын председателя Аудиенции в Сарагосе… — Аудиенция — орган судопроизводства в Испании, организованный по территориальному принципу и состоящий из одной или двух палат, каждая из которых возглавляется «президентом».

58

Стр. 119. Сентаво — 1/100 часть песеты.

59

Сайнет — одноактная пьеса, нередко шутливого содержания. Жанр этот получил распространение в Испании в XVIII веке.

60

Стр. 120. Мануэль Мачадо (1874–1947) — поэт и драматург, один из представителей «модернистского» направления в испанской поэзии XX века.

61

Антонио Мачадо (1875–1939) — один из самых значительных испанских поэтов XX века. Принадлежал к той же, что и Унамуно, когорте писателей, известной в истории литературы как «поколение 98-го года».

62

Стр. 120. Эдуардо Бено (1822–1907) — испанский филолог и политический деятель.

63

Стр. 125. Селестина — сводня, один из основных персонажей «Трагикомедии о Калисто и Мелибее» Фернандо де Рохаса (полное изд. 1502 г.) — крупнейшего памятника испанской литературы раннего Возрождения. Уже с XVI века имя Селестина стало в Испании нарицательным.

64

Стр. 143. Кампоамор Рамон де (1817–1901) — испанский поэт.

65

Стр. 145. …и здоровым загипсованным вальдепеньясом. — Вальдепеньяс — распространенное в Испании вино, обязанное своим названием городу Вальдепеньясу (провинция Сьюдад-Реаль). Для предохранения вин от порчи в них добавляют небольшое количество гипса, но для южных испанских вин количество гипса может быть увеличено.

66

Шопенгауэр Артур (1788–1860) — немецкий философ-идеалист, автор труда «Мир как воля и представление».

67

Стр. 147. Пруденций Аврелий Клемент (348 — ок. 405) — создатель латинской христианской поэзии, испанец по происхождению.

68

…издание басен о Калиле и Димне с предисловием о влиянии индийской литературы на средневековую испанскую литературу. — «Калила и Димна» — собрание сказок, притч и апологов санскритского происхождения, которое широко распространилось в средние века в европейских литературах через персидскую и арабскую версии. В Испании первый перевод сборника был осуществлен еще в 1251 году по распоряжению наследника престола, будущего короля Альфонса Мудрого.

69

Стр. 149. …как сделал своим лесажевского «Жиль Бласа» Падре Исла. — Франсиско Хосе де Исла (1703–1781) — испанский писатель-просветитель. Находясь с 1767 года до самой смерти в изгнании в Италии в связи с принадлежностью к ордену иезуитов, Исла сделал вольную переделку-перевод французского плутовского романа «Жиль Блас» Лесажа под названием «Приключения Хиль Бласа из Сантильяны, похищенные у Испании, приспособленные для Франции месье Лесажем и возвращенные на родину и переведенные на родной язык ревностным испанцем, который не потерпит, чтобы смеялись над его народом». Несостоятельное в своих претензиях на испанское происхождение переложение романа французского писателя на испанский язык, осуществленное Ислой, было издано лишь посмертно, в 1787 году.

70

Стр. 150. Все они коллективные, гораздо более коллективные, чем принято считать. — Антолин С. Папарригопулос механически распространяет модные в XIX и в начале XX века теории о том, что ни Гомер, ни Шекспир не существовали как реальные личности и что гомеровские поэмы являются плодом коллективного творчества, на произведения, индивидуальное авторство которых никогда не подвергалось сомнению. Унамуно, страстный поборник личного, индивидуального начала в творчестве, делает, таким образом, эти теории — в случае с Гомером вовсе не необоснованные с научной точки зрения — объектом пародирования и высмеивания.

71

Апакс — термин для обозначения слова, лишь один раз встречающегося в каком-либо тексте.

72

Стр. 151. …чем-то вроде деятельного разума у Аверроэса… — Аверроэс — принятое в Западной Европе обозначение арабского мыслителя, выходца из Средней Азии, Ибн Рошда (1129–1198), создавшего, в частности, учение о «едином интеллекте», согласно которому бессмертен не отдельный индивид, а человеческий род в целом, бессмертен всеобщий разум как воплощение преемственной связи духовной жизни всех человеческих поколений, как сверхиндивидуальный интеллект, посредством которого человечество в любой момент созерцает абсолютную истину.

73

Стр. 153. Не говорил ли Пиндар, что все несчастья Тантала произошли от его неумения справиться со своим счастьем? — Тантал — мифический царь Лидии, сын Зевса, согласно преданию, пригласил богов на пир и, желая испытать их прозорливость, предложил им блюдо, приготовленное из мяса своего собственного сына Пелопа. Боги разгадали замысел Тантала. В наказание он был лишен бессмертия и свергнут Зевсом в Тартар, где испытывал страшные муки голода и жажды, стоя по горло в воде и стараясь схватить ускользающую от него ветвь, полную плодов. В «Первом Олимпийском эпиникии» Пиндар приводит собственную версию этого мифа. Тантал, по его мнению, был лишен бессмертия за то, что украл у богов нектар и амврозию, с помощью которых боги сделали его бессмертным, и предложил пищу богов на пиру своим друзьям. «Если только кто из смертных был возвеличен стражами Олимпа, — говорит поэт, — то был Тантал, но не смог он вместить великое благо пресыщения!» (перев. В. Майкова). В интерпретации Пиндара Тантал сходен с Прометеем, решившим похитить для человечества огонь.

74

Стр. 159. Ты сомневаешься — значит, ты мыслишь; ты мыслишь — значит, ты существуешь. — Основное построение философии Декарта, выраженное в его знаменитой формуле: «мыслю — следовательно, существую». Здесь и далее Унамуно излагает учение Декарта в ироническом аспекте, стремясь развенчать попытку Декарта поставить существование в полную зависимость от разума. Сам Унамуно считал, что исходным моментом в осмыслении, точнее, в осознании мира должно быть не сомнение, как у Декарта, а вера и не рационалистический акт, а само существование.

75

Стр. 186. …о чем рассказал Ренан в «Аббатисе Жуарре»… — Ренан Жозеф Эрнест (1823–1892) — французский философ, писатель, автор многотомного труда «Происхождение христианства». «Аббатиса Жуарре» — одна из «философских драм» Ренана.

76

Стр. 187. Авиценна — Ибн Сина (980—1037) — арабский философ, врач, естествоиспытатель, известный в Западной Европе под именем Авиценны. Крупнейшее из сочинений Ибн Сины, «Медицинский канон», в течение пяти веков считалось важнейшим руководством для врачей.

77

Стр. 195. …как видел это Платон… — Описание «вышнего мира», которое дает Орфей со ссылкой на Платона, действительно целиком соответствует платоновскому диалогу «Федон».

78

Стр. 196. Я не защищаю и не проповедую чистое «я», как это делал Фихте… — Фихте Иоганн Готлиб (1702–1814) — немецкий философ-идеалист, создатель концепции абсолютного или неделимого «я», синтезирующего в себе «я» — деятельного субъекта и «не-я», то есть эмпирическую природу.

79

Стр. 197. Гомункулус — согласно средневековым суевериям, искусственное человеческое существо, создаваемое при помощи магии.

80

Стр. 200. Трейчке Генрих Готтард (1834–1896) — немецкий историк и публицист, официальный прусский историограф.

81

Стр. 201. Вундт Вильгельм (1832–1920) — немецкий философ-идеалист, физиолог и фольклорист, один из основателей экспериментальной психологии.

82

Стр. 202. Папины Джованни (1881–1956) — итальянский писатель, публицист, переводчик и пропагандист произведений Унамуно в Италии.

83

Стр. 203. Курно Антуан Огюстен (1801–1877) — французский математик, известный своими трудами в области теории вероятности.

84

АВЕЛЬ САНЧЕС

Библейская легенда о Каине и Авеле составляет одну из центральных тем творчества Унамуно, один из тех мифов, в которых писатель видел прообраз судьбы отдельного человека и всего человечества, разгадку движущих сил человеческой истории. «Такова библейская легенда, которая открывает, — писал он в прологе к пьесе «Брат Хуан, или Весь мир — театр» (1929), — истинную историю человечества, историю войны, историю борьбы за жизнь… начиная с убийства Авеля его братом Каином, которое последний совершил, не принуждаемый ни голодом, ни ревностью… Каин-земледелец убил Авеля — пастыря овечьих стад — потому, что Иегова, владыка, призрел приношения Авеля, а дары Каина не призрел, то есть окинул добрым взором одного и не взглянул на другого. Каин убил Авеля из чувства зависти. В основе лежит борьба за личность, за самовыражение. Здесь играет роль не материальный инстинкт — жажда самосохранения или воспроизводства, но психическая, духовная потребность проявить себя, остаться в вечности, потребность выставить свою жизнь на театр человеческой истории. Или, как в этом библейском случае, стремление запечатлеться в сознании и памяти творца».

Приведенное высказывание Унамуно — одна из его поздних, законченных интерпретаций каинского мифа, первые же обращения писатели к ветхозаветной истории относятся еще к началу 900-х годов. В книге «Пейзажи» (1902) в воспоминании об испанском поэте-мистике XVI века Луисе де Леоне впервые возникает тень двух братьев. «Учитель, — пишет Унамуно, — воспевал деревню и подлинного деревенского жителя — пастуха, пастуха — странника, господина пространств, но не пахаря — раба того куска земли, который он возделывает… О народы — пастыри, бредущие по земле! О народы — земледельцы, теснящиеся вокруг городов! Вечная двойственность человеческой истории». В статье «Город и поле» за тот же год Унамуно вновь связывает городской образ жизни с первым злом, которое, согласно библейской легенде, сошло на землю в момент убийства Каином своего брата: ведь Каин, проклятый богом, стал основателем первого города Енока. (Статья «Город Енок» 1933 года, замыкающая в творчестве Унамуно каинский «цикл», — своеобразное возвращение к статье 1902 года.) Но, несмотря на верность писателя одной теме, на регулярное обращение его к одним и тем же образам, всякий раз история первого братоубийства, лишившего человечество бессмертия, оборачивается в его сочинениях новыми гранями. Наиболее разителен перепад от прославления гражданской войны как стимула объединения народов и движущей силы прогресса в «Трагическом жизнеощущении» — к тревожному предчувствию будущего кровопролития, охватившему писателя в конце 20-х годов и вылившемуся в призыв «к миру во время войны».

