Карен Армстронг

Поля крови. Религия и история насилия

Переводчик Глеб Ястребов

Редактор Любовь Сумм

Руководитель проекта И. Серёгина

Корректоры Е. Аксёнова, М. Миловидова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Дизайнер обложки Ю. Буга

Иллюстрация на обложке Shutterstock

© Karen Armstrong, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2016

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

* * *

Джейн Гаррет

И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец…

И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его.

И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой?

Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?

И сказал Господь: что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли.

Книга Бытия 4:2, 8-10[1]

Введение

В Древнем Израиле каждый год, когда наступал День искупления, первосвященник приводил двух козлов в иерусалимский храм. Одного козла он закалывал в жертву за грехи народа, а на другого возлагал руки, перенося на него все преступления людей, то есть буквально перекладывал на него вину, а затем отсылал нагруженное грехами животное в пустыню. Закон гласил: «…и понесет козел на себе все беззакония их в землю непроходимую»{1}. В известной книге «Насилие и священное» Рене Жирар доказывает, что обряд с козлом отпущения разряжал конфликты между общественными группами{2}. На мой взгляд, такого «козла» современное общество сделало из веры.

На Западе ныне считают безусловным и самоочевидным, что религия по сути своей жестока. Как человек, который много выступает по религиозной тематике, я часто слышу, сколь много насилия и агрессии в истории религии. То и дело звучит коронная фраза: «Религия была источником всех основных войн в истории». Ее повторяют как заклинание американские телеведущие и психиатры, лондонские таксисты и оксфордские ученые. А ведь фраза странная: не из-за религии вспыхнули последние мировые войны! И когда военные историки обсуждают причины военных конфликтов, они констатируют взаимосвязь многих социальных, материальных и идеологических факторов (и едва ли не главный из них – борьба за ограниченные природные ресурсы). Специалисты по политическому насилию и терроризму также убеждены: к жестокостям людей побуждает целый ряд причин{3}. Однако негативный образ религиозной веры настолько въелся в секулярное сознание, что для нас в порядке вещей возлагать на «религию» ответственность за ужасы ХХ века и отсылать ее в политическую пустыню.

И даже авторы, которые не винят религию во всех войнах и проявлениях насилия, неколебимо убеждены в ее агрессивности. По их мнению, особенно нетерпим «монотеизм»: мол, стоит людям уверовать, что с ними «Бог», компромисса не жди. В доказательство ссылаются на крестовые походы, инквизицию и религиозные войны XVI–XVII вв. Толкуют об особой агрессивности ислама, отмечая недавний всплеск терактов во имя религии. Если я напоминаю о буддийском принципе ненасилия, то в ответ слышу, что буддизм не религия, а философия. И здесь мы подходим к существу проблемы. Безусловно, буддизм не религия в том смысле, в каком это слово понималось на Западе с XVII–XVIII вв. Но современная западная концепция «религии» причудлива и даже уникальна: такого понятия не знала никакая другая культура. Даже европейские христиане былых эпох сочли бы ее чуждой и примитивной. Более того, она затрудняет попытки судить о склонности религии к насилию.

А чтобы окончательно запутать нас, в последние полвека ученые сошлись на мнении, что единого понятия религии не существует{4}. На Западе «религию» рассматривают как единую систему обязательных для ее приверженцев верований, институтов и обрядов, сосредоточенных на сверхъестественном Боге, причем отправление религии – дело частное, полностью обособленное от «секулярной» сферы. Однако в других языках слова, которые мы переводим как «религия», почти всегда обозначают нечто не столь определенное, более глубокое и всеохватное. За арабским «дин» стоит целый образ жизни. Санскритская «дхарма» – «понятие цельное и не поддающееся переводу: это и закон, и справедливость, и нравственность, и социальная жизнь»{5}. «Оксфордский классический словарь» уверенно заявляет: «В греческом и латинском языках ни одно слово не соответствует английским понятиям “религия” и “религиозный”»{6}. Концепция религии как личного и систематического поиска, безусловно, чужда классической Греции, Японии, Египту, Месопотамии, Ирану, Китаю и Индии{7}. В Ветхом Завете мы не найдем «религии» как абстрактного понятия, а раввины Талмуда считали невозможным выразить смысл веры в едином слове или единой формуле, поскольку назначение Талмуда в том и состоит, чтобы ввести в область сакрального всю человеческую жизнь{8}.

Этимология[2] латинского слова religio неясна. Оно не подразумевало «нечто великое и объективно существующее», а имело довольно туманный смысл, сочетавший понятия долга и табу. Если человек говорил, что для него обряд, или семейная собственность, или соблюдение клятвы есть religio, это означало, что у него есть соответствующая обязанность{9}. Потом слово religio обрело новый смысл у раннехристианских богословов: благоговение перед Богом и вселенной в целом. Для Блаженного Августина (ок. 354–430 гг. до н. э.) religio – не система обрядов и учений и не исторически утвержденная традиция, а личная встреча с трансцендентным, которое зовется Богом, а также узы, соединяющие нас с Божественным началом и друг с другом{10}. В средневековой Европе слово religio стало обозначать монашескую жизнь, отличая монаха от священника, который живет и трудится в «секулярном» мире (saeculum){11}.

Единственная традиция веры, которая соответствует нынешнему западному представлению о религии как явлении кодифицированному и частному, – это протестантство. Но и оно возникло на заре Нового времени! В ту пору европейцы и американцы стали разделять религию и политику: они полагали (не вполне точно), что Тридцатилетнюю войну вызвали только споры вокруг Реформации. Убеждение, что религию следует полностью исключить из политической жизни, стало «мифом-хартией» суверенного национального государства{12}. Философы и государственные деятели, проложившие путь этой догме, думали вернуться к более благополучному состоянию дел, которое существовало, пока властолюбивые католические попы не смешали две совершенно разные сферы. Однако на самом деле их светская идеология была таким же радикальным новшеством, как и развивавшаяся одновременно с Западом рыночная экономика. Жителям иных частей света, которые не прошли этот специфический процесс модернизации, обе инновации казались противоестественными и непостижимыми. Между тем на Западе разделение религии и политики укоренилось до такой степени, что нам теперь сложно себе представить, насколько тесно они были прежде связаны. Нельзя упрощать: не государство «использовало» религию, а религия и политика были нерасторжимы. Разделить их в ту пору было бы так же трудно, как извлечь джин из коктейля.

До Нового времени религия охватывала все области жизни. Как мы увидим, многие виды деятельности, которые сейчас считаются светскими, воспринимались как глубоко сакральные: сведение лесов, охота, футбольные матчи, игра в кости, астрономия, земледелие, строительство государства, перетягивание каната, планировка городов, торговля, винопитие и особенно война. Древние народы не смогли бы определить, где заканчивается «религия» и начинается «политика». И не потому, что по недомыслию все путали, а потому, что наделяли высшей ценностью все свои дела. Ведь мы по самой природе своей ищем смысл и, в отличие от прочих животных, легко отчаиваемся, если смысла не находим. Нам невыносима мысль о собственной неизбежной кончине. Нас тревожат природные бедствия и людская жестокость; мы остро осознаем свою физическую и психологическую немощь. Нас изумляет, что мы вообще существуем, и мы хотим знать почему. Мы наделены великой способностью удивляться. Древних философов завораживал строй космоса. Они восхищались таинственной силой, которая удерживает небесные тела на орбитах, а море – в своих границах и которая год за годом оживляет землю после зимней стужи. И они хотели приобщиться к этой высшей реальности – более богатой и более устойчивой вечности.

Эту мечту они выразили в так называемой вечной философии, заслужившей свое название тем, что она в той или иной форме присутствует в большинстве досовременных культур{13}. Каждый человек, каждый предмет и каждый факт мыслился как копия и бледная тень реальности более сильной и вечной, чем повседневная, но улавливаемой лишь в снах и видениях. Ритуально подражая жестам и действиям своих небесных «альтер эго», как они их понимали – богов, предков, героев, – люди приобщались к высшему измерению бытия. В нас, людях, много искусственного, и нас влечет к архетипам и парадигмам{14}. Мы постоянно пытаемся улучшить природу и приблизиться к идеалу, здесь и сейчас недоступному. Даже нынешний культ знаменитостей можно расценить как преклонение перед «сверхчеловеческим» и желание подражать ему. Ощущая связь с такой необычной реальностью, мы утоляем глубинное свое желание. Это затрагивает потаенные струны, возносит нас за пределы себя, помогает обрести глубинный смысл жизни. Если мы не обретаем более такой опыт в церкви или храме, мы ищем его в искусстве, музыкальном концерте, сексе, наркотиках – или войне. На первый взгляд, странно, что война попадает в этот список. Но она – один из древнейших стимулов экстатического опыта. А ответ на вопрос «почему?» потребует небольшого экскурса в анатомию мозга.

У каждого из нас не один мозг, а три, и отношения между ними непростые. В глубинах серого вещества находится «старый мозг». Он унаследован от рептилий, выползших из первобытного ила 500 млн лет назад. Рептилии были озабочены исключительно выживанием, начисто лишены альтруизма и подчинялись инстинктам, которые побуждали есть, сражаться, убегать (если необходимо) и воспроизводиться. Кому лучше удавалось соперничать за еду, отражать угрозы, доминировать на своей территории и находить убежище, те передавали свои гены потомству. Таким образом, эгоистические импульсы закреплялись и усиливались{15}. Однако у млекопитающих затем развилась лимбическая система (видимо, около 120 млн лет назад){16}. Она стала шагом вперед по сравнению с рептильным мозгом и мотивировала целый ряд новых действий, в частности, воспитание и защиту потомства, а также формирование союзов, важных для борьбы за выживание. Впервые у разумных существ появилась способность заботиться о ком-либо, кроме самих себя{17}.

Лимбические эмоции не столь сильны, как эгоистические импульсы, доныне исходящие из рептильного мозга, и все же у нас развилась заметная способность чувствовать эмпатию и формировать привязанности. Как заметил китайский философ Мэн-цзы (371–288 гг. до н. э.), никто не лишен данного чувства. Если человек видит, что ребенок перегнулся через край колодца и вот-вот упадет, он обычно ощутит страх падения в собственном теле и автоматически, даже не думая о себе, ринется спасать дитя. А если кто-то пройдет мимо, глазом не моргнув, с ним явно что-то неладно. Большинству людей, по мнению Мэн-цзы, такие эмоции присущи, хотя они отчасти и зависят от индивидуальной воли. Человек может попрать в себе ростки сострадания, подобно тому как может изуродовать и изувечить себя физически. Вместе с тем, если развивать эти ростки, они обретут собственную силу и энергию{18}.

Мы не поймем полностью доводы Мэн-цзы, если не примем во внимание третью часть мозга. Около 20 000 лет назад, в эпоху палеолита, у людей развился «новый мозг» (неокортекс). Он отвечает за способность к рассуждению и самосознание, позволяющее не поддаваться первобытным инстинктам. Люди стали примерно такими, каковы они и сейчас: одни части мозга толкают в одну сторону, а другие – в другую. Люди палеолита были опытными убийцами. До появления земледелия они занимались охотой и использовали большой мозг, чтобы выдумывать способы убивать более крупных и более сильных существ, чем они сами. Однако эмпатия уже тогда создавала им проблемы. Во всяком случае такое впечатление складывается при наблюдении за дожившими до нашего времени охотничьими обществами. По наблюдениям антропологов, члены племени ощущают острую тревогу из-за необходимости убивать животных, которых они считают своими друзьями и покровителями, и пытаются снять стресс ритуальным очищением. В пустыне Калахари, где мало деревьев, бушмены вынуждены использовать легкое оружие, которое лишь царапает кожу. Поэтому они смазывают стрелы ядом, который убивает животное – но убивает очень медленно. Из несказанного сочувствия охотник остается с умирающей жертвой, плачет и символически участвует в ее смертных муках. Другие племена надевают особые наряды из звериных шкур или мажут кровью и экскрементами жертвы стены пещер, чтобы помочь животному вернуться в подземный мир, из которого оно явилось{19}.

Охотники палеолита мыслили, видимо, в схожем ключе{20}. Наскальные рисунки, найденные на севере Испании и юго-западе Франции, относятся к числу древнейших памятников человечества. Эти расписанные пещеры, скорее всего, выполняли обрядовую функцию. Таким образом, искусство и обряд всегда были неразрывно cвязаны. Новая кора мозга заставляет нас глубоко осознать трагичность и трудность существования, а в искусстве, как и в некоторых формах религиозного выражения, мы можем дать выход мягким (лимбическим) эмоциям. Фрески и рисунки в лабиринте Ласко в Дордони (древнейшим из них 17 000 лет!) поныне пленяют посетителей. В мистических образах животных художники передают двойственность охотника: он стремится добыть пищу, но его свирепость смягчена почтительным сочувствием к жертвам, чьи кровь и жир он, рисуя, смешивает с красками. Обряд и искусство помогали охотникам выразить свое сочувствие к другим живым существам и благоговение (religio) перед ними (вспомним рассуждения Мэн-цзы спустя 17 веков). Они помогали жить, примирившись с необходимостью убивать.

В Ласко нет изображений северного оленя, мясом которого часто питались эти охотники{21}. Однако неподалеку, в Монтастрюке, была найдена скульптурка, вырезанная из бивня мамонта примерно в XI тыс. до н. э., почти в то же время, что и фрески Ласко. Сейчас она находится в Британском музее. Это изображение двух плывущих оленей{22}. По-видимому, художник внимательно разглядывал свою добычу, когда она, особенно уязвимая для охотников, переплывала реки и озера в поисках новых пастбищ. Он ощущал нежность к жертвам: выражения их морд удивительно живые, хотя и переданы без малейшей сентиментальности. Как отмечает Нил Макгрегор, директор Британского музея, анатомическая точность скульптуры показывает, что «в ней отражено не только знание охотника, но и знание мясника, человека, который не только глядел на животных, но и разрезал их»{23}. Роуэн Уильямс, бывший архиепископ Кентерберийский, также размышлял о «великой и творческой открытости» художников палеолита:

В искусстве данного периода мы видим, как люди пытаются полнее войти в поток жизни, стать частью окружающей живой природы… и это глубоко религиозный импульс{24}.

Таким образом, с самого начала религия и искусство воспитывали чувство общности с природой, с животным царством и с ближними.

Нам никогда не забыть полностью наше прошлое – прошлое охотников и собирателей, самый долгий период в человеческой истории. Отпечаток этого наследия лежит на всем, что кажется нам наиболее человеческим: на нашем мозге, теле, лице, речи, чувствах и мыслях{25}. Некоторые мифы и обряды, изобретенные доисторическими предками, вошли в религиозные системы более поздних, письменных обществ. Аналогичным образом жертвоприношение животных, центральный обряд почти всех древних культур, сохранило доисторические обряды охоты и почестей живому существу, погибавшему за людей{26}. Древнейшая религия была укоренена в признании того трагического факта, что для выживания необходимо убивать. Обряды помогали людям смириться с этой тяжкой дилеммой. И все же при всем глубоком уважении, почтении и даже любви к жертве древние охотники оставались убийцами до мозга костей. Тысячелетия схваток с большими и агрессивными животными сплотили охотников в тесно спаянные команды, которые стали прообразами современных армий, готовых рисковать жизнью ради общего блага и защищать собратьев в минуты опасности{27}. Важным фактором была еще одна эмоция: людям нравился азарт и упоение охоты.

Здесь опять-таки задействована лимбическая система. Мысль об убийстве может возбуждать в нас сочувствие, но охота, погоня и битва повышают уровень серотонина. Серотонин – это нейромедиатор, который отвечает за чувство экстаза, сопутствующего и некоторым формам религиозного опыта. И эти жестокие занятия стали восприниматься как естественная религиозная деятельность, сколь бы странным это ни казалось нам с нашим пониманием религии. Воины ощущали глубокую взаимную связь, пьянящее чувство альтруизма, готовность рисковать жизнью ради других, обретая тем самым большую полноту жизни. Такая реакция на насилие присуща нашей природе. Крис Хеджис, корреспондент The New York Times, удачно описал войну как «насилие, дающее нам ощущение смысла».

Война делает мир понятным: есть черное и есть белое, они и мы. Она полагает конец мысли, особенно мысли самокритической. Все склоняется перед могучим порывом. Мы едины. Для большинства из нас война приемлема, доколе сообразуется с убеждением, что эти страдания необходимы для большего блага: ведь людям нужно не только счастье, но и смысл. В том-то и трагедия: война подчас становится самым мощным способом обретения смысла{28}.

Возможно, когда воины дают волю агрессивным импульсам глубинных областей мозга, они ощущают гармонию с самой стихийной и безжалостной динамикой существования, динамикой жизни и смерти. Иными словами, в войне берет верх рептильная безжалостность, один из сильнейших человеческих стимулов.

Воин ощущает в битве экстатическое самоутверждение, подчас патологическое, которое другие находят в обряде. Психиатры, лечившие ветеранов от посттравматического стрессового расстройства (ПСР), замечали, что упоение от гибели людей может быть почти эротическим{29}. Однако впоследствии, когда пациенты с ПСР пытаются распутать клубок жалости и безжалостности, выясняется, что свойственную человеку последовательность мышления они утратили. Один ветеран вьетнамской войны описывал фотографию, на которой он держит за волосы две отрубленные головы: да, война – это «ад», где «безумное – естественно» и «ничего невозможно контролировать». Тем не менее:

Самое страшное, что, пока я был там, я ощущал полноту жизни. Я любил это, как любят прилив адреналина, как любят друзей, близких товарищей. Все так реально и так нереально… А сейчас хуже всего жить в мирное время без такого накала. Я ненавижу войну, но накал мне был по душе{30}.

Крис Хеджис объясняет: «Лишь когда мы оказываемся в гуще конфликта, видно, сколь многое в нашей жизни ничтожно и пресно»; «мы говорим о пустяках и между собой, и в эфире. А война – животворящий эликсир. Она дает решимость, общее дело. Она облагораживает{31}. Один из множества сложно переплетенных мотивов, которые увлекают мужчин на поле битвы, – скука и бессмыслица повседневного быта. Других людей та же страсть к большему побуждает стать монахами и аскетами.

Воин в битве может ощущать свою связь с космосом, но впоследствии ему трудно разрешить внутренние противоречия. Существует выраженное табу на убийство себе подобных – эволюционная стратагема, помогающая различным видам выжить{32}. И все же мы сражаемся. Однако чтобы заставить себя делать это, мы создаем мифологию (подчас «религиозную»), которая устанавливает дистанцию между нами и врагом. Мы преувеличиваем инаковость врага: расовую, религиозную, идеологическую. Мы всячески убеждаем себя, что он – не вполне человек, а чудовище, враг добра и порядка. В наши дни мы втолковываем себе, что сражаемся за Бога, или за страну, или за «закон и справедливость». Однако уговоры не всегда срабатывают. Скажем, во время Второй мировой войны бригадный генерал США С. Маршалл и группа историков опросили тысячи солдат из 400 пехотных рот, побывавших в схватках в Европе и на Тихом океане. Результаты удивительны: лишь 15−20 % пехотинцев находили в себе силы стрелять прямо во врага. Остальные пытались избежать этого и прибегали к разным уловкам, чтобы их не засекли: стреляли мимо или делали вид, будто перезаряжают оружие{33}.

Трудно преодолеть свою природу. Чтобы стать хорошими солдатами, новобранцы должны пройти инициацию, отчасти напоминающую испытания монахов и йогов, и научиться владеть своими эмоциями. Историк культуры Джоанна Берк объясняет данный процесс:

Людей нужно сломать, чтобы они стали хорошими солдатами. В число основных приемов входят деперсонализация, униформа, отсутствие частного пространства, навязанные социальные взаимоотношения, плотное расписание, недостаток сна, дезориентация, за которой следуют обряды реорганизации в соответствии с военными кодексами, произвольными правилами и суровым наказанием. Аналогичные методы брутализации практиковались режимами, при которых солдат учили пытать пленных{34}.

Значит, солдат должен утратить человечность, как утратил ее созданный им «враг». Более того, в некоторых обществах, и даже (или особенно?) в обществах, которые восхваляют войну, воин мыслится как существо оскверненное, вселяющее страх: он не только герой, но и необходимое зло, которого подобает сторониться.

Возможно, наше отношение к войнам столь неоднозначно потому, что появились они относительно недавно. Охотники и собиратели не могли позволить себе организованное насилие, которое мы называем войнами: войны требуют больших армий, четкого руководства и экономических ресурсов{35}. Правда, некоторые массовые захоронения наводят на мысль об убийствах{36}. однако ничем не подтверждается, чтобы люди уже тогда регулярно воевали{37}. Но приблизительно за девять тысячелетий до нашей эры человеческая жизнь изменилась навсегда: в Леванте научились выращивать и хранить зерно. Урожаи позволяли кормить значительно большее число людей, чем раньше, а впоследствии давали еды даже больше необходимого{38}. В результате численность человечества столь резко возросла, что в некоторых регионах возвращение к жизни охотников и собирателей стало невозможным. Между серединой IX тыс. до н. э. и I в. н. э. – удивительно краткий период, если учесть четыре миллиона лет нашей истории! – подавляющее большинство людей во всем мире (и вполне независимо друг от друга) перешли к земледельческому образу жизни. С земледелием пришла цивилизация, а с цивилизацией – война.

В нашем урбанизированном обществе на земледельческую эпоху часто смотрят с ностальгией: мол, полноценная жизнь, близко к земле и в гармонии с природой. А ведь переход к земледелию тоже был тяжелой травмой. Обильные урожаи чередовались с недородом, который грозил людям вымиранием. Мифы повествуют о том, как первые земледельцы вели отчаянную битву с неурожаем, засухой и голодом{39}. Впервые человеческим уделом стал изнурительный труд. Скелетные останки показывают, что люди, питавшиеся растениями, были на голову меньше ростом, чем охотники-мясоеды, и страдали от анемии и инфекционных болезней; у них были гнилые зубы и больные кости{40}. Они чтили Землю как Богиню-мать, усматривая в ее плодородии нечто божественное. Ее называли Иштар в Месопотамии, Деметрой в Греции, Исидой в Египте и Анат в Сирии, однако она не утешала, а устрашала. Согласно мифам, богиня Земли то и дело расчленяла и возлюбленных, и врагов – подобно тому, как зерно измолачивается в пыль и виноград превращается в жижу. Считалось, что орудия земледелия ранят Землю и пашни наполняются кровью. Когда Анат убила Мота, божество бесплодия, она разрезала его надвое ритуальным серпом, провеяла в решете, истолкла в мельнице, а куски кровоточащей плоти рассеяла по полям. Убив врагов Ваала, божества жизнетворного дождя, она украсила себя румянами и хной, сделала ожерелье из рук и голов жертв и шла на праздничный пир по колено в крови{41}.

За жестокими мифами стояли политические реалии земледельческой жизни. К началу IX тыс. до н. э. поселение в иерихонском оазисе (долина Иордана) достигло численности 3000 человек (до возникновения земледелия немыслимой!). Однако Иерихон был крепостью, на сооружение стен которой ушли многие тысячи часов{42}. В этом засушливом регионе обильные запасы Иерихона, подобно магниту, притягивали голодных кочевников. Стало быть, прогресс в сельском хозяйстве породил ситуацию, когда жизнь всех членов богатой колонии находилась под угрозой, а ее богатые пашни могли превратиться в поля крови. Конечно, Иерихон был местом необычным – предвестником будущего. Регулярные войны возникнут на данной территории лишь 5000 лет спустя. Однако условия для них уже были созданы. И судя по всему, с самого начала крупномасштабное организованное насилие было связано не с религией, а с организованным грабежом{43}.

Земледелие также принесло новый вид агрессии: институциональное и структурное насилие, когда общество заставляет многих людей влачить столь жалкий и унизительный образ жизни, что они даже не способны улучшить свое существование. Это системное угнетение иногда называют «самой утонченной формой насилия»{44}. Согласно Всемирному совету церквей, оно имеет место, когда

ресурсы и возможности распределены неравным образом и сосредоточены в руках меньшинства, которое не использует их для самореализации каждого, но использует часть из них для самоудовлетворения или господства, угнетения и подавления других обществ или неимущих членов того же общества{45}.

Впервые в человеческой истории системное насилие стало реальностью благодаря аграрной цивилизации.

Судя по всему, общества палеолита были эгалитарными: охотники и собиратели не могли содержать привилегированный класс, который не делил бы с ними тяготы и опасности охоты{46}. Поскольку этим небольшим сообществам еды еле хватало для пропитания, а экономических излишков не возникало, имущественное неравенство было невозможным. Племя не выжило бы, если бы все члены его не делились пищей. Насильственное управление было немыслимо: все крепкие мужчины располагали одинаковым оружием и одинаковыми боевыми навыками. Антропологи отмечают, что современные общества охотников и собирателей не знают классовой системы, а их экономика представляет собой «своего рода коммунизм»{47}, причем люди ценятся за такие способности и навыки, как щедрость, доброта и уравновешенность, полезные для общины в целом{48}. А в обществах, которые производят больше необходимого, у небольшой группы появляется шанс использовать излишек ради собственного обогащения, получить монополию на насилие и навязать свою волю остальной части населения.

Как мы увидим в части I, это системное насилие будет господствовать во всех аграрных цивилизациях. В империях Ближнего Востока, Китая, Индии и Европы, которые в экономическом плане опирались на сельское хозяйство, элита (не более 2 % населения) с помощью небольшой группы приближенных систематически лишала народные массы выращенной продукции, чтобы вести аристократический образ жизни. Однако, по мнению социальных историков, это несправедливое устройство обеспечивало экономическое развитие: возник привилегированный класс, обладающий досугом для занятия искусствами и науками, которые способствовали прогрессу{49}. До Нового времени все цивилизации усваивали эту систему угнетения, не видя ей альтернативы. Это неизбежно сказывалось на религии, которая охватывала все виды человеческой деятельности, включая строительство государства и управление. Более того, как мы увидим, в прежние эпохи политика и религия были нераздельны. И если правящая элита усваивала какую-то этическую традицию (скажем, буддизм, христианство или ислам), клирики обычно подстраивались так, чтобы их идеология поддерживала структурное насилие государства{50}.

В частях II и III мы обсудим эту дилемму. Война с ее насилием и военной агрессией была необходима аграрным государствам. Ведь в таких государствах главные богатства – это земля и крестьяне, а значит, увеличить свои доходы царства могли лишь путем территориальных завоеваний. Без войн аграрной экономике было не обойтись. Правящему классу приходилось поддерживать контроль над крестьянскими сообществами, защищать пашни от агрессоров, завоевывать новые земли и безжалостно подавлять всякие намеки на неподчинение. Одна из ключевых фигур в этой истории – индийский император Ашока (ок. 268–223 гг. до н. э.). Потрясенный страданиями, которые его армия причинила восставшему городу, он неустанно проповедовал сострадание и терпимость, но армию распустить не смог. Ведь без солдат ни одно государство не выживет. А когда государства разрослись и война прочно вошла в человеческую жизнь, еще большая сила – военное могущество империи – стала казаться единственным способом сохранить мир.

Военное насилие столь необходимо для развития государств, а в конечном счете и империй, что историки рассматривают милитаризм как признак цивилизации. Говорят, что без дисциплинированных, покорных и законопослушных армий человеческое общество осталось бы на примитивном уровне или превратилось бы в бесконечно воюющие орды{51}. Однако противоречие между мирными целями и жестокими средствами оставалось столь же глубоким, как и наш внутренний конфликт между порывами жестокости и сострадания. Дилемма Ашоки – это дилемма самой цивилизации. В клубок противоречий была вовлечена и религия. Поскольку до Нового времени все государственные идеологии были пронизаны религией, война неизбежно приобретала сакральный характер. Более того, все основные традиции веры подстраивались под политические системы, в которых возникали; ни одна не стала «мировой религией» без патронажа военной машины империи, и в каждой традиции впоследствии появилась имперская идеология{52}. Однако в какой степени религия способствовала насилию в тех государствах, с которыми она была неразрывно связана? В какой степени она несет вину за человеческое насилие? Ответ не столь однозначен, как следует из многих нынешних рассуждений на сей счет.

Наш мир опасно поляризован в то время, когда связи между людьми – политические, экономические, виртуальные – стали тесны как никогда. Если мы хотим ответить на вызов времени и создать глобальное сообщество, в котором все народы будут жить в согласии и взаимоуважении, мы должны адекватно оценить ситуацию. Мы не можем позволить себе упрощенных суждений о религии и ее роли в мире. Миф, который американский ученый Уильям Кавана называет «мифом о религиозном насилии»{53}, отлично служил Западу на ранних этапах модернизации, однако всемирная деревня нуждается в более тонком подходе, иначе мы не поймем истинного положения дел.

Дальше речь у нас пойдет в основном об авраамических традициях – иудаизме, христианстве и исламе, так как они сейчас находятся в центре внимания. Однако, поскольку многие люди убеждены, будто монотеизм (единобожие) особенно склонен к насилию и нетерпимости, в части I мы проведем сравнительный анализ. Мы рассмотрим традиции, предшествовавшие авраамическим верованиям, и убедимся, что и тогдашние государства поощряли и религию, и военное насилие и что всегда были люди, которые мучились из-за проблемы необходимого насилия и предлагали «религиозные» пути борьбы с агрессивными импульсами, пытаясь облагородить эти порывы и направить их к состраданию.

У нас нет возможности останавливаться на всех примерах насилия, связанного с религией, но мы коснемся наиболее важных случаев в долгой истории трех авраамических религий, в частности, войн Иисуса Навина, призыва к джихаду, крестовых походов, инквизиции и религиозных войн в Европе. Мы увидим, что, когда люди в былые времена участвовали в политической борьбе, они рассматривали ее в категориях религии; вера пронизывала всю их деятельность, помогая осмыслить мир так, как сейчас не пришло бы в голову. Однако дело не только в этом. Перефразируя английскую рекламу, можно сказать: «От погоды чего только не жди – но и от религии тоже». В религиозной истории борьба за мир играла столь же важную роль, сколь и священная война. Верующие люди находили всевозможные способы борьбы с наглым мачизмом рептильного мозга, полагая конец насилию и выстраивая мирные и жизнеутверждающие сообщества. Однако, как и Ашока, который воспротивился системной военной агрессии государства, они не могли полностью изменить свои общества. В их силах было лишь предложить иной способ совместной жизни: более добрый и исполненный сочувствия.

В части III мы подойдем к современному периоду и обсудим волну насилия, которая оправдывала себя религиозными лозунгами. Она вспыхнула в 1980-е гг. и достигла кульминации 11 сентября 2001 г. Однако мы также исследуем и природу секуляризма, который при всех своих многочисленных достоинствах не всегда предлагал безусловно мирные альтернативы идеологии религиозных государств. Философии начала Нового времени, которые пытались замирить Европу после Тридцатилетней войны, и сами отличались безжалостностью, особенно когда речь шла о жертвах прогрессивного секуляризма: они видели в прогрессе не освобождение и поддержку, а нечто чуждое. И это неслучайно: секуляризм не столько вытеснял религию, сколько формировал альтернативный религиозный энтузиазм. Нам так глубоко присуща жажда высшего смысла, что наши секулярные институты (особенно национальное государство) почти сразу обрели «религиозную» ауру, хотя им меньше, чем древним религиям, удавалось помогать людям справляться с мрачными реалиями человеческого существования, на которые нет легких ответов. Однако секуляризм не стал венцом человеческой истории. В некоторых обществах, пытавшихся найти путь к современности, ему удалось лишь нанести урон религии и травмировать психику людей, не готовых отказаться от тех путей жизни и понимания, в которых они всегда черпали утешение. Мучимый обидой, козел отпущения зализывает свои раны, и городу, который изгнал его, еще предстоит столкнуться с неприятными последствиями своего решения.

Часть I

У истоков

Глава 1

Земледельцы и пастухи

Гильгамеша, названного в древнем списке царей пятым царем Урука, помнили как сильнейшего из людей – «мощного, славного»{54}. Очевидно, он был исторической личностью, хотя и овеянной легендами. Рассказывали, что он все повидал и постиг, исходил все земли и посетил подземный мир. К началу III тыс. до н. э. Урук (на территории нынешнего южного Ирака) был крупнейшим городом-государством Шумера, первой цивилизации на земле. Поэта Син-Леке, который записал свою версию удивительной жизни Гильгамеша около 1200 г. до н. э., все еще переполняла гордость за храмы и дворцы, сады и магазины Урука. Однако начинает и заканчивает свой эпос он с яркого описания удивительной городской стены, километров десять длиной, которую Гильгамеш построил для своего народа. Син-Леке воодушевленно зовет читателя:

Пройдись и пройди по стенам Урука,

Обозри основанье, кирпичи ощупай:

Его кирпичи не обожжены ли…{55}

По сути, построена цитадель – а значит, войны уже случались. Хотя могло быть иначе. Ведь сотни лет шумерские города обходились без такой защиты. Но Гильгамеш, правивший около 2750 г. до н. э., был царем нового типа:

Буйный муж, чья глава, как у тура, подъята,

Чье оружье в бою не имеет равных, –

Все его товарищи встают по барабану!{56}

Очевидно, воины любили Гильгамеша и видели в нем защитника народа, крепость и бурный поток, сносящий все преграды.

При всей своей любви к Уруку Син-Леке признает: в цивилизации есть и минусы. Поэты начали слагать сказания о Гильгамеше вскоре после его смерти, и получилась история архетипическая, один из первых литературных рассказов о путешествии героя{57}. Перед нами попытка осмыслить неизбежное структурное насилие цивилизованной жизни. Угнетенные, обездоленные и несчастные, жители Урука молили богов избавить их от тирании Гильгамеша:

Отцам Гильгамеш сыновей не оставит,

Днем и ночью буйствует плотью…{58}

Юношей, видимо, забирали в рабочие бригады для строительства городской стены{59}. Городская жизнь была невозможна без эксплуатации подавляющего большинства населения. Гильгамеш и шумерская аристократия жили в невиданной роскоши, но крестьянам цивилизация сулила лишь беды и горести.

По-видимому, шумеры первыми стали присваивать излишек урожая, выращенного общиной, и создали привилегированный правящий класс. Достигнуть этого можно было лишь силой. Поселенцы появились на плодородных равнинах между Тигром и Евфратом около 5000 г. до н. э.{60} Для земледелия не хватало влаги, поэтому они изобрели систему ирригации, чтобы воспользоваться талой водой с гор, ежегодно наводнявшей равнины. Это было удивительное достижение! Приходилось совместными усилиями планировать, сооружать и поддерживать каналы и запруды, честно распределяя воду между конкурирующими общинами. Судя по всему, поначалу попытки в этом направлении были довольно робкими, однако вскоре они позволили резко увеличить объем урожая. Это привело и к быстрому росту населения{61}. К 3500 г. до н. э. в Шумере насчитывалось около полумиллиона жителей (цифра, дотоле немыслимая). Без сильных вождей было не обойтись, но что именно превратило простых земледельцев в горожан, поныне остается темой научных дискуссий. Судя по всему, сказалась взаимосвязь многих факторов: рост населения, необычное плодородие земли, необходимость интенсивного совместного труда по ирригации, и конечно, человеческие амбиции – так возникло общество нового типа{62}.

Как бы то ни было, к 3000 г. до н. э. на месопотамской равнине насчитывалось 12 городов. Все они существовали за счет продукции, выращенной окрестными крестьянами. Доходов крестьян едва хватало на жизнь. Каждая деревня доставляла весь урожай городу; чиновники отдавали крестьянам какую-то часть, а остальное запасалось для аристократов в городских храмах. Тем самым несколько знатных семей с помощью подручных – бюрократов, солдат, купцов и домашних слуг – присваивали от половины до двух третей дохода{63}. С таким богатством и досугом они могли позволить себе иную, вольготную жизнь. В свою очередь они следили за системой ирригации и в какой-то степени за законом и порядком. До Нового времени все государства боялись анархии: один недород, вызванный засухой или социальными волнениями, был чреват тысячами смертей, поэтому элита утверждала, что созданная ей система общественно полезна. Однако крестьяне, лишенные плодов своих усилий, жили немногим лучше рабов: они пахали, собирали урожай, рыли ирригационные каналы – труд в непролазной нищете высасывал все жизненные соки. А если им не удавалось угодить своим господам, их быкам в наказание могли переломать ноги, а их маслины срубить{64}. До нас дошли во фрагментах также и жалобы бедняков. Один крестьянин сетовал: «Бедняку лучше умереть, чем жить»{65}. Другой вторил:

Я кровный скакун,

Да поставлен в одну упряжку с мулом,

Вот и приходится таскать повозку,

Возить тростник и солому{66}.

Шумеры изобрели систему структурного насилия, которая впоследствии будет характерна для всех аграрных государств вплоть до Нового времени, когда сельское хозяйство перестанет быть экономической основой цивилизации{67}. Жесткую иерархию символизировали зиккураты, храмы-башни с гигантскими лестницами, гордость месопотамской цивилизации. Шумерское общество и само было построено в виде пирамиды, где на вершине стояли аристократы, а каждому члену общества было отведено свое место{68}. И все же, по мнению историков, без этого жестокого устройства с эксплуатацией народных масс не возникли бы искусство и наука, а следовательно, и прогресс. Для развития цивилизации нужны были люди, обладавшие досугом. А значит, наши славные достижения тысячи лет основывались на трудах угнетенного крестьянства. И неслучайно даже письмо шумеры изобрели для социального контроля.

А какую роль играла религия в этом тяжелом угнетении? Все политические сообщества пытаются идеологически оправдать свои институты ссылками на естественное устройство (как они его воспринимают){69}. Шумеры знали, сколь хрупок новаторский эксперимент с городами. Кирпичные здания требовали постоянного ухода; Тигр и Евфрат то и дело выходили из берегов и уничтожали урожай; обильные дожди превращали почву в море грязи, а сильные бури портили имущество и губили скот. Однако аристократы взялись за изучение астрономии и выявили закономерности в движении небесных тел. Они изумлялись тому, как элементы природы образуют стабильную вселенную, и заключили, что во вселенной все целесообразно. Они решили, что если строить города по небесному образцу, то их экспериментальное общество окажется созвучным естественному ходу вещей, а значит, более успешным и долговечным{70}. Космическим устройством, думали они, заведуют боги, неотделимые от природных сил (а значит, совсем иные, чем впоследствии «Бог» иудеев, христиан и мусульман). Эти боги не контролировали события, а подчинялись тем же законам, что и люди, животные и растения. Не было и онтологической пропасти между человеком и божеством. К примеру, Гильгамеш: «На две трети – бог, на одну – человек»{71}. Аннунаки, более высокие божества, представляли собой небесные «альтер эго» аристократов, их наиболее полные и сильные «Я», и отличались от людей лишь бессмертием. По мнению шумеров, эти божества, как и они сами, занимались планированием городов, ирригацией и управлением. Ану (Небо) правил этим архетипическим государством из своего небесного дворца, но его присутствие ощущалось во всяком земном владычестве. Энлиль (владыка бури) обнаруживал себя не только в буйных грозах Месопотамии, но и в каждом проявлении человеческой силы и насилия. Это был главный советник Ану в небесном совете (по образцу которого было построено шумерское собрание). Покровителем земледелия же считался Энки, научивший людей основам цивилизации.

Каждое государство (и наши секулярные национальные государства не исключение) опирается на мифологию, которая определяет его специфику и миссию. В Новое время понятие «миф» поблекло. Его понимают как «неправду» и «небылицу». Однако прежде мифология повествовала о реальности вечной, а не исторической, и о прообразе нашей действительности{72}. Об этом раннем этапе истории у нас очень мало археологических и исторических сведений, и понять шумерскую мысль мы можем лишь через записанные шумерами мифы. Для этих первопроходцев цивилизации миф о космическом государстве был связан со своего рода политологией. Шумеры понимали, что стратифицированное общество резко порывает с эгалитарной нормой, извечно привычной человеку, но были убеждены, что оно соответствует природе вещей и присуще даже богам. Будто бы задолго до появления людей боги жили в месопотамских городах, выращивали урожай и использовали систему ирригации{73}. После великого потопа они покинули землю, уйдя на небеса, а вместо себя управлять городами поставили шумерских аристократов. Подотчетный своим божественным владыкам правящий класс не имел выбора в данном вопросе.

Следуя логике «вечной философии», в своем политическом устройстве шумеры подражали устройству божественному: их хрупкие города черпали силу из могущества небес. Каждый город имел божественного покровителя и управлялся как личное владение этого божества{74}. Правящее божество, представленное статуей в полный рост, обитало в главном храме с родственниками и слугами, которые также фигурировали в изображениях и располагали собственными покоями. Богов кормили, одевали и развлекали в сложных обрядах; каждый храм обладал стадами и гигантским наделом земли. Все жители города-государства, даже на самой низкой ступени иерархии, были приобщены к богослужениям: участвовали в обрядах, варили пиво, работали в мастерских, убирались в святилищах, пасли и закалывали животных, пекли хлеб и одевали статуи. В месопотамском государстве не было ничего секулярного, а в месопотамской религии не было ничего индивидуального. В этой теократии каждый – от высшего аристократа до последнего ремесленника – исполнял священные задачи.

Месопотамская религия носила общинный характер: люди старались соприкоснуться с сакральным не столько в своем сердце, сколько в священной общине. До Нового времени религия существовала не обособленно: она была встроена в политические, социальные и семейные структуры, наделяя все высшим смыслом. Ее цели, язык и обряды обуславливались этими земными соображениями. Выступая в роли лекала для общества, месопотамская религиозная практика была диаметрально противоположна нынешнему понятию о религии как частном духовном опыте: настолько завязана на политику, что об индивидуальном благочестии даже сведений не сохранилось{75}. Храмы богов были не только местами богослужения, но и центрами экономики, поскольку там хранились излишки урожая. В шумерском языке отсутствовало слово «священник»: в роли служителей культа выступали аристократы, которые также были городскими бюрократами, поэтами и астрономами. Все это неудивительно, ведь священной считалась любая деятельность (особенно политика).

Эта сложная система была не лукавым оправданием структурного насилия, а попыткой наделить смыслом дерзновенный и неоднозначный человеческий эксперимент. Город был величайшим творением человечества, творением искусственным, уязвимым и невозможным без постоянного насилия властей над подданными. Цивилизация требует жертв, и шумерам пришлось убедить себя, что цель оправдывает цену, которую платит крестьянство. Утверждая, что их несправедливая система созвучна фундаментальным законам космоса, шумеры формулировали политические реалии в мифологических категориях.

Казалось, люди имеют дело с железным законом, ибо альтернативы нет. К концу XV в. до н. э. аграрные цивилизации установятся на Ближнем Востоке, в Южной и Восточной Азии, Северной Африке. И впредь повсюду – в Индии и России, Турции и Монголии, Леванте и Китае, Греции и Скандинавии – аристократы будут эксплуатировать крестьян, как это делали шумеры. Без насилия со стороны аристократов крестьяне не производили бы излишки урожая, ибо рост населения был бы прямо пропорционален увеличению производительности. Звучит цинично, но, обрекая массы на нищенское существование, аристократия сдерживала рост населения и делала возможным прогресс. Если бы излишки оставались у крестьян, не было бы экономического ресурса, чтобы содержать инженеров, ученых, изобретателей, художников и философов, которые в итоге и создали нашу цивилизацию{76}. Как заметил американский монах-траппист Томас Мертон, все мы выгадали от системного насилия и все причастны к страданиям, которые более 5000 лет постигали подавляющее большинство людей{77}. Или, как выразился философ Вальтер Беньямин, «нет документа цивилизации, который не был бы в то же время документом варварства»{78}.

Аграрные правители воспринимали государство как свою частную собственность и не стеснялись использовать его ради личного обогащения. Ни из каких исторических свидетельств не видно, что они ощущали ответственность за крестьян{79}. В эпосе о Гильгамеше народ жалуется, что царь обращается с городом как со своим имуществом и делает все что вздумается. Однако шумерская религия не давала однозначное добро на несправедливость. Когда боги услышали стоны и сетования, они сказали Ану о Гильгамеше:

Он ли пастырь огражденного Урука?

Он ли пастырь сынов Урука,

Мощный, славный, все постигший?{80}

Ану качает головой, но систему изменить не может.

В поэме об Атрахасисе, созданной около 1700 г. до н. э., дело происходит в мифический период, когда боги еще жили в Месопотамии и «подобно людям, бремя несли», на котором основана цивилизация{81}. Поэт объясняет, что аннунаки, божественная аристократия, возложили на игигов (второстепенных богов) слишком тяжелую ношу: около трех тысяч лет они вспахивали поля и собирали урожай, рыли каналы – им даже пришлось прокапывать русла Тигра и Евфрата. «Днем и ночью они кричали, наполняясь злобой», но аннунаки пропускали жалобы мимо ушей{82}. Наконец, разгневанная толпа собирается у дворца Энлиля:

Все как один войну объявили!

В котлованах нам положили трудиться!|

Непосильное время нас убивает,

Тяжек труд, велики невзгоды…{83}

Энки, покровитель земледелия, согласен. Система жестока и невыносима, и аннунаки зря не считались с тяготами игигов:

Их труд тяжел, велики невзгоды.

Каждый день они носят корзины,

Горьки их плачи, их стенанья мы слышим{84}.

Однако если никто не будет заниматься производительным трудом, цивилизация рухнет. Поэтому Энки просит Богиню-мать создать людей, чтобы те заняли место игигов{85}. За тяготы людей боги не чувствуют ответственности. Трудовым массам не разрешено посягать на их привилегированное существование, и когда людей становится настолько много, что их шум досаждает божественным владыкам, боги попросту решают извести население чумой. Поэт живописует их страдания:

Короткими стали их длинные ноги,

Узкими стали их широкие плечи.

Вдоль улиц брели они, согнувшись…{86}

Опять-таки жестокость аристократов обличается. Энки, которого поэт называет «прозорливым», смело бросает вызов другим богам, напоминая: их жизнь зависит от человеческих рабов{87}. Аннунаки неохотно соглашаются пощадить людей и удаляются в мир и покой небес. Это мифическое отражение суровой социальной реальности: пропасть между элитой и крестьянами уже столь глубока, что по сути они живут в разных мирах.

Вполне возможно, что сказание об Атрахасисе предназначалось для публичного чтения и в основном передавалось устно{88}. Найденные фрагменты сказания разделяются периодом в тысячу лет, и похоже, что оно было широко известно{89}. Этот текст, первоначально служивший структурному насилию Шумера, стал отражать беспокойство более вдумчивых представителей правящего класса, которые не находили ответа на дилемму цивилизации, но пытались хотя бы не закрывать на нее глаза. Как мы увидим, другие люди – пророки, мудрецы и мистики – также возвысят голос протеста и попытаются найти более справедливый способ совместного существования.

Эпос о Гильгамеше, действие которого происходит в середине III тыс. до н. э., в эпоху милитаризации Шумера, изображает военное насилие как главную особенность цивилизации{90}. Когда люди молят богов о помощи, Ану пытается смягчить их страдания, послав Гильгамешу кого-нибудь его роста и мощи, чтобы Гильгамеш сражался с ним и тем самым нашел выход излишней агрессии. Тогда Богиня-мать создает Энкиду. Он большой, волосатый, могучий, но мягкий и добрый, счастливо бродит с газелями и защищает их от хищников. Между тем, согласно замыслу Ану, Энкиду должен из мирного варвара превратиться в воинственного цивилизованного человека. Жрица Шамхат получает задание обучить его, и под ее руководством Энкиду научается рассуждать, понимать речь и есть человеческую пищу. Ему стригут волосы, в кожу втирают елей. Затем Энкиду «одеждой оделся, стал похож на мужа»{91}. Цивилизованный человек был по сути человеком войны, полным тестостерона. Когда Шамхат упоминает о военной доблести Гильгамеша, Энкиду бледнеет от гнева. Он требует отвести его к Гильгамешу:

Я его вызову, гордо скажу я,

Закричу средь Урука: я – могучий,

Я один лишь меняю судьбы,

Кто в степи рожден – велики его силы!{92}

Едва встретившись, эти альфа-самцы сцепляются в схватке так, что дрожат стены. Борцы сплетены в почти эротическом объятии но наконец пресыщаются поединком. Тогда они целуются и заключают дружеский союз{93}.

К этому времени месопотамская аристократия стала наживаться еще и на военных походах, поэтому в следующем эпизоде Гильгамеш объявляет, что с целью добыть Шумеру драгоценное дерево собирается вести военную экспедицию, человек в полсотни, к кедровому лесу, который сторожит ужасное чудовище Хумбаба. Видимо, такими захватническими рейдами месопотамские города и обрели господство над северными нагорьями, а в тех нагорьях было много богатств, любимых аристократами{94}. Купцы издавна добирались до Афганистана, долины Инда и Турции, привозя бревна, редкие и дешевые металлы, драгоценные и полудрагоценные камни{95}. Однако для такого аристократа, как Гильгамеш, был только один благородный способ добыть подобные редкости – насилие. Во всех будущих аграрных государствах аристократов будет отличать способность жить не работая{96}. Историк культуры Торстейн Веблен объясняет: в подобных обществах «труд стал ассоциироваться… со слабостью и подчинением». Работа, даже торговля, была не только «позорна… но и нравственно невозможна для благородного и свободнорожденного мужчины»{97}. Поскольку аристократ был обязан своими привилегиями насильственной экспроприации крестьянского излишка, «получение имущества иными средствами, чем захват, считалось недостойным»{98}.

Таким образом, для Гильгамеша организованный грабеж в ходе военных действий – дело не только благородное, но и нравственное: ведь речь идет не о личном обогащении, а о благе людей. Он важно заявляет:

Живет в том лесу свирепый Хумбаба.

Давай его вместе убьем мы с тобою,

И все, что есть злого, изгоним из мира!{99}

Для воина его враг – всегда чудовище, антипод всякого блага. Однако интересно, что поэт не придает этому военному походу какого-либо религиозного или этического значения. Боги явно против него. Ведь Хумбаба был поставлен самим Энлилем сторожить лес от любых посягательств. Мать Гильгамеша, богиня Нинсун, в ужасе от такого замысла и поначалу клянет Шамаша, бога солнца и покровителя Гильгамеша, который внушил ее сыну эту ужасную мысль. Однако Шамаш отвечает, что он здесь ни при чем.

Даже Энкиду поначалу не хочет воевать. По его мнению, Хумбаба вовсе не зло: он выполняет для Энлиля экологически полезную задачу, а если устрашает видом – что ж, такова его должность. Однако Гильгамеш ослеплен аристократическим кодексом чести{100}. Он укоряет Энкиду:

Где ж она, сила твоей отваги?..

Если паду я – оставлю имя:

«Гильгамеш пал в бою со свирепым Хумбабой!»{101}

А Энкиду, мол, отсиживался дома. Не боги и даже не жадность влекут Гильгамеша в битву, но гордость, упоение воинской славой и желание оставить по себе память своей дерзостью и отвагой. Он напоминает Энкиду об их смертности:

Только боги с Солнцем пребудут вечно,

А человек – сочтены его годы,

Что б он ни делал – всё ветер!..

Подниму я руку, нарублю я кедра,

Вечное имя себе создам я!{102}

Мать Гильгамеша винит в безрассудном замысле его «беспокойное сердце»{103}. Элита располагала уймой времени. А что это за работа – собирать ренту да наблюдать за орошением – для прирожденного охотника? Судя по всему, юноши уже терзались скукой цивилизованного бытия, которая, как объяснил Крис Хеджис, толкает многих искать смысл в битвах.

А конец трагический. Война есть война: жуткая реальность полагает конец упоению{104}. Хумбаба оказывается весьма разумным монстром. Он молит сохранить ему жизнь и даже предлагает Гильгамешу с Энкиду сколько угодно дерева, но все равно они безжалостно рубят его на куски. Потом с неба идет тихий дождь, словно сама природа оплакивает эту бессмысленную смерть{105}. Боги показывают, что экспедиция им неугодна: Энкиду поражен смертельным недугом, а Гильгамешу приходится смириться со своей собственной смертностью. Последствия войны слишком тяжелы для него, и он бежит от людей, бродит в рубище по диким местам и даже спускается в подземный мир в поисках лекарства от смерти. Наконец, он устает и сдается, принимая свою смертность, и возвращается в Урук. Достигнув окраины города, он обращает внимание спутника на большую стену вокруг города: она окружает пальмы и сады, величественные дворцы и храмы, магазины и рынки, дома и площади{106}. Лично он умрет, но какая-то форма бессмертия и для него возможна: он внес свой вклад в цивилизованную жизнь с ее радостями, которая дает людям возможность исследовать новые горизонты. А знаменитая стена Гильгамеша отныне важна для выживания Урука, ведь после столетий мирного сотрудничества шумерские города-государства начали воевать друг с другом. Но что послужило причиной этих трагических событий?

Не всех на Ближнем Востоке влекла цивилизация: кочевники-пастухи предпочитали вольно скитаться в горах со своими стадами. Некогда они были частью аграрного сообщества и жили чуть в стороне от пашен, чтобы овцы и быки не повредили урожай. Но мало-помалу они уходили все дальше и дальше, доколе полностью не порвали с узами оседлой жизни{107}. Скотоводы Ближнего Востока, очевидно, стали отдельным сообществом уже к 6000 г. до н. э., хотя и продолжали торговать шкурами и молочными продуктами с городами, получая в обмен зерно{108}. Вскоре они выяснили, что, если животные теряются, урон легче всего возместить, ограбив близлежащие деревни или другие племена. Поэтому сражения стали частью также и скотоводческой экономики. Когда пастухи одомашнили лошадь и изобрели колесо, они расселились по всему Монгольскому плато, и к началу III тыс. до н. э. некоторые достигли Китая{109}. К этому времени они были уже закаленными воинами, имевшими в своем распоряжении бронзовое оружие, военные колесницы и смертоносный составной лук, позволявший метко стрелять с далекого расстояния{110}.

Скотоводов, обосновавшихся в южнорусских степях около 4500 г. до н. э., объединяла одна культура. Себя они называли ариями (благородными), но нам известны как «индоевропейцы», поскольку их язык лег в основу нескольких азиатских и европейских языков{111}. Около 2500 г. до н. э. некоторые арии покинули степи и завоевали большие территории в Азии и Европе, став предками хеттов, кельтов, греков, римлян, германцев, скандинавов и англосаксов. Судьба племен, оставшихся в районах Кавказа, сложилась иначе. Они селились поблизости друг от друга – хотя и не всегда дружили, – говорили на разных диалектах протоиндоевропейского языка, а около 1500 г. до н. э. откочевали в сторону от степей. Племена, говорившие на авестийском языке, заняли земли нынешнего Ирана, а племена, говорившие на санскрите, колонизировали Индийский субконтинент.

Арии ставили жизнь воина намного выше земледельческой с ее унылым однообразием. Римский историк Тацит (ок. 55–120 гг. н. э.) впоследствии заметит, что известные ему германские племена предпочитают «сразиться с врагом и претерпеть раны», чем пахать поле и долго ждать урожая: «Больше того, по их представлениям, по́том добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие»{112}. Подобно городским аристократам, они презирали труд: мол, это удел людей низших, не совместимый с «благородной» жизнью{113}. Арии знали, что космический порядок («рита») возможен лишь благодаря тому, что великие боги (дэвы[3]) – Митра, Варуна и Мазда – обуздывают хаос: создают чередование времен года, поддерживают небесные тела на своих орбитах и делают землю обитаемой. Люди также способны на упорядоченную и продуктивную совместную жизнь, если их заставлять жертвовать своими интересами ради интересов группы.

Итак, социум держался на насилии, и в большинстве древних культур эта истина выражалась ритуальным жертвоприношением животного. Подобно доисторическим охотникам, арии осознавали трагический факт, что для их выживания требуется чья-то гибель. Они создали мифическое сказание о царе, который благородно идет на смерть от руки брата-жреца и тем самым восстанавливает вселенский порядок{114}. Миф никогда не ограничивался лишь прошлым: он выражал вечную истину, лежащую в основе повседневного опыта. Миф всегда связан с тем, что происходит здесь и теперь. Арии ежегодно разыгрывали миф с жертвоприношением царя, ритуально убивая животное: это напоминало о жертве, которая требовалась от каждого воина, каждый день рисковавшего жизнью за свой народ.

Некоторые ученые пытались доказать, что первоначально арии были мирными и ни на кого не нападали до конца II тыс. до н. э.{115} Однако другие ученые отмечают, что оружие и воины упоминаются уже в древнейших текстах{116}. Мифы об арийских богах войны – Индре в Индии, Веретрагне в Персии, Геракле в Греции и Торе в Скандинавии – построены по одинаковому образцу, а значит, этот военный идеал сформировался в степях до того, как пути племен разошлись. Прообраз его – так называемый третий герой, который совершил самый первый скотоводческий набег против трехглавого змея, одного из коренных жителей земли, недавно завоеванной ариями. Змей имел наглость похищать арийский скот. Герой не только убил его и вернул скот: поход стал космической битвой, которая, подобно смерти царя, принесенного в жертву, восстановила космический порядок{117}.

Де-факто арийская вера давала высшую санкцию на организованное насилие и грабеж. Всякий раз, отправляясь в поход, воины выпивали в ходе особого обряда опьяняющий напиток из сомы, священного растения. Этот напиток наполнял их неистовым воодушевлением, и так поступил и герой перед битвой со змеем. Стало быть, воины отождествляли себя с ним. Миф о третьем герое намекал на то, что весь скот – основное богатство у скотоводов – принадлежит ариям, а у других народов нет права на эти ресурсы. Это сказание называют «специфически империалистическим мифом», поскольку оно давало религиозное обоснование индоевропейским военным кампаниям в Европе и Азии{118}. Образ змея делал из коренных жителей, осмелившихся воспротивиться арийской агрессии, бесчеловечных и уродливых монстров. Впрочем, сражаться стоит не только за скот и богатство: подобно Гильгамешу, арии всегда искали военной славы и почестей{119}. Вообще люди редко воюют по одной лишь причине: ими движут самые разные мотивы – материальные, социальные и религиозные. В гомеровской «Илиаде» троянский воин Сарпедон уговаривает своего друга Главка осуществить крайне опасное нападение на греческий стан и без стеснения перечисляет, чем героев отличают за подвиги: «Местом почетным, и брашном, и полной на пиршествах чашей… лучшей землей»{120}. Все это неотъемлемая часть воинской чести. Отметим, что английские слова value («ценность») и valour («доблесть») восходят к одному индоевропейскому корню, как и слова virtue («добродетель») и virility («мужество»).

Однако арийская вера не только славила войну, но и соглашалась, что насилие ущербно. Всякая военная кампания подразумевает действия, которые в обычной жизни аморальны и отвратительны{121}. Неудивительно, что в арийской мифологии бог войны часто воспринимался как «грешник»: солдату приходится вести себя небезупречным образом. Воин всегда запятнан{122}. Даже Ахилл, один из величайших арийских воинов, не избежал этой скверны. Вспомним гомеровское описание «аристейи» («доблести»), с которой Ахилл убивал одного троянца за другим:

Словно как страшный пожар по глубоким свирепствует дебрям,

Окрест сухой горы, и пылает лес беспредельный;

Так он, свирепствуя пикой, кругом устремлялся, как демон;

Гнал, поражал; заструилося черною кровию поле{123}.

Ахилл здесь уже не человек: это разрушительная сила в чистом виде. Гомер сравнивает его с земледельцем, который молотит ячмень на гумне, однако герой не производит питающей человека муки: «кони трупы крушили, щиты и шеломы», а сам Ахилл «в крови обагрял необорные руки»{124}. Воины никогда не достигали высшего статуса в индоевропейском обществе{125}. Они всегда стремились быть «лучшими» (греч. «аристос»), но ставили их все-таки ниже жречества. Без набегов пастухам было не выжить. Без их насилия скотоводческой экономике было не обойтись. Однако агрессивность героев зачастую отталкивала их же почитателей{126}.

«Илиаду» нельзя назвать антивоенной поэмой, и все же она не только славит подвиги, но и напоминает о трагичности войны. Как и в эпосе о Гильгамеше, сквозь воодушевление и идеализацию иногда прорывается смертная скорбь. Вот погибает троянец Симоисий, прекрасный юноша. Ему бы, говорит Гомер, жить и жить, узнать супружеские ласки, но сразил его греческий воин Аякс:

…и на землю нечистую пал он, как тополь,

Влажного луга питомец, при блате великом возросший,

Ровен и чист, на единой вершине раскинувший ветви,

Тополь, который избрав, колесничник железом блестящим

Ссек, чтоб в колеса его для прекрасной согнуть колесницы;

В прахе лежит он и сохнет на бреге потока родного…{127}

А в «Одиссее» Гомер идет еще дальше, подрывая весь аристократический идеал. Когда Одиссей сходит в подземный мир, к нему слетаются души мертвых, сетующих на свою злосчастную кончину. Одиссей ужасается искажению человеческого облика, но, увидев тень Ахилла, он пытается утешить героя: разве не чтили живого Ахилла как бессмертного бога? Наверное, ныне Ахилл царствует и над мертвыми? Но ничего подобного. Более того:

О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать, мертвый{128}.

* * *

Полной уверенности нет, но похоже, что именно скотоводы горных областей вокруг Плодородного полумесяца принесли войны в Шумер{129}. Пастухов соблазняли богатства городов, и они довели до совершенства искусство неожиданной атаки. Их быстрота и мобильность устрашали городских жителей, еще не освоивших верховую езду. Пережив несколько таких налетов, шумеры предприняли меры, чтобы защитить себя и свои амбары. Однако налеты подсказали и другую идею: почему бы и самим не захватывать добычу и не отнимать пашни у соседних шумерских городов?{130} К середине III тыс. до н. э. шумерская равнина перешла на мобилизационный режим: археологи констатируют резкое увеличение укреплений, обнесенных стенами, и производства бронзового оружия. Такой сценарий не был неизбежным: обходились же без эскалации вооруженного конфликта в Египте, где тоже была высокая цивилизация, но при этом гораздо более мирное аграрное государство{131}. Нил орошал поля с почти неизменной регулярностью, и месопотамские перепады температур были Египту незнакомы. И не был Египет окружен горами, полными хищных пастухов{132}. По-видимому, в случае редких нападений пустынных кочевников египетские царства собирали отряды, но оружие, найденное археологами, весьма грубо и примитивно. Большинство произведений древнеегипетского искусства славит радость и благолепие мирной жизни, почти не уделяя внимания воинской доблести{133}.

Историю милитаризации Шумера можно восстановить лишь в общих чертах по обрывочным археологическим данным. Судя по шумерским спискам царей, между 2340 и 2284 гг. до н. э. города воевали друг с другом 34 раза{134}. Первые цари Шумера были жрецами, сведущими в астрономии и обрядах, теперь же среди них все больше воинов, подобных Гильгамешу. Они поняли, что война – бесценный источник добычи, в том числе пленных, которых можно заставить работать в полях. И не надо ждать следующего прорыва в производительности труда: война приносит более быстрые и более богатые результаты. «Стела коршунов» (ок. 2500 г. до н. э.), ныне находящаяся в Лувре, изображает Эанатума, царя Лагаша, который ведет сплоченную тяжеловооруженную фалангу воинов против города Умма. Перед нами общество, готовое и обученное воевать. Судя по стеле, три тысячи побежденных уммаитских воинов молили о пощаде, но были убиты{135}. После милитаризации равнины каждому царю пришлось готовиться защищать, а при возможности и расширять свою территорию, источник богатства. В основном шумеры воевали из-за добычи и территории. Побеждала то одна сторона, то другая, и решающих побед не было. Поэтому некоторые люди даже считали военные действия бессмысленными. Одна надпись гласит: «Ты приходишь и забираешь землю врага, враг приходит и забирает твою землю»{136}. Тем не менее споры решались насилием, а не дипломатией, и ни одно государство не могло позволить себе не готовиться к войне. Другая надпись констатирует: «Если государство слабо оружием, врага не прогнать от его ворот»{137}.

В ходе этих бестолковых войн шумерских аристократов и их слуг ранили, убивали и порабощали. Однако крестьяне страдали намного больше. Ведь именно они составляли основу богатства любого аристократа. А потому захватчики то и дело убивали их и их скот, сжигали амбары и дома, орошали поля кровью. Села и деревни превращались в пустыни, а гибель урожаев и стад, уничтожение орудий труда зачастую влекли за собой тяжелый голод{138}. Безрезультатность войн означала, что страдали все, а постоянной выгоды не получал никто: сегодняшний победитель на следующий день проигрывал. Это надолго станет серьезной проблемой цивилизации, ибо равные по силам аристократии всегда будут соперничать за скудные ресурсы. Как ни парадоксально, войны, призванные обогащать аристократию, зачастую снижали продуктивность. И уже в те древние времена становилось ясно: чтобы предотвратить бессмысленное и самоубийственное кровопролитие, необходимо обуздывать аристократов. Государству пора было отрастить собственные мышцы и силой установить мир.

В 2330 г. до н. э. в Месопотамии появился новый тип правителя: Саргон, простой солдат семитских кровей, совершил удачный переворот в городе Кише, явился в Урук и низложил тамошнего царя. Он повторял этот процесс многократно, захватывая город за городом, пока впервые Шумер не оказался под властью одного монарха. Саргон создал первую в мире аграрную империю{139}. Рассказывали, что со своей огромной постоянной армией в 5400 человек он завоевал земли на территории Ирана, Сирии и Ливана. Он выстроил Аккад – совершенно новую столицу (возможно, неподалеку от нынешнего Багдада). В своих надписях Саргон (его имя означает «истинный и справедливый царь») утверждал, что правит «всеми землями под небом», а последующим поколениям он виделся образцовым героем, вроде Карла Великого или короля Артура. Тысячу лет месопотамские властители именовали себя в его честь «владыками Аккада». А между тем ни о нем самом, ни о его империи мы почти ничего не знаем. Аккад сохранился в памяти как экзотический и космополитический город, важный торговый центр, но где он находился, пока не известно. Да и вообще эта империя оставила мало археологических следов, а известные нам сведения о Саргоне носят преимущественно легендарный характер.

А ведь события были знаковыми. Появилось первое надрегиональное государственное устройство, которое стало образцом для всякого последующего аграрного империализма. И дело не в харизме Саргона: просто не было альтернативы. Империя возникала через завоевание чужеземных территорий: покоренные народы превращались в вассалов, а цари и племенные вожди – в наместников, задача которых состояла в том, чтобы собирать подати со своего народа (серебро, зерно, благовония, металлы, лес и животных) и отсылать их в Аккад. Согласно надписям Саргона, он провел 34 войны за свой необычайно долгий период правления в 56 лет. И во всех последующих аграрных империях войны будут нормой: не только «развлечением царей», но и экономической и социальной необходимостью{140}. Помимо грабежа основная цель любой имперской кампании состояла в завоеваниях и возможности обложить податями большее число крестьян. Как объясняет британский историк Перри Андерсон, «война была, пожалуй, самым рациональным и самым быстрым способом экономической экспансии и изъятия излишков, каким только располагали правящие классы»{141}. Битва и обогащение были нераздельны: свободные от необходимости заниматься производительным трудом аристократы располагали досугом, чтобы совершенствовать свои боевые навыки{142}. Конечно, они воевали и из-за воинской чести и славы, да и просто ради удовольствия, но прежде всего война была «источником дохода, главной работой знати»{143}. Оправданий не требовалось: необходимость войн казалась самоочевидной.

О Саргоне столь мало известно, что роль религии в его имперских войнах не вполне понятна. В одной из надписей он заявляет, что после завоевания городов Ура, Лагаша и Уммы «бог Энлиль не попустил ему иметь равных… Энлиль даровал ему всю землю от Верхнего до Нижнего моря»{144}. Религия всегда играла центральную роль в месопотамской политике. Город существовал, ибо кормил своих богов и служил им; без сомнения, оракулы этих богов поддержали и кампании Саргона. Его сын и наследник Нарамсин[4], правивший в 2260–2223 гг. до н. э. и еще больше расширивший Аккадскую империю, даже именовался «богом Аккада». Аккад был городом новым и не мог претендовать на то, что его основал один из аннунаков. Поэтому Нарамсин объявил себя посредником между божественной аристократией и своими подданными. Как мы увидим, аграрные императоры часто обожествлялись подобным образом – полезное средство пропаганды и оправдание крупных административных и экономических реформ{145}. Религия и политика были тесно переплетены, и боги, выступая в роли «альтер эго» монархов, освящали структурное насилие, необходимое для выживания цивилизации.

Аграрная империя не делала попыток представлять интересы народа или служить его потребностям. Правители считали себя существами особого сорта, империю воспринимали как личную собственность, а армию – как личное войско. Доколе подданные производили и отдавали излишки, правители предоставляли их самим себе. Поэтому крестьяне сами управляли своими общинами и следили за порядком в них; в древние времена слабые коммуникации не давали имперскому правящему классу возможности навязывать покоренным народам свою религию и культуру. Считалось, что успешная империя не позволяет разгореться междоусобным войнам, которые были кошмаром шумерской истории. И все же Саргон умер, подавляя восстание, а Нарамсину досаждали узурпаторы, и еще приходилось защищать границы от скотоводов, основавших собственные государства в Анатолии, Сирии и Палестине.

После заката Аккадской империи в Месопотамии были и другие имперские эксперименты. Между 2113 и 2029 гг. до н. э. Ур правил всем Шумером и Аккадом от Персидского залива до южного края плато Джезире, а также большими частями западного Ирана. Затем, в XIX в. до н. э., семитско-аморейский вождь Суму-абум основал династию в маленьком городе Вавилоне. Царь Хаммурапи (ок. 1792–1750 гг. до н. э.), шестой по счету, постепенно обрел контроль над Южной Месопотамией и западными областями среднего течения Евфрата. На знаменитой стеле Мардук, бог солнца, вручает ему законы царства. В своем законодательном кодексе Хаммурапи объявил, что поставлен богами, «чтобы справедливость в стране заставить сиять, чтобы уничтожить преступников и злых, чтобы сильный не притеснял слабого»{146}. Несмотря на структурное насилие аграрного государства, правители Ближнего Востока постоянно высказывались в таком духе. Издание подобных законов было политическим актом, когда царь давал понять: он достаточно силен, чтобы стать высшим апелляционным судом для масс, угнетенных низшим слоем аристократов{147}. В заключение кодекс гласил: «Вот справедливые законы, которые установил Хаммурапи, могучий царь…»{148} Заметим, что Хаммурапи издал кодекс под конец своей жизни, после того как успешно подчинил все население и установил систему налогообложения, обогащавшую столичный Вавилон.

Однако аграрные цивилизации не могли развиваться выше определенного уровня. Ресурсы империй рано или поздно иссякали, когда запросы превышали возможности природы, крестьян и животных. И несмотря на возвышенные разговоры о справедливости для бедняков, достатком обладала лишь элита. И если в Новое время общественные институты могут меняться, в былые эпохи радикальные новшества были редкостью: цивилизация выглядела столь хрупкой, что люди старались не раскачивать лодку попыткой создать что-то новое. Оригинальность не приветствовалась, ибо любая новая идея, требовавшая слишком больших экономических вложений, была неработоспособна и могла привести к социальным волнениям. Вообще на новшества смотрели с опаской, и не из косности, а из нежелания идти на экономические и политические риски. Обычай ставился во главу угла{149}.

Преемственность имела политическое значение. В частности, праздник Акиту, установленный шумерами в середине III тыс. до н. э., отмечался из года в год каждым месопотамским правителем на протяжении двух с лишним тысяч лет. Первоначально, после милитаризации Шумера, его справляли в Уре в честь Энлиля, а в Вавилоне средоточием обряда стал Мардук, покровитель города{150}. Как и всегда в Месопотамии, богослужение было политически значимым и важным для легитимности режима. Как мы увидим в главе 4, царя могли низложить за неисполнение обрядов, знаменовавших Новолетие, когда старый год умирал и сила царя убывала{151}. Аристократия воспроизводила в этих обрядах космические битвы, установившие во вселенной порядок в начале времен, и надеялась тем самым упорядочить общество еще на двенадцать месяцев.

В пятый день праздника главный жрец церемониально унижал царя в святилище Мардука в зиккурате Эсагила. Разыгрывалась жуткая сцена социальной анархии: жрец отбирал царские инсигнии, бил царя по щеке и грубо швырял его на землю{152}. Поколоченный и униженный царь говорил Мардуку, что правил справедливо.

Я не разрушал Вавилон, не вел его к поражению, не губил храм… Эсагила. Я не забывал его обрядов, не бил по щекам полноправных граждан. Я не унижал их. Я следил за Вавилоном. Я не сокрушал его стен{153}.

Тогда жрец снова бил царя по щекам, до слез – слезы, знак покаяния, умиротворяли Мардука. Восстановленный в правах царь хватался руками за руки статуи Мардука, получал обратно инсигнии и возможность спокойно править весь грядущий год. На праздник в Вавилон приносили статуи всех богов и богинь, покровительствовавших всем городам Месопотамии: это выражало культовую и политическую лояльность. Если какой-то статуи не хватало, праздник отменялся и порядок оказывался под угрозой. Богослужение считалось не менее важным для безопасности города, чем укрепления. И оно напоминало народу об уязвимости города.

На четвертый день праздника жрецы и певчие заполняли святилище Мардука для чтения «Энума элиш». Этот гимн повествовал о победе Мардука над космическим и политическим хаосом. Поначалу

…из богов никого еще не было,

Ничто не названо, судьбой не отмечено{154}.

Первые боги появились из илистой первоматерии, сходной с аллювиальной почвой Месопотамии. Как и в первобытных обществах, они были нераздельны с природой и враждебны прогрессу. Следующие боги, появившиеся из ила, все больше обретали индивидуальность, доколе божественная эволюция не увенчалась Мардуком, самым дивным из аннунаков. Аналогичным образом месопотамская культура развилась из сельских общин, погруженных в природные ритмы, впоследствии сочтенные вялыми, статичными и инертными. Но старые времена могут вернуться: гимн выражал страх перед тем, что цивилизация рухнет в бездну. Самым опасным из первоначальным богов была Тиамат («бездна»): соленое море, которое на Ближнем Востоке олицетворяло первичный хаос и социальную анархию, несущую всему населению голод, болезни и смерть. Тиамат символизировала вечную угрозу, с которой может столкнуться любая цивилизация, сколь угодно могущественная.

Гимн также давал сакральную санкцию структурному насилию. Тиамат создает полчище чудовищ для сражения с аннунаками, рычащую и ревущую толпу, – чем не опасность, которую представляли для государства низшие классы? Их чудовищные формы олицетворяют собой дерзкий вызов обычным категориям порядка и смешение ролей, характерное для социального и космического хаоса. Их возглавляет Кингу, супруг Тиамат, «неловкий работник», один из игигов, чье имя означает «труд»{155}. В гимне неоднократно повторяется рефрен:

Гидру, Мушхуша, Лахаму из бездны она сотворила,

Гигантского Льва, Свирепого Пса, Скорпиона в человечьем обличье,

Демонов Бури, Кулилу и Кусарикку…{156}

Однако Мардук всех побеждает, бросает в темницу и созидает вселенную, расчленяя труп Тиамат надвое: так возникают небо и земля. Затем он повелевает богам построить город Бабилани («Врата богов»), который будет им земным домом, и создает первого человека, смешивая кровь Кингу с прахом, и возлагает на человека труд, от которого зависит сохранение цивилизации. «Сыны труда» приговорены всю жизнь тяжело работать и подчиняться. Боги же, свободные от трудов, поют гимн хвалы и благодарения. Этот миф и сопутствующие ритуалы напоминали шумерской аристократии о реальности, от которой зависели их цивилизация и привилегии; они постоянно готовились к войне, чтобы держать в узде мятежных крестьян, властолюбивых аристократов и чужеземных врагов, угрожающих общественному порядку. Религия была глубоко причастна имперскому насилию и неотделима от экономических и политических реалий, поддерживающих любое аграрное государство.

Хрупкость цивилизации стала очевидной в XVII в. до н. э., когда месопотамские города стали подвергаться регулярным нападениям индоевропейских орд. Милитаризация началась даже в Египте, когда племена бедуинов, которых египтяне называли «гиксосами» («вождями из чужих земель»), установили свою династию в дельте (XVI в. до н. э.){157}. Египтяне изгнали их в 1567 г. до н. э., но и позже фараон изображался как воин во главе могущественной армии. Империя стала казаться лучшей защитой, и Египет обезопасил свои границы, подчинив Нубию на юге и прибрежную Палестину на севере. Однако к середине II тыс. до н. э. на Ближнем Востоке начали доминировать чужеземные завоеватели; касситские племена с Кавказа завоевали Вавилонскую империю (ок. 1600–1155 гг. до н. э.); индоевропейская аристократия создала Хеттскую империю в Анатолии (1420–1200 гг. до н. э.); миттани, еще одно арийское племя, контролировали Большую Месопотамию приблизительно с 1500 г. до н. э. до того, как их завоевали хетты (середина XIV в. до н. э.). Ашшурубаллит I, правитель города Ашшур (область Восточного Тигра), которому удалось воспользоваться нестабильностью после поражения миттанийцев, сделал Ассирию новой могущественной силой на Ближнем Востоке.

Ассирия не была обычным аграрным государством{158}. Расположенный в области, которая с XIX в. до н. э. не отличалась плодородием, Ашшур больше других городов опирался на торговлю. Он основал торговые колонии в Каппадокии и отправлял коммерческих представителей в разные вавилонские города. Около столетия Ашшур служил торговым центром, импортируя олово (необходимое для производства бронзы) из Афганистана и экспортируя его вместе с месопотамскими тканями в Анатолию и черноморские земли. К сожалению, исторические свидетельства столь скудны, что мы не знаем, как это влияло на земледельцев Ашшура и смягчала ли торговля структурное насилие со стороны государства. Да и о религиозных обычаях Ашшура нам мало известно. Его цари строили внушительные храмы богам, но мы ничего не знаем о личности и подвигах бога Ашшура, покровителя этих мест: мифы о нем не сохранились до наших дней.

Ассирийцы начали доминировать в данном регионе, когда их царь Адад-нирари I (1307–1275 гг. до н. э.) отвоевал старые миттанийские земли у хеттов и подчинил южную Вавилонию. В ассирийских войнах всегда играли большую роль экономические соображения. Надписи Салманасара I (1274–1245 гг. до н. э.) подчеркивали его военные достижения: «доблестный герой, умелый в битве с врагами, чьи боевые натиски подобны пламени, а выпады оружием подобны безжалостной и смертельной ловушке»{159}. Именно он положил начало такой ассирийской практике, как насильственное переселение. Делалось это не с целью деморализации завоеванных народов (как раньше думали), а для стимуляции сельского хозяйства: пополнялись жителями малонаселенные районы{160}.

Лучше задокументировано правление его сына Тукульти Нинурты I (1244–1208 гг. до н. э.), который сделал Ассирию мощнейшей военной и экономической державой своего времени. Он превратил Ашшур в религиозную столицу империи и установил там праздник Акиту, причем главную роль играл бог Ашшур; судя по всему, ассирийцы разыгрывали ритуальную битву Ашшура и Тиамат. В своих надписях Тукульти Нинурта I приписывает свои победы богам: «Доверяя Ашшуру и великим богам, господин, я ударил и нанес им поражение». Однако он также дает понять, что война – это не вопрос лишь благочестия:

Я заставил их поклясться великими богами неба и подземного царства и возложил на них иго своего господства, а затем отпустил их в свои земли… Укрепленные города я положил к стопам своим и возложил на них работы. Ежегодно я получаю ценную дань в своем городе Ашшуре{161}.

Ассирийским царям также приходилось иметь дело с внутренними раздорами, интригами и мятежами. Однако Тиглатпаласар I (ок. 1115–1093 гг. до н. э.) продолжал расширять империю. Он поддерживал господство над регионом путем постоянных военных кампаний и массовых депортаций, поэтому его правление было одной сплошной войной{162}. Но сколь бы педантичным он ни был в благочестии и энергичным в строительстве храмов, его стратегия всегда обуславливалась экономическими соображениями. Скажем, за северной экспансией в Иран стояло желание добыть трофеи, металлы и животных, которых он отправлял домой, чтобы поддержать Сирию в период хронического неурожая{163}.