Повесть «Авель Санчес» (Abel Sanchez. Una historia de pasiόn), которая, наряду с трагедией «Другой» (1926), является одним из кульминационных моментов в развитии каинской темы в творчестве Унамуно, была впервые опубликована в 1917 году. Для второго издания, 1928 года, Унамуно написал предисловие, в котором рассказал о создании повести и о том, какой прием нашла она у читателей в Испании и за рубежом.

В «Авеле Санчесе» Унамуно переходит от глобальных обобщений, от вневременной интерпретации библейской легенды к «истории одной страсти», к человеческому документу, к исповеди. «В моей повести, — писал он об «Авеле Санчесе» в прологе к роману «Тетя Тула» (1920), — мне хотелось добраться до таких подвалов и тайников человеческого сердца, спуститься в такие катакомбы души, в которые большинство людей боится войти» (перев. А. Шадрина). Это перенесение точки зрения автора со всеобщего на личностное сказалось в первую очередь в том, что «вечный» миф оказался в «Авеле Санчесе» заглубленным в историческую почву, повествование, внешне лишенное каких-либо бытовых атрибутов, — по сути, выросшим из «трагической повседневной жизни… маленьких городков», из которой Унамуно, по его собственному признанию (в одном из писем за 1917 год), «извлек материал для создания образа Хоакина Монегро, современного Каина-мученика». Зависть же — та самоубийственная страсть, которая испепелила душу Хоакина, предстала в повести не только как извечная раздвоенность человеческой психики, как распадение целостного «я» на «каинчика» и «авельчика», но и как социальное явление, как «национальная проказа». Еще в 1909 году в статье «Испанская зависть» Унамуно писал: «Зависть! Вот она, эта ужасная язва нашего общества, вот истинная гангрена испанской души… Именно зависть, кровь Каина, более чем что-либо еще, сделала нас вечно недовольными, бунтующими и воинственными… Этот отвратительный рак зависти породил, в свою очередь, другую болезнь — манию преследования, манию считать себя жертвой. Одно из наихудших лукавств, порождаемых завистью, умение принизить даже в похвале… Когда слышишь, как кто-то чрезмерно хвалит другого, следует обязательно задать вопрос: «Против кого направлена эта похвала?» «Анатомия» зависти, данная в статье, полностью соответствует основным чертам характера Хоакина Монегро, но в образе Хоакина зависть перевоплотилась в трагическую страсть, оказалась облагороженной пафосом страдания. И здесь Хоакин — Каин имеет предшественника — Каина из одноименной трагедии великого английского поэта Байрона, о которой идет речь и в самой повести Унамуно. Поэтому критики нередко связывают замысел «Авеля Санчеса» с байроновским «Каином». Сам Унамуно в прологе ко второму изданию «Авеля Санчеса» решительно отвергал существование какого-либо литературного прототипа его повести. Действительно, образ байроновского Каина-богоборца весьма отличается от Каина «мученика» Унамуно. Но существует и важная точка, в которой произведения Байрона и Унамуно соприкасаются: это проблема бессмертия, затронутая в трагедии Байрона и составляющая центральный нерв повести Унамуно. Испанский писатель — устами героя — сам выделил ту сцену из первого акта «Каина», в которой Люцифер — ангел зла, угадывая тайные помыслы героя, сулит человеку бессмертие.

…Но ты живешь и будешь жить: не думай,

Что прах земной, что плоть твоя есть сущность.

Прах твой умрет, а ты вовек пребудешь

Тем, чем ты был…

(Перев. И. Бунина)

Эти слова Байрона могут быть поставлены эпиграфом ко всей «Истории одной страсти».

Повесть «Авель Санчес» в переводе Н. Томашевского была впервые опубликована на русском языке в книге: Мигель де Унамуно, Назидательные новеллы, ГИХЛ, М.—Л., 1962.

85

Стр. 208. В институте, на подготовительных курсах, которые они посещали… готовясь к сдаче экзаменов на бакалавра. — См. прим. к стр. 69 (см. коммент. 51, 52 — верстальщик).

86

Стр. 210. Оскар Уайльд (1856–1900) — английский писатель, поэт и драматург, произведения которого полны эффектных парадоксов и афоризмов.

87

Стр. 215. Джоконда — Монна Лиза, супруга флорентийца Франсиско дель Джокондо, которую обессмертил великий итальянский художник эпохи Возрождения Леонардо да Винчи (1452–1519), написав ее портрет, являющийся одним из шедевров мирового искусства.

88

Стр. 244. …подобно тому, как Мильтон любовался Сатаной… — Джон Мильтон (1608–1674) — английский поэт, автор поэмы «Потерянный рай», в которой развита тема личности, восстающей против самого бога. Образ Сатаны — ангела, отпавшего от бога, — в поэме Мильтона привлекает своим трагизмом и человечностью.

89

Стр. 256. Прокурадор — судейский чиновник.

90

Стр. 265. …эту разновидность Иакова… — Иаков — библейский персонаж, младший из сыновей-близнецов патриарха Исаака, брат Исава. Будучи любимцем своей матери, Иаков хитростью добился от престарелого слепого отца благословения на первородство и стал родоначальником «народа Израилева».

91

Стр. 278–279. …и всякий человек, подобно Иову, всего лишь порождение противоречия. — Иов — персонаж библейской «Книги Иова», великий праведник и терпеливец, восставший, однако, против установлений бога. В образе Иова писатель видел исконный конфликт веры и разума, присущий, по его мнению, человеческой природе.

92

Стр. 283. …именно Платону, а не самому Сократу, удалось… изложить сократовское учение. — Сам Сократ ничего не писал, а проповедовал свое учение на улицах и площадях. Философия Сократа дошла до нас в изложении его учеников, в первую очередь в сочинениях Платона.

93

РАМОН ДЕЛЬ ВАЛЬЕ-ИНКЛАН

ТИРАН БАНДЕРАС

Роман «Тиран Бандерас» — согласно мнению большинства критиков, одно из наиболее совершенных произведений Валье-Инклана — явился плодом долгих размышлений писателя над судьбами испанской нации и народов латиноамериканских стран, в которых Валье-Инклан видел как бы «чистую сущность» Испании. Начало работы над «Тираном Бандерасом» (окончательная редакция романа относится к 1927 году) можно пометить 1923 годом, основываясь на письмах Валье-Инклана, в которых нашел свое отражение замысел будущего произведения.

Исторические хроники и собственные наблюдения над жизнью латиноамериканских народов, фантастические домыслы и газетные статьи и интервью, фигуры известных политических деятелей и маски персонажей народных празднеств — вот тот «материал», из которого возник «Тиран Бандерас».

Намерение Валье-Инклана создать обобщенный образ латиноамериканского диктатора и выявить некоторые черты развития революционного процесса в бывших испанских колониях увенчалось полным успехом. Более того, как выяснилось со временем, символика романа имеет и универсальный, выходящий за пределы одного континента смысл. Однако правы те критики, которые прежде всего сопоставляют фантастическую Санта-Фе с Мексикой времен диктатуры Порфирия Диаса. Валье-Инклан горячо любил эту страну и дважды посещал ее — первый раз в 1892 году, как раз во времена правления Диаса, когда прожил в ней около года, второй раз — незадолго до начала работы над «Тираном», в 1921 году, приглашенный президентом Альваро Обрегоном на празднование столетия со дня провозглашения независимости страны. Мексиканский диалект составляет большую часть того языкового «вавилона», который сотворил Валье-Инклан на страницах романа, облик Санта-Фе в наибольшей степени приближен к мексиканскому пейзажу, и, главное, разительно сходство Ниньо Сантоса — Тирана Бандераса с Порфирио Диасом. Таким образом, «Тиран Бандерас» соприкасается с «мексиканской темой», берущей начало в творчестве Валье-Инклана еще со времен создания «Летней сонаты» (1903). Но в гротескном «Тиране» опровергается та романтическая интерпретация латиноамериканской действительности, которая в значительной степени еще существует в «Сонате».

Литературными источниками некоторых эпизодов и образов «Тирана Бандераса» (например, эпизода убийства тираном своей дочери, описания похода Филомено Куэваса и др.) послужили две хроники XVI века, повествующие о восстании авантюриста Лопе де Агирре против Филиппа II, — «Экспедиция на реку Мараньон» Торибио де Ортигеры и «Правдивое донесение обо всем происшедшем в походе в Омагуа и Дорадо» Франсиско Васкеса. Но, кроме непосредственного обращения к материалу хроник, Валье-Инклан отталкивался и от той интерпретации событий восстания Агирре, которую им дал писатель Сиро Вайо — один из «поколения 98-го года», авантюрист и близкий друг Валье-Инклана — в историческом романе «Мараньонцы» (1913).

Для творчества Валье-Инклана характерна как публикация отдельных частей из произведений до выхода их в свет книгой, так и переработка текста при подготовке его для переизданий. В течение 1925–1926 годов в выходящем сначала в Саламанке, а потом в Мадриде журнале «Эль Эстудианте» появилось несколько глав из «Тирана Бандераса» (июнь — июль 1925 года, декабрь 1925 — февраль 1926 годов), а в 1926 году в издании «Ла новела де ой» отдельной книгой вышел «Сакариас Крестоносец, или Колдовское предсказание» — будущая четвертая часть романа — «Колдовской амулет». Все эти главы вошли в первое издание романа, опубликованное в 1926 году — «Тиран Бандерас. Роман горячей земли» (Tirano Banderas. Novela de lierra caliente. Md., Opera omnia, t. 16, 1926), с существенными изменениями, которые коснулись более всего композиционной стороны повествования: многие главы поменялись местами и в целях устранения несоответствий вписывались или, напротив, опускались отдельные фразы или целые эпизоды. В результате механическая, чисто фабульная последовательность событий была заменена смысловой, «монтажной», на смену хронологии пришло художественное время, когда все события романа предстают как одновременно происходящие, включенные в ритм народного празднества — дня поминовения усопших. Логика средневекового Dance macabre — пляски смерти символизирует методы управления страной Ниньо Сантоса, предвосхищая его бесславный конец. В 1927 году «Тиран Бандерас» был переиздан, на этот раз с не столь существенной стилистической правкой, и в дальнейшем неоднократно переиздавался как в Испании, так и в странах Латинской Америки, где породил целую серию романов о диктаторах, среди которых особо выделяется «Сеньор Президент» М.-А. Астуриаса, хорошо известный советскому читателю.