Война прочно вошла в человеческую жизнь. Она играла центральную роль в политической, социальной и экономической динамике аграрной империи, а также, подобно любой другой человеческой деятельности, всегда имела религиозный аспект. Эти государства не выжили бы без постоянных военных кампаний, и боги (альтер эго правящего класса) олицетворяли жажду силы, превосходящей человеческую. И все-таки жители Месопотамии не были легковерными фанатиками. Религиозная мифология поддерживала структурное и военное насилие, однако она же регулярно ставила его под сомнение. Месопотамской литературе присущ сильный скептицизм. Один аристократ жаловался, что он всегда жил праведно, охотно участвовал в богослужебных процессиях, учил народ славить имя Богини и пребывать в страхе перед царем – и все же он поражен болезнью, бессонницей и ужасом, и «не помог мне мой бог, не взял он мою руку»{164}. Гильгамеш также не получает помощи от богов, пытаясь смириться со смертью Энкиду. Когда он встречает Иштар, Богиню-мать, он пылко упрекает ее за то, что она не защищает людей от житейских тягот: она подобна дырявому бурдюку и двери, которая не заслоняет от ветра. В конце концов, как мы уже видели, Гильгамеш смирился, но эпос в целом наводит на мысль, что людям остается лишь полагаться на себя, а не на богов. Городская жизнь начинала менять отношение людей к божественному, но одно из крупнейших ключевых событий в религиозной истории данного периода произошло приблизительно в то время, в какое Син-Леке писал о Гильгамеше. Однако на сей раз события разворачивались не в цивилизованном городе: перед нами отклик на эскалацию насилия в арийской скотоводческой общине.

Это случилось около 1200 г. до н. э. в кавказских степях. Один авестийский жрец отправился к реке набрать воды для утреннего жертвоприношения. Там ему явилось откровение Ахура-Мазды («Владыки мудрости»), одного из величайших богов арийского пантеона. Зороастра пугала жестокость санскритоязычных угонщиков скота, которые разоряли одну авестийскую общину за другой. Когда он размышлял об этих тяготах, логика «вечной философии» подсказала вывод: земные битвы имеют небесное подобие. Важнейшие из дэвов – Варуна, Митра и Мазда, именовавшиеся «ахурами» («владыками»), – были стражами космического порядка и стояли за истину, справедливость, уважение к жизни и собственности. Однако героем похитителей скота был бог войны Индра, второразрядный дэв. Быть может, подумал Зороастр, миролюбивые ахуры подверглись в небесном мире нападению со стороны нечестивых дэвов. В видении же Ахура Мазда объявил: так оно и есть, и Зороастру поручается миссия мобилизовать свой народ к священной войне. Праведники не должны больше приносить жертвы Индре и низшим дэвам, но поклониться Мудрому Господу и его ахурам; дэвов же и похитителей скота, их земных пособников, ждет гибель{165}.

Снова и снова мы увидим, как, сталкиваясь с вопиющим насилием, люди приходят к дуалистической концепции мира: история превращается в противоборство двух непримиримых начал. Так и Зороастр решил, что есть некая злая сила: Ангра-Манью («Злой дух»), равный по силе Мудрому Господу, но противоположный по замыслам. Поэтому каждому мужчине, каждой женщине и каждому ребенку необходимо выбрать между абсолютным Благом и абсолютным Злом{166}. Последователи Мудрого Господа должны жить в терпении и самообуздании, отважно защищать все благие создания от нечестивцев, помогать беднякам и слабым и по-доброму обращаться со скотиной, вместо того чтобы разбойно сгонять ее с пастбищ. Необходимо молиться пять раз в день и помнить об опасности, которую несет зло{167}. В обществе должны доминировать не агрессоры, а люди добрые и преданные высшей добродетели – истине{168}. Однако Зороастр был настолько травмирован жестокостью захватчиков, что даже его мягкое этическое видение оказалось не чуждым насилия. Он был убежден, что весь мир устремляется к последнему катаклизму, когда Мудрый Господь уничтожит нечестивых дэвов и испепелит Злого духа в огненной реке. Грядет великий Суд, и земные приспешники дэвов будут истреблены. Затем Земля вернется к изначальному совершенству. Больше не будет ни смерти, ни болезней, горы и долы сравняются, и на великой равнине боги и люди будут совместно жить в мире{169}.

Апокалиптизм Зороастра был явлением уникальным. Как мы уже видели, арии издавна осознавали тревожную двойственность насилия, на котором строилось человеческое общество. Индра мыслился как «грешник», но считалось, что его битва с силами хаоса – пусть и омраченная ложью и обманами, к которым приходилось прибегать, – тоже необходима для установления космического порядка. Однако, спроецировав все жестокости на Индру, Зороастр демонизировал насилие и наделил его однозначно негативными чертами{170}. Впрочем, при жизни Зороастр нашел мало последователей: ни одна община не выжила бы в степях без осужденной им агрессии. Ранняя история зороастризма теряется в глубине веков, но известно, что, когда авестийские арии переселились в Иран, они принесли с собой свою веру. Адаптированный к нуждам аристократии, зороастризм стал идеологией персидского правящего класса, и впоследствии зороастрийские идеалы повлияли на иудеев и христиан, живших при персидском владычестве. Но это произошло много веков спустя. А пока санксритоязычные арии принесли культ Индры на Индийский субконтинент.

Глава 2

Индия: путь благородных

Для ариев, переселившихся на Индийский субконтинент, весна была временем йоги. После зимы «спокойного мира» (кшема) в стране наступало время призывать Индру, чтобы он вел по тропе войны в битву. Жрецы совершали обряд, который воспроизводил чудесное рождение этого бога{171}. Они также воспевали славословие в честь его космической победы над драконом хаоса Вритрой, который заточил жизнетворные воды в великой горе, обрекая мир на смерть. В ходе героической битвы Индру укрепляли гимны, воспеваемые марутами, божествами бури{172}. Теперь жрецы пели эти гимны, чтобы воодушевить арийских воинов, которые, подобно Индре, перед битвой вкушали сому. Единые с Индрой и опьяненные этим напитком, они запрягали коней в боевые колесницы – для этого существовал специальный обряд «привязывания» (йога) – и отправлялись в набеги на соседские поселения, глубоко убежденные в том, что таким образом восстанавливают мировой порядок. Арии считали себя «благородными», и йога знаменовала начало сезона набегов, когда они действительно соответствовали своему имени.

Как и в случае со скотоводами Ближнего Востока, обряды и мифы индийских ариев славили организованный грабеж и насилие. Для индоариев похищение скота не требовало оправдания: подобно любым аристократам, они считали захват единственным благородным способом обогащения. Поэтому набеги становились сакральной деятельностью. В битвах воины переживали экстаз, который придавал силу и накал их жизни, то есть войне придавалась не только экономическая и политическая, но и «религиозная» функция. Однако слово «йога», которое имеет для нас совсем иные ассоциации, напоминает о любопытной динамике: в Индии арийские жрецы, мудрецы и мистики зачастую использовали военную мифологию и риторику, чтобы подорвать воинский этос. Ни у одного мифа нет навсегда закрепленного смысла: мифы переосмысляются, и в них вкладываются новые значения. Рассказы, ритуалы и символы, которые учили войне, могут учить и миру. Размышляя о жестоких мифах и обрядах, которые сформировали его мировоззрение, народ Индии столь же активно создавал благородный путь ненасилия (ахимсы), сколь активно его предки проповедовали сакральность войны.

Однако эти кардинальные изменения начнутся почти через тысячу лет после того, как в XIX в. до н. э. первые арийские поселенцы появились в Пенджабе. Крупномасштабного вторжения не было: арии прибывали небольшими группами, и это постепенное проникновение растянулось на очень долгий период{173}. Во время переселения они лицезрели руины великой цивилизации в долине Инда, которая на пике своего расцвета (ок. 2300–2000 гг. до н. э.) была крупнее Египта и Шумера, но не делали попытки восстановить эти города: подобно всем скотоводам, они презирали безопасность оседлой жизни. Люди грубые и пьющие, арии увеличивали свое благосостояние, похищая стада у других арийских племен и сражаясь с коренным населением – даса (варварами){174}. Крестьяне из них были никудышные, поэтому оставалось лишь грабить и угонять скот. Своей территорией они не располагали и пасли животных на чужих землях. Неустанно продвигаясь на восток в поисках новых пастбищ, они не расставались полностью со своей скитальческой жизнью до VI в. до н. э. Поскольку они постоянно перемещались и жили во временных станах, от них не осталось археологических следов. Информацию об этом раннем периоде мы черпаем целиком из ритуальных текстов, передававшихся из уст в уста и прикровенно, намеками, изъяснявших мифы, которые придавали форму и смысл жизни ариев.

Около 1200 г. до н. э. группа образованных арийских семей взялась за монументальную задачу: собрать гимны, открытые великим духовидцам (риши) древности, и добавить к ним новые. Эта антология, состоящая более чем из тысячи поэм и разделенная на десять книг, впоследствии станет «Ригведой», самым священным из четырех санскритских текстов, вместе называемых Ведами («Знание»). Некоторые из гимнов воспевались в ходе арийских жертвоприношений с традиционными позами и жестами. Звук всегда имел сакральную значимость в Индии, и, когда музыкальный напев и таинственные слова проникали в их ум, арии ощущали соприкосновение с некой мистической силой, которая объединяла в единое целое части мироздания. «Ригведа» была божественным порядком (рита), выраженным в виде человеческой речи{175}. Однако современному читателю эти тексты даже не кажутся «религиозными». Вместо личного благочестия они славят битву, радость убийства, опьянение крепким напитком и благородство покражи чужого скота.

Жертвоприношение играло важную роль в любой древней экономике. Считалось, что благосостояние общества зависит от даров, которые подаются богами-покровителями. На божественную щедрость люди отвечали благодарением, тем самым увеличивая славу богов и обеспечивая дальнейшие дары. Поэтому ведийский ритуал был основан на принципе «ты – мне, я – тебе». Жрецы предлагали богам отборные куски жертвенных животных, их возносил в небесный мир Агни, священный огонь, оставшееся же мясо было божественным даром общине. После удачного набега воины часто делили добычу в ритуале «видатха», напоминавшем потлач северо-западных американских индейцев{176}. Опять же это не самое духовое, с нашей точки зрения, занятие. Вождь (раджа), который проводил жертвоприношение, гордо демонстрировал захваченный скот, лошадей, сому и урожай старейшинам своего клана и соседним раджам. Часть этого добра жертвовалась богам, часть дарилась другим вождям, а остальное поглощалось в ходе пышного пира. Участники пира напивались вдрызг, занимались сексом с рабынями, играли в кости на высокие ставки, устраивали потешные бои и яростно состязались в гонке на колесницах, стрельбе из лука и перетягивании каната. Однако это было важное для арийской экономики мероприятие, а не только лишь веселая пирушка: на этих праздниках с разумной справедливостью перераспределялись добытые ресурсы, а другие кланы оказывались в долгу, и от них ожидался ответный пир. Сакральные состязания также помогали юношам улучшить свои боевые навыки, а раджам выявить молодые таланты. Складывалась аристократия лучших воинов.

Нелегко подготовить воина, который станет рисковать жизнью изо дня в день. Ритуал придавал смысл этим мрачным и опасным усилиям. Сома притупляла сдерживающие инстинкты, а гимны напоминали воинам, что сражения с местными жителями продолжают великие битвы Индры за космический порядок. Считалось, что Вритра был «самым страшным врагом»{177}, а буквально – худшим из «вратра», то есть из местных воинских племен, которые существовали на обочине ведийского общества и представляли для него угрозу. Индийские арии разделяли веру Зороастра в то, что на небесах ведется жестокая битва между воинственными дэвами и миролюбивыми асурами[5]. Однако, в отличие от Зороастра, они презирали оседлых асуров и убежденно становились на сторону благородных дэвов, которые «правят колесницами, тогда как асуры сидят дома в своих залах»{178}. Им настолько претили скука и однообразие оседлой жизни, что лишь в грабежах они ощущали полноту жизни. Они были, так сказать, духовно запрограммированы: повторявшиеся ритуальные жесты закрепляли в их умах и даже в телах привычки альфа-самцов, а эмоциональные гимны вселяли глубокое чувство дозволенности, убеждение в том, что арии рождены властвовать{179}. Все это давало мужество, волю и силы пересечь обширные пространства северо-западной Индии, устраняя всякие препятствия на своем пути{180}.

Об арийской жизни данного периода нам почти ничего не известно, но, поскольку мифы посвящены не столько небесному, сколько земному миру, в ведийских текстах можно увидеть общину, сражающуюся за свою жизнь. Мифические битвы – дэвов с асурами, Индры с космическими драконами – отражали войны между ариями и даса{181}. Пенджаб для ариев был тесноват, а даса воспринимались как злые враги, которые мешают насладиться богатством и простором{182}. Это ощущение заметно во многих повествованиях. Арии воображали, что Вритра – большой змей, обвившийся кольцами вокруг космической горы и стиснувший ее так крепко, что водам не просочиться{183}. Еще один миф повествовал о демоне Вала, который пленил в скале солнце и стадо коров, и без света, тепла и пищи мир мог бы погибнуть. Однако Индра воспел гимн возле священного Огня, разбил скалу, освободил коров и вернул солнце на небеса{184}. Имена Вритра и Вала восходят к индоевропейскому корню vr (препятствовать, огораживать, окружать), и один из эпитетов Индры – Вритрахан (побеждающий препятствия){185}. Арии пробивали себе путь сквозь кольцо врагов, как это делал Индра. Спасение (мокша) станет еще одним символом, который последующие поколения переосмыслят; его противоположность – понятие амхас (плен), родственное английскому слову anxiety (тревога) и немецкому слову Angst (страх) и подразумевающее своего рода клаустрофобию{186}. Последующие мудрецы рассудят иначе: путь к мокше лежит через осознание, что чем меньше, тем лучше.

К Х в. до н. э. арии достигли междуречья между Ямуной и Гангом. Там они основали два маленьких царства. Одно из них образовала конфедерация кланов куру и панчала, другое – племя ядавов. Однако каждый год, когда холодало, куру-панчала посылали воинов устанавливать новую арийскую заставу дальше к востоку, где они подчиняли местное население, грабили фермы и захватывали скот{187}. Поскольку во многих местах обосноваться мешали густые тропические леса, приходилось освобождать место огнем. И Агни, бог огня, стал божественным альтер эго колонистов в этом устремлении на восток. Вдохновил он и традицию Агничаяны, ритуализированной битвы, освящавшей новую колонию. Сначала вооруженные воины шли на берег реки набрать глины для строительства кирпичного жертвенника Агни (дерзкое заявление о своем праве на территорию!), сметая туземцев, которые пытались преградить им путь. Колония становилась реальностью, когда Агни являлся на новый алтарь{188}. Эти пылающие алтари отличали арийские станы от тьмы варварских деревень. Поселенцы также использовали Агни, чтобы сманивать соседский скот, который шел на пламя. Один поздний текст гласит: «Надо принести яркий огонь в поселение врага… тем самым забрать его богатство, его собственность»{189}. Агни олицетворял отвагу и силу воина, его самое базовое и божественное «Я» (атман){190}.

И все же, подобно Индре, его другому альтер эго, воин нес в себе скверну. Считалось, что Индра совершил три греха, которые роковым образом ослабили его: убил браминского жреца, нарушил договор о дружбе с Вритрой и соблазнил чужую жену, выдав себя за ее мужа; тем самым он мало-помалу уменьшил свое духовное величие (теджас), физическую силу (бала) и красоту{191}. Это мифическое умаление находило параллель в глубоком изменении арийского общества, когда Индра и Агни перестали восприниматься некоторыми риши как адекватные образы божественного. Так был сделан и первый шаг в длинном процессе, который положит конец арийскому пристрастию к насилию.

Мы не знаем точно, как арии основали свои два царства в междуречье, «земле ариев», но сделать они могли это лишь силой. Вполне возможно, что события развивались в соответствии с так называемой теорией завоевания{192}. Крестьянам война очень невыгодна: они теряют посевы и скот. Когда экономически более бедные, но в военном плане более сильные арии нападали на них, многие прагматические крестьяне предпочитали подчиниться захватчикам и отдавать им часть излишка. Со своей стороны захватчики научились не убивать гусынь, которые несут золотые яйца: ведь можно было возвращаться в деревни снова и снова, требуя все очередной дани и получая стабильный доход. Со временем этот грабеж приобрел институциональный характер. Когда ядавы и куру-панчала подчинили подобным образом многие деревни междуречья, они фактически стали аристократическими правителями аграрных царств, хотя и продолжали посылать отряды захватывать восточные области.

Переход к аграрной жизни означал глубокую социальную перемену. На сей счет можно лишь строить догадки, но похоже, что дотоле арийское общество не было жестко стратифицированным: младшие члены клана сражались плечом к плечу с вождями, и жрецы часто участвовали в набегах{193}. А с оседлостью пришла специализация. Арии знали, что им нужно интегрировать в свою общину «даса», местных земледельцев с их ноу-хау. Поэтому мифы о Вритре, демонизировавшие «даса», уходили в прошлое: без их труда и знаний аграрная экономика рухнула бы. Более того, чтобы собрать достаточное количество урожая, ариям самим пришлось работать в полях. Некоторые становились плотниками, кузнецами, горшечниками, дубильщиками и ткачами. Эти люди отныне оставались дома, а в рейды на восток отправлялись лучшие воины. По-видимому, происходила также борьба за влияние между раджами, которые обладали властью, и жрецами, которые придавали власти легитимность. Порывая со столетними традициями, подобные новшества влияли на ведийский миф.

Богатство и досуг давали жрецам время для размышлений, и их представления о божественном сделались более тонкими. Они всегда считали, что боги причастны к некой высокой и глубокой реальности – самому Бытию, и к Х в. до н. э. стали называть эту реальность словом «Брахман» («всё»){194}. Брахман – это сила, которая поддерживает вселенную, дает ей возможность расти и развиваться. Она безымянна, недоступна человеческим описаниям и абсолютно трансцендентна. Дэвы – лишь разные проявления Брахмана:

Индрой, Митрой, Варуной, Агни его называют,

А оно, божественное, – птица Гарутмант.

Что есть одно, вдохновенные называют многими способами{195}.

С решимостью, достойной криминалистов, новое поколение риши пыталось обнаружить этот таинственный объединяющий принцип, а дэвы (слишком уж похожие на людей) путались под ногами и смущали: не открывали, а скрывали брахман. Никто, настаивал один из риши, не знает, как возник наш мир, – даже величайшие из богов{196}. Древние сказания о драконоборце Индре, который своим подвигом навел порядок во вселенной, стали казаться детским лепетом{197}. Постепенно образы этих богов поблекли{198}.

Более поздний гимн освящает стратификацию арийского общества{199}. Автор гимна обратился к древнему сказанию о царе, чья жертвенная смерть породила космос. Риши называли его Пуруша (человек). Мы читаем, как Пуруша возлег на свежескошенной траве и позволил богам убить себя. Его тело было расчленено и стало частями вселенной: птицами, животными, лошадьми, скотом, небом и землей, Солнцем и Луной и даже великими дэвами Агни и Индрой – все они появились из тела Пуруши. Однако лишь четверть Пуруши пошла на создание преходящего мира: остальные три четверти не затронуты временем и смертностью, трансцендентны и беспредельны. Как видим, в этом гимне древние космические битвы и сакральные состязания уступают место сюжету, в котором сражения нет: царь отдает себя без борьбы.

Из тела Пуруши возникли и новые социальные классы арийского царства:

Когда Пурушу расчленили,

На сколько частей разделили его?

Что его рот, что руки,

Что бедра, что ноги называется?

Его рот стал брахманом,

Его руки сделались раджанья,

То, что бедра его, – это вайшья,

Из ног родился шудра{200}.

Получается, что стратификация общества вовсе не опасный разрыв с эгалитарным прошлым: она древняя, как сама вселенная. Отныне арийское общество было разделено на три социальных класса – семя сложной кастовой системы, которая разовьется позже. Каждый класс (варна) имел свой священный долг (дхарма). Никто не должен был исполнять задачи, отведенные другому классу, как и звезда не может покинуть свой путь и идти по пути другой звезды.

Жертвоприношение все еще играло существенную роль; членам каждой варны приходилось отказываться от своих интересов ради целого. Дхарма браминов, которые произошли от уст Пуруши, состояла в том, чтобы совершать обряды{201}. Впервые в арийской истории воины сформировали отдельный класс, называемый «раджанья», – это новый термин в «Ригведе», а впоследствии они будут именоваться кшатриями (властными). Они произошли от рук Пуруши, его груди и сердца – вместилища силы, отваги и энергии, и их дхарма заключалась в том, чтобы каждодневно рисковать жизнью. Это важное новшество ограничивало насилие в арийской общине. Доселе бойцами становились все здоровые мужчины, и вся жизнь племени строилась на агрессии. Гимн признавал незаменимость раджанья: царству не выжить без силы и принуждения. Однако отныне только они одни могли носить оружие. Представителям других классов – браминам, вайшьям и шудрам – приходилось отказаться от насилия. Им больше не позволяли участвовать в набегах и воевать.

Два низших класса нового общества были жертвами системного насилия. Они произошли от бедер и ног Пуруши – самой низкой и большой части тела – и имели дхарму служить, быть на побегушках у знати и нести основное бремя, занимаясь производительным трудом, на котором строилась аграрная экономика{202}. Дхарма вайшьев, рядовых членов клана, отныне не имевших права сражаться, была связана с производством пищи, а аристократы из кшатриев отбирали у них излишки. Таким образом, вайшьи теперь ассоциировались с плодородием и производительностью. Однако, поскольку они произошли от частей тела, близких к гениталиям, считалось, что им присущ плотский аппетит (с точки зрения двух высших классов, делавший их ненадежными). Однако самым значительным новшеством было появление шудр: даса, оказавшиеся внизу социальной пирамиды, стали рабами и трудились на остальных, исполняя самые низменные задачи. Шудры считались нечистыми. Согласно ведийскому закону, вайшьев можно было угнетать, а шудр – выселять или убивать{203}.

Таким образом, гимн Пуруше отдавал дань структурному насилию, которое играло важную роль в новой арийской цивилизации. Да, новая система ограничила битвы и набеги лишь одним из привилегированных классов, но зато освятила насильственное подчинение вайшьев и шудр. Для браминов и кшатриев, этой новой арийской аристократии, производительный труд не был дхармой, а потому они получили досуг, чтобы заниматься искусствами и науками. Жертва требовалась от всех, но величайшая – от низших классов, обреченных на рабскую жизнь и заклейменных как нечистые существа низшего сорта{204}.

Арии все больше обращались к занятию сельским хозяйством. Приблизительно к 900 г. до н. э. в земле ариев было несколько зарождавшихся царств. От выращивания пшеницы они перешли к заливному рисоводству, что позволило увеличить урожаи. Мы мало знаем о жизни этих юных государств, однако опять-таки мифология и обряд проливают свет на развитие их политического устройства. Раджу, подобно племенному вождю, еще избирали кшатрии, но он уже превращался в могущественного аграрного правителя. Его наделяли божественными атрибутами в ритуале раджасуи (посвящения), который длился целый год. В ходе этого ритуала другой кшатрий бросал вызов новому царю, и они играли в кости на право царствовать. В случае поражения раджа должен был удалиться в изгнание (а затем мог вернуться с армией и низложить конкурента). В случае победы он выпивал сомы и отправлялся в набег на соседние земли, а когда возвращался с добычей, брамины признавали его владычество: «Ты есть брахман, о царь!» Таким образом, раджа – как бы «Всё», втулка, вокруг которой вращается колесо царства и благодаря которой царство процветает и расширяется.

Главным долгом царя было завоевание новых пашен – долг, сакрализованный «жертвоприношением коня» (ашвамедха). Белого жеребца кропили водой и выпускали скитаться. На протяжении года жеребец бродил где хотел, а за ним по пятам шел отряд воинов, как бы для защиты. Однако дело в том, что, если лошадь не дикая, она всегда идет домой, поэтому войско направляло жеребца на территорию, которую царь хотел завоевать{205}. Так в Индии, как и в любой аграрной цивилизации, насилие было вплетено в ткань аристократической жизни{206}. Самой благородной смертью считалась смерть в битве. Умереть в своей постели было грехом против дхармы кшатрия, и если воин чувствовал, что теряет силы, он искал смерти на поле боя{207}. Однако простые люди не имели права воевать. И если они умирали в битве, эта смерть считалась вопиющим нарушением норм, а то и посмешищем{208}.

Однако в IX в. до н. э. некоторые брамины царства Куру взялись за еще одно глобальное переосмысление древней арийской традиции. Они начали реформу, которая систематически устраняла всякое насилие из религиозного ритуала, и даже убедили кшатриев изменить свои обычаи. Их воззрения отражены в текстах под названием «Брахманы» (IX–VII вв. до н. э.). Прекратились шумные потлачи и буйные пирушки с состязаниями. На новом сложном ритуале из мирян присутствовал только патрон (который платил за жертвоприношение), а проводили его четыре жреца. Ритуализованные набеги и потешные битвы сменились тихими напевами и символическими жестами, хотя кое-где следы насилия оставались: например, один мирный гимн носил неуместное название – «Колесница дэвов», а величественный антифон сопоставлялся со смертоносной булавой Индры, которой певцы потрясали «громкими голосами»{209}. И наконец, в реформированном ритуале агничаяны никакой битвы за новые земли уже не было: патрон лишь брал сосуд с огнем, делал три шага к востоку и ставил его на место{210}.

Сложно сказать, почему возникло это реформистское движение. По одной гипотезе оно пыталось разрешить мучительный парадокс: жертвенный ритуал, призванный давать жизнь, на самом деле был связан со смертью и разрушением. Риши не могли покончить с военным насилием в обществе, но могли лишить насилие религиозной легитимности{211}. Возник вопрос и о жестокости по отношению к животным. В одной из поздних поэм «Ригведы» риши успокаивает лошадь, которую должны принести в жертву в ходе ашвамедхи:

Пусть не мучит тебя твое ощущение жизни, когда ты вступаешь!

Пусть топор не причинит ущерба твоему телу!

Пусть торопливый неопытный расчленитель, промахнувшись

Ножом, не приготовит неверно поврежденные члены!

Ты же тут не умираешь, не терпишь ущерба.

К богам ты идешь легкими путями…{212}

Брахманы говорят о жестокости жертвоприношений и рекомендуют щадить животное и отдавать его в качестве дара священнодействующему жрецу{213}. А если без убийства не обойтись, жертвоприношение должно быть совершено как можно более безболезненным образом. В былые дни жертве в кульминационный момент отрубали голову, теперь стали удушать в отдалении от жертвенника{214}. Правда, некоторые ученые полагают, что реформаторами двигало не отвращение к насилию как таковому, но в насилии стали видеть скверну, и дабы избежать ее, жрецы перепоручили эту задачу помощникам, которые убивали животное за пределами сакрального центра{215}. Но как бы то ни было, возникал новый духовный климат, в котором на насилие уже смотрели косо.

А еще жрецы обращали внимание патрона на его внутренний мир. Вместо убийства беззащитного животного он должен был принять смерть внутрь себя, пережить ее в ходе символического обряда{216}. «Умирая» в этом ритуале, человек на время входил в мир бессмертных богов. Так возникала духовность, более ориентированная на внутренний мир и более близкая нашим понятиям о «религии»; и она была обусловлена желанием избежать насилия. Вместо бездумного обрядоверия требовалось осмыслить внутренний смысл ритуалов, осмыслить связи, которые, согласно логике «вечной философии», существуют между божественной реальностью и каждым действием, каждым богослужебным сосудом и каждой мантрой. Стиралась грань между богами и людьми, людьми и животными / растениями, трансцендентным и имманентным, видимым и невидимым{217}.

И это не благостный самообман, а часть вечного человеческого усилия наделять смыслом мельчайшие детали жизни. Как мы уже сказали, ритуал создает контролируемую среду, в которой мы на время забываем неизбежные изъяны земного существования, но (парадоксально) тем самым и живо осознаем их. Возвращаясь после обряда к повседневности, мы сохраняем в душе переживание того, каким всему подобает быть. Стало быть, ритуал создается несовершенными людьми, которые никогда не могут полностью осуществить свои идеалы{218}. И если в повседневном мире ариев царили насилие, жестокость и несправедливость, новые ритуалы давали возможность хоть недолго побыть в мире, где нет злобы. Люди не могли скинуть с себя насилие своей дхармы, ибо от него зависело общество. Однако, как мы увидим, некоторые кшатрии стали осознавать, что воины в арийском обществе всегда несли скверну – еще с тех пор, как Индру прозвали «грешником». Взяв за основу эти новые ритуалы, некоторые создадут альтернативную духовность, которая станет серьезным ударом по агрессивному и воинственному этосу.

Однако с учетом новых барьеров в обществе лишь немногие участвовали в ведийских обрядах, которые отныне стали уделом аристократии. Большинство ариев из низших классов делали дома простые приношения своим любимым дэвам и чтили разных богов (в том числе заимствованных у местного населения). Впоследствии это породит многообразный индусский пантеон, который окончательно сложится в период Гуптов (320–540 гг. н. э.). Однако самые зрелищные ритуалы (например, коронация) производили впечатление на народ и надолго давали пищу разговорам. Они также помогали укрепить классовую систему. Жрец, который совершал обряды, утверждал свое превосходство над раджой или патроном из кшатриев и тем самым обеспечивал себе ключевое место в государстве. В свою очередь, раджа, который оплачивал жертвоприношение, мог ссылаться на божественный авторитет, требуя от вайшьев больше продукции.

Чтобы неоперившиеся царства обрели зрелость, царская власть должна была освободиться от системы жертвоприношений со взаимообменом. Раньше в Пенджабе вся добыча и захваченный скот ритуально распределялись и потреблялись, поэтому у раджей не было возможности самостоятельно копить богатства. Однако более развитому государству требовались собственные ресурсы, чтобы оплачивать бюрократию и общественные институты. Теперь благодаря массовому увеличению сельскохозяйственной продукции в междуречье раджи богатели. Они контролировали излишки урожая и больше не нуждались в добыче, награбленной в набегах, а затем ритуально распределенной между членами общины. И в экономическом, и в политическом плане они обретали независимость от браминов, которые некогда заведовали распределением ресурсов.

К VI в. до н. э. арии достигли восточного Гангского бассейна, где дожди идут чаще, а урожаи выше. Отныне они могли выращивать рис, фрукты, злаки, кунжут, просо, пшеницу и ячмень и с такими доходами выстраивать более сложные государства{219}. По мере того как сильные раджи покоряли небольшие племена, возникло 16 больших царств, в том числе Магадха (на северо-востоке равнины Ганга) и Кошала (на юго-западе). Все они соперничали за скудные ресурсы. Жрецы все еще убеждали, что именно их обряды и жертвоприношения поддерживают вселенский и социальный порядок{220}, но, судя по религиозным текстам, политическая система опиралась на принуждение:

Наказание правит всеми людьми, наказание же охраняет, наказание бодрствует, когда все спят… Если бы царь не налагал неустанно наказание на заслуживающих его, более сильные изжарили бы слабых, как рыбу на вертеле, ворона стала бы есть поминальное приношение и собака лизать жертвенную пищу, никто не имел бы собственности и произошло бы перемещение высших и низших…{221}

Впрочем, у нас нет археологических данных, которые позволили бы разобраться в устройстве этих царств. Опять-таки мы вынуждены полагаться на религиозные тексты, особенно буддийские, которые были составлены и передавались устно и не были записаны до I в. н. э.

Совсем иное государственное устройство сложилось у подножья Гималаев и на краю равнины Ганга: гана-сангхи («племенные республики»), которые отвергали монархию и управлялись собраниями клановых вождей. Возможно, у их истоков стояли независимо мыслящие аристократы, которые не любили автократию царств и хотели жить в более эгалитарном сообществе. Племенные республики отметали ведийскую ортодоксию и не желали платить за дорогие жертвоприношения. Вместо этого они уделяли внимание торговле, земледелию и войне, а власть была не у царя, а у малочисленного правящего класса{222}. В отсутствии жреческой касты у них было всего два класса: аристократия кшатриев и даса-кармакару (рабы и работники), без прав и доступа к ресурсам. Впрочем, предприимчивые купцы и ремесленники имели возможность повысить социальный статус. Со своими большими постоянными армиями племенные республики были серьезным вызовом арийским царствам и оказались весьма долговечными, просуществовав до середины I тыс. н. э.{223} Без сомнения, их независимость и относительный эгалитаризм импонировал важному аспекту индийской души.

Царства и сангхи опирались на сельское хозяйство, но область Ганга переживала и коммерческую революцию, которая породила класс купцов и денежную экономику. Города, связанные новыми дорогами и каналами, – Саваттхи, Сакета, Косамби, Варанаси, Раджагаха, Чанга – становились центрами индустрии и бизнеса. Это бросало вызов структурному насилию классовой системы, ибо большинство богатых купцов и банкиров были вайшьями, а некоторые даже шудрами{224}. Место у подножия социальной лестницы теперь занимал новый класс «неприкасаемых» (чандала) – людей, изгнанных ариями со своей земли{225}. Городская жизнь бурлила. Улицы были переполнены ярко раскрашенными повозками, огромные слоны доставляли товары из отдаленных земель. На рыночных площадях свободно общались люди всех классов и народностей. Возникали новые идеи, шедшие вразрез с традиционной ведийской системой. Брамины же, чьи корни были в сельской местности, теряли свои позиции{226}.

Как часто случается в эпоху перемен, возникла новая духовность. В ней прослеживались три взаимосвязанные темы: дукха, мокша и карма. Как ни странно, несмотря на процветание и прогресс, глубокий пессимизм был весьма распространен. Люди воспринимали жизнь как дукха (страдание). Страдание – неизбежный удел человека, начиная от травмы рождения до смертных мук, и даже смерть не приносила облегчения, ибо все и вся вовлечено в безвыходный цикл (сансару) перерождений, а значит, одни и те же беды возвращаются вновь и вновь. Мы помним, что арии устремлялись на восток, поскольку им было тесновато в Пенджабе, ныне же они ощущали несвободу в своих переполненных городах. Впрочем, дело не только в ощущениях: быстрая урбанизация часто ведет к эпидемиям, особенно когда число жителей превышает 300 000 (критический уровень для инфекции){227}. Неудивительно, что мысли ариев все время обращались к болезням, страданиям и смерти и что они жаждали найти выход.

Стремительные изменения заставляли глубже задуматься о причинах и следствиях. Люди видели, как поступки одного поколения влияют на следующее, и пришли к мысли, что их дела (карма) определяют и последующее существование: если в этой жизни человек заслужил плохую карму, в новом рождении он будет рабом или животным, а если хорошую – царем или даже божеством. Заслуга может быть заработана, накоплена и «реализована», как материальное богатство{228}. Однако даже если человек родится богом, это не гарантирует спасения от дукхи: ведь и боги смертны и могут родиться в более низком статусе. Пытаясь, быть может, укрепить пошатнувшуюся классовую систему, брамины переосмыслили понятия кармы и сансары: на хорошее перерождение можно надеяться, лишь строго соблюдая дхарму своего класса{229}.

Между тем другие, опираясь на эти новые идеи, бросали вызов социальной системе. Если некогда арии в Пенджабе прорубали себе мечом дорогу к «освобождению» (мокше), то теперь многие люди взяли за основу духовность Брахмана с ее ориентацией на внутренний мир и взыскали свободы духовной. Они исследовали свой внутренний мир столь же ревностно, сколь ревностно арийские воины углублялись в дикие леса. Новое богатство давало знати время и досуг, необходимые для внутреннего созерцания. Поэтому новая духовность была доступна лишь аристократии – это еще одно порождение цивилизации, опирающейся на структурное насилие. Шудры и чандалы не могли позволить себе тратить часы на медитации и метафизические дискуссии, которые в VI–II вв. до н. э. породили тексты, именуемые «Упанишадами».

Возможно, эти новые учения первоначально были провозглашены браминами, которые жили в городах и понимали проблемы, связанные с городской жизнью{230}. Однако источники приписывают многие новые практики воинам-кшатриям, а дискуссии, описанные в «Упанишадах», зачастую протекали при дворе раджей. Эти дискуссии и практики развивали внутреннюю духовность браминов. «Брихадараньяка-упанишада», один из древнейших таких текстов, была почти наверняка составлена в царстве Видеха, пограничном государстве на восточном крае арийской экспансии{231}. Консервативные брамины индийского междуречья презирали эти восточные земли, но их населяла удивительная смесь народов, включая индоарийских поселенцев из прежних волн миграции, иранские племена и коренных жителей Индии. Некоторые чужеземцы приспособились к системе варн (классов), но принесли с собой и свои традиции, включая, возможно, скептицизм по отношению к ведийской ортодоксии. Новые встречи будили мысль, и в ранних «Упанишадах» такое оживление очень заметно.

Социальные и политические сдвиги вдохновили некоторых представителей воинского класса задуматься о возможности мира, свободного от засилья жрецов. Так, «Упанишады» отрицали необходимость ведийских жертвоприношений и окончательно низвели дэвов, превратив их в элементы созерцающей души:

И когда говорят: «Приноси жертву тому богу», «приноси жертву другому», то это лишь его творение, ибо он – все боги{232}.

Надо вникнуть в самого себя. Основное внимание «Упанишад» уделено атману («Я»), который, подобно дэвам, является манифестацией Брахмана. Если мудрецу удается обнаружить внутреннюю суть своего бытия, он автоматически входит в высшую реальность. И лишь путем экстатического познания «Я», которое освободит его от страсти к земному и эфемерному, человек может выйти из нескончаемого цикла перерождений. Это было чрезвычайно важное открытие. Представление о том, что высшая реальность («всё») имманентно присуща каждому человеческому существу, станет одним из центральных учений в каждой крупной религиозной традиции. А значит, нет необходимости совершать сложные ритуалы, поддерживавшие структурное насилие классовой системы. Ведь если человек познал великую реальность внутри себя, он стал единым с Брахманом:

Кто знает «Я есмь Брахман», тот становится всем [сущим]. И даже боги не могут помешать ему в этом, ибо он становится их Атманом{233}.

Это была дерзновенная декларация о независимости, и революция не только духовная, но и политическая. Отныне кшатрии обретали свободу от жрецов с их ритуалами. И в то время, когда вайшьи и шудры уже карабкались вверх по социальной лестнице, воинская аристократия предъявила свое право на первое место в обществе.

Однако «Упанишады» бросали вызов и воинскому этосу кшатриев. Когда-то атманом считали Агни, глубинное божественное «Я» воина, достигавшееся в боях и грабежах. Героически продвигаясь на восток, арии вожделели земного: коров, имущества, земли, чести и славы. Ныне же мудрецы «Упанишад» призвали учеников отринуть такие желания, ибо человек, помыслы которого сосредоточены на земном богатстве, никогда не выйдет из цикла страданий и перерождений.

Кто лишен желаний, свободен от желаний, достиг [исполнения] желаний, имеет желанием [лишь] Атмана, из того не выходят жизненные силы. Будучи Брахманом, он идет к Брахману{234}.

Новые техники медитации создавали такое состояние ума, которое было диаметральной противоположностью старой арийской ментальности: «знающий» делается «успокоенным, укрощенным, воздержанным, терпеливым и собранным»{235}. В одной из «Упанишад» даже описано, как сам Индра, бог войны, мирно живет с учителем в лесу и отказывается от насилия, обретая совершенное спокойствие{236}.

Арии всегда считали себя существами высшего сорта. Ритуалы воспитали в них глубокое чувство правоты, весьма полезное в набегах и завоеваниях. Но «Упанишады» возвестили, что атман, суть каждого живого существа, един с Браманом, а значит, все существа имеют божественную сердцевину. Брахман – тончайшая сущность в баньяновом семени, из которого вырастает большое дерево{237}. Он сок, который несет жизнь каждой части дерева, и он – основа каждого человека{238}. Брахман – как кусок соли, который за ночь растворился в чаше воды: его не видно, но он в каждой капле{239}. И надо не отрицать свое родство со всеми живыми существами, как поступали воины, демонизируя своих врагов, а возрастать в осознании этого родства. Каждому любо считать, что он уникален. А на самом деле индивидуальные особенности не более постоянны, чем реки, которые текут в одно море. Покинув речное русло, они становятся океаном, и ни одна не скажет «Я эта река» или «Я та река». Подобное горделивое утверждение своего «Я» было бы иллюзией, которое ведет лишь к заблуждениям и страданиям. Для освобождения (мокша) от страдания нужно осознать, что в основе своей каждое существо есть Брахман. А значит, ко всем существам следует относиться с полным благоговением. «Упанишады» завещали Индии чувство глубокого единства всех существ. И так называемый враг уже не глубоко чуждый нечестивец: он неотделим от нас самих{240}.

Дотоле индийская религия всегда поддерживала и обосновывала структурное и военное насилие. Однако уже в VIII в. до н. э. саньясины (отрекшиеся) сурово и системно обличали агрессию, уходя от оседлого общества к независимому образу жизни. На Западе часто видят в таком отречении лишь отказ от жизненных благ. На самом деле на всем протяжении индийской истории аскетизм почти всегда имел политический аспект и сплошь и рядом вдохновлял критическую переоценку общества. Без сомнения, это случилось и в долине Ганга{241}. Арии всегда обладали «беспокойным сердцем» – таким, какое погнало Гильгамеша прочь от насиженных мест, – но саньясины покидали дом не для битв и грабежей. Они всячески избегали насилия, не имели собственности и жили подаянием{242}. Приблизительно к 500 г. до н. э. они добились глубоких духовных перемен и бросили прямой вызов ценностям аграрных царств{243}.

Отчасти это движение было связано с практикой брахмачарьи (святой жизни) учеников браминов. Они годами учились у гуру, изучали «Веды», смиренно просили подаяния и некоторое время жили одни в тропическом лесу. Вообще арийские юноши часто уходили в джунгли, чтобы повысить боевые навыки, научиться охотиться, добывать себе еду и выживать. Однако дхарма брамина исключает насилие, и брахмачарин не имел права охотиться, вредить животным и ездить в боевой колеснице{244}.

К тому же на тропу аскезы брамины обычно вступали взрослыми, оставив дни ученичества в далеком прошлом{245}. Это был сознательный выбор. Аскет отвергал ритуальные жертвоприношения, которые имели символический смысл для арийского политического сообщества, а также семейный очаг, средоточие оседлой жизни. По сути, он выходил за рамки системного насилия классовой системы и выпадал из экономических связей общества, становясь нищим (бхикшу){246}. Одни саньясины впоследствии возвращались домой, внося социальную и религиозную смуту в общины, а другие оставались в лесах, бросая вызов обществу извне. Они осуждали аристократическую заботу о статусе, чести и славе и жаждали оскорблений «как нектара»{247}. Для этого они сознательно провоцировали презрение к себе, ведя себя как сумасшедшие или животные{248}. Подобно многим индийским реформаторам, саньясины использовали древние мифы о битвах, чтобы заявить об ином виде благородства. Это напоминало героические дни в Пенджабе, когда люди доказывали свою доблесть и мужество, покоряя девственные джунгли. Многие относились к бхикшу как к новым первопроходцам{249}. Когда знаменитый проповедник приходил в город, послушать его стекались люди из всех слоев общества.

Быть может, самым важным военным ритуалом, переосмысленным аскетами, была йога, ставшая ключевым моментом их духовной жизни. Как мы уже знаем, первоначально слово «йога» обозначало привязывание тягловых животных к колеснице перед набегом. А сейчас так стала называться особая практика созерцания, которая обуздывала умственные силы йогина в «набеге» на такие бессознательные импульсы (вритти), как страсть и эгоизм, ненависть и жадность. Эти импульсы некогда подпитывали воинский этос и столь прочно укоренились в психике, что изжить их можно было лишь напряженным умственным усилием. Возможно, йога уходит корнями в местные индийские традиции, однако к VI в. до н. э. она стала занимать очень важное место и в арийской духовности. Йога была систематическим искоренением эгоизма. Она укрощала «Я», лишала смысла горделивую похвальбу воина («Я самый сильный!», «Я выше всех!»). В древности воины Пенджаба были подобны дэвам: вечно в пути, вечно в бою. А теперь человек, занимавшийся йогой, часами сидел на одном месте, сохраняя такую неестественную неподвижность, что походил больше на статую или растение, чем на человека. Если йогин был настойчив, он приближался к окончательному избавлению от уз эгоизма, и опыт его уже не никак не напоминал мировосприятие обычных людей.

Однако ученикам не сразу разрешали даже садиться в йогическую позу. Сначала нужно было пройти тяжелую этическую программу, соблюдая пять правил (йама){250}. Прежде всего ненасилие (ахимса). Запрещалось не только убивать какие-либо живые существа или вредить им, но даже грубо разговаривать и делать агрессивные жесты. Также запрещалось воровать и захватывать чужую собственность (как поступали, в частности, воины во время набегов). Следовало развить в себе безразличие к материальной собственности. Запрещалось лгать (правдивость всегда была важной частью арийского воинского этоса, но война есть война, и согласно мифам даже Индре приходилось лгать, однако йогин не имел права на подобные уловки, даже ради спасения собственной жизни). Йогину также следовало воздерживаться от секса, алкоголя и наркотических веществ, которые ослабляют умственную и физическую энергию, необходимую для духовной работы. И наконец, следовало вникать в учение (дхарму) гуру и культивировать в себе спокойствие, ведя себя учтиво и благожелательно со всеми людьми без исключения. Это была инициация в новый образ поведения, чуждый жадности, эгоизма и воинской агрессии. С опытом эти правила входили в привычку, становились «второй натурой». Согласно текстам, когда такое происходило, человек переживал «неописуемую радость»{251}.

Некоторые саньясины порвали с ведийской системой еще радикальнее, и брамины сочли их еретиками. Особенно большое влияние оказали две фигуры (что существенно, обе из племенных республик). Предназначенный для военной карьеры Вардхамана Натапута (ок. 599–527 гг. до н. э.) был сыном кшатрийского вождя из города Кундапура к северу от современной Патны. Лет в тридцать он полностью изменил образ жизни и ушел от мира, после долгого и трудного ученичества достиг просветления и стал джиной (победителем). Соответственно, его последователи именуются джайнами. Хотя он решительнее прочих отринул насилие, ему, как бывшему воину, было естественно формулировать свои идеи с помощью военных метафор. Ученики прозвали его Махавирой («великим героем») – словом, которое в «Ригведе» обозначало бесстрашного воина. Между тем он учил абсолютному ненасилию: следовало устранить всякий импульс к нанесению кому-либо вреда. Согласно учению Махавиры, к освобождению лежит лишь один путь: дружелюбие ко всем и каждому{252}. Здесь, как и в «Упанишадах», мы находим требование, знакомое нам по многим великим мировым традициям: нельзя ограничивать благожелательность людьми приятными или своего круга, следует активно сопереживать всем людям без исключения. Если последовательно практиковать это учение, любое насилие – словесное, военное, системное – станет невозможным.

Махавира учил сочувствию, которое не имеет границ, осознанию глубочайшего родства со всеми живыми существами. Каждое существо – даже растения, вода, огонь, воздух и скалы – обладает дживой, живой «душой», а потому заслуживает такого же уважения, какого мы хотим для себя{253}. Многие ученики Махавиры были кшатриями, искавшими альтернативы войне и расслоению общества на классы. А значит, им приходилось дистанцироваться от врага, подавлять естественное нежелание убивать себе подобных. Как и мудрецы «Упанишад», джайны учили всеобщему братству и необходимости избавиться от разделения людей на «мы» и «они». Такой подход делал невозможным битвы и структурное угнетение: ведь истинный «победитель» никому не вредит.

Впоследствии джайны разработают сложную мифологию и космологию, но поначалу они делали акцент лишь на ненасилии:

Никакие дышащие, существующие, чувствующие существа нельзя убивать, обижать, оскорблять, мучить и изгонять. Это чистый и неизменный закон, который возвестили просветленные{254}.

Если воины вырабатывали в себе черствость к мукам людей, которых обижали, джайны сознательно приучались ощущать страдание мира. Джайны даже передвигались осторожно, чтобы случайно не раздавить насекомое или травинку; они не рвали плоды с деревьев, а ждали, пока те сами упадут на землю. Подобно всем нищим аскетам, они считали своим долгом есть что дают (даже мясо), но никогда не просили, чтобы для них убили живое существо{255}. Джайнская медитация состояла из тщательного подавления всех враждебных мыслей и сознательного усилия ощутить любовь ко всем живым существам. В результате возникала невозмутимость (самайика), глубокое осознание равенства всех существ. Дважды в день джайны становились перед гуру и каялись во вреде, который нанесли (даже случайно): «Я прошу прощения у всех живых существ. Пусть все существа простят меня. Да буду я чувствовать дружелюбие ко всем существам и ни к кому не буду чувствовать вражду»{256}.

В конце V в. до н. э. кшатрий из племенной республики Шакья у подножия Гималаев обрил голову и надел желтые одежды саньясина{257}. Звали его Сиддхартха Гаутама, а впоследствии он стал известен как Будда (пробужденный). Он долго шел тропой духовного поиска, учился у многих известных наставников своего времени и наконец достиг просветления через форму йоги, основанную на подавлении враждебных чувств и культивировании добрых, положительных эмоций{258}. Учение Будды, как и учение Махавиры (они жили почти в одно время), основано на ненасилии. Он достиг состояния, которое называл ниббана[6]: имеется в виду, что жадность и агрессия, омрачающие человека, «угасают» подобно пламени{259}. Впоследствии Будда разработал медитацию (и научил ей монахов), при которой человек направляет ощущения дружбы и любви во все концы земли и желает, чтобы все живые существа освободились от страданий, личных привязанностей и пристрастности и возлюбили всех в равной мере (упекха). Ни к одному живому существу нельзя чувствовать равнодушия{260}.

Это резюмировано в древней молитве, которая приписывается самому Будде. Ее каждый день читали его ученики, монахи и миряне:

Какие ни есть существа живые –

Сильные, слабые – все без остатка;

Длинные, средние и короткие,

Огромные, маленькие и большие,

Те, что видимы, и те, что незримы,

Те, что живут далеко, и те, что близко,

Те, что уже родились, и те, что родятся, –

Пусть все существа счастливыми будут!

И пусть один не унижает другого,

Пусть никто никого нисколько не презирает!

В гневе или чувствуя нерасположенье,

Да не возжелает один другому несчастья!

И как мать, не жалея собственной жизни,

Заботится о своем единственном сыне,

Так ко всем живым существам

Да воспитываем в себе безмерное чувство.

Дружественность ко всему живому

Да растим в себе, чувство,

Свободное от вражды, недоверия, злости,

Вверх, вниз, вширь не знающее предела{261}.

Учение Будды основано на том принципе, что жить нравственно – значит жить ради других. И если другие просветленные удалялись от человеческого общества, буддийским монахам было заповедано возвращаться в мир и помогать людям находить избавление от страдания. Своим первым ученикам он говорил:

Идите и путешествуйте ради благополучия и счастья людей, из сострадания к миру, ради блага, благополучия и счастья богов и людей{262}.

Буддизм не только избегал насилия, но и требовал позитивных действий, предназначенных смягчить страдание и увеличить счастье «всего мира».

Свое учение Будда подытожил в четырех «благородных истинах»:

• существование есть дукха;

• причина страдания – эгоизм и жадность;

• ниббана освобождает от страдания;

• чтобы достигнуть ниббаны, нужно следовать «благородному пути» (как бы пути альтернативной аристократии!), то есть особой программе медитации, морали и внутреннего настроя.

Будда был реалистом и понимал, что ему не под силу положить конец несправедливой системе варн. Однако он настаивал, что благородны даже вайшьи и шудры, если ведут себя жертвенно и сострадательно, «воздерживаясь от убийства живых существ»{263}. Аналогичным образом человек становится простолюдином (патхуджана), если груб, жаден и жесток{264}. Монашеский орден Будды (Сангха) воплощал в себе иной тип общества, альтернативу царскому двору с его насилием. Как и в племенных республиках, автократического правления не было: решения принимались совместно. На царя Пасенади из Кошалы произвело впечатление «улыбчивое и учтивое поведение монахов»; они были «живыми, спокойными, невозбужденными, жили на подаяние, а их ум оставался кротким, как у дикой лани». При дворе, не без колкости заметил царь, все стараются друг у друга урвать богатство и должности, а в Сангхе монахи «живут душа в душу, как молоко с водой, и по-доброму смотрят друг на друга»{265}. Конечно, Сангха не была идеальна: полностью преодолеть классовые барьеры не получалось. Однако в Индии она влияла на многих. Буддисты не уходили в джунгли, как прочие саньясины, а шли к людям. Сам Будда обычно путешествовал в сопровождении сотен монахов по проложенным купцами торговым путям. Их желтые одежды и бритые головы отличали их от представителей магистральных учений. А позади, в тележках и колесницах, нагруженных провизией, ехали их сторонники из мирян, в том числе немало кшатриев.

Буддисты и джайны оказали влияние на общество, поскольку были чутки к перипетиям социальных изменений в урбанизированной среде северной Индии. Они давали возможность людям заявлять о своей независимости от больших аграрных царств (как раньше делали племенные республики). Подобно амбициозным вайшьям и шудрам, буддисты и джайны, как говорится, «сделали себя сами»: кардинально перестроили свою психологию, обретя большую способность к эмпатии. И те и другие действовали созвучно новому коммерческому этосу. Полностью отвергая насилие, джайны не могли заниматься сельским хозяйством, где без убийства живых существ не обойтись. Поэтому они занялись торговлей и преуспели в новых купеческих сообществах. Буддизм не требовал сложной метафизики и сложных таинственных обрядов, но основывался на принципах разума и логики, а также эмпирическом опыте, что было близко купеческому классу. Более того, буддисты и джайны были прагматиками и реалистами: они не ожидали, что все станут монахами, но просили мирян следовать их учению, насколько получится. Так эти учения не только вошли в мейнстрим, но и стали влиять на правящий класс.

Еще при жизни Будды в долине Ганга появились признаки возникновения империи. В 493 г. до н. э. Аджаташатру стал царем Магадхи; говорили, что он, охочий до власти, убил царя Бимбисару, своего отца и друга Будды. Аджаташатру продолжил отцовскую политику военных завоеваний и выстроил небольшой форт на реке Ганг, который Будда посетил незадолго до смерти (впоследствии это будет славная столица Паталипутра). Аджаташатру также аннексировал Кошалу и Каши и победил конфедерацию племенных республик. Поэтому, когда он умер в 461 г. до н. э., царство Магадха господствовало в долине Ганга. За ним правили пять посредственных царей, сплошь отцеубийцы, после чего узурпатор Махападма Нанда, шудра, основал первую некшатрийскую династию и еще более расширил пределы царства. Богатство династии Нандов, основанное на очень эффективной системе налогов, вошло в поговорку, и идея создания империи начала приживаться. Когда молодой авантюрист Чандрагупта Маурья (еще один шудра) узурпировал трон Нандов (321 г. до н. э.), царство Магадхи стало империей Маурьев.

До Нового времени ни одна империя не могла создать единой культуры; она существовала лишь для изъятия ресурсов у подчиненных народов. Народы время от времени бунтовали, поэтому император едва ли не постоянно воевал: либо с мятежниками, либо с аристократами, пытавшимися его свергнуть. Чандрагупта и его преемники правили из Паталипутры, силой меча покоряя стратегически и экономически важные соседние области. Эти области вошли в государство Маурьев и управлялись наместниками, подотчетными императору. На периферии империй находились буферные зоны: земли, богатые лесом, полудрагоценными камнями и слонами; империя не пыталась навязать им прямое правление, но использовала местных жителей, чтобы выкачивать их ресурсы; время от времени эти «лесные народности» сопротивлялись Маурьям. Основная задача имперского управления сводилась к сбору налогов. В Индии уровень налогообложения варьировался от области к области и составлял от шестой части до четверти сельскохозяйственной продукции. Со скотоводов брали подати сообразно размеру и производительности их стад. Подати и таможенные пошлины существовали и для торговцев. Считалось, что властителю принадлежит вся невозделываемая земля; и как только какую-то землю расчищали, на нее насильно переселяли шудр, живших в перенаселенных областях империи Маурьев{266}.

Таким образом, империя целиком опиралась на вымогательство и насилие. Военные кампании добывали государству новые пашни, трофеи и пленников, становившихся рабочей силой. Поэтому может показаться странным, что первые три императора из династии Маурьев были покровителями ненасильственных сект. Чандрагупта отрекся от престола (297 г. до н. э.) и стал джайнским аскетом; его сын Биндусара был сторонником строго аскетической школы адживики; Ашока, занявший трон в 268 г. до н. э. после убийства двух своих братьев, отдавал предпочтение буддистам. Как шудрам этим царям никогда не разрешалось участвовать в ведийских обрядах (да и сами они, наверное, считали эти обряды чуждыми и неприятными), а независимый и эгалитарный дух неортодоксальных сект им импонировал. Однако Чандрагупта понял, что невозможно быть царем и джайном одновременно, а Ашока не стал даже мирским буддистом до конца своего правления. И все же Ашока наряду с Махавирой и Буддой стал одной из ключевых политических и культурных фигур Древней Индии{267}.

Взойдя на престол, он принял титул Деванампия (милый богам) и продолжил расширять империю, которая теперь раскинулась от Бенгалии до Афганистана. В первые годы правления Ашока жил несколько распущенно и заслужил репутацию человека жестокого. Однако все изменилось приблизительно в 260 г. до н. э., когда он сопровождал имперское войско подавлять восстание в Калинге (нынешний штат Орисса) и пережил удивительный опыт обращения. Во время этой военной кампании 100 000 калингских солдат полегло в битве, многократно большее число умерло от ран и болезней впоследствии и 150 000 человек были депортированы на окраины страны. Ашока был глубоко потрясен увиденным горем. Здесь мы можем вспомнить Гильгамеша: на войне бывают ситуации, когда грубая реальность прорывается сквозь панцирь культивируемого бессердечия. О своем раскаянии он заявил в эдикте, выбитом на большой скале. Ашока не перечисляет ликующе число жертв вражеской стороны (как поступали большинство царей), а признается: «Убийство, смерть и изгнания чрезвычайно огорчили Деванампию и отягощают его ум»{268}. Он предупреждает других царей, что военные завоевания, слава побед и царские облачения преходящи. Если уж приходится посылать войско, необходимо воевать максимально гуманно, а победу добывать «с терпением и легким наказанием»{269}. Единственной подлинной победой может быть личное подчинение «дхамме», нравственному кодексу сострадания, милосердия, честности и внимательности ко всем живым существам.

Ашока приказал начертать сходные эдикты, декларировавшие мирную политику и нравственную реформу, на скалах и огромных цилиндрических колоннах по всей империи{270}. Эти эдикты имеют глубоко личную тональность, но, возможно, являются и попыткой придать империи духовное единство; быть может, они даже зачитывались населению в торжественные дни. Ашока призывает людей укрощать жадность и расточительство. Он обещает, что по мере возможности будет воздерживаться от использования военной силы, проповедует доброту к животным и клянется заменить жестокую охоту (традиционный досуг царей) царскими паломничествами в буддийские святилища. Он объясняет, что рыл колодцы, основывал больницы и дома призрения, сажал баньяновые деревья, «которые дадут тень зверям и людям»{271}. Он настаивает на важности уважения к учителям, почтения к родителям, внимательности к слугам и рабам, терпимости ко всем сектам – буддистам, джайнам, «еретическим» школам, но и ортодоксальным браминам. «Похвально согласие, чтобы люди могли слушать учения друг друга»{272}.

Едва ли дхамма Ашоки была буддийской. Скорее, перед нами более широкая этика, попытка найти благую модель управления, основанную на признании человеческого достоинства (идеал, важный для многих тогдашних индийских школ). В надписях Ашоки мы слышим вечный голос людей, ощутивших отвращение к убийству и жестокости и пытавшихся на всем протяжении истории противиться призывам к насилию. Однако, хотя Ашока учил «воздерживаться от убийства живых существ»{273}, ему де-факто приходилось признать: ради сохранения стабильности в регионе правитель не может отвергнуть использование силы. И на дворе такие времена, что нельзя отменить смертную казнь и запретить убийство и употребление в пищу животных (впрочем, Ашока перечисляет виды, которые должны находиться под охраной). Более того, хотя он глубоко скорбел о выселенных калингцах, вопрос об их репатриации не вставал: они были важны для имперской экономики. И уж конечно, как глава государства он не мог полностью отказаться от войн и распустить армию. Он понимал: даже если отречется и станет буддийским монахом, за его престол начнется борьба, которая повлечет за собой новые опустошения. И, как всегда, больше всего пострадают крестьяне и бедняки.

Дилемма Ашоки – это дилемма самой цивилизации. Парадокс: империя была основана на насилии и поддерживалась насилием; однако, по мере того как развивалось общество и становилось более смертоносным оружие, именно империя лучше всего способствовала миру. Несмотря на насилие и эксплуатацию, люди жаждали абсолютной имперской монархии столь же отчаянно, как мы ныне жаждем процветающей демократии.

Быть может, дилемма Ашоки лежит в основе «Махабхараты», великого индийского эпоса. Это огромное произведение – в восемь раз длиннее гомеровских «Илиады» и «Одиссеи» вместе взятых – представляет собой антологию наслаивавшихся друг на друга традиций, которые передавались из уст в уста приблизительно с 300 г. до н. э., но записаны были лишь в начале нашей эры. Однако «Махабхарата» – не просто сказание. Это величайшая из индийских национальных саг и самый популярный из священных текстов Индии, знакомый в каждом доме. Содержит она и «Бхагавадгиту», которую называют «национальным евангелием» Индии{274}. В ХХ в. во время борьбы за независимость «Гита» сыграет очень важную роль в дискуссиях о легитимности войны с Британией{275}. Вообще ее влияние на отношение к насилию и понимание отношений религии и насилия было беспримерным в Индии. Много веков после того, как Ашоку забыли, она побуждала представителей всех слоев общества задуматься о дилемме Ашоки, которая тем самым заняла центральное место в коллективной памяти Индии.

Окончательная редакция эпоса принадлежит браминам, но в основе своей он отражает печаль кшатрия, который не может достигнуть просветления, ибо дхарма его класса обязывает воевать. Дело происходит в области Куру-Панчала до возникновения великих царств VI в. до н. э. Юдхиштхира, старший из сыновей царя Панду, теряет царство: его отнимают Кауравы, его кузены, смошенничав за игрой в кости. В итоге ему, его четырем братьям и их общей жене приходится удалиться в изгнание. Двенадцать лет спустя Пандавы возвращают себе трон в ужасной войне, в ходе которой гибнут почти все участники. Последняя битва полагает конец героической эпохе, а за ней начинается кали-юга, наш глубоко порочный век. Казалось бы, можно ожидать обычной битвы добра со злом, ведь у всех братьев Пандавов отцами были боги: небесным отцом Юдхиштхиры был Дхарма, хранитель вселенского порядка; отцом Бхимы – Ваю, бог физической силы; отцом Арджуны – Индра; отцом близнецов Накулы и Сахадевы – Ашвины, покровители плодородия и благополучия. Напротив, Кауравы – воплощение асуров. Соответственно, земная битва отражает небесное сражение дэвов и асуров. Но хотя Пандавы с помощью своего кузена Кришны, вождя Ядавов, одолевают Кауравов, они вынуждены прибегнуть к сомнительной тактике. И когда под конец войны они глядят на разоренный мир, победа кажется не столь радостной. Кауравы же, хотя и сражались на «неправильной» стороне, зачастую действуют безупречно. Когда их вождя Дурьодхану убивают, дэвы поют ему хвалы и покрывают его тело цветами.

«Махабхарата» не антивоенный эпос: снова и снова она славит войну, с восторгом и в деталях описывает кровавые битвы. Дело происходит во времена незапамятные, но в основе сюжета, видимо, лежит период после смерти Ашоки (232 г. до н. э.), когда империя Маурьев начала клониться к упадку, а Индия вступила в темный период политической нестабильности, который продолжался до начала правления династии Гуптов (320 г. н. э.){276}. Таким образом, здесь присутствует имплицитная предпосылка: империя, названная в поэме «всемирным владычеством», необходима для сохранения мира. И хотя поэма откровенно говорит о жестокости империи, она с горечью констатирует, что в мире, полном насилия, ненасилие не только невозможно, но и может причинить вред («химса»). Браминский закон полагал главным долгом царя предотвращать ужасный хаос, который возникнет, если власть монарха падет, – а для этого не обойтись без принуждения (данда){277}. Но хотя Юдхиштхире свыше предначертано быть царем, он ненавидит войну. Он объясняет Кришне, что, хотя осознает свой долг вернуть трон, война приносит лишь несчастья. Да, Кауравы отобрали у него царство, но убивать кузенов и друзей – многие из них были хорошими и благородными людьми – «дело очень злое»{278}. Он понимает, что у каждого ведийского класса есть свои обязанности: «Шудры занимаются услужением, вайшьи живут торговлей… брахманы избрали деревянную чашу (чтобы жить подаянием)», и только кшатрии живут «ремеслом убийства», и всякий иной образ жизни им возбраняется. Печальна доля кшатрия! Если он терпит поражение, о нем скажут худое слово, а если победит безжалостными методами, то запятнает себя и лишится славы, пожнет вечное бесславие. Юдхиштхира говорит Кришне:

Уверенность человека в собственной силе, как острая боль, тревожит его сердце. Только оставлением ее или же отвращением самой мысли о войне может быть достигнут мир. Либо же путем истребления врагов под самый корень… может подняться вновь преуспеяние… хотя такой образ действий был бы гораздо более жестоким{279}.

Чтобы выиграть войну, Пандавам нужно убить четырех вождей Кауравов, из-за которых войско несет большие потери. Один из них – военачальник Дрона, горячо любимый Пандавами, ибо он был их учителем и наставлял в искусстве войны. На военном совете Кришна объясняет, что, если Пандавы хотят спасти мир от полного разорения, установив свое владычество, они должны оставить добродетель. Воин обязан быть абсолютно правдивым и соблюдать данное слово, но Кришна говорит Юдхиштхире, что Дрону удастся победить, лишь солгав. В гуще битвы он должен сказать, что умер сын Дроны, Ашваттхаман, – и тогда, убитый горем, Дрона сложит оружие{280}. С великой неохотой Юдхиштхира соглашается. И когда он доносит до Дроны страшную весть, Дроне и в голову не приходит, что Юдхиштхира, сын Дхармы, может сказать неправду. Дрона прекращает сражаться, садится в своей колеснице в йогическую позу, впадает в транс и мирно возносится на небо. Напротив, колесница Юдхиштхиры, которая всегда парила в нескольких сантиметрах над землей, обрушивается на землю.

Кришна не Cатана, искушающий Пандавов. Таков конец героической эпохи. И подобные уловки стали необходимы, поскольку, как объясняет Кришна несчастным Пандавам, в честном бою Кауравов не убить. Не солгал ли сам Индра? Не нарушил ли он свою клятву Вритре, чтобы спасти космический порядок? Кришна говорит: «Они не могли быть убиты даже самими хранителями мира!» «Когда враги становятся все более многочисленны, их должно убивать изобретательными и хитроумными средствами! Сами древние боги, когда убивали асуров, следовали этим путем. Поэтому путь, которому следовали благочестивые, должен быть предпочтен всеми»{281}. У Пандавов становится легче на душе. Они понимают, что их победа принесла людям мир. Однако худая карма ничем хорошим не заканчивается, и уловка Кришны имеет тяжелые последствия, о которых стоит задуматься и нам.

Обезумев от горя, Ашваттхаман, сын Дроны, клянется отомстить за отца и предлагает себя в жертву Шиве, древнему богу коренных народов Индии. Войдя ночью в стан Пандавов, он убивает спящих женщин, детей и воинов, усталых и безоружных, и на куски рубит коней и слонов. В этом божественном безумии «по всему телу его струилась кровь, и был он подобен Антаке, сотворенному Временем… словно бы нечеловеческим был облик его… когда он разил сверкающим мечом, сея величайший ужас»{282}. Пандавам удается спастись: Кришна предупредил, чтобы они ночевали вне стана. Но большинство членов их семьи убито. Когда они наконец находят Ашваттхамана, он мирно сидит с группой саньясинов у Ганга. Ашваттхаман пользуется волшебным оружием массового поражения, и Арджуна отвечает своим оружием. И если бы двое святых мудрецов, «радеющих о благе всякого существа», не встали между воюющими сторонами, всему миру настал бы конец. Однако в итоге удар Ашваттхамана поражает чрева женщин из стана Пандавов, которые отныне станут бездетными{283}. Значит, прав был Юдхиштхира: губительный цикл насилия, предательства и лжи таков, что зло возвращается к содеявшим его и все стороны пожинают гибель.

Юдхиштхира правит 15 лет, но на нем теперь лежит древняя скверна воина. Свет покинул его жизнь, и после войны он стал бы саньясином, если бы категорически не возражали братья и Кришна. Как объясняет Арджуна, его твердая рука необходима для благополучия мира. Ни один царь не достигал славы, воздерживаясь от убийства врагов, да и невозможно жить, не нанося никому вреда: «Я не вижу никого, живущего в этом мире с ненасилием. Даже аскеты не могут прожить без убийства»{284}. Подобно Ашоке, который не мог положить конец имперским войнам, Юдхиштхира сосредотачивается на доброте к животным – единственной форме ахимсы, которая ему остается. Под конец жизни он отказывается войти на небеса без своего верного пса, и отец его Дхарма хвалит его за сострадание{285}.

Столетиями национальный индийский эпос заставлял людей задумываться о нравственной неоднозначности и трагичности войны. При всех рассказах о геройстве воинов их служба уже не была особенно славной. Тем не менее она требовалась для выживания государства, а также для цивилизации и прогресса. И как таковая стала неизбежным фактом человеческой жизни.

Даже Арджуна, которого часто раздражает стремление брата к ненасилию, однажды замечает дилемму Ашоки. В «Бхагавадгите» он обсуждает эти проблемы с Кришной перед последней битвой с Кауравами. Он стоит на колеснице позади Кришны и вдруг ужасается, осознав, что во вражеских рядах – его кузены, друзья и учителя. И он говорит:

…не нахожу я блага

В убийстве моих родных, в сраженье, Кешава.

‹…›

Их убивать не желаю, Мадхусудана, хоть и грозящих смертью{286}.

Кришна пытается его утешить, перечисляя традиционные аргументы, но Арджуну это не убеждает. Он молвит: «Не буду сражаться!»{287} И тогда Кришна вводит совершенно новую идею: воин должен полностью абстрагироваться от своих действий и исполнять долг, не ощущая личной вражды и личных интересов. Подобно йогину, он должен отключить свое «Я» и действовать безличностно – как бы и не действовать вообще{288}. Подобно мудрецу, даже в безумии битвы он должен остаться бесстрашным и лишенным желаний.

Мы не знаем, убедили бы Арджуну эти доводы или нет, ибо внезапно его оглушает устрашающая эпифания. Кришна открывает, что он есть воплощение бога Вишну, который сходит на землю, когда вселенскому порядку угрожает опасность. Как владыка мира Вишну вовлечен в насилие, которое составляет неотъемлемую часть человеческой жизни, но не терпит вреда от него:

Не связывают Меня эти действия, Дханаджая;

Я остаюсь безучастен, к делам не привязан{289}.

Арджуна смотрит на Кришну и видит, что всё – боги, люди, природа – пребывает в теле Кришны, и хотя битва еще даже не началась, Пандавы и Кауравы уже устремляются в пылающие зевы бога. Кришна/Вишну уже уничтожил оба войска, и не важно, будет ли Арджуна сражаться. Кришна говорит: «И без тебя погибнут все воины, стоящие друг против друга в обеих ратях»{290}. Что ж, многие политики и военачальники говорили, будто не просто совершают зверства, а являются орудием высших сил, – но немногие при этом избавились от эгоизма. И не о каждом можно сказать, что он «отрешен от связей, ко всем существам не враждебен»{291}.

Пожалуй, «Бхагавадгита» оказала на людей более сильное влияние, чем какой-либо другой индийский текст. Однако и «Гита», и «Махабхарата» напоминают, что легких решений для вечной проблемы войны и насилия не существует. Да, индийские мифы и обряды зачастую славили алчность и войны. Однако они также помогали осмыслить трагичность войн и предложили способы очистить психику от агрессии и жить совместно без всякого насилия. Мы – грешные люди с жестокими сердцами, которые хотят мира. В те времена, когда была сочинена «Гита», к подобным выводам приходил и народ Китая.

Глава 3

Китай: воины и благородные люди

Китайцы думали, что в начале времен люди не отличались от животных. У существ, которые впоследствии стали людьми, были «змеиные тела и человеческие лица или бычьи головы и тигриные морды»{292}, а будущие животные умели говорить и имели человеческие навыки. Наши предки жили в пещерах, нагими или одетыми в шкуры, питаясь сырым мясом и дикими растениями. Развитие человечества пошло по особому пути не благодаря природному складу людей, а поскольку им помогли пять великих царей, которые знали порядок вещей и научили людей жить в гармонии с ним. Эти Мудрые Цари прогнали животных и убедили человечество жить отдельно. Они разработали орудия и технологии, необходимые для организованного общества, и составили кодекс ценностей, соединяющий людей с космическими силами. Таким образом, с точки зрения китайцев, человеческая природа не была данностью, но и не развилась естественно: ее сформировали и сконструировали правители государств. Но тогда получалось, что люди за пределами цивилизованного китайского общества – не вполне люди. И если китайцы скатятся в социальный хаос, то наступят времена дикой жестокости{293}.

Однако через две тысячи лет от начала своей цивилизации китайцы озаботились весьма глубокими социальными и политическими проблемами. В поисках ответа они обратились к истории или, точнее сказать, к своей воображаемой истории: научных и лингвистических способов исторической реконструкции еще не было. Мифы о Мудрых Царях сформировались в период Сражающихся царств (ок. 485–221 гг. до н. э.), когда китайцы переживали болезненную трансформацию мультигосударственной системы в единую империю. Однако истоки мифов, возможно, восходят к шаманской мифологии времен охотников и собирателей. Отражают мифы и представления, которые возникли у китайцев о самих себе за истекшие тысячелетия.

Мифы давали понять, что без насилия цивилизации не выжить. Первый Мудрый Царь Шэнь-нун (Божественный земледелец) положил начало земледелию, на котором строились прогресс и культура. Он получал с небес дождь и семена, выдумал плуг, научил людей пахать и сеять, отучил от охоты и убийства живых существ. Будучи человеком мирным, он не наказывал за непослушание и запретил насилие. Поскольку Шэнь-нун не создал правящий класс, а заповедал каждому выращивать свою пищу, он впоследствии стал героем тех, кто отвергал насилие аграрного государства. Однако государству без насилия не обойтись. Поскольку у преемников Божественного земледельца не было военной подготовки, они не могли справиться с естественной агрессией своих подданных, которая без контроля разрослась до столь чудовищных масштабов, что человечество чуть не скатилось обратно к животному состоянию{294}. К счастью, однако, появился второй Мудрый Царь. Звали его Хуан-ди (Желтый император), поскольку он осознал потенциал охряной китайской почвы.

Чтобы успешно возделывать почву, нужно ориентироваться по временам года. Землепашцы зависят от солнца, ветра и бурь, расположенных на Небе (тянь) – Небе, которое лежит за пределами неба видимого. Поэтому Желтый император обустроил человеческое общество в соответствии с путем (дао) небесным, ежегодно обходя мир и посещая все четыре стороны света, – ритуал, важный для всех последующих китайских царей: он поддерживал цикл времен года{295}. Связанный с бурей и дождем, Желтый император, подобно другим богам бури, был великим воином. Когда он пришел к власти, пашни были голы, царили засуха и голод, бушевали междоусобные войны. К тому же у него были два внешних врага: Чи Ю (чудовище с человеческим телом, терроризировавшее людей) и Огненный император, который выжигал возделанную почву. Желтый император, опираясь на свою великую силу (дэ), собрал войско зверей – медведей, волков и тигров, которому удалось победить Огненного императора. Однако не удалось сладить с жестоким Чи Ю и его восьмью братьями:

У них были тела зверей, речь людей, бронзовые головы и железные брови. Они ели песок и камни и создали оружие: дубины и ножи, копья и луки. Они устрашали всех под Небом и варварски убивали. Они ничего не любили и ни о чем не заботились{296}.

Желтый император попытался помочь своему страдающему народу, но «действовал с любовью и добродетельной силой (дэ)», а потому не мог одолеть Чи Ю{297}. Тогда он возвел очи к небу с молчаливой мольбой, и к нему сошла небесная женщина со священным текстом, в котором были описаны тайны военного искусства. Теперь Желтый император мог объяснить собранным в войско животным, как использовать оружие и сражаться. И они победили Чи Ю и завоевали весь мир. И если зверства Чи Ю превращали людей в животных, то Желтый император превратил свое войско медведей, волков и тигров в людей, научив их воевать в соответствии с небесными ритмами{298}. Так возникла цивилизация, основанная на двух столпах: земледелии и организованном военном насилии.

К XXIII в. до н. э. два других мудрых царя, Яо и Шунь, установили золотой век в долине Хуанхэ. Впоследствии о нем будут вспоминать как о времени «великого мира». Однако в правление Шуня землю опустошали наводнения. Поэтому царь поручил герою по имени Юй построить каналы, осушить топи и вернуть реки в свои русла. Благодаря великим трудам Юя люди смогли выращивать рис и просо. В знак благодарности Шунь провозгласил Юя своим наследником. Так возникла династия Ся{299}. По китайским источникам, до возникновения империи (221 г. до н. э.) друг за другом правили три династии: Ся, Шан и Чжоу. Однако создается впечатление, что эти династии сосуществовали, и хотя у власти находился то один, то другой клан, другие роды оставались главными в своих владениях{300}. От периода Ся (ок. 2200–1600 гг. до н. э.) не сохранилось письменных текстов и археологических памятников, однако весьма вероятно, что в конце III тыс. на великой равнине действительно существовало какое-то аграрное царство{301}.

Приблизительно в 1600 г. до н. э. племя шан – кочевники и охотники из северного Ирана – захватило власть над великой равниной от долины реки Хуай до нынешнего Шаньдуна{302}. Возможно, первые шанские города были основаны мастерами гильдий, которые стали изготавливать бронзовое оружие, военные колесницы и сосуды для жертвоприношений. Вообще шанцы любили воевать. У них сложилась типичная аграрная система, но без централизованного государства, а экономика во многом опиралась на охоту и грабеж. Царство состояло из многочисленных маленьких городов, в каждом из них правил представитель царской семьи. Города были окружены большими земляными валами для защиты от наводнений и нападений. Каждый город строился как космос в миниатюре, а четыре стены были ориентированы по сторонам света. Местный повелитель с воинской аристократией жил во дворце. На юге города селились его слуги: писцы, ремесленники, кузнецы, работники по металлу, горшечники, изготовители колесниц, луков и стрел. Общество было жестко стратифицированным. Во главе социальной пирамиды стоял царь, ступенькой ниже – князья-правители городов и феодалы, жившие на доходы от сельских земель. Ниже всех из знати были обычные воины (ши).

Религия пронизывала политическую жизнь шанцев и благословляла эксплуатацию. Поскольку крестьяне не принадлежали к их культуре, аристократы считали их существами низшего сорта, недочеловеками. Когда-то Мудрые Цари создали цивилизацию, отогнав животных от человеческих жилищ, – вот крестьяне и не заходили в шанские города, а жили отдельно, в полуземлянках. Получавшие не больше уважения, чем орды Чи Ю от Желтого императора, они вели самую жалкую жизнь. Весной мужчины выходили из деревень и селились в хижинах среди полей. Во время сезона работ они почти не виделись с женами и дочерями: редкие встречи случались, лишь когда те приносили снедь. После жатвы мужчины шли домой и не покидали свои жилища до конца зимы. А на смену мужскому труду приходил женский: женщины занимались ткачеством и прядением, делали вино. У крестьян были свои религиозные обряды и праздники, частично известные по конфуцианской «Книге Песен»{303}. Иногда аристократы мобилизовывали их на военные кампании. Рассказывается, что крестьяне столь громко сетовали на необходимость оставлять свои поля, что во время похода им затыкали рты кляпами. Впрочем, в сражениях как таковых они не участвовали: это было привилегией аристократов. Крестьяне несли снаряжение и прислуживали, смотрели за лошадьми. Все это время они были строго отделены от аристократов – и шли, и располагались станом отдельно{304}.