На русский язык «Тиран Бандерас» был впервые переведен в 1931 году. В настоящем томе дается новый перевод, выполненный Н. Томашевским по изданию: Valle-Inclan, Tirano Banderas, Habana, 1969.

94

Стр. 308. …Фабия Максима ты не знаешь. — Фабий Максим Квинт (ум. в 203 г. до н. э.) — римский государственный деятель и полководец. Во время Второй пунической войны (218 до н. э.) придерживался крайне осторожной тактики, избегая вступать в крупные столкновения и стараясь затягиванием войны добиться истощения противника.

95

Симон Боливар (1783–1830) — один из наиболее выдающихся руководителей войны за независимость испанских колоний в Южной Америке.

96

Стр. 310. Палусник мой… — отрывок из «Песни пирата» Хосе де Эспронседы, перевод М. Талова (ГИХЛ, М., 1958, стр. 73–74).

97

Стр. 312. Кока — кустарник, листья которого обладают тонизирующим свойством, а также способностью заглушать чувство голода. Для этой, последней, цели широко применяются — в виде жвачки индейским населением Америки.

98

Стр. 313. Гачупины — презрительное прозвище выходцев из Испании.

99

Стр. 314. …когда он, подобно Цинциннату, сможет почить от дел своих… — Цинциннат Луций Квинций (род. ок. 519 г. до н. э.) — римский политический деятель и полководец. По преданию, Цинциннат скромно жил в деревне, сам обрабатывал свое маленькое поле, от сохи был призван исполнять обязанности диктатора и, сложив их, снова вернулся в деревню. У древних римлян Цинциннат считался образцом скромности и доблести.

100

Стр. 315. …сыграем партийку в лягушку. — Лягушка — игра, состоящая в том, что играющие бросают монетки или фишки в открытый рот железной лягушки, стоящей на столе.

101

Стр. 318. Энтелехия — термин философии Аристотеля (384–322 до н. э.), выражающий единство материальной, формальной, действующей и целесообразной причины и употребляющийся в новое время для обозначения вещей, заключающих сами в себе направление своего развития.

102

Стр. 319. Хоть Диего… — Здесь и далее стихи идут в переводе Е. Солоновича.

103

Стр. 332. Исаак Пераль (1851–1895) — испанский моряк, изобретатель подводной лодки, прошедшей ряд успешных испытаний.

104

Стр. 335. …слыл карлистом… — то есть сторонником принца Карлоса, претендента на испанский престол. См. прим. к стр. 47 (см. коммент. 24 — верстальщик).

105

Стр. 339. Чича — кукурузная водка.

106

Стр. 340. …находится в рабстве энкомьенды. — Энкомьенда — особая форма эксплуатации индейского населения колонизаторами, при которой индейцы, номинально считавшиеся свободными, передавались на «попечение» испанским помещикам — «энкомендерос», якобы с целью их приобщения к христианской религии и цивилизации. За индейцами признавалось право владения землей, но они были прикреплены к месту жительства и полностью зависели от произвола энкомендерос.

107

Брамины — брахманы — индийские жрецы, составлявшие особую касту.

108

Стр. 341. Триремы — древнеримские корабли.

109

Стр. 354. Дайфа — женщина легкого поведения.

110

Стр. 387. Мате — широко распространенный в Южной Америке напиток — настой из листьев вечнозеленого кустарника, так называемого парагвайского чая.

111

Стр. 394. Хакал — хижина, крытая пальмовыми листьями.

112

Стр. 397. …напоминала Сатурна, пожирающего своих детей. — Сатурн — под этим именем в древнеримской мифологии выступал греческий бог Крон, отец Зевса, который, боясь, что дети восстанут против него, повелел своей жене Рее приносить рождавшихся детей и безжалостно проглатывал их.

113

Стр. 410. Гарибальди Джузеппе (1807–1862) — народный герой Италии, борец за национальное освобождение и объединение своей родины. Участвовал в освободительной борьбе народов Южной Америки.

114

Стр. 413. Люнет — сводчатое помещение в арочном проеме стены.

115

Стр. 422. Сторонник теософского учения… — Теософия — религиозно-мистическое учение, получившее широкое распространение среди буржуазной интеллигенции со второй половины XIX века (первое теософское общество было организовано в Нью-Йорке в 1875 году). Теософия сложилась под влиянием индийской философии (учение о карме, перевоплощении души и т. д.), восточных эзотерических доктрин и оккультизма — мистического учения, в основе которого лежит представление о существовании сверхъестественных сил, с которыми якобы можно вступать в общение при помощи магии. Теософия стремилась объединить различные вероисповедания в некую «универсальную религию» с целью создания нового «всемирного братства». Валье-Инклан далее довольно подробно излагает основные положения теософской доктрины. Тема черной магии и тайного знания — одна из основных сквозных тем «Тирана Бандераса», играющая значительную роль в создании эстетической целостности произведения. Развивая эту тему, писатель гротескно сближает представителей различных сил, действующих в романе, — революционного пророка Роке Сепеду, подверженную спиритическим озарениям девицу Лупиту, увлекающегося астрологией Ниньо Сантоса, вслушивающегося в голоса индейских духов Сакариаса Крестоносца.

116

Стр. 440. …называл себя жрецом Гебы и Ганимеда. — Геба — в греческой мифологии богиня вечной юности, служительница богов на Олимпе, подносящая им во время пира напиток бессмертия — нектар. Ганимед — прекрасный юноша, похищенный Зевсом, который сделал его своим виночерпием.

117

Стр. 442. Нирвана — согласно религиозным догмам буддизма, совершенное, высшее состояние человеческой души, достигаемое в результате полного прекращения процесса ее «перевоплощений» и избавления от страдания, составляющих сущность человеческой жизни.

118

Стр. 444. Так …Мария Вероника протягивала свое покрывало Иисусу Христу. — Мария Вероника — иудейская женщина, которая, согласно легенде, отерла своим покрывалом лицо Иисусу Христу, когда того вели на казнь.

119

Стр. 445. Плутарх (ок. 46—126) — древнегреческий писатель, автор «Сравнительных жизнеописаний» выдающихся греческих и римских деятелей.

120

Стр. 448. Веронезе Паоло (1528–1588) — выдающийся итальянский живописец, полотна которого отличаются колоритом, выдержанным в серебристых тонах.

121

Стр. 455. Сильфида — в кельтской и германской мифологии легкое и подвижное существо, дух воздуха.

122

Стр. 456. Ювенал Децим Юний (род. в 60-х годах — ум. после 127 г.) — известный римский писатель-сатирик.

123

Стр. 458. Бартоломе де Лас Касас (1475–1566) — знаменитый миссионер, автор «Всеобщей истории Индий», известный своими выступлениями в защиту индейцев против жестокостей испанских конкистадоров.

124

Стр. 461. …Лебедь Никарагуа, наш великий Рубен Дарио! — Рубен Дарио (1867–1916) — никарагуанский поэт, основатель «модернистского» направления в испаноязычной поэзии XX века, друг Валье-Инклана.

125

Стр. 467. Аллан Кардек — автор книг о спиритизме.

126

Месмер (1733–1815) — основатель учения о биомагнетизме.

127

Некромантия — вызывание душ умерших.

128

Стр. 468. Карма — понятие индуистского учения, закон, регулирующий связь индивидуальной души с природой и обусловливающий постоянное переселение душ.

С. Еремина

129

ПИО БАРОХА

САЛАКАИН ОТВАЖНЫЙ

В 1908 году, закончив роман «Салакаин Отважный», Пио Бароха отослал его в барселонское издательство «Каса Доменеч». Ответа не последовало. Не пришло даже уведомления о получении рукописи. Лишь год спустя, попав в Барселону по пути из Италии, писатель узнал, что книга была напечатана и разошлась по стране.

Ко времени появления своего четырнадцатого романа Бароха уже был хорошо известен не только среди литераторов, но и в широких читательских кругах. Появление нового произведения упрочило его славу романиста. В самый короткий срок «завоевав» Испанию, новый роман Пио Барохи пересек границу и был переведен на французский, немецкий, итальянский, шведский, голландский и португальский языки.

Но поистине грандиозным был успех книги в баскских провинциях Испании и Франции. Как пишет испанский исследователь жизни и творчества писателя Мигель Перес Ферреро, «Салакаину Отважному» «была уготована блестящая судьба. Едва появившись на свет, он завоевал души людей Басконии, которые узнали знакомый пейзаж и увидели себя в персонажах романа. Главный герой Салакаин со временем стал легендарным, и если кто-то выделялся своей страстью к приключениям, его называли этим именем».

Такое признание баскского народа не было случайным. «Салакаин» — книга, проросшая на земле басков, вскормленная ее природой, фольклором, историей, самобытным национальным характером ее людей. Пио Бароха вложил в это произведение свое восприятие баскской земли и свое понимание баскских проблем.

Непосредственной причиной создания романа послужило посещение писателем пограничного баскско-французского городка Сен-Жан-Пье-де-Порт весной 1907 года.

Но, разумеется, замысел романа не мог возникнуть только из этого прямого контакта с баскской землей. Он появился благодаря всем предшествующим связям писателя со Страной басков. Первая из них — рождение Пио Барохи в Сан-Себастьяне, столице баскской провинции Гипускоа, в баскской семье. Правда, в детстве Бароха прожил в Басконии всего несколько лет: семья вскоре перебралась в Мадрид. Бароха ощутит себя баском гораздо позднее. В 1894 году, после окончания университетского курса, он начнет практику сельского врача в Сестоне, небольшом городке в провинции Гипускоа. В сестонский период в одиноких странствиях по баскским дорогам у Барохи постепенно зародится мысль написать о «своей» стране, рассказать о ее природе и людях. Так появилось первое художественное произведение Пио Барохи — сборник рассказов «Печальные судьбы» (1895). К баскской теме Бароха возвращался на протяжении всей жизни, затрагивая ее так или иначе во многих художественных и публицистических произведениях.