Шанские аристократы присваивали излишек крестьянской продукции, но в остальном интересовались земледелием лишь с точки зрения обрядов. Они приносили жертвы земле и духам гор, рек и ветра, чтобы увеличить урожаи, и одна из задач царя состояла в исполнении ритуалов, связанных с земледельческим циклом, основополагающим для экономики{305}. За вычетом этих богослужебных обрядов аристократия полностью предоставляла земледелие «простому народу» (мин). Впрочем, обрабатывалась пока лишь небольшая часть земель. Основную часть долины Хуанхэ все еще покрывали густые леса и топи. В лесах водились слоны, носороги, буйволы, пантеры и леопарды, а также олени, тигры, дикие быки, медведи, обезьяны и всевозможная дичь. Тем не менее государство Шан опиралось на плоды крестьянского труда, а знать, как и все аграрные аристократии, считала производительный труд уделом низшего сословия.

Лишь шанский царь имел право приближаться к Шан-ди – богу неба, в своем величии недоступному для прочих смертных. Поэтому статус царя был исключительным, как у самого Шан-ди, значительно выше, чем у остальной знати{306}. При такой абсолютной привилегии у царя не было ни конкурентов, ни нужды с кем-либо соперничать. В его присутствии аристократ имел не больше прав, чем крестьянин. Царь стоял выше любых группировок и конфликтов интересов, то есть мог охватить интересы всего общества{307}. Он один мог установить мир, принеся жертву Шан-ди. Он один советовался с Шан-ди относительно военной экспедиции или закладки нового города. Аристократия поддерживала царя, исполняя три вида священной деятельности, которые включали отнятие жизни: жертвоприношение, войну и охоту{308}. Простой люд не участвовал в этих делах. Насилие было смыслом существования и важной особенностью знати.

Глубокая взаимосвязь этих обязанностей показывает, сколь неразрывно религия была переплетена с другими сферами жизни в аграрном обществе. Считалось важным приносить жертвы предкам, ибо судьба династии зависела от благоволения почивших царей, которые ходатайствовали за нее перед Шан-ди. Это породило обильные церемонии, на которых убивали множество животных и дичь (подчас сотню животных за один раз), а затем в пире участвовали и боги, и умершие, и живущие{309}. Кстати, мясоедение было еще одной привилегией знати. Жертвенное мясо готовили в изысканных бронзовых сосудах, которые, подобно бронзовому оружию, подчинявшему простолюдинов, могли использоваться только знатью и символизировали ее высокий статус{310}. Мясо для такой церемонии (бин) добывали во время охотничьих экспедиций, очень похожих на военные кампании{311}. Дикие животные вредили посевам, и шанцы убивали их без стеснения. Охота была не только развлечением, но и ритуалом, подражанием Мудрым Царям, которые в свое время прогнали животных и создали первую цивилизацию.

Значительную часть года занимали военные кампании. Шанцы не претендовали на чужие земли, но использовали войну для укрепления власти: сбора натуральной ренты, отпора захватчикам с гор, наказания мятежных городов, у которых отнимали часть урожая и скота, уводили в рабство крестьян и ремесленников. Иногда воевали с «варварами»: народами, которые окружали шанские поселения и еще не ассимилировались с китайской цивилизацией{312}. Эти военные походы ритуально подражали ежегодным процессиям Мудрых Царей, поддерживая космический и политический порядок.

Свои победы шанцы приписывали Ди, богу войны. Однако они жили в постоянной тревоге, не смея положиться на это божество{313}. Как видно по сохранившимся оракульным костям и черепашьим панцирям, на которых царские гадатели писали ему вопросы, Ди часто посылал засуху, наводнения и катаклизмы и был ненадежным военным союзником. Подчас он помогал не шанцам, а их врагам. «Фань вредят нам и нападают на нас, – сетует один оракул, – это Ди велит им причинять нам бедствия»{314}. Судя по обрывочным данным, режим все время был готов к нападениям и выживал лишь благодаря неусыпной военной бдительности. Есть упоминания о человеческих жертвоприношениях: военнопленных и мятежников часто казнили и, весьма вероятно, приносили в жертву богам{315}. Согласно преданиям последующих поколений, в государстве Шан практиковали ритуальные убийства. Философа Мо-цзы отталкивали сложные похороны шанского аристократа: «Что касается мужчин, которых приносят в жертву, чтобы они следовали за ним, то, если он царь, они исчисляются сотнями или десятками. Если он крупный чиновник или землевладелец, то десятками или единицами»{316}. Шанские ритуалы отличались жестокостью, ибо военная агрессия была важна для государства. И хотя цари молили бога войны о помощи, в реальности своим успехом они были обязаны военным навыкам и бронзовому оружию.

В 1045 г. до н. э. шанцев разгромило не столь высокоразвитое племя чжоу из бассейна реки Вэй, с запада Великой китайской равнины. Они установили феодальную систему: царь правил из западной столицы, но имел резиденцию и в новом царском городе на востоке. Остальные города достались чжоуским князьям и союзникам, которые правили как вассалы и завещали поместья своим потомкам. Потомки шанских правителей сохранили земли в царстве Сун. Для цивилизаций, предшествовавших Новому времени, всегда была важна преемственность, поэтому династия Чжоу всячески поддерживала шанский культ предков на благо своего режима. Но как ей это удавалось после казни последнего шанского царя? Князь чжоу, регент при своем племяннике, молодом царе Чэне, нашел решение, которое объявил на освящении новой восточной столицы. Оно заключалось в следующем: Ди, которого чжоу называли Небом, сделал чжоу своим орудием для наказания шанских правителей, которые под конец сделались жестокими и подлыми. Исполненное жалости к страдающему народу, Небо отобрало у прежней династии мандат на владычество и заменило ее династией Чжоу, назначив царя Чэна новым сыном Неба. Впрочем, здесь был и урок для Чэна: следует быть «почтительно внимательным» к «маленькому народу», иначе Небо отберет и у него права, как и у всякого правителя, угнетающего подданных. Небо избрало чжоу за глубокую тягу к справедливости. Поэтому царь Чэн не должен возлагать тяжкие наказания на простолюдинов{317}. На практике это не слишком уменьшило системное насилие китайского государства. Однако в религиозном и политическом плане тезис о небесном мандате стал важным шагом вперед, ибо сделал, пусть только теоретически, правителя нравственно ответственным перед народом. Правитель должен был понимать, что на нем лежит долг перед людьми. Этот идеал сохранится в Китае.

Образ Неба теперь сильно отличался от прежнего, когда шанскому божеству не было дела до человеческих поступков. Однако Небо никогда не издавало велений и вообще не вмешивалось напрямую в дела людей, ибо не представляло собой сверхъестественное начало, а могло проявляться в природных стихиях, а также в могуществе царя и князей, которые правили как сыны Неба. Небо также не считалось всесильным: ведь оно не существует без Земли, своего божественного двойника. В отличие от Шан, династия Чжоу всемерно эксплуатировала аграрный потенциал Великой китайской равнины, а поскольку действует Небо через труды людей, священными задачами стали земледелие, лесоочистка и строительство дорог: они довершали творение, начатое Небом. Вообще китайцы больше интересовались освящением мира, в котором жили, чем искали трансцендентную святость где-то за его пределами.

Чжоуские цари опирались на четырехступенчатую аристократию благородных людей (цзюнь-цзы); западные ученые отождествляют эти титулы с герцогом, маркизом, графом и бароном. «Ши», дети младших сыновей и второстепенных жен, шли в армию, но становились также писцами и специалистами по обрядам, формируя «гражданское» крыло администрации. Чжоуская конфедерация, включавшая более сотни княжеств, просуществовала до 771 г. до н. э., когда западную столицу захватили варвары жуны. Чжоу бежали на восток, но полностью так и не оправились от поражения. Для последующего периода был характерен упадок не только династии, но и феодальной системы. Цари сохраняли номинальную власть, но сталкивались все с новыми и новыми вызовами «благородных людей» из княжеств, отбрасывавших пиетет, на котором держался феодализм{318}. Менялись и границы китайских государств. К этому времени китайцы поглотили несколько «варварских» народностей, у каждой из которых имелась своя культурная традиция. Это стало еще одним вызовом старому чжоускому этосу. Все большее значение приобретали города, расположенные вдали от традиционных центров китайской цивилизации, и к концу VIII в. до н. э., когда китайская история выходит из тумана легенд, они стали столицами царств: Цзинь на севере, Ци на северо-западе, Цинь на западе и Чу на юге. В этих государствах жили тысячи варваров, знакомых с китайскими обычаями в лучшем случае поверхностно. Небольшие княжества в центре великой равнины оказались чрезвычайно уязвимы, поскольку периферийные государства желали расширяться. В течение VII в. до н. э. они порвали с традицией и стали мобилизовать крестьян в пехоту; Цзинь и Чу даже набирали в армию варваров, обещая им земли в награду за воинскую службу.

Некоторые традиционные княжества не только испытывали угрозу со стороны этих воинственных царств, но и были раздираемы внутренними конфликтами. С упадком династии Чжоу ухудшился общественный порядок, и грубое насилие стало нормой. Князья нередко убивали министров, которые отваживались противиться их политике; иногда убивали послов и правителей во время визитов в другие княжества. Более того, начался экологический кризис{319}. Столетия интенсивной охоты и лесоочистки разрушили естественную среду обитания животных. Все чаще охотники возвращались с пустыми руками, все меньше мяса попадало на пиршественные столы, и былому бездумному расточительству пришел конец. В обстановке неуверенности люди хотели ясных указаний, и специалисты по обрядам из княжества Лу произвели новую кодификацию традиционных китайских обычаев{320}.

У китайцев имелся аристократический кодекс, именуемый «ли» (ритуал). Он регламентировал поведение человека и государства, а по функции напоминал современное международное право. В основу реформы данного кодекса китайские ритуалисты положили поведение Мудрых Царей Яо и Шуня, этих образцов выдержанности, альтруизма, терпения и доброты{321}. Новая идеология критически отзывалась о режимах, в которых тон задавала жестокая, высокомерная и эгоистическая политика. Предполагалось, что Яо был столь «почтительным, умным, воспитанным, искренним и мягким», что сила (дэ) этих качеств, исходя от него, передавалась всем китайским семьям, создавая «великий мир»{322}. Из человеколюбия Яо завещал империю не собственному сыну, человеку лукавому и склочному, а Шуню, несмотря на низкое рождение последнего. Шунь вел себя учтиво и уважительно даже со своим отцом, который пытался его убить. Реформированный «ли» был призван помочь «благородным людям» выработать в себе аналогичные качества. Их поведение должно быть «милым и спокойным»{323}. Надо не самоутверждаться, а вести себя «уступчиво», и это не только не ущемит человека, но и улучшит его человеческое начало (жэнь). Отныне «ли» был призван обуздывать воинственность и шовинизм{324}. В политической жизни должны господствовать уступчивость и самообуздание{325}. Ритуалисты объясняли: «Ли учит нас, что давать волю своим чувствам и действовать под их напором – это путь варваров… Обряд же полагает степени и границы»{326}. В семье старший сын должен откликаться на каждую нужду отца, разговаривать с ним смиренно и послушно, никогда не выказывая гнева и недовольства; в свою очередь, отец должен обращаться со всеми своими детьми честно, доброжелательно и вежливо. Система была устроена таким образом, что каждый член семьи получал свою долю уважения{327}. Насколько это работало на практике, сложно сказать. Конечно, многие китайцы по-прежнему боролись за власть. Однако создается впечатление, что к концу VII в. до н. э. жители традиционных княжеств действительно стали ценить умеренность и самоконтроль, и даже периферийные государства Цзинь, Ци, Цинь и Чу усвоили эти ритуализованные императивы{328}.

«Ли» обуздывал военное насилие, превращая его в учтивую игру{329}. Убивать большое число врагов считалось проявлением вульгарности и «путем варваров». Когда один офицер похвастался, что убил шесть противников, князь мрачно ответил: «Ты принесешь великое бесчестье своей стране»{330}. Не допускалось казнить более трех дезертиров после битвы, а подлинный аристократ должен был сражаться с закрытыми глазами, чтобы не подстрелить врага. В ходе битвы, если побежденный колесничий платил выкуп немедленно, противник должен был дать ему возможность уйти. Упиваться торжеством не следовало. Некий князь отказался ставить памятник во славу собственной победы. Он сетовал: «Я был причиной того, что кости воинов двух стран остались лежать под солнцем. Это жестоко! Виновных здесь нет – лишь вассалы, которые были верны до конца»{331}. Военачальник также не должен был подло пользоваться слабостью противника. В 638 г. до н. э. владыка Суна тревожно ждал войско из княжества Чу, значительно превосходившее его войско численностью. Когда стало известно, что армия Чу переходит через близлежащую реку, военачальник предложил ударить немедленно: «Их много, а нас мало. Начнем атаку, пока они не переправились!» В ужасе правитель отказался следовать такому совету. Когда войско Чу перешло реку, но не выстроилось в боевые ряды, военачальник снова предложил начать атаку. И снова последовал отказ. И хотя царство Сун потерпело полное поражение в битве, правитель не жалел о своем поступке: «Благородный, стоящий своего имени, не пытается победить врага в его неудаче. Он не бьет в барабан, доколе ряды не выстроились»{332}.

Война считалась оправданной лишь в том случае, когда она восстанавливала Путь Небес: отражала вторжение варваров или подавляла мятеж. Такая война мыслилась как наказание, призванное научить противников уму-разуму. Военная кампания против мятежного китайского города была глубоко ритуализованным действом, которое начиналось и заканчивалось жертвами у алтаря Земли. Когда битва начиналась, каждая сторона бравировала актами великой доброты в доказательство своего особого благородства. Громко похваляясь доблестью, воины швыряли горшки с вином через вражескую стену. Когда стрелок из войска Чу использовал последнюю стрелу, чтобы убить оленя, заслонявшего путь его колеснице, седок немедленно сообщил об этом врагам, которые надвигались на них. Те сразу признали поражение, воскликнув: «Вот достойный стрелок и учтивый воин! Вот благородные люди!»{333} Однако на войны с варварами эти правила не распространялись: варваров можно было преследовать и убивать как диких животных{334}. Когда «маркиз» царства Цзинь со своим войском случайно наткнулся на местное племя жунов, мирно занимавшихся своим делом, он отдал приказ перебить всех{335}. В войне цивилизованных «мы» со звероподобными «они» дозволялось любое предательство и любой обман{336}.

Несмотря на усилия ритуалистов, к концу VII в. до н. э. насилие на Великой китайской равнине умножилось. Варварские племена нападали с севера, а южное государство Чу все больше пренебрегало правилами учтивой войны и стало реальной угрозой другим княжествам. Чжоуские цари были слишком слабы, чтобы обеспечивать эффективное руководство, поэтому князь Хуань из царства Ци, на тот момент самого могущественного китайского государства, собрал лигу княжеств, которые связали себя клятвой не нападать друг на друга. Однако ничего из этой попытки не вышло, поскольку знать, озабоченная личным престижем, хотела сохранить независимость. Когда Чу разрушило лигу (597 г. до н. э.), регион погрузился в совершенно новый вид войны. Другие крупные периферийные государства также отказывались от традиционных ограничений, собираясь расширяться и завоевывать новые земли, даже если это означало уничтожение противника. Например, в 593 г. до н. э. сунцы переживали столь долгую осаду, что стали поедать собственных детей. Небольшие княжества вовлекались в конфликт против своей воли, когда на их территориях шли битвы между враждующими армиями. Скажем, Ци столь часто вторгалось в маленькое государство Лу, что Лу запросило Чу о помощи. Однако к концу VI в. до н. э. Чу само потерпело поражение, и Ци возвысилось настолько, что правителю Лу удавалось сохранить толику независимости лишь с помощью западного царства Цинь. Вспыхивали и гражданские раздоры. Вообще Цинь, Цзинь и Чу были роковым образом ослаблены постоянными междоусобицами, а в Лу три феодальные фамилии по сути создали свои мини-государства, превратив законного правителя в марионетку.

Археологи отмечают, что в это время выросло презрение к обрядам: вместо священных сосудов люди стали помещать в гробницы родственников неосвященные предметы. Клонился к упадку и дух умеренности. У многих китайцев возникла тяга к роскоши, ложившаяся непосильным бременем на экономику, ибо запросы оказались больше доступных ресурсов, а низшие аристократы еще и пытались копировать образ жизни большой знати. В результате многие «ши», стоявшие на низшей ступеньке аристократической иерархии, обеднели и были вынуждены оставить города, чтобы перебиваться заработками учителей среди простонародья.

Один «ши» по имени Кун Цю (ок. 551–479 гг. до н. э.), занимавший мелкую чиновничью должность в Лу, устрашился жадности, гордыни и хвастовства господствующих семей. Он был убежден, что только «ли» может обуздать губительное насилие. Ученики прозвали его Кун Фу-цзы (учитель Кун), поэтому мы на Западе именуем его Конфуцием. Он так и не сделал желанной политической карьеры и умер с мыслью, что был неудачником. Однако именно он станет ключевой фигурой для китайской культуры до революции 1911 г. С небольшой группой учеников, в основном из среды воинской аристократии, Конфуций переходил из княжества в княжество, надеясь найти правителя, который воплотит в жизнь его идеи. На Западе его часто считают секулярным, а не религиозным мыслителем, но он бы удивился такому противопоставлению: ведь в Древнем Китае секулярное было сакральным, как напоминает нам философ Герберт Фингаретт{337}.

Антологии с учениями Конфуция появились много позже его смерти, но ученые считают «Беседы и суждения», сборник кратких разрозненных максим, достаточно надежным источником{338}. Его идеология, ставившая своей целью возродить добродетели Яо и Шуня, была глубоко традиционной, однако идеал равенства, основанный на развитом понимании единства человеческой природы, стал радикальным вызовом системному насилию аграрного Китая. Подобно Будде, Конфуций переосмыслил понятие благородства{339}. Герой «Бесед и суждений» – благородный человек, но уже не воин, а глубоко гуманный ученый, не вполне сведущий в военном искусстве. С точки зрения Конфуция, благородный человек, цзюнь-цзы отличается в первую очередь таким качеством, как жэнь. Понятию жэнь Конфуций не давал четкого определения, поскольку на языке его времени не было подходящих эквивалентов, однако впоследствии конфуцианцы определят его как благожелательность{340}. Цзюнь-цзы всегда должен обращаться с людьми почтительно и сострадательно. Эту программу действий Конфуций резюмировал в так называемом золотом правиле: «Чего сам не желаешь, того не делай другим»{341}. По словам Конфуция, все его учение пронизано принципом «искренности и снисходительности», которым следует руководствоваться весь день и каждый день{342}. Подлинный гуманист должен вглядываться в свое сердце, осознавать, что наносит ему боль, – и, соответственно, ни при каких обстоятельствах не причинять эту боль другим людям.

Это не только личная этика, но и политический идеал. Ведь если правитель усвоил жэнь, он не станет вторгаться в чужие земли, раз вторжения на свои собственные земли он не желает! Правитель не хочет, чтобы его самого эксплуатировали, оскорбляли и доводили до нищеты, а значит, и он не будет угнетателем. Однажды Конфуция спросил его ученик Цзы-гун: «Вот если бы нашелся человек, который, щедро раздавая добро народу, мог бы помочь всем! Что бы Вы сказали о нем? Можно ли его назвать гуманным?»

«Не только гуманным, – сказал Философ, – но непременно мудрым{343}. Ведь об этом скорбели даже Яо и Шунь. Гуманист, желая иметь устои, создает их и для других; желая развиваться сам, развивает и других. Быть в состоянии смотреть на других, как на самого себя, – вот что можно назвать искусством гуманизма!»{344}

Если князь правит только силой, он может контролировать внешнее поведение подданных, но не внутренний их склад{345}. Конфуций был убежден: ни у одного правительства ничего толком не получится, если оно будет исходить из неправильного понимания того, что значит быть полноценным человеком. Конфуцианство никогда не было сугубо личным делом. Оно всегда имело политическую ориентацию и стремилось к глобальному изменению общественной жизни. Проще говоря, оно ставило перед собой задачу дать миру мир{346}.

Слишком часто «ли» использовалось во имя престижа знати: достаточно вспомнить воинственную учтивость ритуализованной войны. Однако Конфуций полагал, что правильно понятое «ли» учит людей «весь день и каждый день» ставить себя на место других людей и смотреть на ситуацию с их точки зрения. Если такой подход войдет в привычку, цзюнь-цзы преодолеет эгоизм и жадность, раздиравшие Китай. На вопрос Янь-юаня о гуманизме Конфуций сказал: «Победить себя и вернуться к церемониям – значит стать гуманистом{347}. Цзюнь-цзы должен подчинить свою жизнь до мельчайших мелочей ритуалам внимательности и уважения к окружающим. И в тот день, когда человек победит себя и возвратится к церемониям, вселенная возвратится к гуманизму{348}. Однако для этого цзюнь-цзы должен трудиться над своим человеколюбием, подобно тому как скульптор обтесывает грубый камень, создавая ритуальный сосуд, носитель святости{349}. Он должен избавиться от жадности, жестокости и грубости, вернув в человеческое общение достоинство и милость, – и тем самым преобразить весь Китай{350}. Следовать «жэнь» нелегко, ведь оно требует перестать воспринимать себя как центр Вселенной{351}, хотя идеал «жэнь» и глубоко присущ нашей человеческой природе{352}.

Конфуций все время призывал к уступчивости. Сыны должны не самоутверждаться и бороться за власть, а уступать своим отцам, воины – врагам, благородные люди – правителям, а правители – слугам. В отличие от индийских саньясинов, в семейной жизни Конфуций видел не препятствие к просветлению, а школу духовного поиска, в которой каждый учится жить ради других{353}. Впоследствии философы критиковали Конфуция за такую сосредоточенность на семье, но сам Конфуций считал, что альтруизм надо развивать по концентрическим кругам: сначала научиться сопереживать семье, потом своему классу, потом государству, потом человечеству в целом{354}. Каждый из нас начинает жизнь в семье, поэтому преодоление эгоизма мы начинаем с семьи. Однако дело этим не заканчивается. Горизонты цзюнь-цзы постепенно расширяются. Уроки, которые человек усвоил через заботу о родителях, супруге и родственниках, помогут ему сопереживать все большему и большему числу людей: сначала непосредственному окружению, затем государству, затем всему миру.

Конфуций был реалистом и не думал, что человечеству удастся избавиться от войн. Он ненавидел человекоубийство и пустую трату ресурсов{355}, но понимал, что без армии государство не выживет{356}. Когда его спросили, в чем главная цель государства, он ответил: «В достаточности пищи, в достаточности военных сил» – и добавил, что, если необходимо отказаться от одной из этих задач правителя, нужно отказаться от оружия{357}. В прошлом лишь чжоуский царь мог объявлять войну, но теперь вассалы узурпировали царскую прерогативу и воевали друг с другом. Конфуций боялся, что, если так пойдет и дальше, это приведет ко всеобщему развалу{358}. «Карательные походы» против варваров, захватчиков и мятежников необходимы, поскольку главная задача правительства состоит в том, чтобы поддерживать общественный порядок{359}. Вот почему, полагал он, без структурного насилия обществу не обойтись. Конфуций всегда говорил о простом народе с искренней заботой и призывал правителей апеллировать к самоуважению людей, а не действовать через насилие и страх, но понимал: если отказаться от наказаний, цивилизация рухнет{360}.

Мэн-цзы (IV в. до н. э.) также считал, что простолюдинам суждено быть управляемыми: «Одни напрягают свой ум, другие напрягают мускулы. Те, кто напрягает свой ум, управляют людьми. А те, кто напрягает свои мускулы, управляются другими людьми. Управляемые содержат тех, кто ими управляет»{361}. Они не должны править, ибо лишены научения (цзяо). Научение же в Китае всегда предполагало определенное насилие – не случайно пиктограмма «цзяо» изображала руку с розгой, занесенную над ребенком{362}. Война также была назиданием, без которого цивилизации не обойтись: карательный поход призван исправить заблудших{363}. Причем Мэн-цзы был убежден, что массы жаждут исправления и варвары спят и видят, чтобы китайцы их завоевали{364}. А с равными воевать нельзя: карательный поход ведется власть имеющим против подчиненных, равные же не должны наказывать друг друга войной{365}. Поэтому нынешние междоусобицы между правителями одинакового статуса нечестивы, незаконны и являются формой тирании. Китаю отчаянно нужны мудрые властители вроде Яо и Шуня, чтобы своей нравственной харизмой восстановить Великий Мир. Мэн-цзы сетовал: «Еще не бывало столь продолжительного времени, как теперь, чтобы ван не проявлял себя достойным правителем; еще не бывало большей скорби народа о жестоком правлении, чем в настоящее время». И если сильное в военном плане государство будет управляться гуманно, это «принесет народу такую же радость, какую испытает повешенный вниз головой при его освобождении»{366}.

При всех своих убеждениях в необходимости равенства конфуцианцы оставались аристократами и сохраняли предрассудки правящего класса. В текстах Мо-цзы (ок. 480–390 гг. до н. э.) мы слышим голос человека из низов. Мо-цзы возглавлял братство из 180 человек, которые одевались как крестьяне и ремесленники и ходили из одной земли в другую, объясняя правителям новую технологию защиты городов во время осады{367}. Скорее всего, Мо-цзы был ремесленником и считал сложные ритуалы знати пустой тратой времени и денег. Однако он также видел единственную надежду Китая в «жэнь» и еще больше Конфуция подчеркивал, сколь опасно сочувствовать в своих политических симпатиях лишь собственному царству. Он говорил: «С другими следует обращаться как с самим собой». Эта забота (ай) должна быть «всеохватной и включать всех»{368}. Единственный способ помешать китайцам перебить друг друга заключается в том, чтобы убедить их следовать цзянь ай (заботе о каждом). Мо-цзы учил печься не только о собственном царстве: каждый князь должен «заботиться о другом государстве как о своем собственном»; и если правители действительно проникнутся такой заботой, они перестанут воевать. Более того, глубинная причина всех «бедствий, лишений, обид и ненависти – в нехватке цзянь ай»{369}.

В отличие от конфуцианцев, Мо-цзы не видел в войне ничего хорошего. С точки зрения бедняка, она вообще бессмысленна. Война губит хлеба, уносит множество мирных жизней, попусту расходует оружие и лошадей. Правители уверяют, что завоевание территорий обогащает и укрепляет государство, но на самом деле выигрывает лишь крошечный процент населения, а захват даже маленького города может повлечь за собой такие тяжелые потери, что некому будет обрабатывать землю{370}. Мо-цзы полагал, что благой можно назвать лишь такую политику, которая обогащает бедных, предотвращает бессмысленные смерти и содействует общественному порядку. Однако люди эгоистичны: они примут цзянь ай, только если их убедить неопровержимыми доводами, что их благополучие зависит от благополучия всего человечества, а значит, без «цзянь ай» они сами не заживут в процветании, мире и безопасности{371}. Поэтому «Книга Мо-цзы» содержала первые китайские упражнения в логике. Все они призваны доказать: правителям война невыгодна. И поныне актуальны слова Мо-цзы о том, что из губительного цикла насилия можно выбраться, лишь если правители «будут заботиться не только о себе самих»{372}.

В Древнем Китае Мо-цзы чтили больше, чем Конфуция, поскольку в лихие времена его учение было актуальнее. К V в. до н. э. небольшие княжества были окружены семью большими «сражающимися государствами»: Цзинь (распалось на царства Чжао, Вэй и Хань), Ци, Цинь с соседним Шу на западе и Чу на юге. Их огромные армии, железное оружие и смертоносные арбалеты оказались столь грозными, что любое государство, не выставившее равных сил, было обречено{373}. Вдоль границ инженеры выстроили оборонительные стены и крепости, в гарнизонах служили профессиональные воины. При поддержке сильной экономики армии действовали очень эффективно: их отличали слаженность, четкая стратегия и хорошая подготовка солдат. Жестко прагматичные, они не тратили время на «жэнь» и ритуалы, а в битве никого не щадили. Один военачальник заявлял: «Все, кто обладает какой-либо силой, – наши враги, даже если это старики»{374}. Впрочем, опять же из сугубо прагматических соображений, новые военные эксперты не советовали злоупотреблять грабежами и насилиями{375} и во время походов старались не повредить урожаи, основное богатство государства{376}. Война перестала быть учтивой игрой, руководимой ли с целью обуздать агрессию. Она превратилась в науку, где во главу угла ставятся логика, разум и холодный расчет{377}.

Мо-цзы и его современникам казалось, что китайцы вот-вот перебьют друг друга. Однако задним числом видно, что они мучительно и трудно пролагали путь централизованной империи, которая в какой-то степени установит мир. Постоянные войны периода Сражающихся царств выявили одну из вечных дилемм аграрного государства, а именно: если аристократов не обуздывать, то они (со своей военной подготовкой и гипертрофированным чувством чести) будут постоянно лить кровь из-за земли, богатства, престижа и власти. В V в. до н. э. «сражающиеся государства» начали ассимилировать традиционные княжества и воевать друг с другом, пока в 221 г. до н. э. не осталось лишь одно из них. Его правитель стал первым императором Китая.

Всматриваясь в данный период китайской истории, мы видим, сколь ошибочно полагать, будто тот или иной набор «религиозных» верований и обычаев неизбежно ведет к насилию. Перед нами люди, которые опираются все на те же мифы, созерцательные практики и идеи, но избирают совсем иную линию действий. И хотя сражающиеся царства развивались в направлении этоса, напоминавшего современный секуляризм, их практичные стратеги считали себя мудрецами, а войну – одной из разновидностей религии. Их героем был Желтый император, и военачальники думали, что, подобно его учебнику военной стратегии, их собственные методики даны свыше.

Некогда Мудрые Цари обнаружили во вселенной стройный порядок, который показал им, как обустраивать общество. Аналогичным образом военачальник мог различить закономерность в хаосе битвы, и это помогало ему найти самый эффективный путь к победе. Сунь-цзы, современник Мэн-цзы, объяснял: побеждает тот, в чью пользу действует много стратегических факторов, а проигрывает тот, в чью пользу действует меньше стратегических факторов. «По этому всему я узнаю, кто одержит победу и кто потерпит поражение»{378}. Хороший полководец покорит чужое войско, даже не сражаясь. Если обстоятельства складываются неудачно, лучше всего подождать, пока враг, убежденный в вашей слабости, утратит бдительность и сделает роковую ошибку. Свои войска полководец должен рассматривать как продолжение своей воли и контролировать их, как ум направляет тело. И хотя сам он благородного рождения, он должен жить среди своих крестьянских войск, делить с ними тяготы и служить образцом для подражания. Он должен сурово наказывать за ошибки, чтобы его боялись пуще смерти на поле боя; более того, хороший стратег сознательно бросит войска в такое место, откуда нет выхода, чтобы им ничего не оставалось, как сражаться изо всех сил{379}. Солдат же не должен рассуждать самостоятельно, но только пассивно, как женщина, исполнять волю военачальника. Война оказалась «феминизирована». Более того, женская слабость может быть эффективнее мужского напора: лучшие армии могут показаться слабыми, как вода, – но ведь вода бывает очень разрушительной{380}.

«Война – это путь обмана», – сказал Сунь-цзы. Суть в том, чтобы обмануть врага:

Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него все полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него… Нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает{381}.

Сунь-цзы понимал, что такая военная этика мирным людям не по душе. Однако государство без армии не выживет{382}. Поэтому пусть армия стоит особняком от основного общества и управляется по своим законам, ибо ее образ действия экстраординарен (ци), парадоксален и предполагает поступки, которые естественным образом не совершаются. Это было бы катастрофой во всех других государственных делах{383}, но, если полководец научится использовать ци, он достигнет, подобно мудрецу, единения с Путем Небесным:

Тот, кто хорошо пускает в ход маневр, безграничен, подобно небу и земле, неисчерпаем подобно Хуанхэ и Янцзыцзяну. Кончаются и снова начинаются – таковы Солнце и Луна; умирают и снова нарождаются – таковы времена года…{384}

Трагический парадокс даже самого благого государства состоит в том, что оно должно поддерживать в средоточии своем институт, завязанный на предательство и насилие.

Культ «экстраординарного» не отличался новизной: среди населения, особенно низов, он был распространен и, возможно, возник еще в неолите. У него была сильная связь с мистической школой, которую на Западе сейчас называют даоизмом, гораздо более популярной в массах, чем у элиты{385}. Даосы были против любой формы правления и полагали, что, когда правители вмешиваются в дела подданных, это всегда не к добру. (Сравним с тем, как стратеги предпочитали «недеяние» и воздерживались от поспешных действий.) Отшельник Чжуан-цзы (ок. 369–286 гг. до н. э.) убежденно доказывал: заставлять людей соблюдать человеческие законы и неестественные ритуалы просто нехорошо. Лучше «недеяние», «действие через недействие (“у-вэй”)». Соприкоснуться с Путем – с подлинным устройством вещей – можно лишь глубоко внутри себя, на уровне гораздо более глубоком, чем рассудочность{386}.

На Западе текст под названием «Дао дэ цзин» («Книга пути и достоинства») обычно воспринимают как благочестивое произведение, посвященное личной духовности. На самом деле это трактат об искусстве управления государством, и создан он для государя одного из слабых княжеств{387}. Его анонимный автор писал под псевдонимом Лао-цзы (старый учитель). Правители, учил он, должны подражать Небу, которое не вмешивается в пути людей; и если они перестанут лезть в чужие дела, царская сила (дэ) возникнет спонтанно: «Отсутствие желания приносит покой, и тогда порядок в стране сам собой установится»{388}. Даосский царь должен практиковать созерцательные техники, которые освободят ум от метания мыслей, и ум станет «пустым» и «спокойным». Тогда через него сможет действовать дао Небесное, и он «до конца жизни не будет подвергаться опасности»{389}. Осажденным княжествам Лао-цзы предложил стратегию выживания. Обычно государственные деятели начинают всячески суетиться и выказывать силу. Но вести себя следует диаметрально противоположным образом: никаких агрессивных поз – лишь демонстрация своей слабости и незначительности. Подобно военным стратегам, Лао-цзы использовал аналогию с водой, которая кажется «мягкой и слабой», но «в преодолении твердого и крепкого она непобедима»{390}. Даосский правитель должен оставить мужское самоутверждение и усвоить мягкость таинственной женщины{391}. То, что восходит, должно низойти, поэтому, если ты укрепляешь врага кажущейся покорностью, ты на самом деле ускоряешь его падение. Лао-цзы соглашался со стратегами, что к военным действиям нужно прибегать в самую последнюю очередь: войска – это «средство, порождающее несчастье», поэтому умный правитель «его не употребляет»{392}.

Умный полководец не бывает воинствен.

Умелый воин не бывает гневен.

Умеющий побеждать врага не нападает{393}.

Умный полководец даже не воздает за жестокость, ибо это зло породит новое зло. Напротив, соблюдая у-вэй, он стяжает силу самого Неба. «Он ничему не противоборствует, поэтому он непобедим в Поднебесной»{394}.

К сожалению, это оказалось не так. В долгой борьбе Сражающихся царств победил не даосский мудрый царь, а правитель царства Цинь, которому сопутствовал успех потому, что у него было больше земель, войск и ресурсов. Это царство не опиралось на ритуал, как делали предыдущие китайские государства, а разработало материалистическую идеологию, основанную единственно на экономических реалиях: войне и сельском хозяйстве. Свою роль сыграла новая философская школа фацзя – легистов (законников){395}. Под законом (фа) имеется в виду не закон в нашем смысле слова, а стандарт вроде плотницкого угольника, подгоняющего материал под образец{396}. Именно реформы легистов, реформы Шан Яна (ок. 390–338 гг. до н. э.) позволили царству Цинь опередить конкурентов{397}. Шан верил, что путем суровых наказаний народу надо навязать послушание, государство же призвано лишь увеличивать власть правителя{398}. Он лишил аристократию былых прав и возвысил бюрократию, полностью зависимую от царя. Отныне страну поделили на 31 округ, каждым из которых правил чиновник; чиновник набирал солдат в войско, а в своих делах был целиком подотчетен столице. Чтобы увеличить производительность и свободное предпринимательство, крестьян поощряли выкупать свои земли. Благородство цзюнь-цзы стало неактуальным: честь достигалась лишь победами на поле боя. Всякому, кто успешно привел отряд к победе, давали земли, дома и рабов.

Вполне можно утверждать, что первая идеология секулярного государства появилась именно в царстве Цинь. Однако Шан отделял религию от политики не потому, что религия склонна к жестокости, а потому, что религия до непрактичности гуманна. Религиозные сантименты делают правителя мягкотелым, что противоречит интересам государства. По мнению Шана, «государство, в котором хорошие люди правят плохими, дойдет до смуты и погибнет», а «государство, в котором плохие люди правят хорошими, всегда будет в мире и достигнет могущества»{399}. И полководец должен не следовать «золотому правилу», а поступать с врагом именно так, как не хотел бы, чтобы поступили с его собственными войсками{400}. Неудивительно, что успехи царства Цинь донельзя расстроили конфуцианцев. Скажем, Сюнь-цзы (ок. 310–219 гг. до н. э.) полагал, что правитель, руководствующийся жэнь, станет неодолимой благой силой и его сострадание изменит мир. Но он возьмется за оружие лишь с одной целью:

положить конец насилию и покончить с обидами, а не бороться с другими за добычу. Поэтому, когда воины благожелательного мужа становятся лагерем, они вызывают к себе уважение как к богам. Всюду, где они проходят, они преображают людей{401}.

Однако его ученик Ли Сы поднял на смех эту теорию: Цинь – самое могущественное царство в Китае, поскольку обладает самой сильной армией и экономикой, и «жэнь» тут вовсе ни при чем{402}. Во время визита Сюнь-цзы в Цинь царь Чжао без обиняков сказал ему: «От конфуцианцев (“жу”) нет толка в управлении государством»{403}.

Вскоре Цинем было завоевано царство Чжао, родина Сюнь-цзы, и хотя чжаоский царь сдался, циньские войска похоронили заживо 400 000 его солдат. Как мог цзюнь-цзы обуздать такой режим? Ли Сы, ученик Сюнь-цзы, эмигрировал в Цинь, получил должность первого министра и провел молниеносную кампанию, которая привела к окончательной победе Цинь и установлению Китайской империи в 221 г. до н. э.

Парадоксальным образом легисты оперировали теми же понятиями и тем же языком, что и даосы. Мол, царю подобает недеяние (у-вэй): невмешательство в дао закона, которое должно работать, как хорошо смазанный механизм. Легист Хань Фэй (280–233 гг. до н. э.) полагал, что от перемены законов народу только хуже, поэтому просвещенный правитель ждет «в спокойствии и пустоте» и позволяет «делу определиться самому»{404}. Он не нуждается ни в нравственности, ни в знании: он – Перводвигатель, который остается неподвижным, тогда как министров и подданных вовлекает в деятельность:

Будучи храбрым, сдерживает себя:

он заставляет чиновников проявить свои военные способности…{405}

Конечно, даосов и легистов разделяла пропасть: даосам претили правители, навязывавшие подданным неестественный фа, их мудрый царь медитировал, чтобы избавиться от эгоизма, а не «достичь результатов»{406}. Однако те же идеи и образы использовались политологами, военными стратегами и мистиками. Получается, что убеждения у всех были одни и те же, но выводы делались разные. Военные стратеги полагали, что жестокий прагматизм в их текстах вдохновлен свыше, но и созерцатели давали царям стратегические советы. Даже конфуцианцы теперь опирались на эти понятия: Сюнь-цзы верил, что Путь можно постичь лишь умом «пустым, цельным и спокойным»{407}.

Многие люди почувствовали облегчение, когда победа царства Цинь положила конец бесконечной междоусобице, и надеялись, что с возвышением империи наступит мир. Однако начало имперского владычества сопровождалось потрясениями. По совету Ли Сы, своего главного сановника, первый император стал абсолютным правителем. Чжоускую аристократию – 120 000 семей – насильно переселили в столицу, конфисковав у нее оружие. Свою огромную территорию император разделил на 36 областей. Во главе каждой области стояли губернатор и военачальник, причем за деятельностью губернатора наблюдал специальный инспектор. В свою очередь, области делились на уезды, управлявшиеся уездными начальниками. Все чиновники были напрямую подотчетны центральной власти{408}. Вместо старых ритуалов, изображавших чжоуского царя главой феодальной семьи, был введен ритуал, в центре которого стоял только император{409}. Когда придворный историк подверг критике данное новшество, Ли Сы заявил императору, что невозможно более терпеть разнобой в идеологиях: всякая школа, которая осмелится выступить против легистов, да будет упразднена, а ее тексты да будут публично сожжены{410}. Последовало массовое сожжение книг, и на смерть отправили 460 учителей. Таким образом, одну из первых инквизиций в истории организовало протосекулярное государство.

Сюнь-цзы думал, что Цинь не сможет править Китаем, ибо драконовские меры оттолкнут народ. Его правота подтвердилась, когда после смерти первого императора в 210 г. до н. э. начались восстания. Через три года анархии Лю Бан, бывший уездный начальник, основал династию Хань. Его главный военный стратег Чжан Лян, который в юности изучал конфуцианский ритуал, воплощал ханьские идеалы. Говорили, что ему был явлен некий военный текст после того, как он образцово-уважительно повел себя со стариком, и, даже не имея военного опыта, он сумел привести Бана к победе. Чжан был не военным фанатиком, а даосским воином: «не воинственный с виду», он часто хворал и не мог командовать на поле боя. С людьми он держался скромно, практиковал даосскую медитацию и контроль над дыханием, воздерживался от злаков и одно время серьезно подумывал уйти из политики и посвятить себя созерцательной жизни{411}.

Ханьская династия учла ошибки царства Цинь. Однако Бан хотел сохранить централизацию и знал, что легистский реализм государству необходим: без принуждения и угрозы насилия государство не выживет. Ханьский историк Сыма Цянь писал, что оружие – это средство, применяя которое мудрые делают послушными сильных и диких и создают стабильность во времена хаоса.

Нельзя оставить назидание и телесное наказание в доме, и нельзя отменить увечащие наказания под Небом. Просто используют их одни с толком, а другие бестолково; одни исполняют их в согласии [с Небом], а другие в противоречии с ним{412}.

Однако Бан понимал, что обществу нужна более вдохновляющая идеология. И он нашел решение: синтез даосизма и легизма{413}. Все еще не оправившийся после циньской инквизиции народ желал того самого «пустого» и терпимого правления. Ханьские императоры будут полностью контролировать области, но избегать произвола. Уголовное право будет суровым, но без драконовских мер.

Патроном нового режима провозгласили Желтого императора. Всем империям нужны сложные театрализованные церемонии, и ханьские ритуалы вдохнули новую жизнь в древний шаньский комплекс жертвоприношений, войн и охот{414}. Осенью, в сезон военных походов, император выезжал на торжественную охоту в царские парки, изобиловавшие всяческой живностью, добыть мяса для храмовых жертв. Несколькими неделями позже в столице проводились военные парады с целью показать искусство элитных частей и поддержать воинскую сноровку простолюдинов, коих в армиях было большинство. А под конец зимы в парках начинались охотничьи состязания. Эти ритуалы, призванные впечатлить почетных гостей, намекали на Желтого императора с его звериным войском. Люди и животные сражались как равные противники, как в начале времен, пока Мудрые Цари не разделили их. Футбольные матчи, в которых мяч перекидывался с одной стороны поля на другую, символизировали чередование инь и ян в цикле времен года. Историк Лю Сян (77–6 гг. до н. э.) объяснял: «Игра в мяч связана с военной подготовкой. Это способ обучить воинов и распознать таланты»; «считается, что ее выдумал Желтый император»{415}. Подобно Желтому императору, ханьские правители использовали религиозные ритуалы, пытаясь отчасти гуманизировать войну, устранить зверскую ее жестокость.

В начале правления Лю Бан поручил конфуцианским ритуалистам (жу) разработать придворный ритуал. Они выполнили поручение, и император воскликнул при виде результата: «Теперь я вижу, как благородно быть сыном Неба!»{416} Мало-помалу жу обрели вес при дворе, и по мере того, как забывалась циньская травма, возрастало желание иметь более надежное нравственное руководство{417}. В 136 г. до н. э. придворный ученый Дун Чжун-Шу (179–104 гг. до н. э.) высказал императору У-ди (140–87 гг. до н. э.) такую идею: конкурирующих школ слишком много, лучше сделать официальным государственным учением шесть классических конфуцианских текстов. Император согласился. Конфуцианство поддерживало семью, его акцент на историю культуры укреплял национальную идентичность, а государственное образование позволяло создать элиту в противовес старой аристократии. Однако У-ди не повторил ошибки Первого императора. Сектантской узости в Китайской империи не будет: китайцы будут признавать свои плюсы во всех школах, считая их взаимодополняющими. Значит, при всей диаметральной противоположности легистов и конфуцианцев возможна коалиция: государство еще нуждалось в легистском прагматизме, но жу смягчали деспотию фацзя.

В 124 г. до н. э. У-ди основал Императорскую академию, и впоследствии более 2000 лет всех китайских чиновников будут учить преимущественно конфуцианской идеологии, представлявшей правителей как сынов Неба с нравственной харизмой. Это давало режиму духовную легитимность и стало этосом гражданской администрации. Однако, как и во всех аграрных государствах, династия Хань контролировала империю путем системного и военного насилия: эксплуатировала крестьян, казнила мятежников и завоевывала новые земли. Императоры опирались на армию, а начальники завоеванных областей быстро экспроприировали земли, низлагали феодалов и захватывали от 50 % до 100 % крестьянского излишка. Как и любой правитель до Нового времени, император подавал себя как исключительную персону, единственного человека, к которому обычные законы неприменимы. А потому он в любой момент мог казнить кого угодно, и никто не осмеливался возражать. Такие иррациональные и спонтанные акты насилия были важной частью мистической ауры, которая удерживала в узде подданных{418}.

Пока император и военные жили «экстраординарным», конфуцианцы разрабатывали четкую и отлаженную ортодоксию вэнь – гражданского порядка, основанного на благожелательности («жэнь»), культуре и разумном убеждении. Они выполняли бесценную задачу, убеждая народ, что император печется о его интересах. Они не были лакеями – наоборот, многих жу казнили за слишком настойчивые напоминания императору о нравственном долге, – однако ограниченные возможности все-таки имели. Когда Дун Чжун-Шу возразил, что узурпация земли грозит великой нищетой, император У-ди с виду согласился, но затем Дуну пришлось пойти на компромисс, удовольствовавшись умеренным ограничением землепользования{419}. Вообще, если чиновники и бюрократы стояли на позициях конфуцианства, сами правители предпочитали легистов, которые презирали конфуцианцев как непрактичных идеалистов. Точку зрения легистов можно выразить словами циньского царя Чжао: «От жу нет толка в управлении государством».

В 81 г. до н. э. в ходе споров о казенных монополиях на соль и железо легисты заявляли, что бесконтрольное «свободное предпри– нимательство», защищаемое «жу», глубоко непрактично{420}. А конфуцианцы – лишь жалкие неудачники:

Ныне рекомендованные [знатоки писаний] говорят «есть» про то, чего нет, говорят «полное» про то, что пусто, [одеты в] холщовую одежду и дырявые туфли, погружены в глубокую задумчивость и ходят медленной походкой, как будто что-то потеряли; это [не только] не [те] ученые, которые совершают подвиг и устанавливают себе славную репутацию, но они также еще не избавились от обычаев заурядных и вульгарных [людей] нашего века{421}.

Стало быть, «жу» оставалось лишь свидетельствовать об альтернативном устройстве общества. Слово «жу» этимологически связано со словом «жуо» (мягкий), но некоторые современные ученые пытаются доказать, что оно означало «слабак» и впервые было использовано в VI в. до н. э. для описания обедневших ши, которые влачили жалкое существование, зарабатывая учительством{422}. В имперском Китае конфуцианцы не вели себя жестко, а в экономическом и институциональном плане были слабы{423}. Конфуцианская альтернатива не забывалась и благодаря этим верным последователям сохраняла влияние, однако у них вечно не хватало «зубов», чтобы превратить свою идеологию в политику.

Такова была конфуцианская дилемма – сродни той, с которой столкнулся Ашока на Индийском субконтиненте. Империя нуждается в силе и устрашении, ибо аристократов и массы нужно обуздывать. И даже если бы у императора У-ди возникло такое желание, он не смог бы править, опираясь целиком на «жэнь». Китайская империя возникла благодаря войнам, массовым убийствам и уничтожению государства за государством; она сохраняла силу благодаря военной экспансии и внутреннему угнетению. И она разработала религиозные мифологии и обряды, чтобы сакрализировать данное устройство. Существовала ли реальная альтернатива? Период Сражающихся царств показал, что бывает, когда амбициозные правители (со своим новым оружием и большими армиями) начинают безжалостно воевать за господство, по ходу дела разоряя села и запугивая население. Осмысляя эти бесконечные войны, Мэн-цзы мечтал о едином царе, который будет править Поднебесной и принесет мир Великой китайской равнине. Возможность осуществить это получил Первый император.

Глава 4

Еврейская дилемма

Когда Адам и Ева были изгнаны из Эдемского сада, они впали не в состояние первородного греха (как думал св. Августин), а в аграрную экономику{424}. Адам был создан из почвы (адамá), которая в Эдеме орошалась источником. Поначалу и он, и его жена жили вольной идиллической жизнью, потихоньку ухаживая за садом и радуясь общению с Богом. Но однажды они проявили непослушание, и Бог (Яхве) осудил их всю жизнь тяжело трудиться:

Проклята земля за тебя! Со скорбью будешь питаться от нее во все дни жизни твоей; тернии и волчцы она произрастит тебе; и будешь питаться полевою травою; в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься{425}.

Адам мог бы мирно возделывать почву как хозяин, а стал ее рабом. Первые же главы Ветхого Завета задают иной тон, чем большинство текстов, которые мы изучали в предыдущих главах. Его герои не относятся к аристократической элите. Адам и Ева – обычные земледельцы, добывающие жалкое пропитание трудом на проклятой земле.

У Адама было два сына: земледелец Каин и скотовод Авель (традиционный враг аграрного государства!). Оба благочестиво принесли жертвы Богу, и Бог почему-то счел угодной лишь жертву Авеля. Озадаченный и разозленный, Каин завлек брата на семейный участок и убил его. Таким образом, его пашня стала полем крови, взывающим к Яхве об отмщении. И сказал Яхве: «Ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей»{426}. И суждено было Каину стать отверженным скитальцем и беглецом в земле Нод. С самого начала Ветхий Завет осуждает насилие, лежащее в сердце аграрного государства. Ведь именно Каин, первый убийца, строит первый в истории город, а один из его потомков, Тувалкаин, становится родоначальником ковачей меди и железа, изготовителей оружия{427}. Сразу после убийства на вопрос Яхве «Где Авель, брат твой?» Каин отвечает: «Разве я сторож брату моему?»{428} Городская цивилизация отрицала глубинную взаимосвязь всех людей и их ответственность друг за друга, изначально присущие человеческой природе.

Пятикнижие, первые пять книг Библии, приняло окончательную форму лишь в IV в. до н. э. Для историков, поэтов, пророков, священников и законодателей Израиля Пятикнижие стало ключевым повествованием, основой мировоззрения. На протяжении веков они видоизменяли и разукрашивали сюжет, дополняя и переосмысляя его сообразно с потребностями времени. Начало событий рассказ относил приблизительно к 1750 г. до н. э.: Яхве заповедал Аврааму, предку израильтян, отринуть аграрное общество и культуру Месопотамии, обосноваться в Ханаане и вести простую скотоводческую жизнь. Такая жизнь была уделом и его сына Исаака, и его внука Иакова. Яхве обещал, что однажды их потомки овладеют этой землей и станут народом многочисленным, как песок морской{429}. Однако голод заставил Иакова и его двенадцать сыновей, родоначальников колен Израилевых, оставить Ханаан и податься в Египет. Поначалу все шло хорошо, но затем египтяне поработили их. Израильтяне страдали под египетским гнетом приблизительно до 1250 г. до н. э., когда Яхве послал им в вожди Моисея и вывел из Египта. Сорок лет они скитались по Синайской пустыне, доколе не пришли к границе Ханаана. Там Моисей умер, но его преемник Иисус Навин привел израильтян к победе в Земле обетованной. Они разрушили все ханаанские города и убили их жителей.

Однако археологические данные говорят иное: никаких следов массового уничтожения, описанного в Книге Иисуса Навина, да и вообще чужеземного завоевания{430}. Впрочем, текст и не призван удовлетворить любопытство современного историка: это национальный эпос, который помог Израилю создать уникальную культурную идентичность. Когда Израиль впервые появляется в известном нам небиблейском источнике, прибрежный Ханаан – все еще одна из провинций Египетской империи. Стела, датируемая приблизительно 1201 г. до н. э., упоминает «Израиль» в качестве одного из мятежных народов, разбитых войском фараона Мернептаха в ханаанских высокогорьях. В этих местах, от Галилеи на севере до Беэр-Шевы на юге, находилось много деревень. По мнению многих ученых, их жители и были первыми израильтянами{431}.

В XII в. до н. э. усилился кризис, давно надвигавшийся на Средиземноморье. Возможно, случилось это из-за резкой перемены климата. До нас не дошли письменные свидетельства о том, какие события стерли с лица земли империи этого региона и уничтожили местные экономики. Однако к 1130 г. до н. э. все было кончено: хеттская столица Миттани лежала в руинах; ханаанские порты Угарита, Мегиддо и Хацора оказались разрушены, а отчаявшиеся и обездоленные люди скитались повсюду. За столетие с лишним Египет потерял чужеземные провинции. Судя по тому, что фараону Мернептаху пришлось самому воевать в высокогорьях, уже к 1201 г. до н. э. египетские наместники ханаанских городов-государств не контролировали села и нуждались в подкреплении из дома. В ходе долгого и бурного процесса терпели крах город за городом{432}. Никакие археологические данные не подтверждают факта разрушения городов каким-то одним завоевателем. После ухода египтян могли иметь место конфликты между городскими элитами и деревнями или соперничество среди городской знати. Однако именно в этот долгий период упадка в высокогорьях стали появляться поселения, основанные людьми, которые спасались от хаоса гибнущих городов. Один из очень немногих способов улучшить свою судьбу состоял в том, что в совсем уж невыносимых обстоятельствах крестьянин бросал на произвол судьбы свою землю и бежал от налогов{433}. В эпоху политического хаоса у израильских крестьян имелась редкая возможность выбраться из гибнущих городов и установить независимое общество, не опасаясь возмездия аристократов. Прошло немного времени с тех пор, как технологический прогресс позволил осваивать эти трудные места. Однако создается впечатление, что уже к началу XII в. до н. э. высокогорные деревни населяло около 80 000 человек.

Если и впрямь эти поселенцы были первыми израильтянами, некоторые из них относились к числу местных жителей, хотя к ним и примкнули мигранты с юга, которые принесли с собой веру в Яхве, бога Синая. Кто-то – особенно колено Иосифа – мог прийти из Египта. Однако ханаанеи, которые ранее жили под египетским владычеством в прибрежных городах-государствах Палестины, воистину ощущали себя «вышедшими из Египта». Библия признает, что Израиль состоял из различных народностей, объединенных договором{434}, и, согласно этому эпосу, первые израильтяне принципиально сказали нет эксплуататорскому аграрному государству. Их дома в высокогорных селах отличались скромностью и единообразием. Ни дворцов, ни публичных зданий не было. Это наводит на мысль об эгалитарном обществе, которое, возможно, вернулось к племенной организации, чтобы создать социальную альтернативу привычному стратифицированному государству{435}.

* * *

Окончательная редакция Пятикнижия была осуществлена уже после того, как Иудейское царство было разрушено Навуходоносором (587 г. до н. э.), а его население депортировано в Вавилонию. Библейский эпос нельзя считать сугубо религиозным документом. Перед нами еще и очерк на тему политической философии: как маленькому народу сохранить свободу и самобытность в мире, где правят безжалостные империи?{436} Отринув ханаанские города-государства, израильтяне разработали идеологию, которая решительно отвергала системное насилие аграрного государства. Израиль не должен быть «как другие народы». И его вражда с «ханаанеями» была столь же политической, сколь и религиозной{437}. Поселенцы, видимо, составили следующие правила: земля не присваивается аристократией, а остается во владении расширенной семьи; обязательны беспроцентные займы нуждающимся израильтянам; зарплаты выплачиваются вовремя; рабство по контракту ограничено определенным временным сроком; есть положения, защищающие права наиболее уязвимых членов общества – вдов, сирот и чужеземцев{438}.

Впоследствии иудеи, христиане и мусульмане сочтут, что библейский Бог абсолютно трансцендентен, как Брахман или нирвана{439}. Однако Яхве в Пятикнижии – бог войны, похожий на Индру и Мардука, хотя и с одной существенной разницей. Подобно Индре, Яхве некогда сражался с драконами хаоса, чтобы упорядочить вселенную (особенно с морским чудовищем Левиафаном){440}. Но в Пятикнижии он борется с земными империями, создавая не вселенную, а народ. Более того, Яхве – заклятый враг аграрной цивилизации. Сказание о Вавилонской башне содержит довольно прозрачное обличение Вавилона{441}. Опьяненные фантазиями о всемирном владычестве, его правители хотели, чтобы все человечество жило в едином государстве с единым языком; они думали, что их зиккурат достигнет небес. Разгневанный на имперскую гордыню, Яхве положил конец вавилонским политическим амбициям и произвел «смешение» (бавéль){442}. Вскоре после данного инцидента он велел Аврааму покинуть Ур, к тому моменту один из важнейших месопотамских городов-государств{443}. Яхве заповедал трем патриархам – Аврааму, Исааку и Иакову – сменить городскую жизнь, с ее стратификацией и тиранией, на свободу и равенство скотоводческой жизни. Однако дело пошло наперекосяк: снова и снова земля, избранная для патриархов, не обеспечивала их{444}.

Такова была еврейская дилемма: Яхве хотел, чтобы его народ отказался от аграрного государства, но снова и снова выяснялось, что без этого государства не выжить{445}. В нужде Авраам искал временного приюта в Египте{446}. Из-за угрозы голода его сын Исаак оставил пастушескую жизнь и занялся сельским хозяйством, причем настолько разбогател, что на его собственность позарились жадные соседние цари{447}. И наконец, когда «голод усилился по всей земле», Иаков был вынужден послать десятерых сыновей покупать зерно в Египет. К своему изумлению, при дворе фараона они встретили давно потерянного брата Иосифа{448}.

А с Иосифом, любимым сыном Иакова, вышла такая история. В юности он мечтал об аграрной тирании, в чем по глупости признавался братьям: «Вот, мы вяжем снопы посреди поля, и вот, мой сноп встал и стал прямо; и вот, ваши снопы стали кругом и поклонились моему снопу»{449}. Его братья возмущались: «Неужели ты будешь царствовать над нами?»{450} Мечты о монархии шли вразрез со всеми семейными идеалами, и Иаков выговорил мальчику: «Неужели я и твоя мать, и твои братья придем поклониться тебе до земли?»{451} И все же отец потакал Иосифу. Наконец терпению братьев настал предел, и они продали Иосифа в рабство в Египет, а отцу сказали, что его загрыз дикий зверь. И все же, несмотря на столь драматическое начало, Иосиф, прирожденный аграрий, поднялся из низов, с удовольствием оставив скотоводческий этос, и замечательно адаптировался к жизни богатого аристократа. Он получил должность при дворе фараона, женился на египтянке и даже дал первенцу имя Манассия, что означало «тот, кто дает забыть»: «…потому что Бог дал мне забыть… весь дом отца моего»{452}. Став визирем Египта, Иосиф спас страну от голода: предупрежденный во сне о предстоящем недороде, в семь плодородных лет он реквизировал часть урожая, чтобы запасти зерно впрок{453}. Однако Иосиф также превратил Египет в дом рабства: в тяжелых обстоятельствах египтяне были вынуждены продавать поля фараону и за зерно становились рабами{454}. Иосиф спас жизни и своим родичам, когда они от голода подались в Египет. Однако и они потеряли свободу: фараон не отпустил их восвояси{455}.

Читателей Пятикнижия часто смущает этика патриархов. Все они далеко не безупречны: Авраам продал жену фараону, чтобы спасти свою шкуру; Иосиф отличался высокомерием и эгоцентризмом, а Иаков без особых эмоций воспринял изнасилование своей дочери Дины. Однако перед нами не уроки нравственности. Если читать эти тексты как политическую философию, все станет понятнее. Обреченный на маргинальность, Израиль всегда был уязвим для сильных государств. Получившие заповедь покинуть цивилизацию, но не способные выжить без нее, патриархи оказались в тяжелой ситуации. И все-таки, при всех своих слабостях, Авраам оказался нравственнее правителей из этого же эпоса, которые присваивают жен своих подданных, захватывают их колодцы и безнаказанно насилуют их дочерей{456}. И если цари не стеснялись забирать чужое имущество, Авраам всегда был щепетилен в подобных вопросах и уважал права собственности. Он даже не оставил себе добычу, захваченную во время военной вылазки; вылазку же предпринял единственно с целью освобождения своего племянника Лота, которого увели в плен войска четырех царей-разбойников{457}. Его доброта и гостеприимство к трем путникам резко контрастируют с жестокостью, которую те пережили в цивилизованном Содоме{458}. Когда Яхве возвестил Аврааму о своем намерении разрушить Содом, Авраам умолял пощадить город: ведь в отличие от правителей, которые ни во что не ставят человеческие жизни, он страшился проливать невинную кровь{459}.

Когда библейские авторы описывают, как Иаков на смертном одре благословлял своих двенадцать сыновей и предрекал их будущее, они дают понять, какой вождь способен создать в безжалостном мире жизнеспособное эгалитарное общество. Иаков сурово высказался о Симеоне и Левии: из-за склонности к бездумному насилию они не пригодны править землями, населением и армиями{460}. Он предсказал, что идеальным правителем стал бы Иуда, способный признавать и исправлять свои ошибки{461}. Однако никакому государству не выжить без политической смекалки Иосифа – неслучайно впоследствии при исходе из Египта израильтяне взяли с собой кости Иосифа в Землю обетованную. А еще бывают случаи, когда нации не обойтись без радикальности Левия: если бы не агрессивная целеустремленность левита Моисея, израильтяне так и остались бы жить в Египте.

Книга Исхода описывает египетский империализм как крайний пример системного угнетения. Фараоны делали жизнь израильтян «горькою от тяжкой работы над глиною и кирпичами и от всякой работы полевой, от всякой работы, к которой принуждали их с жестокостью»{462}. Фараон принял меры и против повысившейся рождаемости израильтян, велев повитухам убивать новорожденных израильских мальчиков. Однако фараонова дочь спасла младенца Моисея и вырастила его как египетского аристократа. Как-то раз из инстинктивного отвращения к государственной тирании Моисей, истинный потомок Левия, убил египтянина, избивавшего еврейского раба{463}. Ему пришлось бежать из страны, и Яхве, который не открывал себя Моисею, когда тот был египетским аристократом, заговорил с ним, когда тот стал пастухом в Мадиаме{464}. Освободить Израиль Яхве мог лишь с помощью той же грубой тактики, что и любая имперская власть: он наслал страх на египетское население, погубил египетских первенцев и утопил всю египетскую армию. Против военной мощи государства мирная тактика была бессильна. Яхве разделил Чермное море, чтобы израильтяне перешли его посуху – столь же легко, сколь легко солнечный бог Мардук разделил пополам Тиамат, первичный океан, чтобы создать небо и землю, – но произвел не упорядоченную вселенную, а новый народ, который станет альтернативой имперскому владычеству с его агрессией.

Договор с Израилем Яхве скрепил на горе Синай. Древнейшие источники (VIII в. до н. э.) не упоминают о даровании Десяти заповедей: Моисей и старейшины Израиля лишь переживают теофанию на Синае, видят Бога и участвуют в священной трапезе{465}. Моисей получил каменные скрижали, «на которых написано было перстом Божиим»{466}. Однако они, видимо, содержали наставления о постройке и устройстве скинии – святилища, в котором Бог будет пребывать с Израилем в пустыне{467}. Десять заповедей были вставлены в рассказ лишь реформаторами VIII в. до н. э. Эти реформаторы создали и некоторые из самых жестоких отрывков Ветхого Завета.

После смерти Моисея завоевывать Землю обетованную выпало Иисусу Навину. Книга Иисуса Навина в своей канонической форме еще содержит отдельные древние предания, но они были глубоко переработаны вышеупомянутыми реформаторами, которые внесли в них свою выраженно ксенофобскую теологию. Получилось, что по велению Яхве Иисус Навин перебил ханаанеев и разрушил их города. А ведь не только археология не подтверждает такого великого погрома, но и сам же библейский текст признает: израильтяне сосуществовали с ханаанеями веками, заключали смешанные браки, а большие части страны даже оставались во владении ханаанеев{468}. На основании трудов этих реформаторов многие утверждают, что монотеизм (единобожие) сделал Израиль особенно склонным к насилию. И будто бы отказ от других богов связан с вопиющей нетерпимостью, чуждой щедрому языческому плюрализму{469}. Однако в тот период израильтяне еще не были монотеистами. Монотеизм распространится лишь к VI в. до н. э. Более того, судя по библейским и археологическим данным, верования и обычаи большинства ранних израильтян почти не отличались от верований и обычаев их ханаанейских соседей{470}. Да и вообще в Ветхом Завете очень мало недвусмысленно монотеистических заявлений{471}. Даже первая из Десяти заповедей, введенных реформаторами, принимает как должное существование иных богов и лишь запрещает Израилю поклоняться им: «Да не будет у тебя других богов пред лицом Моим»{472}.

В древнейшем слое рассказов о завоевании насилие Иисуса Навина было связано с древнеханаанейским обычаем, именуемым «хéрем» («заклятие»){473}. Перед битвой полководец заключал сделку со своим богом: если бог дарует ему город, военачальник обязуется «посвятить» (корень хрм) всю ценную добычу в храм, а завоеванное население принести в жертву{474}. Иисус Навин заключил такую сделку с Яхве перед нападением на Иерихон, и Яхве предал город Израилю, явив великое чудо: знаменитые иерихонские стены пали, когда священники стали трубить в рога. Перед тем как дать добро на захват города, Иисус Навин объяснил условия «херема» и наказал не щадить никого, поскольку все в городе «посвящено» Яхве. И тогда израильтяне «предали заклятию все, что в городе, и мужей, и жен, и молодых, и старых, и волов, и овец, и ослов, всё истребили мечом»{475}. Однако заклятие было нарушено: один солдат оставил себе добычу, и потому на следующий день израильтянам не удалось взять город Гай. Виновника нашли и казнили, после чего израильтяне вновь напали на Гай, и на сей раз успешно. Израильтяне подожгли город, превратив его в жертвенный костер, и убили всех, кто пытался бежать: «Падших в тот день мужей и жен, всех жителей Гая, было двенадцать тысяч»{476}. И наконец, Иисус Навин повесил местного царя, велел накидать на его тело груду камней, а Гай «обратил… в вечные развалины, в пустыню, до сего дня»{477}.

Надписи IX в. до н. э., найденные в Иордании и Южной Аравии, упоминают о завоеваниях, как две капли воды похожих на вышеупомянутое. Город сжигали, жителей его убивали, правителя вешали, а потом сооружали культовый памятник с заявлением о том, что враг уничтожен и город никогда не будет восстановлен{478}. Стало быть, «заклятие» было не выдумкой «монотеистического» Израиля, а местной языческой практикой. Согласно одной из надписей, царь Меша из Моава получил повеление своего бога Кемоша отобрать Нево у Амврия, царя Израильского (885–874 гг. до н. э.). Меша хвастался: «Я захватил его и убил каждого, семь тысяч чужеземных мужчин, местных женщин, чужеземных женщин и рабынь – ибо заклял (хрм) его Аштар-Кемошу»{479}. Израиль «полностью сгинул навеки»{480}. Однако моавитяне выдавали желаемое за действительное: Израильское царство просуществовало еще 150 лет. Аналогичным образом библейские авторы упоминают о велении Яхве, согласно которому Иерихон останется развалинами навеки, хотя он стал богатым израильским городом. По-видимому, новые народы Ближнего Востока любили выдумки о завоевании, которое очистило для них землю{481}. Повествование о «заклятии» было литературным тропом, который нельзя воспринимать буквально. Впоследствии к подобным инвенциям будут прибегать как религиозные, так и светские завоеватели: мол, занятая ими земля была «пустой» и «неиспользованной», пока они ей не овладели.

Верные замыслу выстроить альтернативное общество, израильтяне поначалу не хотели создавать государство того же типа, что и другие народы. Они жили в независимых вождествах без центрального управления. Когда нападали соседи, появлялся вождь («судья») и мобилизовал население на защиту. Такой уклад описывает Книга Судей, опять же сильно отредактированная реформаторами VII в. до н. э. Однако со временем, в отсутствии сильной власти, у израильтян наступил упадок нравственности. Книга констатирует: «В те дни не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым»{482}. Мы читаем, как судья принес в жертву собственную дочь{483}; одно племя истребило невинных людей вместо врага, предписанного Яхве{484}; группа израильтян изнасиловала и до смерти замучила женщину{485}; в ходе гражданской войны чуть не погибло племя Вениамина{486}. Назидательного в этих сказаниях мало, но они затрагивают религиозно-политические проблемы. Может ли сообщество контролировать нашу естественную склонность к насилию, не прибегая к принуждению? Ведь получается, что израильтяне завоевали свободу, но попали из огня в полымя, и восстановить порядок можно было лишь путем монархии. Более того, серьезной военной угрозой стали филистимляне, основавшие царство на южном побережье Ханаана. В конце концов израильские старейшины явились к судье Самуилу с потрясающей просьбой: «Поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов»{487}.

Самуил в ответ стал рисовать им мрачные картины гнета в аграрном государстве, типичные для любой цивилизации до Нового времени:

Вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и сделает их всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками; и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда{488}.

В отличие от большинства религиозных традиций, которые давали добро на эту систему (пусть неохотно), Израиль поначалу принципиально отвергал структурное насилие. Однако жизнеспособной альтернативы создать не получилось. Несмотря на мечты о свободе и равенстве, израильтяне вновь и вновь убеждались, что без сильного государства им не выжить.

Саул, первый царь Израилев, все еще походил на судью и вождя. Но Давид, его низложивший, остался в народной памяти как идеальный монарх, пусть образцом для подражания его сложно назвать. Библейские авторы не выражались так откровенно, как китайский легист Шан Ян, но, видимо, понимали, что святые не бывают хорошими правителями. Давид расширил израильскую территорию к востоку от Иордана, объединил израильские земли на севере с иудейскими землями на юге, а также завоевал хеттско-иевусейский город-государство Иерусалим, который сделал столицей своего царства. Однако «заклятие» на иевусеев не налагалось: Давид воспользовался их системой управления, нанимал на чиновничьи должности и даже поставил под свое начало их постоянную армию – прагматизм, вероятно, более типичный для Израиля, чем фанатизм, которым якобы отличался Иисус Навин. Судя по всему, Давид еще не ввел регулярную систему налогов, а взымал подати лишь с завоеванных земель, дополняя доход трофеями{489}.

Героический этос молодого и полного надежд царства был не слишком «религиозным»{490}. Вспомним знаменитый рассказ о поединке юного Давида с филистимским великаном Голиафом. Поединок один на один – рыцарский способ вести войну{491}. Он позволял воину показать себя, а обе армии с удовольствием наблюдали за дуэлью. Более того, в рыцарском этосе Израиля воины формировали своего рода особую касту, ценимую за доблесть и умения, даже если сражались на стороне врага{492}. Каждое утро Голиаф выходил к израильтянам в поисках противника для единоборства. А поскольку никто не отваживался противостоять ему, он насмехался над трусостью израильтян. В один прекрасный день юный пастух Давид, вооруженный лишь пращой, ответил на вызов, сбил Голиафа с ног камнем и отрубил ему голову. Однако герой мог быть и абсолютно безжалостным в битве. Когда войско Давида подступило к Иерусалиму, иевусеи издевались: «Ты не войдешь сюда; тебя отгонят слепые и хромые»{493}. Тогда Давид отдал приказ перебить при взятии города только «слепых и хромых» – жестокость, призванная запугать врага. Впрочем, в этом месте библейский текст обрывочен и неясен. Возможно, сказывается вмешательство редактора, которому не понравился рассказ. Одна более поздняя традиция даже уверяла, что Яхве не позволил Давиду построить храм в Иерусалиме, поскольку тот пролил слишком много крови. Этой чести удостоился лишь Соломон, сын и преемник Давида. Само имя Соломон (евр. Шломó) ассоциировалось с понятием «мир» (шалóм){494}. Однако Вирсавия, мать Соломона, была иевусейкой, и, может статься, его имя происходит от слова Шалем: так звали древнего бога Иерусалима{495}.

Храм Соломонов был выстроен по местным образцам, а его убранство показывало, насколько культ Яхве ассимилировался с ближневосточным язычеством. Уж чего-чего, а сектантского фанатизма в израильском Иерусалиме не было. У входа в храм высились две ханаанейские колонны (мацевóт) и стояла большая медная чаша; чаша олицетворяла морское чудовище (Ям), с которым сражался Ваал; она покоилась на двенадцати медных быках, известных символах божественности и плодородия{496}. Угаритский культ Ваала наложил отпечаток и на храмовые ритуалы{497}. Храм знаменовал небесное благословение Соломонова владычества{498}. Эта империя просуществовала недолго и не оставила упоминаний о себе в иных известных нам источниках, но библейские авторы сообщают, что она простиралась от Евфрата до Средиземного моря и поддерживалась военной силой. Соломон заменил Давидову пехоту колесницами, заключил ряд выгодных военных сделок с соседними царями и восстановил древние крепости Хацор, Мегиддо и Арад{499}. В сугубо материальном смысле казалось, что все замечательно: «И жили Иуда и Израиль спокойно, каждый под виноградником своим и под смоковницей своей»{500}. Однако такое государство, основанное на войнах и налогах, было изначально противно воле Яхве! В отличие от Давида, Соломон взымал налоги даже с израильских подданных, а его строительные проекты потребовали массового принудительного труда{501}. Крестьянам приходилось не только отдавать излишек продукции государству, но и служить в армии или нести трудовую повинность, чередуя месяц работ и два месяца дома{502}.

Впоследствии библейские редакторы уверяли, что Соломонова империя развалилась, поскольку он строил святилища в честь языческих богов своих чужеземных жен{503}. Однако реальная проблема была в структурном насилии, которое оскорбляло глубинные принципы Израиля. После смерти Соломона одна делегация умоляла его сына Ровоама не возлагать на них, подобно своему отцу, «тяжкое иго»{504}. Когда Ровоам с презрением отказался, толпа забила камнями надзирателя, и десять из двенадцати племен откололись от империи, сформировав независимое царство Израильское{505}.

Пути царств разошлись. Северное царство Израильское было расположено на важных торговых путях и процветало. Великие святилища находились в Бет-Эле и Дане, а красивая столица – в Самарии. О его идеологии нам известно очень мало, поскольку библейские редакторы больше любили царство Иерусалимское, меньшее по размеру и сравнительно изолированное. Однако к местным традициям жители подстраивались и там и там. Подобно большинству ближневосточных царей, царь Иудеи получал особый полубожественный статус во время ритуала коронации, когда становился приемным сыном Яхве и членом небесного совета богов{506}. Яхве, как и Ваал, мыслился воинственным богом, способным защитить свой народ от врагов: «Он в день гнева Своего поразит царей, совершит суд над народами, наполнит землю трупами, сокрушит голову в земле обширной»{507}. Основная задача царя состояла в том, чтобы оберегать и расширять территорию, источник государственных доходов. Таким образом, он находился в вечном состоянии конфликта с соседними монархами, у которых были точно такие же цели. Израиль и Иудея оказались безвыходно вовлечены в паутину торговли, дипломатии и войны.

Эти два царства возникли во времена упадка ближневосточных империй, но в начале VIII в. до н. э. Ассирия снова оказалась на подъеме и своей военной мощью навязала вассальный статус царям послабее. Однако некоторым завоеванным царствам жилось неплохо. Царь Иеровоам (786–746 гг. до н. э.) стал доверенным ассирийским вассалом, и царство Израильское переживало экономический бум. Однако богатые-то богатели, а бедные еще больше нищали. Поэтому с обличениями в адрес царя выступил пророк Амос{508}. Пророки Израиля не позволяли умереть старым эгалитарным идеалам. Амос бичевал аристократов за то, что они идут по головам простых людей, обездоливают бедняков{509} и набивают чертоги плодами насилия и грабежа{510}. Он предупреждал: Яхве уже не безусловно на стороне Израиля, но использует Ассирию в качестве орудия возмездия{511}. Ассирийцы вторгнутся в царство, разграбят и разрушат его дворцы и храмы{512}. Мы находим у Амоса такой образ: Яхве ревет в ярости из своего святилища, в гневе на военные преступления, совершенные местными царствами, включая Израиль{513}. В Иудее же эксплуатацию бедняков и экспроприацию крестьянской земли обличал пророк Исаия: «Перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды; спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову»{514}. Однако беда в том, что аграрная экономика не могла обойтись без такой безжалостности. И если бы цари Израиля и Иудеи целиком воплотили в жизнь политику сострадания, они стали бы легкой добычей для Ассирии{515}.

В 745 г. до н. э. царь Тиглатпаласар III отменил систему вассалитета и включил все завоеванные народы непосредственно в ассирийское государство. При малейшем намеке на недовольство весь правящий класс депортировался и заменялся людьми из других частей империи. Армия оставляла за собой разруху, и села лежали в запустении, поскольку крестьяне искали убежища в городах. Когда царь Осия отказался платить подать, Саргон II стер Израильское царство с лица земли и депортировал аристократию. Иудея находилась несколько на отшибе и продержалась до конца VIII в. до н. э., когда царь Синахериб осадил Иерусалим. В итоге ассирийская армия была вынуждена ретироваться (возможно, из-за эпидемии), но Лахиш, второй по величине город Иудеи, был уничтожен, а села разорены{516}. Царь Манассия (687–642 гг. до н. э.) следовал в фарватере Ассирии, и в его долгое правление Иудея жила мирно и процветала{517}. Манассия восстановил капища Ваала и внес в храм Яхве статую Ашеры, ханаанейской Богини-матери. Он также поставил в храме статуи лошадей, посвященных Солнцу (возможно, это были эмблемы Ашура){518}. Возражали лишь немногие из подданных Манассии: как выяснили археологи, некоторые жители имели в своих домах такие же изображения{519}.

Однако в правление Иосии (640–609 гг. до н. э.), внука Манассии, группа пророков, священников и книжников осуществила попытку далекоидущей реформы. К этому моменту Ассирия клонилась к упадку: фараон Псамметих заставил ассирийскую армию уйти из Леванта. Номинально Иосия стал вассалом Псамметиха. Однако у Египта хватало дел в других землях, и де-факто Иосия наслаждался кратким периодом независимости. В 622 г. до н. э. Иосия затеял капитальный ремонт Соломонова храма, символа золотого века Иудеи. Быть может, он хотел напомнить о национальной гордости. Однако иудеи не могли забыть и участь царства Израильского. Как могла Иудея надеяться на выживание, будучи окружена огромными и жестокими империями (причем основной силой в Месопотамии становился Вавилон)? Боязнь уничтожения и опыт государственного насилия часто усиливают религиозный радикализм. Зороастр был жертвой агрессии, и это внесло жестокую апокалиптическую ноту в его изначально мирную альтернативу воинственному культу Индры. В Иудее VI в. до н. э. реформаторы, мечтавшие о независимости, но боявшиеся нападения великих империй, внесли в культ Яхве принципиально новую непримиримость{520}. В ходе ремонта храма первосвященник, один из главных реформаторов, сделал удивительное открытие. Как он сам объявил: «Книгу закона я нашел в доме Господнем»{521}. Доселе преданий о ниспослании письменного текста на Синае не было – более того, до VIII в. до н. э. чтение и письмо занимали малое место в религиозной жизни Израиля. Согласно древнейшим библейским традициям, Моисей передавал заповеди Яхве в устной форме{522}. Однако реформаторы уверяли, что слова в найденном ими свитке были продиктованы Моисею самим Яхве{523}. Дескать, драгоценный документ был трагически утерян, а сейчас, когда этот «второй закон» («Второзаконие») найден, он дополнит устное учение Яхве, и Иудея заживет по-новому, спасется от полного уничтожения. В аграрных государствах прошлое обладало таким авторитетом, что авторы новаторских идей часто приписывали их выдающемуся историческому деятелю былых лет. Реформаторы верили, что в эпоху серьезной опасности они вправе высказаться от лица Моисея, вложив в его уста речь, будто бы произнесенную незадолго до смерти. Эти слова мы и находим в Книге Второзакония.