Фоном романа «Салакаин Отважный» (1909) послужили исторические перипетии второй карлистской войны (1872–1876). Карлизм представлял собой одно из важнейших общественно-политических течений в Испании XIX века. Его возникновение связано с тем, что после смерти испанского короля Фердинанда VII в 1833 году у испанского престола оказалось два наследника: прямой наследницей Фердинанда была его трехлетняя дочь Изабелла, но на престол претендовал также младший брат умершего короля дон Карлос (поскольку так называемый «Салический закон», введенный в Испании в 1713 году и запрещавший наследование по женской линии, был отменен в 1789 году тайно). Еще до смерти Фердинанда кортесы (испанский парламент) присягнули на верность Изабелле, а после смерти короля ее мать Мария-Христина была объявлена регентшей вплоть до совершеннолетия дочери. Одновременно королем Испании под именем Карла V объявил себя и дон Карлос, находившийся в то время в Португалии. Регентша Христина лишила дона Карлоса всех прав и привилегий и конфисковала его имущество. Так началась первая карлистская война, длившаяся с 1833 по 1843 год и закончившаяся победой лагеря Марии-Христины.

Эта война, так же как и вторая, отнюдь не была только династическим спором между двумя ветвями в доме испанских Бурбонов. По сути, это была борьба между феодально-католическими элементами, выступавшими за дона Карлоса, и либеральной буржуазией, на которую опиралась в борьбе за власть Мария-Христина. Иными словами, это была борьба между феодализмом и зарождавшимся испанским капитализмом. Под знаком этой борьбы прошло в Испании все XIX столетие, и от ее итога зависели дальнейшие судьбы страны. И потому не случайно карлистские войны стали темой произведений именно писателей «поколения 98-го года», мучительно размышлявших о пройденном и будущем пути своей родины. Теме этой посвятили свои произведения Унамуно («Мир во время войны»), Валье-Инклан (трилогия «Карлистская война», «Сонаты»), Пио Бароха и другие писатели «поколения».

К началу второй войны (1873 г.) вождем карлистов и претендентом на испанский престол выступал двадцатипятилетний Карлос-Мария Бурбон, внук Карлоса V — предводителя карлистов в первой войне. К тому времени Изабелла II, правившая страной с 1843 года, была изгнана из Испании начавшейся в 1868 году пятой революцией. В 1870 году на испанский престол был приглашен сын итальянского короля Виктора-Эммануила — Амадео Савойский. Царствование Амадео I продлилось всего два года и являло собой нарастающий политический кризис. В начале 1873 года он отрекся от престола. Отречение это послужило карлистам сигналом к началу открытой гражданской войны.

Укреплению позиций карлизма способствовало провозглашение Испании в 1873 году республикой: под знамена дона Карлоса стали собираться едва ли не все крайние монархические элементы страны. Кроме того, на руку карлистам играли постоянные раздоры внутри республиканского лагеря. Важное значение имела также политическая и материальная помощь, которую оказывали карлистам Англия и Франция, враждебно относившиеся к испанской республике.

Но после свержения в 1874 году Первой республики, реставрации монархии и восстановления на престоле династии Бурбонов в лице сына Изабеллы Альфонса XII началось политическое разложение лагеря карлистов. Вслед за рядом военных неудач и объявлением Альфонсом амнистии всем, кто незамедлительно сложит оружие, тысячи карлистов перешли на сторону победителя.

Таков исторический фон, на котором разворачиваются и в который естественно вписываются перипетии жизни Мартина Салакаина — его странствия по дорогам войны и многочисленные встречи с ее участниками, от рядовых солдат и партизан до главнокомандующего карлистской армией и самого претендента.

Примечательно, что среди персонажей, с которыми автор сводит своего героя, почти нет лиц вымышленных. Бароху всегда интересовали не исторические события сами по себе, какими бы значительными они ни представлялись, а человек, помещенный в исторически определенную среду. И потому писатель с большой тщательностью изучил, а затем воспроизвел судьбы реальных участников второй карлистской войны (это, в свою очередь, сделало изображение войны в романе точным и достоверным с исторической точки зрения). Вот что говорил по этому поводу сам Бароха в лекции, прочитанной в 1921 году в Сорбонне: «Главный герой — вымышленный… Исторические же детали взяты не из книг, а списаны с живого голоса. О некоторых из них я слышал от моего отца, который воевал на стороне либералов как доброволец, о других — от его друзей. Типы, пейзажи и нравы я наблюдал в действительности во время моих странствий по Стране басков».

В самом деле, из Сен-Жан-Пье-де-Порта, где он «нашел» обстановку, в которой должны были развернуться события первой части романа — история детства Мартина, Бароха отправился в Сан-Себастьян и там тщательно собрал все данные, относящиеся ко второй карлистской войне и эпохе, в которой она протекала.

Желание Пио Барохи быть предельно верным истории нашло свое отражение и в творческой манере писателя. Бароха решительно отвергал изощренность и высокопарность стиля, свойственного тогдашней испанской литературе. Своим девизом Пио Бароха сделал ясность и точность. Писатель изгнал из своей прозы длинный период, отверг все ходячие образцы баскской экзотики, модные в то время, и изобразил жизнь Страны басков безо всяких прикрас в ее будничной повседневности.

Пио Бароха считал «Салакаина Отважного» одним из самых лучших и законченных своих произведений. Это мнение автора было подтверждено популярностью романа в Испании и за ее пределами. И по сей день «Салакаин» остается одной из самых читаемых книг Барохи. Русский читатель получает возможность познакомиться с нею впервые. Перевод осуществлен по изданию: Р. Вагоja, Zalacain el Aventurero, Barcelona, 1909.

130

Стр. 481. Гласис — земляная пологая насыпь впереди наружного рва укрепления.

131

Стр. 483. Ящик Пандоры. — Согласно греческой мифологии, Пандора — прекрасная женщина, созданная Гефестом, была послана Зевсом на землю с сосудом (или ящиком), наполненным бедствиями. Охваченная любопытством, Пандора раскрыла сосуд, и бедствия распространились среди людей.

132

…развешаны чистеры для игры в пелоту… — Пелота — самый популярный среди басков вид спорта, получивший особое распространение в конце XIX века; игра, при которой мяч посылается палкой или битой в виде ракетки. Чистера — разновидность биты, представляющая собой корзину, сплетенную из ивовых прутьев, с кожаной перчаткой в верхней части, благодаря которой чистера надевается на руку и закрепляется на запястье ремнем.

133

Альпаргаты — обувь из пеньки, напоминающая сандалии.

134

Стр. 484. …пока колокола не зазвонят Ангелус… — Имеется в виду колокольный звон, три раза в день — на рассвете, в полдень и с наступлением темноты — возвещающий о наступлении времени молитвы в честь девы Марии, начинающейся словом «Ангелус».

135

Самбра — мавританский танец, шумное веселье (исп.).

136

Стр. 492. Катон Дионисий (III–IV вв. н. э.) — латинский поэт, предполагаемый автор сборника изречений по вопросам морали, популярного в средние века и входившего в XIX веке в учебные программы испанских школ.

137

Стр. 493. …Тельягорри был либералом, Пичия — карлистом… — Карлизм представлял наиболее реакционные круги феодальной аристократии и католической церкви, в то время как сторонники Марии-Христины выражали интересы и стремления либеральной буржуазии.

138

Стр. 494. Викарий — помощник приходского священника.

139

Стр. 495. Вергарское соглашение. — 31 августа 1839 года в Вергаре был подписан мирный договор, положивший конец первой карлистской войне.

140

Эспартеро Бальдомеро (1793–1879) — испанский генерал, сторонник Марии-Христины, главный герой первой карлистской войны, популярный в армии и народе, а в дальнейшем видный политический деятель.

141

Да здравствует королева! // А мать ее, старая ведьма… — Имеется в виду Изабелла II, дочь Фердинанда VII, провозглашенная испанской королевой в 1833 году, в трехлетнем возрасте, и ее мать Мария-Христина.

142

Стр. 510. Ни к белым не иди, ни к черным. — «Черными» карлисты прозвали в первую карлистскую войну либералов, сторонников Марии-Христины; в противовес этому сами они были прозваны «белыми».

143

Стр. 512. Качо — кусок, ломоть (исп.).

144

Стр. 516. Алькальд. — См. прим. к стр. 62 (см. коммент. 43 — верстальщик).

145

Стр. 518. Последняя карлистская война. — Имеется в виду вторая, и последняя, карлистская война, которая продолжалась с 1873 по 1876 год.

146

Стр. 520. Дон Карлос — Карлос-Мария Бурбон (1848–1909) — испанский принц, под именем Карлоса VII претендовавший на испанский престол, вождь карлистов во второй карлистской войне, внук Карла V — основателя карлизма и предводителя карлистов в первой карлистской войне.

147

Это вино из Риохи… — Риоха — округ в провинции Альмерия, славящийся своими винами.

148

Стр. 521. Французы-вандейцы — Французские роялисты с самого начала карлистского движения оказывали ему политическую поддержку и снабжали оружием. В период второй карлистской войны их деятельность значительно облегчалась тем, что Франция враждебно относилась к Первой испанской республике, провозглашенной в 1873 году. Кроме того, здесь содержится намек на так называемые вандейские войны, которые вели правительства Франции периода французской буржуазной революции конца XVIII века, Директории и правления Наполеона Бонапарта против контрреволюционных мятежей (очагом контрреволюции была прежде всего Вандея, департамент на западе Франции, где были сильны прослойка зажиточного крестьянства и влияние реакционного католического духовенства). Слово «Вандея» стало нарицательным и употребляется для обозначения очагов контрреволюции. Карлистские войны в Испании также часто называются испанской Вандеей, ибо они были по существу борьбой испанской реакции, поддержанной отсталыми слоями крестьянства, за сохранение феодально-абсолютистского режима.

149

…и затем Карлос… воскликнул с сильным иностранным акцентом… — Дон Карлос родился в Австрии и провел там всю свою жизнь вплоть до начала описываемых событий.

150

Сегодня второе мая. — 2 мая 1808 года жители Мадрида первыми поднялись на восстание против наполеоновских войск. Восстание было жестоко подавлено, но оно послужило призывом к сопротивлению по всей Испании.

151

Долой иностранца! — Под иностранцем подразумевался Амадео Савойский. Под лозунгом «долой иностранца!» начали восстание 21 апреля 1872 года нардисты севера. В начале 1873 года Амадео I отрекся от престола. Его отречение послужило карлистам сигналом к началу открытой гражданской войны.

152

Стр. 523. Испанская республика разваливалась на глазах. — Постоянная борьба внутри республиканского лагеря значительно ослабляла позиции Первой испанской республики, провозглашенной в 1873 году, и усиливала позиции ее врагов, беспрестанно предпринимавших попытки реставрации монархии. Одна из этих попыток — военный путч 24 декабря 1874 года — завершилась восстановлением на престоле династии Бурбонов в лице Альфонса XII (1874–1885), сына Изабеллы II.

153

Баски, следуя традиции своего племени, шли защищать старое от нового. Точно так же в древности они сражались против римлян, против готов, против арабов, против кастильцев… — Римская колонизация Иберийского полуострова продолжалась со II в. до н. э. по V в. н. э. С V в. по начало VIII в. полуостровом владели вестготы. Арабское владычество продолжалось с VIII по XV в. Баскский народ не покорился до конца ни одному из захватчиков.

154

Стр. 523. Генрих IV Бурбон (1594–1610) — французский король, первый представитель династии Бурбонов во Франции. Вождь гугенотов (французских протестантов) в длительных гражданских войнах (1562–1594), получивших название гугенотских и направленных против централизации и молодого французского абсолютизма. После перехода в католичество Генрих Бурбон был провозглашен королем под именем Генриха IV.

155

Бурбоны… выйдя из Беарна, воцарились затем во всей Испании и Франции… — В Беарне (в прошлом провинции на юго-западе Франции) находилось родовое поместье Бурбонов. Династия Бурбонов имела несколько ветвей; в Испании они правили с 1700 по 1931 год.

156

Стр. 524. Фуэросы — права, привилегии. Пожалования, в которых в средние века фиксировались вольности и привилегии испанских (главным образом кастильских и арагонских) городов и некоторых сельских общин. В XIX веке движение в защиту феодальных вольностей, зафиксированных в древних фуэросах Басконии и Наварры, было использовано карлистами.

157

Стр. 525. Сорсико — музыкальное произведение, песня и танец, популярные в баскских провинциях.

158

Стр. 529. Абарки — обувь баскских крестьян, внешне напоминающая альпаргаты, но изготовляемая из кожи.

159

Стр. 532. Вилинч (или Билинч) — псевдоним баскского поэта Индалесио Бискаррондо Уреньи (1831–1876), автора лирических и сатирических стихов.

160

Стр. 533. Ортодокс — человек, согласный с католической догмой.

161

Гетеродокс — человек, не согласный с католической догмой, еретик.

162

Стр. 534. Мус — карточная игра.

163

Стр. 544. Мигелеты — стрелки баскской народной милиции.

164

Стр. 547. Капуя. — Во время своего похода на Рим в III веке н. э. Ганнибал дошел до Капуи и после того, как провел там зиму, отказался от продолжения похода. Карфагеняне объясняли это разлагающим влиянием «сладкой жизни» в Капуе.

165

Ланселот — один из самых храбрых рыцарей двора короля Артура, герой многих романов и романсов цикла Круглого стола.

166

Беккер Густаво Адольфо (1836–1870) — испанский поэт, представитель позднего испанского романтизма.

167

Стр. 549. Монахи Христианской доктрины — религиозная конгрегация, основанная в XVIII веке во Франции и провозгласившая своей целью обучение детей бедняков.

168

Стр. 555. Косидо — блюдо из мяса, овощей и турецкого гороха.

169

Стр. 564. В них пробудилось все то подпочвенное, кабильское, что скрывается за чувством местного патриотизма в жителе любой испанской провинции. — Кабилы — часть коренного берберского населения Северной Африки. Из смешения берберов с арабами образовалась народность «мавры», которыми испанцы именовали всех завоевателей, выступавших в союзе с арабами. Арабское владычество (VIII–XV вв.) наложило глубокий отпечаток не только на испанскую цивилизацию, но и сказалось на формировании испанского национального характера.

170

Стр. 572. Донья Бланка. — Так звали дочь дона Карлоса. Однако Салакаин ошибается, полагая, что женщина на лошади — именно она: в 1876 году дону Карлосу было всего 28 лет, и его дочь, естественно, не могла быть взрослой женщиной. Но рядом с претендентом могла ехать его жена — донья Маргарита, сопровождавшая мужа в походе.

171

Стр. 582. Дева Пуй-де-Эстелья — Дева Мария, покровительница Наварры.

172

Пиларская Дева — Дева Мария, покровительница Арагона.

173

Стр. 585. Гири — Так называли карлисты сторонников Марии-Христины, а затем и либералов вообще. Особенно часто это слово употреблялось по отношению к солдатам правительственных войск.

174

Стр. 587. Утрерская Дева Утешительница — покровительница города Утреры (провинция Севилья).

175

Стр. 592. Цирцея — волшебница, превратившая спутников Одиссея в свиней. Одиссей около года провел у нее на острове, пользуясь ее гостеприимством.

176

Стр. 598. С провозглашением в Испании монархии лагерь карлистов стал таять — Первая испанская республика пала 24 декабря 1874 года в результате военного мятежа. Королем Испании был провозглашен Альфонс XII, сын Изабеллы II, изгнанной из Испании в 1868 году начавшейся тогда пятой революцией. Восстановление в стране монархии положило начало политическому разложению карлизма.

177

Стр. 599. Новый король. — Имеется в виду шестнадцатилетний Альфонс XII, живший до тех пор вместе с матерью Изабеллой II в Париже.

178

Генералы-альфонсисты. — Сторонники Альфонса XII, выступавшие против республики с момента ее провозглашения в союзе с карлистами, к концу 1873 года отделились от них и стали готовить почву для возвращения своего кандидата на испанский трон. Ими и был осуществлен мятеж 24 декабря 1874 года.

179

Стр. 609. Ронсевальское ущелье. — Роланд, согласно традиции испанского фольклора, принимал активное участие в походе в Испанию в 778 году, где погиб в битве с басками в Ронсевальском ущелье, прикрывая отступление франкских войск.

180

Стр. 612. Песенник Эчеун из Сугаррамурди — Пьер Топет «Этчаун» (1786–1862), баскский поэт, произведения которого сохранились лишь в устной традиции и были записаны после смерти поэта.

181

ВЕЧЕРА В БУЭН-РЕТИРО

Когда в 1934 году появился роман Пио Барохи «Вечера в Буэн-Ретиро», испанская литературная критика писала: «Поразительный эстамп начала века», «великолепная хроника Мадрида». Позднее сам романист сказал: «Я написал один роман — «Вечера в Буэн-Ретиро», который, как я полагаю, не так уж плох и который представляет собой документ эпохи». Это мнение автора и по сей день разделяет подавляющее большинство исследователей творчества Пио Барохи.

Даже мало знакомый с Испанией читатель не может не почувствовать, что мадридская жизнь конца XIX века изображена у Барохи с документальной точностью, а человек, имеющий известное представление об испанской истории, различит среди многочисленных персонажей романа знакомые фигуры, поймет намеки на реальные события рубежа XIX и XX веков. Конечно, и в том и в другом случае русскому читателю будет нелегко воспринять бароховскую панораму во всей ее полноте; по-видимому, трудно это, хотя и в меньшей степени, и нынешнему испанцу. Вероятно, лишь современники писателя, которые сами были очевидцами описанных в романе событий, могли в полной мере воздать должное авторской точности и верности эпохе.

Воспоминания писателя свидетельствуют о том, что в разработке сюжета, персонажей и особенно фона широко использован «живой» материал, то есть события, люди и приметы быта, существовавшие в действительности на рубеже двух веков.

Совершенно очевидно, что за образом бароховского Мадрида возникают очертания всей Испании. И дело тут не столько в столичном статусе города, сколько в той действительно заглавной роли, которую играл он в конце XIX века. Мадрид той поры был средоточием всей политической, общественной и культурной жизни страны. Потому-то так тесно на страницах книги от политиков, журналистов, писателей, актеров.

Показывая нравы и образ жизни самых различных социальных слоев, от столичной аристократии до мадридского «дна», Бароха великолепно передает атмосферу всеобщей безответственности и беспечности, которая превращала весь Мадрид, всю Испанию конца XIX века в большой Буэн-Ретиро.

Так, внешне богатой и бурной, а по сути малосодержательной и бесплодной была жизнь мадридской прессы — зеркала политического застоя страны. Бароха хорошо знал закулисную жизнь столичных редакций: с начала 90-х годов он сотрудничал в ряде газет и журналов. Опыт этой работы, несомненно, помог Барохе показать в романе «Вечера в Буэн-Ретиро» редакционную «кухню» мадридской прессы.

В конце XIX века большое любопытство столичных жителей вызывала жизнь высшего света. Бароха использовал при создании романа некоторые эпизоды светской хроники тех лет. С большим историческим чутьем показывает он нравственное разложение и физическую деградацию испанской аристократии, которая в конце XIX века все больше уступала господствующее положение в обществе богатым выскочкам — буржуа, нажившим свои состояния в заморских колониях.

Есть и еще один пласт мадридской действительности, без которого невозможно представить себе столичное бытие конца прошлого века. Речь идет о молодой литературной среде, главным представителем которой по сюжету является Хайме Тьерри. Повествование о литературной богеме — начинающих журналистах и писателях — было у Барохи не только плодом сторонних наблюдений: автор вложил в него много личного, автобиографического материала.