Оказалось, что Яхве требует безраздельной верности. Моисей говорит Израилю: «Слушай, Израиль: Яхве – Бог наш, один Яхве!»{524} Он не только резко запретил израильтянам поклоняться какому-либо еще богу, но и заповедал истребить местные народы Земли обетованной:

Предай их заклятию, не вступай с ними в союз и не щади их; и не вступай с ними в родство… ибо они отвратят сынов твоих от Меня, чтобы служить иным богам, и тогда воспламенится на вас гнев Яхве, и Он скоро истребит тебя. Но поступите с ними так: жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, и рощи их вырубите, и истуканов их сожгите огнем{525}.

Потеряв «второй закон» Моисеев, израильтяне забыли и его заповедь, а потому попускали культ иных богов, заключали браки и союзы с ханаанеями. Неудивительно, что гнев Яхве «воспламенился» на Северное царство Израильское. По мнению реформаторов, Моисей предупреждал израильтян о грядущем. «И рассеет тебя Яхве по всем народам, от края земли до края земли… и не будешь уверен в жизни твоей; от трепета сердца твоего, которым ты будешь объят, и от того, что ты будешь видеть глазами твоими, утром ты скажешь: “О, если бы пришел вечер!”, а вечером скажешь: “О, если бы наступило утро!”»{526} Когда свиток зачитали Иосии, царь был настолько потрясен, что расплакался: «Велик гнев Яхве, который воспылал на нас»{527}.

Нам сейчас трудно понять, насколько необычным для VII в. до н. э. был акцент на эксклюзивности культа. Ведь за нашим пониманием Ветхого Завета стоят два с половиной тысячелетия монотеистической традиции. Однако Иосия и слыхом не слыхивал о первой заповеди («да не будет у тебя других богов перед лицом Моим»), пока реформаторы не поставили ее во главу Декалога. Она прямо осуждала Манассию: Манассия внес статуи «других богов» в храм, где присутствие (шехина) Яхве воцарилось в Святая Святых. А ведь языческие изображения считались абсолютно приемлемыми в храме еще со времен Соломона! Несмотря на выступления пророков вроде Илии, которые учили народ поклоняться только Яхве, большинство жителей двух царств не сомневались в могуществе таких богов, как Ваал, Анат и Ашера. Из слов пророка Осии видно, сколь популярен был культ Ваала в Северном царстве в VIII в. до н. э. Да и сами реформаторы знали, что израильтяне «кадили Ваалу, солнцу, и луне, и созвездиям, и всему воинству небесному»{528}. Монотеизм столкнется с сильнейшим сопротивлением. И через 30 лет после смерти Иосии израильтяне все еще будут чтить месопотамскую богиню Иштар, а храм Яхве снова наполнится «идолами дома Израилева»{529}. Многие люди считали неестественным и извращенным игнорировать такое божественное подспорье. Реформаторы понимали: они хотят, чтобы иудеи отказались от знакомых и любимых святынь, разорвали связи с мифологическим и культурным сознанием Ближнего Востока – мучительное, дорогой ценой дающееся одиночество.

Иосия поверил свитку закона, и вспыхнула вакханалия разрушения. Уничтожались культовые предметы, введенные Манассией; сжигались статуи Ваала и Ашеры, упразднялись местные святилища. Было покончено с домом для мужчин, занимавшихся культовой проституцией. Убрали ассирийских лошадей. На старых территориях царства Израильского Манассия вел себя еще безжалостнее: по его приказу не только уничтожили древние храмы Яхве в Бет-Эле и Самарии, но и убили жрецов местных святилищ и осквернили их алтари{530}. Такая фанатическая агрессия была феноменом новым и трагическим. Всюду громили священные символы, которые доселе имели центральное значение и для храмового культа, и для благочестия многих израильтян{531}. Когда религиозная традиция образует симбиоз с государственным насилием, жестокости не избежать. Реформаторы сочли ханаанейские культы, издавна практиковавшиеся израильтянами, «омерзительными» и «отвратительными» и настаивали на безжалостном преследовании любого израильтянина, участвующего в этих обрядах{532}. Ведь Моисей заповедал: «Не соглашайся с ним и не слушай его; и да не пощадит его глаз твой; не жалей его и не прикрывай его, но убей его»{533}. Израильский город, виновный в таком идолопоклонстве, подлежал «заклятию»: его надлежало сжечь, а его жителей перебить{534}.

Все это было столь необычно, что для оправдания новшеств реформаторам пришлось буквально переписать историю. Они взялись за глобальную редактуру текстов в царских архивах (текстов, которые впоследствии станут Ветхим Заветом), изменяя формулировки и смысл более ранних установлений и вводя новые правила, соответствующие их идеям. Они переосмыслили израильскую историю, добавив свежие материалы к старым повествованиям Пятикнижия и придав Моисею значимость, которой тот не обладал в древних преданиях. Кульминацией рассказа об Исходе стала не теофания, а дарование Десяти Заповедей и свитка Закона. Опираясь на древние саги, ныне утерянные, реформаторы составили историю Израильского и Иудейского царств – Книги Иисуса Навина, Судей, 1–4 Царств, – «доказав», что именно идолопоклонническое нечестие Северного царства довело его до гибели. Рассказывая о завоеваниях Иисуса Навина, они описали, как он перебил местных жителей Земли обетованной и разорил их города (подобно ассирийскому военачальнику!). Древний миф о «заклятии» превратили в знак божьего правосудия. Предполагалось теперь, что имела место не литературная условность, а реальная попытка геноцида. Увенчалась же история правлением Иосии, нового Моисея и нового избавителя, своим величием превосходящего Давида{535}. Эта суровая теология оставила неизгладимый отпечаток на Ветхом Завете. Многие тексты, на которые часто ссылаются в доказательство неизбывной агрессии и нетерпимости «монотеизма», либо составлены, либо переосмыслены этими реформаторами.

А ведь девтерономическая реформа не увенчалась успехом. Свободолюбивые мечты Иосии пошли прахом в 609 г. до н. э., когда его убили в битве с фараоном Нехо. Нововавилонская империя пришла на смену Ассирии и соперничала с Египтом за власть над Ближним Востоком. На протяжении нескольких лет Иудея маневрировала между этими царствами, но в итоге, после восстания 597 г. до н. э., Навуходоносор, царь вавилонский, депортировал 8000 иудейских аристократов, солдат и ремесленников{536}. Десятью годами позже он уничтожил храм, стер Иерусалим с лица земли и депортировал еще 5000 иудеев, оставив на разоренной земле лишь представителей низших слоев общества. В Вавилонии с иудейскими изгнанниками обращались вполне сносно. Одни жили в столице, другие на менее цивилизованных территориях возле новых каналов, причем в какой-то мере сами решали свои дела{537}. Однако изгнание – феномен не только физический, но и духовный. В Иудее эти люди были частью элиты, а теперь утратили политические права; некоторым даже пришлось нести трудовую повинность{538}. Но затем вспыхнула надежда, что Яхве снова освободит свой народ. И на сей раз освободителем будет не пророк, а новая имперская сила.

В 559 г. до н. э. Кир, малозаметный член семьи Ахеменидов, стал царем Аншана (нынешний южный Иран){539}. Лет двадцать спустя, после впечатляющих побед в Мидии, Анатолии и Малой Азии, он напал на Вавилонскую империю и удивительным образом взял верх без единой битвы: население приветствовало его как освободителя. Отныне Кир стал властелином самой большой империи, которая когда-либо до тех пор существовала в истории. В своем зените она простиралась по всему Восточному Средиземноморью, от нынешних Ливии и Турции на западе до Афганистана на востоке. И еще столетиями все цари, желавшие править миром, будут пытаться повторить успехи Кира{540}. Однако он был не только одной из ключевых фигур в политике региона: он создал более мягкую форму империи.

Согласно победной декларации Кира, когда он пришел в Вавилонию, «все жители Вавилона и всей страны Шумер и Аккад, князья и наместники склонились перед ним в поклоне и облобызали его ноги, радуясь и сияя, что царство у него»{541}. Но с чего им было сиять при виде чужеземного захватчика? Десятью годами ранее, вскоре после завоевания Киром Мидии, вавилонский автор поэмы «Сон Набонида» отвел ему божественную роль{542}. Мидия давно представляла угрозу Вавилону, и солнечный бог Мардук, по словам поэта, явился во сне Набониду (556–539 гг. до н. э.), последнему вавилонскому царю, чтобы уверить: он контролирует события и избрал Кира, чтобы решить эту проблему. Однако десятью годами позже Вавилонская империя пришла в упадок. Набонид был занят завоеваниями, несколько лет отсутствовал в Вавилоне и навлек на себя гнев жречества тем, что не исполнил ритуал акиту. В ходе этой церемонии все вавилонские цари клялись «не наносить удары по щекам полноправных граждан». Набонид же навязал трудовую повинность свободным людям империи. Недовольные жрецы объявили, что боги более не благоволят правлению Набонида и покинули город. И когда Кир захватил Вавилонию, эти жрецы помогли написать ему победную речь, в которой говорилось, что вавилоняне воззвали в печали к Мардуку, и Мардук послал им Кира:

Он назвал Кира, царя Аншана, чтобы тот стал владыкой всего мира… Мардук, великий владыка… велел ему выступить против своего города Вавилона… Он шел рядом с ним как друг, позволил ему без боя вступить в свой город Вавилон, не причинив Вавилону никакого бедствия. Он передал в его руки Набонида, который не почитал его{543}.

Ритуал и мифология были важны для царства, но не всегда поощряли государственную тиранию. По сути, Набонида низложила жреческая верхушка – за излишнее насилие и угнетение.

Гигантская многоязычная и многокультурная империя Кира нуждалась в ином способе управления: более уважительном к традиционным правам завоеванных народов, их религиозным и культурным обычаям. Кир не стал унижать и депортировать своих новых подданных, разрушать их храмы и осквернять святыни, как поступали ассирийцы и вавилоняне, а возвестил совершенно новую политику. Она зафиксирована в так называемом цилиндре Кира, который ныне хранится в Британском музее. Согласно данному манифесту, Кир явился в Вавилонию как вестник мира, а не войны; он отменил трудовую повинность, репатриировал все народы, депортированные Навуходоносором, и позволил им восстановить свои национальные храмы. Поэтому один анонимный иудейский изгнанник в Вавилонии даже назвал Кира «мессией», человеком, которого Яхве «помазал», чтобы положить конец плену Израиля{544}. Только этот пророк был убежден, что Кира вел за руку Яхве, а не Мардук, и что именно Яхве помог ему сотрясти медные врата Вавилона: «Ради Иакова, раба Моего, и Израиля, избранного Моего, Я назвал тебя по имени, почтил тебя, хотя ты не знал Меня»{545}. Наступала новая эпоха и время земле вернуться к своему изначальному совершенству. Пророк, явно находившийся под влиянием зороастрийских мессианских верований, призывал: «Всякий дол да наполнится, и всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся и неровные пути сделаются гладкими»{546}.

Большинство иудейских изгнанников предпочли остаться в Вавилонии, и многие удачно ассимилировались в местную культуру{547}. И все же, согласно Библии, более 40 000 человек вернулись в Иудею – с богослужебными сосудами, некогда конфискованными Навуходоносором. Они хотели восстановить храм Яхве в разоренном Иерусалиме. Вообще решение персов позволить людям вернуться домой и восстановить свои святилища было здравым и разумным: они полагали, что так империя лишь усилится, ибо боги должны почитаться в своих собственных странах, да и подданные скажут спасибо. В результате этой позитивной политики на Ближнем Востоке лет на двести воцарится период относительной стабильности. Однако и «персидский мир» опирался на военную силу и подати, изымаемые у покоренных народов. Кир придавал значение беспримерному могуществу своей армии; когда он с Мардуком шел на Вавилон, его войска в полном вооружении, по его словам, были подобно воде в реке и бессчетны{548}. Его манифест также упоминал о системе податей: «Все цари Вселенной от Верхнего до Нижнего моря, те, кто живет в царских чертогах, и те, кто живет ‹…› все цари западных стран, живущие в шатрах, доставили ко мне в Вавилон свои тяжелые подати и облобызали мои ноги»{549}. Даже самая мирная империя нуждалась в постоянной военной агрессии и массовом изъятии ресурсов у завоеванных народов. Если бы имперские чиновники и солдаты испытывали на сей счет угрызения совести, это ослабило бы силу империи; но если их удавалось убедить, что они действуют во имя всеобщего блага, дело шло на лад{550}.

После Кира Персидской империей правил его сын Камбиз II, а после смерти Камбиза II (522 г. до н. э.) – Дарий I. В надписях Дария мы находим сочетание трех тем, которые впоследствии будут вновь и вновь появляться в идеологии процветающих империй: дуализм (благо империи против зла, воплощенного в ее противниках), избранничество (правитель послан Богом) и миссия (спасти мир){551}. Политическая философия Дария находилась под сильным влиянием зороастризма, который он успешно приспособил для сакрализации своего имперского проекта{552}. Многие царские надписи персидских земель упоминали зороастрийский миф о творении{553}. Мы читаем, как Ахура Мазда, мудрый Господь, – тот самый, который явился Зороастру, – создал вселенную: сначала землю, потом небо, потом человека и, наконец, счастье (шияти), состоящее из мира, безопасности, истины и обильной пищи{554}. Поначалу был лишь один правитель, один народ и один язык{555}. Однако после нападения Враждебного Духа (Лжи) человечество разделилось на два противоборствующих лагеря, у каждого из которых есть свой царь. На многие столетия мир погрузился в войну, кровопролитие и хаос. Но 29 сентября 522 г. до н. э. на престол взошел Дарий. и мудрый Господь положил начало пятой и последней эпохе: Дарию суждено объединить мир и восстановить первоначальное блаженство, создав всемирную империю{556}.

Здесь видно, сколь сложно адаптировать мирную традицию к реалиям имперского владычества. Дарий разделял ужас Зороастра перед беззаконным насилием. После смерти Камбиза II ему пришлось подавлять восстания по всей империи. Подобно всякому императору, он должен был бороться с амбициозными аристократами, пытавшимися его низложить. В своих надписях Дарий ассоциировал этих мятежников с нечестивыми царями, внесшими в мир войны и беды после нападения Лжи. Однако, чтобы восстановить мир и блаженство, нельзя было обойтись без «воинов», которых Зороастр хотел исключить из общества. Апокалиптическое восстановление мира, предсказанное Зороастром на конец времен, было перенесено в настоящее, а зороастрийский дуализм использован для поляризации политической карты общества. Структурное и военное насилие империи стало последним и абсолютным благом, а всё, лежащее за ее пределами, представлено как варварство, хаос и нравственный упадок{557}. Миссия Дария состояла в том, чтобы подчинить остальной мир и реквизировать его ресурсы, чтобы сделать все народы «хорошими». А после покорения земель воцарятся всеобщий мир и эпоха «дивная» (фраша){558}.

Надписи Дария напоминают, что религиозную традицию нельзя считать единообразной и неизменной сущностью, которая заставляет действовать строго определенным образом. Ее модифицируют и даже радикально меняют во имя самых разных целей. Для Дария фраша уже не духовная гармония, а материальное благополучие; свой дворец в Сузах он описывал как фраша, предвестие искупленного и объединенного мира{559}. Надписи упоминают, что в качестве подати из различных уголков империи поставлялись золото, серебро, драгоценные породы дерева, слоновая кость и мрамор: мол, после нападения Лжи богатства оказались разбросанными по всему свету, а ныне (в соответствии с первоначальным замыслом мудрого Господа) вновь собираются в одном месте. Величественный рельеф из Персеполя изображал, как послы завоеванных народов из отдаленных земель послушно несут в Сузы дань. Этическая концепция Зороастра была во многом обусловлена жестокими нападениями захватчиков – теперь же ее использовали для сакрализации организованного военного насилия и имперского вымогательства.

Иудеи, вернувшиеся из Вавилона в 539 г. до н. э., нашли свою родину в запустении. Они также столкнулись с враждебностью чужеземцев, оказавшихся в этих землях по милости вавилонян. Не в восторге были и иудеи, избежавшие депортации: репатрианты выросли в чужеродной для них культуре. Когда же храм был восстановлен, персидская Иудея стала храмовым государством, управляемым иудейской священнической аристократией от имени Персии. Тексты этих священнических аристократов частично сохранились в Пятикнижии и двух первых Книгах Паралипоменон, которые переосмыслили исторический подход девтерономистов и попытались адаптировать древнеизраильские предания к новым обстоятельствам{560}. В этих писаниях видна попытка расставить все по своим местам. В Вавилоне иудеи сохраняли национальную самобытность, держась особняком от местных жителей, – теперь священники заповедали народу быть святым (кадóш), то есть отделенным.

И все же, в отличие от девтерономических текстов, которые демонизировали чужеземцев и пытались избавиться от них, эти священнические документы, опираясь на те же самые рассказы и легенды, проявляли вдруг удивительную открытость. Опять-таки мы видим, что нельзя мерить все религиозные учения одной мерой: мол, всюду насилие. Эти священники решили, что «инаковость» каждого человека священна и должна быть уважаема. Поэтому в священническом Законе свободы ничто не могло быть порабощено и стать чужой собственностью, даже земля{561}. Подлинный израильтянин должен не уничтожать пришельца (гер), а учиться любить его: «Пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя; ибо и вы были пришельцами в земле Египетской»{562}. Священники выработали золотое правило: израильтяне были меньшинством в Египте и Вавилонии, и этот опыт должен научить их чувствовать, сколь тяжело в Иудее изгнанникам, лишенным своих земель. Заповедь о «любви» затрагивала не только эмоциональную сферу: понятие «хéсед» означало также «верность» и использовалось в ближневосточных договорах, когда бывшие враги соглашались оказывать друг другу поддержку и соблюдать лояльность{563}. И это была не утопия, но этика, доступная каждому.

Смягчая суровую нетерпимость девтерономистов, священнические историки включили в свои тексты трогательные сцены примирения. Например, братья Иаков и Исав, долго находившиеся в ссоре, наконец видят лик Божий друг в друге{564}. Или: Моисей воздержался от возмездия, когда царь Эдома отказался пропустить израильтян через свою территорию на пути в Землю обетованную{565}. Самый знаменитый из священнических текстов – рассказ о сотворении мира, которым начинается Ветхий Завет. Библейские редакторы поместили его перед более древней (VIII в. до н. э.) легендой о создании Богом сада для Адама и Евы и последующем грехопадении. Священническая версия изъяла всякое насилие из традиционной ближневосточной космогонии. Никакой битвы и никакого убиения чудовища: Бог Израилев лишь повелел вселенной возникнуть, и она возникла. А в последний день творения Бог «увидел все, что Он создал, и вот, хорошо весьма»{566}. У этого Бога врагов нет: он благословил каждое из своих созданий, даже своего старого врага Левиафана.

Такая глубокая благожелательность тем примечательнее, что община репатриантов натерпелась от враждебных сообществ в Иудее. Когда Неемия, отправленный персами руководить восстановлением Иерусалима, следил за постройкой городской стены, работники «одной рукой производили работу, а другой держали копье»{567}. Священнические авторы не могли позволить себе пацифизм, но военное насилие их тревожило. Они убрали некоторые из наиболее воинственных эпизодов девтерономической истории и сгладили тему завоеваний Иисуса Навина. О войнах Давида они рассказывали, но опустили его жестокий приказ перебить слепых и хромых в Иерусалиме. Более того, именно Книга Паралипоменон сообщает, что Давиду было не дано построить храм, ибо он пролил слишком много крови. Появился и рассказ о военной кампании против мадианитян, которые вовлекли израильтян в идолопоклонство{568}. Да, сказано, что израильские воины сражались за правое дело и в полном согласии с девтерономическим законом: священники вели людей в битву, солдаты казнили мадианитянских царей, сожгли мадианитянские селения, убили и замужних женщин (которые соблазняли израильтян), и мальчиков (они стали бы воинами). Но хотя они «очистили» Израиль, даже праведное кровопролитие осквернило их. Моисей сказал вернувшимся воинам: «Пробудьте вне стана семь дней… очиститесь… вы и пленные ваши»{569}.

А вот еще один интересный рассказ. Осуждается жестокость царства Израильского в ходе войны с нечестивым иудейским царем (хотя военную кампанию благословил сам Яхве!). Израильские войска убили 120 000 иудейских солдат и с триумфом привели в Самарию 200 000 иудейских пленников. Однако навстречу героям-победителям вышел пророк Одед и сказал такие обличительные слова:

Вы избили их с такой яростью, которая достигла до небес. И теперь вы думаете поработить сынов Иуды и Иерусалима в рабы и рабыни себе. А разве на самих вас нет вины пред Господом Богом вашим? Итак, послушайте меня и возвратите пленных, которых вы захватили из братьев ваших, ибо пламень гнева Господня на вас{570}.

Войска немедленно освободили пленников, вернули добычу и специально назначенные чиновники «взяли пленных, и всех нагих из них одели из добычи, – и одели их, и обули их, и накормили их, и напоили их, и помазали их елеем, и посадили на ослов всех слабых из них, и отправили их в Иерихон, город пальм, к братьям их»{571}. По-видимому, эти священники были монотеистами: в Вавилонии язычество утратило привлекательность для изгнанников. Пророку, назвавшему Кира мессией, принадлежат и первые недвусмысленно монотеистические слова в Библии. От лица Бога он восклицает: «Я Господь, и нет иного; нет Бога, кроме Меня»{572}. Однако монотеизм не сделал этих священников фанатичными, жестокими и кровожадными. Верно скорее обратное.

Впрочем, после плена появлялись и более агрессивные пророки. Вдохновляясь идеологией Дария, они возмечтали о чудном дне, когда Яхве воцарится над всеми, а к супостатам не явит жалости: «У каждого исчахнет тело его, когда он еще стоит на своих ногах, и глаза у него истают в яминах своих, и язык его иссохнет во рту у него»{573}. Они воображали, как бывшие враги Израиля будут из года в год ходить в Иерусалим – эдакие новые Сузы – с данью и подарками{574}. Или как израильтяне, депортированные Ассирией, благополучно вернутся домой{575}, а бывшие угнетатели припадут к их стопам{576}. Один пророк сообщал о таком видении: слава Яхве воссияет над Иерусалимом, центром освобожденной ойкумены и обителью мира. Но мир достигался лишь путем безжалостного угнетения…

Возможно, этих пророков вдохновлял новый «монотеизм». Ведь сильная монархия часто порождает культ высшего божества, создателя политического и естественного устройства. Израильтяне сто с лишним лет жили под сильной властью – Навуходоносора, Дария и других правителей, – и неудивительно, что в Яхве они увидели могучего властелина. Это яркий пример взаимосвязи религии и политики, причем связи двухсторонней: религия влияет на политику, а политика – на религию. Однако перед нами и глубоко человеческое желание сполна отплатить врагу за все обиды – импульс, смягчить который было призвано золотое правило. Что ж, не в первый и не в последний раз люди исказили свои традиции, приспособив к ним жесткую идеологию правящей власти. В данном случае Яхве, изначально заклятый враг насилия и имперской жестокости, стал мегаимпериалистом.

Часть II

Во имя мира

Глава 5

Иисус: не от мира сего?

Иисус из Назарета родился в правление римского императора Августа (30 г. до н. э. – 14 г. н. э.), когда во всей вселенной был мир{577}. При римском владычестве многие народы (в том числе бывшие империи) могли длительное время сосуществовать, не воюя друг с другом за ресурсы и земли, – немалое достижение!{578} У римлян были три претензии, типичные для любой успешной имперской идеологии: они благословлены богами; все иные народы – «варвары», с которыми невозможно иметь равные отношения; их миссия – нести цивилизацию и мир всему миру. Однако Pax Romana насаждался безжалостно{579}. Абсолютно профессиональная римская армия стала самой эффективной смертоносной машиной, какую когда-либо видела планета{580}. Любое сопротивление могло повлечь за собой массовую резню{581}. Греческий историк Полибий свидетельствует: когда римляне захватывали город, то всех убивали и никого не щадили, даже животных{582}. После римского завоевания Британии шотландский вождь Калгак сказал, что остров превратился в пустыню: «За нами нет больше ни одного народа, ничего, кроме волн и скал и еще более враждебных, чем они, римлян… Отнимать, резать, грабить на их лживом языке зовется господством»{583}.

Полибий понимал, что зверства призваны вселить страх в завоеванные народы{584}. Обычно так и случалось, но римлянам понадобилось почти 200 лет, чтобы укротить палестинских иудеев, которые одну империю уже спровадили и верили, что подобные задачи им по силам. Когда Александр Македонский победил Персидскую империю (333 г. до н. э.), Иудея перешла к диадохам, то есть «преемникам» Александра: сначала к Птолемеям, а потом к Селевкидам. Большинство этих властителей не лезли в личные дела подданных. Однако в 175 г. до н. э. селевкидский император Антиох IV попытался переиначить храмовый культ и наказывал иудеев, соблюдавших пищевые запреты, обрезание и субботу. Началось восстание. Возглавил его Иуда Маккавей, а за ним и другие члены этой хасмонейской священнической семьи. Восставшим удалось отбить Иудею и Иерусалим у Селевкидов и даже создать небольшую империю, завоевав Идумею, Самарию и Галилею{585}.

Эти реалии породили апокалиптическую духовность, которой многим обязано раннее христианство. Для апокалиптического менталитета важна вечная философия: события на земле – суть «апокалипсис» (откровение) того, что одновременно происходит в небесном мире. Авторы данных текстов были убеждены: когда Маккавеи давали отпор Селевкидам, Михаил и его ангелы сражались с бесовскими силами, поддерживавшими Антиоха{586}. В Книге Даниила, историческом романе, написанном в пору маккавейских войн, события отнесены к эпохе вавилонского плена. Она описывает, в частности, как иудейскому пророку Даниилу было видение четырех чудищ, символизирующих Ассирию, Вавилон, Персию и, наконец, Селевкидскую империю Антиоха, самую ужасную. Но после монстров «с облаками небесными» явился «как бы сын человеческий» (образ Маккавеев). В отличие от прежних чудовищных империй, его правление будет гуманным и справедливым, и Бог дарует ему «владычество вечное, которое не прейдет»{587}.

Но, увы, благочестие Хасмонеев не выдержало грубых реалий политического владычества, и Хасмонеи сделались такими же жестокими и деспотичными, как и Селевкиды. К концу II в. до н. э. более подлинной иудейской альтернативы взалкали несколько новых сект (этот энтузиазм разделяло впоследствии и христианство). Для подготовки учеников они разработали целые системы обучения, самый близкий в еврейском обществе аналог учебным заведениям. И кумранитов, и ессеев – вопреки расхожему мнению, эти группы не следует отождествлять – влек общинный образ жизни: совместные трапезы, общность имущества, акцент на ритуальной чистоте. И те и другие критиковали порядки в иерусалимском храме (по их мнению, испорченные Хасмонеями). Более того, кумранская община возле Мертвого моря считала себя альтернативным храмом: на космическом уровне сыны Света победят сынов Тьмы, и Бог построит новый храм, установит новый мировой порядок. Фарисеи также старались тщательно и пунктуально соблюдать библейские заповеди. Впрочем, о тогдашнем фарисействе мы почти ничего не знаем (хотя впоследствии оно станет самым влиятельным из новых течений). В среде фарисеев отмечались попытки бунтовать против Хасмонеев, но в итоге фарисеи заключили, что народу лучше будет при иноземном владычестве. Поэтому в 64 г. до н. э., когда от властей совсем житья не стало, фарисеи послали в Рим делегацию с просьбой низложить хасмонейский режим.

На следующий год римский военачальник Помпей вошел в Иерусалим, убив 12 000 иудеев и поработив еще многие тысячи. Неудивительно, что в массе своей иудеи ненавидели римскую власть. Однако ни одна империя не выживет, если не найдет себе сторонников среди части местного населения. Римляне правили Палестиной через священническую аристократию в Иерусалиме, а также марионеточного царя Ирода, князя Идумеи, недавно обратившегося в иудаизм. Ирод построил по всей стране величественные крепости, дворцы и театры в эллинистическом стиле, а на побережье – Кесарию, совсем новый город, названный в честь Августа. Однако главным памятником эпохи Ирода стал удивительный новый храм Яхве в Иерусалиме (возле Антониевой башни, в которой дислоцировались римские войска). Правитель жестокий, со своей армией и тайной полицией, Ирод был чрезвычайно непопулярен. А палестинскими иудеями, получалось, правят сразу две аристократии: иродиане и саддукеи, священническая элита. Налоги собирали и те и другие, поэтому иудеи платили вдвойне{588}.

Как и все правящие классы в аграрных обществах, обе аристократии использовали зависимый от них персонал, который в обмен на работу с простым народом имел более высокий социальный статус и долю от излишков{589}. Сюда входили, в частности, мытари, то есть сборщики податей. В Римской империи они были обязаны сдавать колониальным властям фиксированную сумму, но имели право оставлять себе дополнительные деньги, выбитые из крестьян. В результате они получали определенную независимость, хотя, как видно из Евангелий, были ненавидимы народом{590}. «Книжники и фарисеи», упоминаемые в Евангелиях, также оказались приспешниками режима, ибо толковали Тору и обычное еврейское право в его пользу{591}. Впрочем, это можно сказать не обо всех фарисеях. Большинство из них сосредоточились на строгом соблюдении Торы и экзегезе[7] – впоследствии их подход повлияет на раввинистическую экзегезу – и несколько дистанцировались от элиты, иначе они не имели бы популярности в народе. А уважение к ним было столь велико, что любой иудей, мечтавший о политической карьере, должен был зубрить у фарисеев гражданское право. Скажем, Иосиф Флавий, иудейский историк I в. н. э., одно время учился у фарисеев истолкованию законов, хотя полностью к данному направлению не принадлежал, – эти штудии позволили ему обрести навыки, необходимые для политической карьеры{592}.

Колонизированные народы часто придают большое значение тем религиозным обычаям, над которыми еще сохраняют контроль и которые напоминают о временах свободы. У иудеев нелюбовь к правителям достигала максимума во время важных храмовых праздников, имевших особое звучание в ситуации политического унижения. Пасха служила воспоминанием об избавлении Израиля от имперской власти Египта. Пятидесятница праздновалась в честь дарования Торы, божественного устава, который превыше всех имперских эдиктов. Суккот (Кущи), праздник урожая, напоминал о том, что земля с ее плодами принадлежат Яхве, а не римлянам. Скрытое недовольство выплеснулось в 4 г. до н. э., когда Ирод лежал на смертном одре. Он недавно поставил над главным фронтоном храма большого золотого орла, символ имперского Рима. Иуда и Матфий, знаменитые учителя Торы, назвали сей акт оскорблением владычества Яхве{593}. В ходе хорошо спланированной акции сорок их учеников вскарабкались на крышу, сорвали орла, разнесли его на куски и даже не попытались бежать, отважно приняв кару{594}. Ярость Ирода была такой, что он даже встал с постели. Ученики с учителями были приговорены к смерти, а сам правитель умер в муках через несколько дней{595}.

Стоит отметить, что большинство выступлений против имперского владычества в римской Палестине не были насильственными. При чтении Иосифа Флавия можно подумать, что вследствие религиозного фанатизма иудеи много бунтовали. На самом деле демонстрации доходили до насилия лишь в крайних ситуациях. Когда разгневанные толпы стали протестовать против мучительной казни любимых учителей, Архелай, старший сын Ирода, спросил, что он может для них сделать. Судя по ответу, враждебность к Риму диктовалась не только религиозной нетерпимостью: «Одни требовали облегчения податей, другие – упразднения пошлины, а третьи требовали освобождения заключенных»{596}. И хотя плач в Иерусалиме еще не затих, вооруженного мятежа не было, пока Архелай в панике не послал военных в храм. Но даже тогда толпы лишь кидали камни, а потом вернулись к молитве. Ситуацию можно было бы удержать под контролем, если бы Архелай не отправил пехотинцев, которые убили около 3000 человек{597}. Тогда начались беспорядки по всей стране, и народные вожди, посягавшие на корону, вели партизанские войны с римскими и иродианскими отрядами. Опять-таки дело больше упиралось в налоги, чем в религию. Толпы нападали на имения знати и грабили местные крепости, амбары и римские обозы, чтобы забрать товары, отнятые у народа{598}. У Квинтилия Вара, наместника близлежащей Сирии, ушло три года на восстановление Pax Romana. По ходу дела он сжег дотла галилейский город Сепфорис, разграбил соседние села и распял возле Иерусалима 2000 повстанцев{599}.

Рим разделил царство Ирода между тремя его сыновьями: Архелай получил Идумею, Иудею и Самарию, Антипа – Галилею и Перею, Филипп – Заиорданье. Однако Архелай правил столь жестоко, что император низложил его и впервые поставил над Иудеей своего префекта. Римский префект опирался на иудейскую священническую аристократию, а резиденция его располагалась в Кесарии. Когда Копоний, первый наместник, решил провести перепись перед сбором податей, некий Иуда Галилеянин призвал народ к сопротивлению. Его религиозность была неотделима от политических воззрений{600}. платить налоги Риму, считал он, равнозначно рабству, ибо единственный владыка еврейского народа – сам Бог; и если иудеи проявят стойкость и не дрогнут перед лицом возможной смерти, Бог вмешается и поможет{601}.

Обычно крестьяне не прибегали к насилию. Их главным оружием был саботаж: снижение темпов работы или полный отказ от нее – одним словом, методы экономические (и подчас весьма ушлые). Большинство римских наместников щадили чувства иудеев, но в 26 г. н. э. Понтий Пилат велел гарнизону Антонии поднять у самого храма знамена с изображением императора. Толпа крестьян и горожан явилась в Кесарию, и, когда Пилат отказался убрать знамена, иудеи попросту легли на землю возле резиденции и пролежали пять дней. Тогда Пилат позвал их на ристалище выслушивать его решение. Там, увидев, что они окружены солдатами с обнаженными мечами, люди снова повалились на землю. Они говорили, что скорее умрут, чем нарушат закон. Возможно, они надеялись и на вмешательство свыше, но они также понимали: казнить их – значит создать угрозу массового бунта. И риск оправдался: наместник уступил и убрал знамена{602}.

Шансы бескровного исхода были значительно меньше, когда лет через двадцать пять император Гай Калигула пожелал водрузить в иерусалимском храме свою статую. Опять-таки крестьяне вышли возмущаться: «поднялись точно по сигналу… бросив города, деревни и дома, так что они совершенно опустели»{603}. Когда легат Петроний прибыл в порт Птолемаиду с оскорбительной статуей, он нашел «десятки тысяч иудеев» с женами и детьми на равнине перед городом. Опять-таки протест не был вооруженным. Иудеи сказали Петронию, что драться не будут. Но они остались в Птолемаиде даже после начала посевного сезона{604}. В политическом плане это была разумная акция. Петронию пришлось объяснять императору, что из-за невозделанности почвы начнутся разбои и снизится выплата повинностей{605}. Однако Калигулой редко двигали рациональные соображения, и дело могло бы кончиться трагически, если бы его не убили на следующий год.

Даже если эти крестьянские сообщества озвучивали свой протест против римского владычества, опираясь на эгалитарные иудейские традиции, их не ослеплял фанатизм. Они не спешили ни убивать, ни расставаться с жизнью. Более поздние народные движения потерпят неудачу, поскольку их вожди будут действовать топорно. Скажем, в 50-е годы н. э. пророк по имени Февда увлечет 400 человек в Иудейскую пустыню: мол, начинается новый исход и уверовавшим Бог обещает избавление{606}. Еще один мятежник собрал толпу в 30 000 человек и двинулся к Масличной горе, «откуда намеревался силой войти в Иерусалим, подавить римский гарнизон и захватить верховную власть»{607}. У этих движений не было политических рычагов, и их безжалостно разгромили. Оба протеста вдохновлялись апокалиптической (и «вечной философской») верой в то, что действия земные способны повлиять на события в космическом плане.

Такова была политическая ситуация, когда Иисус начал свою проповедь в галилейских селах.

Иисус родился в обществе, испытавшем травму насилия. Его жизнь, в начале и в конце, обрамляли восстания: на его детство пришлись бунты, вспыхнувшие после Иродовой смерти, причем вырос он в селе Назарет, в шести километрах от Сепфориса, уничтоженного Варом, а через 10 лет после распятия началась крестьянская забастовка против Калигулы. Во время его жизни Галилеей правил Ирод Антипа, который финансировал свои строительные программы, обложив галилейских подданных повышенным налогом. Невыплата налогов наказывалась конфискацией земли, которая становилась частью и без того огромной собственности иродианских аристократов{608}. Потеряв землю, одни крестьяне уходили в разбой, а другие (возможно, в том числе плотник Иосиф, отец Иисуса) переключались на менее уважаемые занятия: большинство ремесленников происходили из разоренных крестьян{609}. В Галилее вокруг Иисуса собирались огромные толпы больных и голодных страдальцев. Его притчи показывают общество, расколовшееся на богачей и бедняков: мы видим людей, которые отчаянно нуждаются в займах; крестьян по уши в долгах; крестьян, лишенных земли и ставших поденщиками{610}.

Евангелия были написаны в городской среде спустя десятилетия после распятия, но все еще отражают политическую агрессию и жестокость римской Палестины. В первые же годы жизни Иисуса царь Ирод истребил всех мальчиков-младенцев в Вифлееме, повторяя злодеяния древнего фараона, архетипического империалиста{611}. Иоанн Креститель, двоюродный брат Иисуса, был казнен Иродом Антипой{612}. Иисус предрекал, что и его ученики подвергнутся гонениям, бичеваниям и расправам со стороны иудейских властей{613}. Сам он был арестован по приказу первосвященнической аристократии, после чего замучен и распят по приказу Понтия Пилата. С самого начала Евангелия изображают Иисуса и его учение альтернативой структурному насилию имперского владычества. Римские монеты, надписи и храмы регулярно называли Августа, установившего мир после столетия жестоких войн, «сыном бога», «господином» и «спасителем», а также возвещали «благую весть» о его рождении. И когда ангел возвестил пастухам о рождении Иисуса, то сказал так: «Я возвещаю вам великую радость, которая будет всем людям; ибо ныне родился вам… Спаситель». Однако этот Сын Божий был рожден бездомным и вскоре стал беженцем{614}.

Одним из признаков тяжелого положения населения было множество неврологических и психических больных. Эти заболевания приписывались бесам. За исцелением люди часто шли к Иисусу: он и его ученики, видимо, обладали способностью «изгонять» подобные хвори{615}. Иисус объяснял, что победа учеников над бесами отражает победу Бога над Сатаной на вселенском уровне. Когда они вернулись после успешной проповеди, в ходе которой совершили много исцелений, он объявил им: «Я видел Сатану, спадшего с неба, как молнию»{616}. По-видимому, «одержимость» часто связана с экономическим, сексуальным или колониальным угнетением: люди ощущают себя в плену у некой чужеродной силы, которую не в силах контролировать{617}. А вот показательный эпизод: когда Иисус изгнал множество бесов из одного одержимого, бесы объявили, что имя им – «легион», тем самым отождествив себя с римскими войсками, наиболее раздражающим символом оккупации. Иисус сделал то, чего желали многие завоеванные народы: послал «легион» в стадо свиней, самых нечистых животных, а те бросились в море{618}. Судя по всему, правящий класс считал Иисусовы экзорцизмы политическим актом, и неслучайно Антипа решил принять меры против Иисуса{619}.

Таким образом, в служении Иисуса политика неотделима от религии. Расправу с ним, возможно, вызвал провокационный въезд в Иерусалим на Пасху, когда толпы называли Иисуса «сыном Давидовым» и «царем Израилевым»{620}. А потом Иисус еще и учинил акцию в храме, перевернув столы менял и назвав дом Божий разбойничьим притоном{621}. Вопреки расхожему мнению, это не призыв к более духовному служению. Иудея была храмовым государством с персидской эпохи, и храм давно стал орудием имперской власти, в котором хранились подати, – хотя сотрудничество первосвященников с римлянами настолько дискредитировало их, что крестьяне отказывались платить налог на храм{622}. Впрочем, не надо думать, что Иисус «путал» религию с политикой. Переворачивая столы в храме, он ссылался на пророков: пророки сурово обличали людей, которые ревностно блюдут обряды, но закрывают сердце от страданий бедняков. Угнетение, несправедливость и эксплуатация всегда были религиозно значимыми темами в Израиле. Идея, будто вера не должна лезть в политику, была столь же чужда Иисусу, сколь и Конфуцию.