Недаром близкий друг и великолепный знаток творчества Пио Барохи, также представитель «поколения 98-го года», писатель Асорин как-то сказал: «Нет среди наших писателей никого, кто мог бы лучше отразить в персонажах свои собственные идеи; если можно так выразиться, все романическое творчество Барохи — это интеллектуальная автобиография». В романе «Вечера в Буэн-Ретиро» Бароха вспоминает о том, как начиналась «интеллектуальная биография» его самого и других молодых писателей, будущего «поколения 98-го года». В тот период, к которому хронологически относятся события романа, это новое поколение лишь вступало в общественную и литературную жизнь.

Разумеется, Пио Бароха затрагивает в своем произведении философские, общественно-политические и художественно-эстетические принципы «поколения». Роман насыщен мыслями о политике, естественных науках, философии, литературе и искусстве, суждениями о нравственных и социальных проблемах — всем тем, что может быть отнесено к «идейному комплексу» «поколения 98-го года» и что как единая система взглядов возникает из всей совокупности художественных и публицистических произведений Унамуно, Маэсту, Валье-Инклана, А. Мачадо и других.

Но важно отметить, что «Вечера в Буэн-Ретиро» содержат и «бытовой комплекс» «поколения 98-го года», то есть все те подробности быта и детали мироощущения, которые послужили жизненным фундаментом идеологии. Яростный протест против испанской действительности, в которой умирает, не развившись, любое движение мысли и души, — вот что заставляло молодых искать пути к новой Испании. Идеи «поколения» проросли на испанской почве, и о том, какова была эта почва и как пробивались в ней ростки новых мыслей и чувств, и рассказывается в романе Барохи.

Остается лишь отметить, что в картинах нравов артистической среды и в истории жизни Хайме Тьерри нет ни одной случайной детали.

Здесь все повороты сюжета, все диалоги, имена, названия — штрихи к портрету поколения Пио Барохи, и за каждым из них — целый пласт реальной жизни.

События, которые произошли в Испании и во веем мире за тридцать лет, разделяющие время написания романа «Вечера в Буэн-Ретиро» от событий, послуживших основой книги, заставили писателя произвести переоценку ценностей. Пришло разочарование в возможности побороть отечественную рутину, о чем мечтали люди 1898 года, — отсюда та нота уныния и тоски, на которой заканчивается роман. На фоне катаклизмов, которые сотрясали земной шар, — первая мировая война, победа социалистической революции в России, установление республики в Испании, наступление фашизма в Европе, — реформаторская деятельность «поколения» и все его планы коренного обновления страны предстали несостоятельными и наивными. И если о мадридском бытии в целом Бароха вспоминает с грустной теплотой, то наивный идеализм своей юности и простодушную веру в возможность изменения существующего порядка вещей стареющий писатель делает объектом самой беспощадной иронии.

На русский язык роман «Вечера в Буэн-Ретиро» переводится впервые. Перевод сделан по изданию: Pío Baroja, Las noches del Buen Retiro. Novela. Espasa-Calpe, S. A. Md., 1934.

Буэн-Ретиро — мадридский парк, основанный в XVII веке первоначально как королевская загородная резиденция. В конце XIX века популярное место отдыха и развлечений мадридцев всех сословий, особенно летом. В начале XX века на месте аттракционов Буэн-Ретиро было построено современное здание почтамта.

182

Стр. 619. Менрике Хорхе (1440–1479) — испанский поэт. Автор цитирует его знаменитый цикл «Строфы на смерть отца» (перев. О. Савича) — одно из самых замечательных произведений испанской поэзии.

183

«Увы, где прошлогодний снег?» — Цитата из «Баллады о дамах былых времен» Франсуа Вийона (1431 — ок. 1463) (перев. В. Брюсова).

184

Понсе де Леон Хуан (1460–1521) — испанский конкистадор. В бытность свою губернатором острова Пуэрто-Рико он услыхал от местных индейцев рассказ о чудесном источнике, воды которого якобы возвращают молодость. Отправившись в 1512 году на поиски источника вечной юности, Понсе де Леон открыл полуостров Флориду, который поначалу принял за остров.

185

Стр. 622. «Лукреция Борджа», «Фаворитка» — оперы итальянского композитора Гаэтано Доницетти (1797–1848).

186

Гайарре Хулиан (1844–1890) — испанский певец.

187

Стр. 623. Тамберлик Энрико (1820–1889) — итальянский певец.

188

Стр. 624. Патти Аделина (1843–1919) — итальянская певица.

189

Пласа-де-торос — арена для боя быков (исп.).

190

Тарраса — городок в Каталонии, славившийся кустарным производством сукон.

191

«Орфей в аду» — оперетта французского композитора Жана Оффенбаха (1819–1880).

192

«Маскотта» — оперетта французского композитора Эдмона Одрана (1842–1901).

193

«Боккаччо», «Донья Жуанита» — оперетты австрийского композитора Франца Зуппе (1819–1895).

194

«Мадемуазель Нитуш» — оперетта французского композитора Флоримона Эрве (1825–1892).

195

«Гейша» — оперетта английского композитора Сиднея Джонса (1869–1914).

196

«Записная книжка дьявола» — оперетта французского композитора Гастона Серпета (1846–1904).

197

Каллигарис Джузеппина (1869–1926) — итальянская опереточная актриса.

198

Стр. 625. Каса-дель-Кампо — бывшая королевская резиденция.

199

Стр. 626. Битва при Мелилье. — В 1893 году восставшие рифские племена нанесли поражение испанскому гарнизону Мелильи, города на средиземноморском побережье Марокко.

200

Эдуард VII (1841–1910) — король Великобритании в 1901–1910 годах.

201

Изабелла II (1830–1904) — королева Испании с 1843 по 1868 год. Многочисленные любовные похождения Изабеллы II принесли ей скандальную известность по всей Европе.

202

Стр. 628. Катипунан — сокращенное название на тегалогском языке «Высочайшего и уважаемого объединения сыновей народа» — массовой революционной организации на Филиппинских островах (в то время испанской колонии), основанной в 1892 году и сыгравшей главную роль в подготовке национально-освободительного восстания 1896 года против испанского господства.

203

Стр. 629. Маколей Томас (1800–1859) — английский историк, литературный критик и политический деятель.

204

Спенсер Герберт (1820–1903) — английский философ и социолог.

205

Стр. 630. Сарсуэла — испанская разновидность оперетты (театральное произведение, в котором декламация чередуется с пением).

206

Стр. 631. Он воевал на Кубе и Филиппинах… — С конца 60-х годов XIX столетия Испания вела на Кубе то открытую, то скрытую войну против местных патриотов, боровшихся за освобождение острова от испанского гнета. Решающей фазой этой борьбы стало восстание в феврале 1895 года, возглавленное Хосе Марти. Одновременно началось восстание на Филиппинских островах, в результате которого Филиппины были объявлены республикой. Вмешательство в эти два конфликта Соединенных Штатов Америки (так называемая испано-американская война 1898 года) привело к тому, что, освободившись от испанского колониального гнета, Куба и Филиппины попали в зависимость к США.

207

Стр. 633. Ла пьедад — набожность, благочестие (исп.).

208

Д'Аннунцио Габриэле (1863–1938) — итальянский писатель и поэт, представитель декаданса; для его поэзии и прозы характерны иррационализм, смакование чувственных наслаждений, эстетское любование формой и вычурность.

209

Аргуэльс Эстебан (1845–1879) — знаменитый испанский бандерильеро (участник боя быков, вонзающий в быка, чтобы раздражить его, бандерильи — маленькие дротики с флажком).

210

Стр. 637. Фернандес-и-Гонсалес Мануэль (1830–1888) — испанский романист, поэт, драматург, самый популярный в конце XIX века автор романов с продолжением — жанра, рассчитанного на самого невзыскательного читателя и полностью ориентированного на его вкусы.

211

Перес Эскрич Энрике (1829–1897) — испанский романист и драматург, очень популярный автор романов с продолжением (хотя и уступал в известности Фернандесу-и-Гонсалесу).

212

«Корреспонденсия де Эспанья» — популярное периодическое издание того времени.

213

Стр. 638. …видом своим напоминавший офицера времен республики 73-го года… — Первая испанская республика просуществовала с февраля 1873 года по декабрь 1874 года.

214

Стр. 639. Ницше Фридрих (1844–1900) — немецкий философ, филолог и писатель. Одно из самых известных его произведений — «Так говорит Заратустра» (1883–1884) было переведено на испанский язык и опубликовано в 1900 году.

215

Стр. 644. …против восторжествовавшего в их доме «карлизма»… — намек на карлистские войны (см. прим. к стр. 47) (см. коммент. 24 — верстальщик).

216

Стр. 645. Сайнетеро — автор сайнете, драматических произведений комического содержания, состоящих из одного акта и обычно исполняемых в конце театрального представления. Для сайнете характерны живой разговорный язык, вплоть до просторечия, и типические бытовые ситуации как основа сюжета.

217

Стр. 651. Туте, мус — названия карточных игр.

218

Стр. 653. Флора — древнеиталийская богиня растительности, цветения и юности.

219

Помона — в римской мифологии богиня плодов и осени.

220

Стр. 655. Чуррерия — булочная, где изготовляют и продают чурро — крендельки, поджаренные в масле.

221

Стр. 656. Гонсало де Берсео (конец XII в. — после 1246 г.) — первый испанский поэт, чье имя дошло до нас, родоначальник испанской религиозной поэзии, писавший на разговорном кастильском языке и создавший особую форму «ученой» поэзии.

222

Протопресвитер Итский — Хуан Руис (1283 — ок. 1350), один из крупнейших поэтов испанского средневековья, автор «Книги благой любви» (1343) — своего рода сатирической автобиографии, где религиозные мотивы переплетаются с критикой пороков феодального общества.

223

Луис де Леон (1527–1591) — испанский поэт-мистик, глава саламанкской школы поэзии, отдававшей предпочтение интимной и философской лирике. Дисгармонии, царящей в жизни общества, он противопоставляет идеал уединенной созерцательной жизни на лоне природы.

224

Сан Хуан де ла Крус (1532–1591) — испанский поэт-мистик, в творчестве которого религиозные идеи сочетаются с ренессансным индивидуализмом.

225

Плутовской роман — жанр испанской ренессансной литературы, сыгравший значительную роль в формировании всего западноевропейского реалистического романа.

226

Кальдерон де ла Барка Педро (1600–1681) — выдающийся испанский драматург.

227

Стр. 657. Левант — собирательное название восточных провинций Испании — Кастельона, Валенсии, Аликанте и Мурсии.

228

Стр. 658. Венера Киферская. — В Древней Греции Киферы (остров и город у входа в Лаконский залив) были центром культа Афродиты (Венеры — у римлян).

229

…Мари Барболу с картины Веласкеса «Менины»… — Карлица Барбола, уродливая и грузная, — персонаж картины великого испанского художника Диего де Сильва Веласкеса (1599–1660) «Менины» (то есть «Фрейлины»).

230

Стр. 659. Цареубийца Отеро. — 30 декабря 1879 года рабочий Гонсалес Отеро сделал два выстрела в короля Испании Альфонса XII, но неудачно.

231

Стр. 660. Пепе Бутылка — прозвище, которое дали испанцы Жозефу Бонапарту, брату Наполеона I и королю Испании с 1808 по 1813 год.

232

Священник Мерино. — Мартин Мерино, священник, совершивший 2 декабря 1852 года неудачное покушение на королеву Изабеллу II.

233

Эль-Пардо — местечко недалеко от Мадрида, бывшая загородная резиденция испанских королей.

234

Стр. 661. Барселона — столица Каталонии; каталонский язык отличается от испанского не меньше, чем португальский.

235

Стр. 663. «Человек толпы» Эдгара По. — Имеется в виду герой одноименного рассказа американского писателя Эдгара По (1809–1849).

236

Стр. 664. Лурдский грот. — Имеется в виду грот в городке Лурд на юго-западе Фракции. Этот грот считается чудотворным, так как в нем одной крестьянской девушке якобы явилась богоматерь.

237

Мавр Муса — арабский полководец Муса бен Насер (640–718), был вдохновителем и руководителем завоевания Испании в 711 году.

238

Стр. 667. Пэк — персонаж комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь», веселый и озорной лесной дух.

239

Стр. 671. Трувиль, Биарриц, Сан-Себастьян — фешенебельные курорты на французском (первые два) и испанском побережье Бискайского залива.

240

Стр. 673. …его святейшество римский папа, который, как известно, непогрешим со времен Пия IX. — Намек на догмат о «папской непогрешимости», провозглашенный во время понтификата Пия IX (1846–1870).

241

Медичи. — По-видимому, имеется в виду Лоренцо Медичи (1514–1548), итальянский писатель; его перу принадлежит один из лучших образцов ораторской прозы позднего Возрождения — «Апология». В XIX веке образ Медичи неоднократно привлекал внимание романтиков.

242

Сосия — персонаж из произведения римского комедиографа Тита Макция Плавта (III–II вв. до н. э.) «Амфитрион». Имя Сосии стало нарицательным для обозначения двойника, подражателя.

243

Петроний Гай (I в. н. э.) — римский писатель, прозванный за свою элегантность и светскость «арбитром изящного».

244

Джордано. — Имеется в виду итальянский художник Лука Джордано (1632–1705), известный быстротой и некоторой небрежностью в работе.

245

Ван-Дейк Антонис (1599–1641) — выдающийся фламандский живописец, создавший серию портретов антверпенских бюргеров, генуэзских и английских аристократов, фламандских художников и портреты-офорты своих выдающихся современников.

246

Стр. 677. Мансанильо — южноамериканское дерево, сок и плоды которого ядовиты. Согласно индейским преданиям, достаточно побыть в тени этого дерева, чтобы отравиться.

247

Стр. 680. Тальма Франсуа Жозеф (1763–1826) — выдающийся французский трагический актер.

248

Все эти мерзости стары, как мир. Почитайте Петрония и Ювенала… — Римские писатели Гай Петроний (I в. н. э.), автор сатирико-бытового романа «Сатирикон», и Децим Юний Ювенал (род. в 60-х годах — ум. после 127 г.), сочинитель обличительных сатир, рисовали в своих произведениях пороки развращенного Рима, и прежде всего знати.

249

«Париж, конец века» — комедия французских авторов Э. Блюма и Р. Тошэ (1890).

250

Стр. 681. Эль Греко — великий испанский художник, грек по происхождению. Настоящее имя — Доменико Теокопули (1541–1614). Создал галерею портретов испанской знати.

251

Стр. 688. Чуэка Федерико (1846–1908) — испанский композитор, автор многих сарсуэл, песен и вальсов, чрезвычайно популярных в конце XIX века.

252

Пасодобль — музыкальное произведение, иногда с текстом, в ритме марша, исполняемое на военных парадах, во время выхода на арену участников боя быков, а также бальный танец.

253

«Главная улица» — одна из самых популярных сарсуэл Чуэки.

254

Чотис — испанский бальный танец.

255

Стр. 701. Верлен Поль (1844–1896) — выдающийся французский поэт.

256

Стр. 702. Конституция 1812 года — 19 марта 1812 года в Кадисе была торжественно обнародована конституция, воплотившая наиболее передовую мысль тогдашней Испании. Она провозглашала государственное переустройство страны на демократических началах (хотя и сохраняла монархию) и в целом представляла собой программу, пусть не очень радикальную, буржуазной революции. Конституция 1812 года была фактически упразднена в 1814 году королем Фердинандом VII, но ее отмена вызвала целую волну заговоров и восстаний на протяжении 10—30-х годов.

257

Стр. 703. Кансела — решетка или решетчатая дверь, в некоторых испанских домах она устанавливается на известном расстоянии от входа в жилые помещения.

258

Стр. 706. Фернан Кабальеро — известная испанская писательница; настоящее имя — Сесилия Бель де Фабер (1796–1877).

259

Отец Колома — Луис Колома (1851–1915), испанский писатель, член ордена иезуитов.

260

Стр. 710. Протей — в греческой мифологии морское божество, вещий и бессмертный старец, неуловимый вследствие способности принимать различные облики.

261

Стр. 711. Лукреция — согласно античному преданию, знатная римлянка, отличавшаяся примерным целомудрием. Будучи обесчещена одним из сыновей царя Тарквиния Гордого, покончила с собой.

262

Мать Гракхов — Корнелия, мать древнеримских демократических деятелей Тиберия и Гая Гракхов (II в. до н. э.), славилась твердостью характера и высоконравственным поведением.

263

Стр. 717. …вошла королева с двумя дочерьми. — Имеется в виду Мария-Христина, вторая жена Альфонса XII, которая правила страной в качестве регентши вплоть до совершеннолетия своего сына, будущего короля Альфонса XIII, с 1885 по 1902 год. Королева была большой любительницей музыки и часто посещала королевский театр.

264

Стр. 717. …гойевского типа… женщина… — Гойя Франсиско (1746–1828) — великий испанский художник, создавший, в частности, целую серию прославленных женских портретов.

265

Стр. 718. Ломбардская школа — художественная школа в Северной Италии, существовавшая с VIII–IX по XVI век. Особого подъема школа достигла в конце XV — начале XVI века, в период утверждения искусства эпохи Возрождения. Самым заметным явлением стала в ней в то время так называемая школа Леонардо да Винчи.

266

Стр. 721. Шопенгауэр. — См. прим. к стр. 145 (см. коммент. 66 — верстальщик).

267

Стр. 724. Монтепен Ксавье де (1832–1902) — французский писатель и журналист, автор буржуазных мелодрам и изобилующих эротикой и убийствами романов, сотрудник парижских бульварных газет.

268

Богатства Креза. — Крез (VI в. до н. э.), последний царь Лидии (Малая Азия), считался одним из богатейших людей древности. Богатство Креза сделало его имя нарицательным.

269

Стр. 725. Ларошфуко Франсуа де (1613–1680) — французский писатель-моралист, автор «Размышлений, или Моральных изречений и максим», в обобщенной афористической форме выражающих суждение автора о нравах французской аристократии.

270

Шамфор Себастьян Рок Никола (1741–1794) — французский писатель, автор книги «Максимы и мысли, характеры и анекдоты», в которой осуждается моральный упадок французского аристократического общества XVIII века.

271

Стр. 725. «Голове твоей вся красота досталась…». — Строки из басни «Лиса и бюст» знаменитого испанского баснописца XVIII века Феликса Мария Саманьего. Пио Бароха излагает здесь инцидент, имевший место в действительности между испанской аристократкой Глорией Лагуна и известным испанским писателем Хасинто Бенавенте и превратившийся в один из самых популярных великосветских анекдотов конца XIX века.

272

Стр. 728. Букаро — сосуд для цветов, изготовленный из ароматической глины.

273

Стр. 731. Платон (427–347 до н. э.) — древнегреческий философ-идеалист.

274

Галилей Галилео (1564–1642) — великий итальянский физик и астроном.

275

Пастер Луи (1822–1895) — выдающийся французский ученый, основоположник микробиологии как самостоятельной научной дисциплины.

276

Стр. 735. Селестина. — См. прим. к стр. 125 (см. коммент. 63 — верстальщик).

277

Вито, оле — названия андалусских народных танцев.

278

Караколес, сапатео — название па испанских народных танцев.

279

Стр. 741. Бодлер Шарль (1821–1867) — французский поэт, в творчестве которого ненависть к буржуазному миру и тоска по гармонии соединяются с признанием неодолимости зла и его эстетизацией, что позволяло буржуазной критике сделать поэта глашатаем декадентства.

280

Стр. 743. Альфонс XII — испанский король (1874–1885).

281

Стр. 744. Ньяньигос — прозвище членов тайной негритянской организации на Кубе, целью которой являлось оказание помощи ее участникам в борьбе с социальной несправедливостью.

282

Стр. 745. Кортес Эрнан (1485–1547) — испанский конкистадор, покоритель Мексики.

283

Лойола Игнатий (1491–1556) — испанский монах, основатель ордена иезуитов.

284

Стр. 747. Менипп из Годары (III в. до н. э.) — автор не дошедших до нас сочинений в жанре, который был назван в честь его создателя «менипповой сатирой» и получил широкое распространение в античной литературе. Характерными чертами этого жанра являются шутовской юмор, пародирование эпоса и трагедии, смешение стихов и прозы и т. д, Предметом осмеяния для него служит ничтожество человеческих стремлений и земных благ, представлений людей и философских догм, поклонение богам.

285

Харон — в древнегреческой мифологии перевозчик, переправляющий на своем челне души умерших в царство мертвых через Ахерон — одну из рек подземного царства.

286

Лукиан (117–190) — греческий писатель, создавший свой собственный жанр — сатирический диалог, соединяющий особенности философского диалога и античной комедии, близкий по духу к менипповой сатире. В своих диалогах Лукиан критиковал современные ему порядки, осуждая богатство, социальную несправедливость, моральный упадок и т. п.

287

Стр. 748. Ларра Мариано Хосе де (1809–1837) — испанский писатель, критик и публицист. Прославился прежде всего как публицист-сатирик, автор острых социально-политических памфлетов, в которых страстно обличаются феодально-католическая реакция и буржуазный либерализм.

288

Мендоса-и-Бобадилья Франсиско (1508–1566) — испанский кардинал. «Позорное пятно дворянства» представляет собой послание королю Филиппу II, где автор стремится доказать, что многие знатные испанские дома связаны по происхождению с арабами и евреями.

289

Стр. 749. «Apokolokyntosis» — полное название «Apokolokyntosis Claudii» (греч.) «Отыквление божественного Клавдия». Произведение в жанре менипповой сатиры (см. прим. к стр. 747) (см. коммент. 284 — верстальщик), принадлежащее перу Луция Аннея Сенеки-младшего (ок. 4 г. до н. э. — 65 г. н. э.), римского философа и писателя, и представляющее собой сатирическое описание кончины императора Клавдия: после смерти Клавдий превращается не в бога, а в тыкву (тыква здесь символ глупости).

290

Стр. 750. Чито — денежная игра, в которой игрок должен с определенного расстояния сбить фишкой находящуюся на специальном столе стопку монет или положить фишку как можно ближе к ней.

Стр. 750. Рана — денежная игра, состоящая в том, что фишки или монеты бросаются на специальные столики с углублениями, где указана сумма выигрыша или проигрыша (речь идет об игре «лягушка» — верстальщик).

291

Амфитрион — персонаж из одноименного произведения римского комедиографа Тита Макция Плавта (III–II вв. до н. э.). Имя Амфитриона стало нарицательным для обозначения гостеприимного хозяина.

292

Стр. 752. Команчи — племя североамериканских индейцев, обитающее в настоящее время в резервации штата Оклахома (США).

293

Сиу — название языковой группы североамериканских индейцев. Часто все племена сиу называют дакота, по имени племени, составляющего их основное ядро. В настоящее время индейцы сиу живут в резервации штатов Северная и Южная Дакота, Монтана, Небраска и Оклахома (США).

294

Стр. 754. Разве вы не знаете, чем вы похожи на Сократа? — Независимость и вызывающий характер суждений афинского философа Сократа (469–399 до н. э.) способствовали тому, что в широких кругах современников к нему стало складываться враждебное отношение. Оригинальная внешность и странности поведения философа давали обильную пищу для остроумия комических писателей, среди которых особой язвительностью и беспощадностью к Сократу выделялся виднейший древнегреческий комедиограф Аристофан (ок. 446–385 до н. э.). В своей комедии «Облака» (423 до н. э.) он изобразил философа как зловредного шарлатана, наделенного многочисленными пороками. Сцена, которую ниже изображает Гольфин, по всей видимости, навеяна эпизодом из комедии «Облака», в котором Сократ бранит своего ученика за то, что тот одним и тем же словом называет и петуха и курицу.

295

Стр. 758. Претендент. — Имеется в виду Карлос-Мария Бурбон (1848–1909), испанский принц, претендовавший на испанский престол под именем Карлоса VII, вождь карлистов во второй карлистской войне.

296

Стр. 762. Второе мая — См. прим. к стр. 521 (см. коммент. 150 — верстальщик).

297

Стр. 763. Ортего-и-Вереда Франсиско (1833–1881) — известный испанский художник-карикатурист, сотрудник многих популярных сатирических изданий и автор нескольких альбомов карикатур.

298

Стр. 764. Рыцарский роман — один из основных жанров средневековой литературы, возникший и развивавшийся в феодальной среде в период расцвета рыцарства (XII–XIV вв.). Его герой — рыцарь, совершающий подвиги во имя собственной славы и прославления возлюбленной (отсюда и название жанра).

299

Стр. 765. «Всеобщий танец смерти» — испанская анонимная поэма, написанная предположительно в начале XV века и представляющая собой диалог между смертью и представителями различных социальных кругов. Тема «смерти, перед которой все равны», была распространена в средние века по всей Западной Европе и трактовалась разными видами искусств, прежде всего живописью и литературой.

300

Нарваэс Рамон Мария (1810–1868) — испанский генерал, один из виднейших государственных и политических деятелей Испании XIX века.

301

Эспартеро Бальдомеро. — См. прим. к стр. 495 (см. коммент. 140 — верстальщик).

302

Революция 68-го года. — Имеется в виду пятая революция в Испании (1868–1874), во время которой впервые за свою историю страна была провозглашена республикой (1873–1874 гг.).

303

Федералисты — сторонники лидера левых республиканцев и президента Первой испанской республики Пи-и-Маргалля (1824–1901), выступавшие за создание республики, которая сочетала бы авторитетную центральную власть с широкой автономией отдельных провинций.

304

Прим-и-Пратс Хуан (1814–1870) — испанский генерал и видный политический деятель, один из лидеров буржуазной партии «прогрессистов», выступавший за конституционную монархию. Во время пятой революции был военным министром коалиционного правительства. Убит неизвестными лицами на одной из улиц Мадрида.

305

Стр. 771. Изабелла Католическая — Изабелла I Кастильская (1474–1504), испанская королева, браком которой с королем Арагона Фердинандом завершился процесс объединения Испании в единое государство.

306

Стр. 776. Родригес Алонсо (1538–1616) — испанский религиозный писатель, член ордена иезуитов. Его единственное произведение «Упражнение в совершенствовании и христианских добродетелях» (1614) содержит размышления автора по различным вопросам христианской веры и морали и было переведено на двадцать два языка.

307

Стр. 777. Сурбаран Франсиско (1598–1664) — выдающийся испанский художник; его полотна композиционно представляют собой, как правило, изображение отдельных фигур святых на фоне очень условного пейзажа.

308

Соррилья-и-Мораль Хосе (1817–1893) — испанский поэт и драматург, один из виднейших представителей испанского романтизма.

309

Стр. 778. «Тенорио». — «Дон Хуан Тенорио» (1844), знаменитая пьеса X. Соррильи-и-Мораля, в которой автор дает свое истолкование традиционной легенды о Дон Жуане.

310

Кинтилья — строфическая форма испанского стиха, представляющая комбинацию пяти восьмисложных стихов.

311

Стр. 780. Гистрион — в Древнем Риме актер-профессионал, исполнитель комедийно-бытовых сценок; в эпоху раннего средневековья в Западной Европе — народный бродячий актер.

312

Стр. 788. Антоний Падуанский (1195–1231) — францисканский монах, выдающийся теоретик и практик христианства, автор ряда произведений религиозного содержания. После смерти был причислен к лику святых.

313

Новена — религиозное произведение (сборник религиозных произведений), в котором прославляется бог или святой и которое исполняется во время девятидневного поклонения после большого религиозного праздника, посвященного богу или святому.

314

Стр. 798. Пройдут часы и дни… — Фрагмент из стихотворения испанского поэта Густаво Адольфо Беккера (сборник «Рифмы», XXXVII).

Т. Коробкина

Content

Мигель де Унамуно
Туман
Авель Санчес
•
Рамон дель Валье-Инклан
Тиран Бандерас
•
Пио Бароха
Салакаин Отважный
Вечера в Буэн-Ретиро

Г. Степанов. Унамуно, Валье-Инклан, Бароха — выдающиеся представители европейского реализма

Мигель де Унамуно

Туман Перевод А. Грибанова

Пролог

Постпролог

История «Тумана»

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

Надгробное слово вместо эпилога

Приложение Интервью с Аугусто Пересом

Авель Санчес История одной страсти Перевод Н. Б. Томашевского

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

Рамон дель Валье-Инклан Тиран Бандерас Перевод Н. Б. Томашевского

Пролог

Часть первая Тропическая симфония

Книга первая Лик тирана

Книга вторая Испанский посланник

Книга третья Игра в лягушку

Часть вторая Мятеж и смута

Книга первая Иберийские самоцветы

Книга вторая Цирк Харриса

Книга третья Лисье ухо

Часть третья Загульная ночь

Книга первая Зеленая гостиная

Книга вторая Поминальные лампады

Книга третья Трагический Гиньоль

Часть четвертая Колдовской амулет

Книга первая Бегство

Книга вторая Перстень

Книга третья Полковник

Книга четвертая Почтенный гачупин

Книга пятая Ранчеро

Книга шестая Лассо

Книга седьмая Черная магия

Часть пятая Санта-Моника

Книга первая Тюремная обитель

Книга вторая Номер три

Книга третья Тюремные мотивы

Часть шестая Кнут и пряник

Книга первая Проповедь Лойолы

Книга вторая Людские слабости

Книга третья Нота

Часть седьмая Зеленая гримаса

Книга первая Тиран развлекается

Книга вторая На клубной террасе

Книга третья Шутовской хоровод

Эпилог

Пио Бароха

Салакаин Отважный История славных похождений и свершений Мартина Салакаина из Урбии Перевод Н. Бутыриной

Пролог

Книга первая Детство Салакаина

Глава I

Глава II,

Глава III

Глава IV,

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Книга вторая Похождения и странствия

Глава I,

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава Х

Глава XI

Глава XII,

Глава XIII

Глава XIV

Книга третья Последние приключения

Глава I

Глава II,

Глава III,

Глава IV

Глава V,

Глава VI

Глава VII Эпитафии

Вечера в Буэн-Ретиро Перевод В. Виноградова

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

К иллюстрациям

Примечания

Комментарии