Как Иисус относился к насилию, не до конца понятно. Нет никаких свидетельств, что он замышлял вооруженное восстание. Он запрещал ученикам бить людей и отвечать злом на зло{623}. Он не сопротивлялся при аресте и упрекнул ученика, который отсек ухо рабу первосвященника{624}. Однако в своих высказываниях он бывал резок: клеймил богачей{625}, очень жестко говорил о тех «книжниках и фарисеях», которые обслуживали интересы властей{626}; призывал возмездие Божье на селения, отвергшие его учеников{627}. Как мы уже видели, у иудейских крестьян Палестины была традиция ненасильственного сопротивления имперскому владычеству, и Иисус знал: любая конфронтация с иудейскими или римскими правящими классами – он не проводил грани между ними – опасна. Он предупреждал, чтобы каждый ученик был готов нести свой крест{628}. Создается впечатление, что он, подобно Иуде Галилеянину, уповал на вмешательство Божие. А его мать, когда была беременна им, предрекала, что Бог уже начал создавать более справедливый мировой порядок:

Явил силу мышцы Своей;

рассеял надменных помышлениями сердца их;

низложил сильных с престолов, и вознес смиренных;

алчущих исполнил благ, и богатящихся отпустил ни с чем;

воспринял Израиля, отрока Своего…{629}

Возможно, Иисус, подобно Иуде Галилеянину, верил: если ученики не дрогнут перед лицом смерти и сделают первый шаг, Бог низвергнет богачей и сильных.

Однажды фарисеи и иродиане задали Иисусу коварный вопрос: «Позволительно ли давать подать кесарю или нет? Давать ли нам или не давать?» Налоги всегда были опасной темой в римской Палестине, и отрицательный ответ был чреват арестом. Иисус указал на имя и изображение императора на динарии, которым выплачивалась подать, и сказал: «Отдавайте кесарю кесарево, а Божие Богу»{630}. В сугубо имперском контексте требование кесаря законно: словом «отдавайте» переведен греческий глагол «аподидоми», который использовался, когда речь шла о законных выплатах{631}. Однако, поскольку все иудеи знали, что их владыка – Бог и все принадлежит Богу, кесарю почти ничего и не оставалось. Согласно Евангелию от Марка, вскоре после данного инцидента Иисус предостерег людей, которые служили пособниками римской власти и обижали нищих и слабых:

Остерегайтесь книжников, любящих ходить в длинных одеждах и принимать приветствия в народных собраниях, сидеть впереди в синагогах и возлежать на первом месте на пиршествах, – сии, поедающие дома вдов и напоказ долго молящиеся, примут тягчайшее осуждение{632}.

Когда Бог установит свое царство, приговор им будет суровым.

Царство Божие помещалось в центре учения Иисуса{633}. Возникновение альтернативы имперскому насилию способно ускорить момент, когда Бог полностью преобразит человеческую историю. Поэтому ученики должны жить так, словно Царство уже пришло{634}. Иисус не мог изгнать римлян из страны, но возвещенное им «царство», с его справедливостью и равенством, открыто для всех, особенно для жертв нынешнего режима. Человеку, который пригласил его в гости, он втолковывал, что звать на праздник надо не только друзей и богатых соседей: «Когда делаешь пир, зови нищих, увечных, хромых, слепых». И звать надо, проходя «по улицам и переулкам города», по дорогам и вдоль изгородей{635}. Иисус восклицал: «Блаженны нищие, ибо ваше есть Царство Божие»{636}. «Блаженства» удостоились лишь нищие, ибо все люди, хоть сколько-нибудь причастные системному насилию имперского владычества, виновны в нищете ближних{637}. Поэтому Иисус говорил: «Горе вам, богатые! Ибо вы уже получили свое утешение. Горе вам, пресыщенные ныне! Ибо взалчете»{638}. В Царстве Божьем первые будут последними, а последние первыми{639}. Молитва Господня предназначена для людей, которые боятся впасть в долги и могут надеяться лишь на выживание изо дня в день: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого»{640}. Иисус и его ближайшие спутники делили судьбу с самыми неимущими из крестьян, жили простой жизнью бесприютных скитальцев, хотя и получали иногда помощь от учеников более состоятельных, таких как Лазарь и его сестры Марфа и Мария{641}.

И все же Царство – не утопия далекого будущего. В самом начале проповеди Иисус объявил: «Пришло время, и наступило Царство Божие»{642}. Деятельное присутствие Бога очевидно в Иисусовых чудесах исцеления. Всюду, куда он смотрел, он видел людей, доведенных до грани отчаяния, обиженных и обездоленных: «Видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они был изнурены (эскюлмéной) и рассеянны (эрримéной), как овцы, не имеющие пастыря»{643}. Указанные греческие слова имеют политические коннотации: речь идет о жертвах имперского хищничества{644}. Это люди, страдающие от тяжелого труда, плохой санитарии, перенаселенности, долгов и тревоги, то есть типичных проблем народных масс в аграрном обществе{645}. Царство Иисуса бросало вызов жестокости римской Иудеи и иродианской Галилеи, приближаясь к воле Божьей («да будет воля Твоя и на земле, как на небе»){646}. Если человек боится задолженностей, он должен прощать долги ближним. Он должен любить даже своих врагов, оказывая им практическую и моральную поддержку. Людям в Царстве Божьем подобает не нести в мир жестокость и насилие, как поступают римляне, а жить в соответствии с золотым правилом:

Ударившему тебя по щеке подставь и другую, и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку. Всякому, просящему у тебя, давай, и от взявшего твое не требуй назад. И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними{647}.

Ученики Иисуса должны быть сострадательными, как и сам Бог сострадателен, щедро давая всем и никого не осуждая{648}.

После распятия у учеников Иисуса были видения, которые убедили их, что Иисус воскрес и вознесен одесную Бога, а вскоре вернется и окончательно установит Царство{649}. Иисус проповедовал в селах римской Палестины, а городов обычно избегал{650}. Однако Павел, иудей из Тарса Киликийского, который лично не был знаком с Иисусом, верил, что Бог послал его возвещать «благую весть» языческому миру, – и Павел стал учить в греко-римских городах, расположенных на основных торговых путях в Малой Азии, Греции и Македонии. Это была совсем иная среда: Павловы новообращенные не нищенствовали, но зарабатывали, подобно самому Павлу, на жизнь, причем нередко были людьми более-менее состоятельными. Известные нам Павловы послания – древнейшие из сохранившихся христианских текстов (50-е гг. н. э.), а учение Павла повлияло на рассказы об Иисусе в синоптических Евангелиях (Евангелиях от Марка, Матфея и Луки), написанных в 70-е и 80-е гг. н. э. И хотя синоптики использовали самые ранние палестинские предания об Иисусе, работали они в городской среде, пронизанной атмосферой греко-римской религиозности.

Ни древние греки, ни древние римляне не проводили грань между религией и секулярной сферой. Наше понятие религии они, пожалуй, и не поняли бы. У них не было ни священных писаний, ни догм, ни клира, ни обязательных этических правил. Не было и онтологической пропасти между богами и людьми, но у каждого человека был свой божественный покровитель (гений), а боги часто принимали человеческое обличье{651}. Боги были глубоко причастны общественной жизни, и греко-римский город был по сути религиозной общиной. Каждый город обладал своим божественным покровителем, а гражданская гордость, денежные интересы и благочестие переплетались столь тесно, что в нашем секулярном обществе это кажется диковинным. Участие в религиозных праздниках в честь городских богов было неотъемлемо от гражданской жизни: общественных праздников и выходных не существовало, поэтому Луперкалии в Риме и Панафинеи в Афинах были редкими возможностями отдохнуть и расслабиться. Эти праздники определяли римскую и афинскую идентичность, разворачивали грандиозное шоу, наделяли гражданскую жизнь трансцендентным смыслом, давали шанс показать сообщество с лучшей стороны и внушали гражданам ощущение принадлежности к единой семье. Участие в этих обрядах было не менее важно, чем любая форма личного благочестия. Стало быть, принадлежать к городу значило почитать его богов (впрочем, ничто не мешало горожанам почитать и других богов){652}.

Это таило в себе проблемы для иудейских и языческих новообращенных Павла в Антиохии, Коринфе, Филиппах и Греции: ведь они, монотеисты, считали римскую религию идолопоклонством. Римская империя уважала иудаизм как древнюю традицию и считалась с отказом иудеев участвовать в общественном культе. На тот момент пути иудаизма и христианства еще не разошлись{653}, и Павловы языкохристиане видели в себе часть Израиля{654}. Однако в многолюдных греко-римских городах христиане часто вступали в конфликт с местными синагогами, а поскольку еще и гордо называли себя «новым Израилем», выходило неуважение к исконной вере, недопустимое с точки зрения римлян{655}. Из Павловых писем видно: Павла заботило, что его подопечные привлекают к себе нежелательное внимание в обществе, в котором необычность и новизна чреваты неприятностями. Он советовал им не выделяться одеждой{656}, соблюдать приличия и самоконтроль, подобающие римским гражданам, а также избегать излишне экстатических форм благочестия{657}. И вместо вызова римским властям Павел проповедовал послушание и уважение: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены. Посему противящийся власти противится Божию установлению»{658}. Рим не злая империя, а гарант порядка и стабильности, а значит, христиане должны платить налоги: «Для сего вы и подати платите, ибо они Божии служители, сим самым постоянно занятые»{659}. Впрочем, Павел знал, что такое положение дел временное, ибо Царство Иисуса вскоре установится на земле: «Проходит образ мира сего»{660}.

Ожидая славного пришествия Иисуса, члены церкви (экклесиа) должны жить по его учению: быть добрыми, щедрыми и благожелательными. Такова альтернатива структурному насилию имперского владычества и эгоистической политике аристократии. Празднуя вечерю Господню (общинную трапезу в память об Иисусе), богачи и бедняки должны сидеть за одним столом и вкушать одну пишу. Раннее христианство было не частным делом между индивидом и Богом: свою веру в Иисуса христиане обретали в опыте совместной жизни в тесно спаянных общинах. Эти общины, представлявшие собой религиозное меньшинство, бросали вызов неравному распределению богатства и власти в стратифицированном римском обществе. Без сомнения, «Деяния апостолов» идеализируют первоначальную церковь в Иерусалиме, но христианский идеал показателен:

У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее… Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду{661}.

Такой образ жизни намекал на новые возможности, воплощенные в человеке Иисусе, чье самоотречение возвысило его одесную Бога. Согласно учению Павла, все прежние социальные барьеры утратили значимость: «Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело, иудеи или эллины, рабы или свободные». Это сакральное сообщество людей, ранее не имевших между собой ничего общего, но ставших телом Христовым{662}. В одном памятном рассказе евангелист Лука – из всех евангелистов он ближе всего к Павлу – показал, что христиане познают воскресшего Иисуса не через уединенный мистический опыт, а через щедрость к страннику, совместное чтение Писаний и совместную трапезу{663}.

И все же, несмотря на все старания Павла, христиане плохо вписывались в греко-римское общество. Они не присутствовали на общественных праздниках и жертвоприношениях, сплачивавших горожан, и чтили человека, казненного римским наместником. Они называли Иисуса «господином» (кюриос) и сторонились знати с ее любовью к социальному статусу и презрением к беднякам{664}. В письме к филиппийской общине Павел процитировал ранний христианский гимн, чтобы напомнить: Бог даровал Иисусу титул «господина», ибо Иисус «уничижил себя самого, приняв образ раба… быв послушным даже до смерти, и смерти крестной»{665}. Идеал «уничижения» (кеносиса) станет ключевым в христианской духовности. Как объяснял Павел филиппийцам, «в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе».

Ничего не делайте по любопрению или по тщеславию, но по смирению почитайте один другого высшим себя. Не о себе каждый заботься, но каждый и о других{666}.

Подобно ученикам Конфуция и Будды, христиане культивировали идеалы благожелательности и бескорыстия. Эти идеалы служили противовесом агрессии и самоутверждению воинской аристократии.

Однако в тесно спаянных и изолированных сообществах часто возникает нетерпимость, жесткое отношение к окружающему миру. Некоторые иудео-христианские общины Малой Азии, основанные Иоанном, учеником Иисуса, разработали иное учение об Иисусе. Вспомним, что Павел и синоптики не считали Иисуса Богом – Павел, до своего обращения педантичный фарисей, был бы в ужасе от этой идеи. Все они использовали выражение «Сын Божий» в обычном иудейском смысле: Иисус был обычным человеком, на которого Бог возложил особую задачу. И даже говоря о воскресшем Иисусе, Павел четко разделяет Иисуса («кюриос Христос», то есть «владыка Христос») и Бога-Отца. Однако четвертый евангелист придал Иисусу неизмеримо больший масштаб, сделав его вечным Словом (Логосом), которое было с Богом с самого начала времени{667}. По-видимому, эта высокая христология отделила Иоанновы общины от других иудео-христианских общин. Данные тексты писались для «своих» и были наполнены символикой, непонятной остальным. В четвертом Евангелии Иисус часто ставит слушателей в тупик таинственными замечаниями. С точки зрения «Иоанновых» христиан, правильный взгляд на Иисуса даже важнее, чем труды во имя Царства. Конечно, и они ставили любовь во главе этики. Однако они ограничивали любовь верными членами общины, а к «миру сему» поворачивались спиной{668}, отступников же называли «антихристами» и «сынами дьявола»{669}. Отвергнутые и непонятые, они мыслили в дуалистическом направлении: мир делится на свет и тьму, добро и зло, жизнь и смерть. Своего пика эта линия достигла в Книге Откровения. По-видимому, она была написана, когда палестинские иудеи вели отчаянную войну с Римской империей{670}. Ее автор – Иоанн Патмосский был убежден, что дни Зверя, нечестивой империи, сочтены. Иисус вот-вот вернется, устремится в битву, убьет Зверя, бросит его в озеро огненное и установит на тысячу лет свое царство. Некогда Павел учил, что Иисус, жертва имперского насилия, достиг духовной и космической победы над грехом и смертью. У Иоанна же получилось, что Иисус – тот самый Иисус, который запрещал воздавать злом за зло! – станет безжалостным воином, который восторжествует над Римом через массовое убийство и кровопролитие. Книга Откровения далеко не сразу попала в христианский канон, но ее будут жадно читать во времена социальных волнений и тоски по справедливому обществу.

Иудейское восстание разразилось в Иерусалиме (66 г. н. э.) после того, как римский наместник захотел взять денег из храмовой казны. Не все поддерживали мятеж (в частности, фарисеи опасались неприятностей для иудеев диаспоры). Однако новая партия зелотов понадеялась на успех, поскольку империя была ослаблена внутренними конфликтами. Мятежникам удалось выгнать римский гарнизон и установить временное правительство, но император Нерон послал в Иудею большое войско под предводительством Веспасиана, самого талантливого из своих военачальников. Военные действия приостановились в ходе смут после смерти Нерона (68 г. н. э.), но с воцарением Веспасиана осадой Иерусалима занялся его сын Тит. Тит вынудил зелотов капитулировать, а 28 августа 70 г. сжег и город, и храм.

На Ближнем Востоке храм имел такую символическую значимость, что для этнической традиции его утрата становилась тяжелейшим ударом{671}. Иудаизм выжил благодаря группе ученых под руководством Иоханана бен Заккая, вождя фарисеев, который из веры, основанной на храмовом богослужении, сделал религию книги{672}. В прибрежном городе Явне они начали составлять новые своды преданий. В результате их трудов постепенно возникли: Мишна (закончена приблизительно к 200 г.); Иерусалимский Талмуд (окончательной формы достиг в V в.); Вавилонский Талмуд (окончательной формы достиг в VI в.). Поначалу большинство раввинов надеялись вскоре восстановить храм. Однако надеждам пришел конец, когда император Адриан навестил Иудею (130 г.) и сообщил, что на развалинах Иерусалима будет построен новый город под названием Элия Капитолина. На следующий год, в рамках политики, направленной на культурное объединение империи, он запретил обрезание, назначение раввинов, обучение Торе и публичные иудейские собрания. Вспыхнул бунт, и иудейский военачальник Симон бар Косиба вел партизанскую войну столь умело, что три года держал Рим в напряжении. Рабби Акива, один из ведущих ученых Явне, даже назвал его Мессией и Сыном Звезды (Бар Кохба){673}. Однако римляне справились с ситуацией, методично уничтожив почти тысячу иудейских сел и убив 580 000 иудейских повстанцев; бесчисленное множество мирных жителей были сожжены или умерли от голода и болезней{674}. После войны иудеев изгнали из Иудеи, и прошло пять столетий, прежде чем им дозволили вернуться.

Жестокость имперской расправы потрясла раввинистический иудаизм. Но раввины решили не культивировать агрессивные традиции, а, наоборот, затушевать их, предотвратив новые военные авантюры, а значит, и новую катастрофу{675}. В своих вавилонских и галилейских академиях они разработали такой метод толкования, который исключал шовинизм и воинственность. Их сложно назвать миролюбивыми людьми (их научные дискуссии были весьма ожесточенными), но они вели себя прагматично{676}. Раввины усвоили, что выжить иудейская традиция может лишь при опоре иудеев на духовную, а не физическую силу{677}. Они не могли позволить себе больше героических мессий{678}. И вспоминали совет рабби Иоханана:

Если у тебя в руке насаждение и тебе скажут: «Пришел Мессия», – ты раньше посади свое дерево, а затем пойди ему навстречу{679}.

Другие раввины шли дальше: «Пусть приходит, но пусть я его не увижу!»{680} Слишком уж реален был Рим, и с ним надо было считаться{681}. Раввины перебрали и истолковали собственные предания с целью показать: имперское владычество Рима возникло по воле Божьей{682}. Они хвалили римские технологии и советовали произносить благословение при виде языческого царя{683}. Они выдумали правила, запрещавшие носить оружие в субботу, а также вносить оружие в дом учения (ибо насилие несовместимо с изучением Торы).

Раввины объясняли, что религиозная деятельность должна не возбуждать насилие, а утишать его. Они игнорировали или перетолковывали воинственные отрывки Ветхого Завета. А свой экзегетический метод они назвали мидраш: это слово происходит от глагола дарáш (исследовать, искать). Получалось, что смысл Библии не самоочевиден, а обретается путем внимательного изучения. И поскольку это слово Божие, его нельзя ограничить одной-единственной интерпретацией. Более того, в разных ситуациях священный текст может трактоваться по-разному{684}. Раввины дерзали спорить с Богом и даже менять слова Писания, чтобы текст имел более гуманный смысл{685}. Да, Библия неоднократно говорит о Боге как о Воине, однако подражать следует лишь его состраданию{686}. Отныне подлинным героем стал не герой, а миролюбивый человек. Раввины говорили: «Самый сильный – тот, кто обращает врага своего в друга»{687}. Силен не тот, кто доказывает свою доблесть на поле боя, а кто покоряет свои страсти{688}. И когда пророк Исаия хвалит солдата, отбрасывающего врага к воротам, то на самом деле он имеет в виду, что так нужно отбросить преграждающих путь Торе{689}. В Иисусе Навине и Давиде раввины увидели благочестивых книжников и даже пытались доказать, что Давида вовсе не интересовали войны{690}. Когда египетское войско потонуло в Чермном море, некоторые ангелы хотели воспеть Яхве хвалу, но Яхве упрекнул их: «Мои дети утонули, а вы будете петь?»{691}

Конечно, раввины не отрицали, что Библия упоминает священные войны. И даже считали, что воевать с ханаанеями израильтяне были обязаны. Однако вавилонские раввины постановили: поскольку этих народов уже нет, война не вменяется в обязанность{692}. Впрочем, палестинские раввины, чье положение в римской Палестине было опаснее, говорили, что иногда иудеи должны и сражаться – но только в целях самозащиты{693}. Войны Давида были «произвольными», но раввины отмечали, что даже цари не могут просто так открыть военные действия, а должны спрашивать разрешения у синедриона, руководящего иудейского органа. А как быть, если ни монархии, ни синедриона больше нет? Значит, теперь произвольные войны недопустимы.

В Песне Песней есть такой стих:

Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно.

Согласно раввинистическому толкованию, здесь содержится намек на недопустимость массовых бунтов, способных повлечь за собой возмездие со стороны язычников{694}. Нельзя провоцировать народ («будить возлюбленную»), массово переселяться в Землю Израилеву, а также восставать против языческого владычества до явного знака свыше («доколе ей угодно»). И если израильтяне будут вести себя тихо, Бог не попустит гонения. А в случае непослушания израильтяне, подобно «полевым ланям», станут объектом языческой охоты{695}. Это глубокомысленное толкование более тысячи лет обуздывало иудейские политические акции{696}.

К середине III в. Римскую империю постиг кризис. Новая Сасанидская династия в Персии завоевала римские земли в Киликии, Сирии и Каппадокии; племена готов из бассейна Дуная постоянно тревожили границы, а германские вооруженные отряды наносили ощутимый урон римским гарнизонам в долине Рейна. За каких-то 16 лет (268–284 гг.) восемь императоров были убиты собственными войсками. Экономика лежала в руинах, и местные аристократы боролись за власть в городах{697}. В итоге Рим спасла военная революция, осуществленная профессионалами из приграничных областей и преобразившая римскую армию{698}. Аристократам пришлось потесниться, армия удвоилась, а легионы разделили на мелкие и более гибкие отряды. Мобильная кавалерия поддерживала гарнизоны на границах, и впервые с римских граждан стали взымать налог на армию. К концу III в. варвары были оттеснены с Балкан и из северной Италии, а наступление персов сдержано, и Рим вернул утраченные земли. Новые римские императоры происходили уже не из патрициев: Диоклетиан (284–305 гг.) был сыном вольноотпущенника из Далмации; Галерий (284–305 гг.) начинал как пастух недалеко от Карпат, а Констанций Хлор (305–306 гг.) – как скромный землевладелец из Придунайского региона. Они централизовали империю, взяли под прямой контроль налоги, не отдав их в руки местной знати, а главное, Диоклетиан разделял власть еще с тремя императорами, введя тетрархию (четырехвластие): Максимиан и Констанций Хлор правили западными провинциями, а Диоклетиан – востоком совместно с Галерием{699}.

Кризис III в. обратил на христианство внимание имперских властей. Христиане никогда не пользовались популярностью: из-за отказа участвовать в официальном культе они казались подозрительными, а во времена социальных волнений легко становились козлами отпущения. Согласно Тациту, Нерон возложил на христиан вину за большой пожар в Риме и многих казнил (быть может, эти мученики и изображены подле престола Божия в Книге Откровения){700}. Североафриканский теолог Тертуллиан (160–220 гг.) жаловался: «Если Тибр вошел в стены, если Нил не разлился по полям, если небо не дало дождя, если произошло землетрясение, если случился голод или эпидемия; то тотчас кричат: христиан ко льву»{701}. Однако аграрные правящие классы обычно не вмешивались в религиозную жизнь подданных, и в империи не существовало стандартной политики гонений. В 112 г., когда Плиний, правитель Вифинии, спрашивал императора Траяна о том, как обращаться с христианами, тот ответил, что официальной процедуры нет. Мол, христиан не следует специально выслеживать, но, если они почему-либо предстанут перед судом и откажутся принести жертву римским богам, их следует казнить за неповиновение имперской власти. Христиане, погибшие подобным образом, чтились в общинах, а за богослужением читались Деяния мучеников с ярким описанием их смертей.

Несмотря ни на что, к III в. христианство стало силой, с которой нельзя было не считаться. До сих пор не вполне понятно, почему так случилось{702}. По одной версии, возникновение в империи других религиозных движений сделало христианство менее странным на вид. Отныне люди искали божественное не в священном месте, а в человеке, который был «другом Божиим», и по всей империи распространились тайные общества, чем-то похожие на Церковь. Как и христианство, многие из них зародились в восточных провинциях, требовали особой инициации, предлагали новое откровение и заповедали изменение жизни{703}. К христианству также влекло купцов и ремесленников, которые, как Павел, покинули родные города и воспользовались Pax Romana, чтобы уехать и поселиться в иных местах; многие утратили связь со своими корнями и были открыты новым веяниям. Благодаря эгалитарной этике христианство прижилось в среде низших классов и рабов. Женщинам также оно нравилось, ибо христианские писания учили мужей уважительно обходиться с женами. Подобно стоицизму и эпикурейству, христианство обещало внутреннее спокойствие, но этому образу жизни могли следовать не только аристократы, но и люди бедные и неграмотные. Церковь начала привлекать и очень умных людей вроде александрийского платоника Оригена (185–254 гг.), чья интерпретация христианства могла заинтересовать образованную публику. В результате Церковь превратилась в заметную организацию. Она еще не стала «легальной религией» (religio licita) и не могла обладать собственностью, но отказалась от некоторых странных учений и, подобно самой империи, имела единое правило веры, была многорасовой, межнациональной и управлялась толковыми чиновниками{704}.

Одна из несомненных причин популярности Церкви состояла в ее благотворительной деятельности. К 250 г. церковь Рима ежедневно кормила 1500 нищих и вдов, а во время эпидемии или волнений ее клирики зачастую были единственной группой, способной организовать поставки еды и похоронить покойников. В то время, когда императоры были погружены в заботу о границах и, казалось, забыли о городах, Церковь упрочила свое присутствие в городской среде{705}. Однако в условиях социальных неурядиц Церковь начинала восприниматься властями как угроза. Христиан стали чаще арестовывать и казнить.

Скажем несколько слов об идеале мученичества. В наше время он опасно и извращенно связывается с насилием и экстремизмом, однако христианские мученики были жертвами имперских гонений и никого не убивали. Память о преследованиях будет очень значимой для Церкви и во многом сформирует христианское мировоззрение. Однако до кризиса III в. официальных крупномасштабных гонений не было: лишь спорадические местные вспышки враждебности. И даже в III в. по-настоящему активные гонения на христиан продолжались всего десять лет{706}. В аграрной империи правящая аристократия спокойно относилась к тому, что у подданных иная вера. Однако со времен Августа почитание римских богов считалось важным для благополучия империи. Полагали, что Pax Romana опирается на Pax deorum («мир, посланный богами»): в ответ на регулярные жертвоприношения боги обеспечивают безопасность и процветание державы.

И когда над северными границами империи нависла угроза со стороны варварских племен (250 г.), император Деций велел всем своим подданным – под страхом смертной казни – принести жертву его Гению, чтобы снискать благоволение свыше. Этот указ не был направлен против христиан. Более того, осуществить его было сложно, и едва ли власти старались найти и наказать каждого, кто не появился на официальном жертвоприношении{707}. Когда на следующий год Деция убили в бою, эдикт отменили. Однако в 258 г. Валериан стал первым императором, который начал гонения непосредственно на Церковь. Он приказал казнить клириков и конфисковать собственность высокопоставленных христиан. Но опять же казнили, видимо, немногих, а два года спустя Валериан попал в плен к персам и там умер. А его преемник Галлиен отменил эдикт, и христиане получили 40 лет мира.

Понятно, что Валериана беспокоила организационная сила Церкви, а не ее верования и ритуалы. Церковь была новым феноменом. Христиане воспользовались отличной системой имперских коммуникаций, чтобы создать институт с таким единством структуры, какого даже и не пыталась добиться ни одна из вышеупомянутых традиций. Каждой церковью руководил епископ (блюститель). Считалось, что его власть восходит путем преемства к апостолам Иисуса. Епископу помогали пресвитеры и дьяконы. Сеть таких общин, почти идентичных, стала чуть ли не империей внутри империи. Епископ Ириней Лионский (ок. 130–200 гг.), желавший создать ортодоксию, исключающую агрессивных сектантов, говорил, что у Церкви есть единое правило веры, ибо епископы унаследовали свое учение непосредственно от апостолов. Это не только новая идея, но и чистейшая фантазия. Из посланий Павла видно, что его отношения с учениками Иисуса нельзя назвать идеальными, а его учение было несколько иным, чем у Иисуса. У каждого из синоптиков есть своя специфика, а Иоаннов корпус отличается от любого из них; кроме того, имели хождение и другие Евангелия. Когда христиане, в конце концов, сформировали библейский канон (между IV и VI в.), под одной «обложкой» оказались авторы с разными точками зрения.

К сожалению, в христианстве возникло слишком сильное стремление к интеллектуальному единству: такой идеал осуществить было невозможно, и он был чужд другим религиозным традициям. Скажем, раввины никогда не пытались создать единый центральный авторитет: ни один раввин и даже Бог не диктовал иудеям, каких теорий придерживаться{708}. Будда резко отвергал концепцию религиозного авторитета. Понятие о едином правиле веры и структурированной иерархии было незнакомо многообразным традициям Индии. Китайцы старались видеть плюсы во всех великих учителях, сколь угодно разных.

За 40 лет после смерти Валериана Церковь сделалась еще более опасной в глазах властей. Когда новоизбранный император Диоклетиан перенес свою резиденцию в Никомедию (287 г.), на противоположном холме возвышалась христианская базилика, казалось, бросавшая вызов имперскому дворцу. На протяжении 16 лет Диоклетиан не предпринимал мер против Церкви. Однако он твердо верил в Pax deorum, а дела империи шли неважно. Соответственно, христианский отказ почитать богов его все больше раздражал{709}. Наконец, 23 февраля 303 г. Диоклетиан потребовал снести дерзкую базилику, а на следующий день запретил христианские собрания и повелел разрушать церкви и конфисковывать христианские писания. От всех мужчин, женщин и детей под страхом смертной казни требовалось собираться на площадях и приносить жертвы богам Рима. Однако указ был выполнен лишь в нескольких областях, а на западе, где христианских общин было мало, и вовсе забыт. Сложно сказать, сколько людей погибло. Христиан редко разыскивали, если они не являлись на жертвоприношение; многие впали в отступничество или нашли отговорки{710}. Большинство казненных добровольно пошли на смерть, и епископы эту практику не одобряли{711}. Когда Диоклетиан отрекся от престола (305 г.), эти эдикты утратили силу, хотя их и попытался на два года (311–313 гг.) возродить император Максимин Даза.

Однако культ мучеников стал играть огромную роль в христианском благочестии: они доказывали, что Иисус не уникален и у Церкви поныне есть «друзья Божии», великие святые. Мученик был как бы «вторым Христом», а подражание Христу до смерти сделало его частью современной реальности{712}. «Деяния мучеников» осмысляли эти героические смерти как чудеса, являющие Божье присутствие, ибо казалось, что мученики не чувствуют боли. Виктриций, епископ Руанский (V в.), говорил конгрегации: «Да не пройдет и дня без нашего внимания к этим сказаниям… Этот мученик не дрогнул под пытками, этот торопил медлящих палачей, этот с готовностью глотал пламя, а этого резали на куски, а он стоял спокойно»{713}. Папа Геласий (понтификат в 492–496 гг.) объяснял: «Они вынесли больше, чем может вынести человек, и не своей силой, а благодатью Божьей»{714}. Когда христианскую рабыню Бландину казнили в Лионе (177 г.), ее товарищи «взирали своими очами через свою сестру на Того, кто был распят за них»{715}.

Когда молодую вдову и мать Вибию Перпетую арестовали в Карфагене (203 г.), ее посещали удивительные видения, которые доказали даже гонителям, что она близка к сфере божественного. Как заметил ее биограф, сам начальник тюрьмы почувствовал, что «в нас есть редкая сила»{716}. Через этих «друзей Божиих» христиане обретали уважение среди язычников и даже превосходство над ними. И все-таки в «свидетельстве» мучеников о Христе подчас была доля агрессии. Скажем, в ночь перед казнью Перпетуе снилось, что она превратилась в мужчину и борется с диким египтянином огромного роста: с помощью силы Божьей ей удалось повергнуть его на землю. Пробудившись, она поняла, что ей предстоит сразиться не с дикими зверями, а с самим Врагом, и победа будет за ней{717}.

Мученичество – это форма протеста бессильного меньшинства. Однако ужасная смерть мучеников стала яркой демонстрацией структурного насилия и жестокости государства. Мученичество было и всегда будет не только религиозным, но и политическим выбором. Ведь христиан, безнадежно уступавших по возможностям властям, считали врагами империи, но их смерть стала дерзновенным словом о верности иной силе, чем империя. Палачи интуитивно ощущали превосходство мучеников, а сложив головы у врат угнетателей, мученики превратили своих врагов в бесов и демонов. Но скорбная история мученичества обретала отчасти агрессивный характер. Христиане были убеждены, что, подобно Иисусу в Книге Откровения, участвуют в эсхатологической битве; противостоя, как гладиаторы, диким зверям на арене, они противостоят бесовским силам (воплощенным в имперских властях) и ускоряют славное пришествие Иисуса{718}. Люди, добровольно заявлявшие о своей позиции властям, совершали то, что впоследствии назовут «революционным самоубийством». Де-факто заставляя власти казнить себя, они вскрывали насилие, таящееся в Pax Romana. И их страдания (как они и сами были убеждены) приближали конец Римской империи.

Впрочем, не все христиане считали империю сатанинским началом. Рим даже влек их{719}. Опять-таки мы видим, насколько некорректно стричь всех христиан под одну гребенку и полагать, что христианство всегда предполагало один и тот же образ действия. Скажем, Ориген усматривал в христианстве кульминацию классической культуры античности; подобно Ветхому Завету, греческая философия была выражением Логоса, Слова Божия. Pax Romana он называл явлением промыслительным: «Существование многочисленных царств, конечно, послужило бы препятствием в деле распространения учения Иисуса по лицу всей земли»{720}. Епископы средиземноморских городов снискали себе репутацию «друзей Божиих», ибо были сноровисты в государственных делах и принимали толковые решения{721}. Киприан, епископ Карфагенский (200–258 гг.), говорил, что председательствует в столь замечательном обществе, которое своим величием ничуть не уступает Риму{722}.

В 306 г. Валерий Аврелий Константин, отличившийся в войнах при Диоклетиане, сменил своего отца Констанция Хлора в качестве одного из двух правителей западных провинций. Желавший единоличной власти, он воевал со своим соимператором Максенцием. В ночь накануне их последней битвы у Мульвийского моста под Римом (312 г.) Константину было знамение пламенеющего креста в небе и надпись: «Сим победиши». Мечтатель и визионер, Константин также считал себя «другом Божиим» и впоследствии всегда приписывал свою победу этому дивному знамению. Не прошло и года, как он даровал христианам свободу вероисповедания.

В качестве наставника для своего сына Криспа Константин пригласил философа по имени Луций Цецелий Лактанций (ок. 260–325 гг.). Лактанция обратило в христианство мужество мучеников, погибших при Максимине Дазе. Государство он считал прирожденным агрессором и хищником. Римляне красиво говорят о добродетели и уважении к человеку, но ведут себя иначе. Цель любой политической власти, включая Рим, всегда состояла в том, чтобы «расширять границы, жестоко отнятые у других, увеличивать силу государства, умножать доходы, а достичь этого можно лишь путем разбоя, жестокости и грабежа»{723}. «Справедливой войны» не существует, ибо отнимать у людей жизнь нельзя{724}. Лактанций заключил: если римляне действительно хотят быть добродетельными, они должны «вернуть чужое имущество» и отказаться от богатства и власти{725}. Быть может, Иисус так бы и поступил. Однако в христианском Риме этого ждать не приходилось.

Глава 6

Византия: трагедия империи

В 323 г. Константин победил Лициния, властителя восточных провинций, и единолично воцарился в Римской империи. Однако его амбиции этим не ограничивались. Он желал повелевать, как некогда Кир, всем цивилизованным миром от Средиземноморья до Иранского нагорья{726}. В качестве первого шага он перенес столицу из Рима в Византий на берегах пролива Босфор, где сходятся Европа и Азия, и назвал этот город Константинополем. Здесь его приветствовал Евсевий (ок. 264–340 гг.), епископ Кесарийский:

Да будет провозглашен у нас один василевс, – Друг Всецаря Бога… он отпечатлен по первоначальной идее великого Царя, и в своем уме, как в зеркале, отражает истекающие из нее лучи добродетелей. Ими усовершенствованный, он воздержен, добр, справедлив, мужественен, благочестив, боголюбив…{727}

Пропасть отделяет эти слова от обличений Иисуса в адрес мирских властей, но в античности риторика царства сливалась с богословской риторикой{728}. Евсевий считал монархию, единовластие, естественным следствием монотеизма{729}. Есть один Бог, одна империя и один император{730}. Своими военными победами Константин установил Царство Иисуса, которое скоро распространится на весь мир. Евсевий отлично понимал иранские амбиции Константина и доказывал, что императору подобает властвовать не только над римскими, но и над персидскими христианами{731}. Создавая и формулируя имперское христианство, воцерковляя римский разбой (латроциниум) – «жестокость и грабеж», Евсевий исказил первоначальную весть Иисуса.

Обращение Константина само по себе было переворотом. Христианство еще не стало официальной религией Римской империи, но уже обрело легальный статус. Отныне Церковь могла владеть собственностью, строить базилики и храмы, вносить вклад в общественную жизнь. Однако те христиане, которые с воодушевлением приняли имперское покровительство, упустили из виду, что концы с концами не сходятся. Иисус заповедовал делиться последним – а христианский император жил в неописуемой роскоши. В Царстве Божьем богачи и бедняки должны сидеть за одним столом – а Константин жил на совершенно особом положении. Стало быть, связывая себя с угнетательским аппаратом аграрного государства, христианство компрометировало свою весть.

Евсевий полагал, что завоевания Константина – кульминация священной истории{732}. Великую власть Иисуса{733} христианский император сделал политической реальностью. Евсевий закрыл глаза на то, что достигнуто это было с помощью римских легионов, в которых Иисус усматривал действие демонического начала. Тесный союз Церкви и империи, который начал складываться с 312 г., означал, что война неизбежно обрела сакральный характер (пусть даже в Византии никогда не называли ее «священной»){734}. Ни Иисус, ни первые христиане не додумались бы до такого парадокса, как «христианский император».

И вновь мы видим: традиция, которая противостояла государственной агрессии, не сохранила эту мощную этику, связав себя в итоге с владычеством аристократов. Христианская империя не могла не запятнать себя грабежом и насилием, которые, согласно Лактанцию, типичны для любого империализма. Как и в имперском зороастризме Дария, эсхатологическую мечту спроецировали на далеко не идеальную политическую систему. У Евсевия получалось, что Царство, которое Христос должен установить при своем втором пришествии, по сути уже установлено Константином! Евсевий учил византийских христиан, что христианские идеалы преобразят безжалостный милитаризм и системное насилие Римской империи. Однако Константин был солдатом и в своей новой вере толком не разбирался. Поэтому скорее уж христианство должно было обратиться к имперскому насилию.

Похоже, что Константин осознавал двусмысленность своего положения: неслучайно он ведь откладывал крещение до смертного одра{735}. В последний год жизни он планировал поход против Персии, но заболел. И тогда, пишет Евсевий, Константин «подумал, что пора уже очиститься ему от прежних прегрешений, ибо веровал, что все, в чем он согрешил, как смертный, будет снято с души его силой мистических молитв и спасительным словом крещения»{736}. Император сказал епископам: «Подчиню себя правилам жизни, сообразным с волей Божьей»{737}, то есть признал, что в предыдущие 25 лет не имел такой возможности.

Император обнаружил эти противоречия еще до своего прибытия на восток, когда разбирался с христианской ересью в Северной Африке{738}. Константин считал себя вправе вмешиваться в эти дела, ибо, как он сам однажды сказал: «Меня можно назвать поставленным от Бога епископом дел внешних»{739}. Ересь была не только догматическим, но и политическим вопросом. Ведь в Риме религия и власть тесно переплетались, а значит, отсутствие консенсуса в Церкви угрожало Pax Romana. В государственных вопросах ни один римский император не позволил бы подданным делать что вздумается. А когда Константин стал единоличным правителем западных провинций, его взялись донимать просьбами донатистские сепаратисты, и он забеспокоился, что такие споры и настроения «возбудят высшее божество не только против человечества», но и против него самого, а ведь ему «вверено управление всеми делами земными»{740}. Многие североафриканские христиане не признали Цецилиана, нового епископа Карфагенского, и организовали собственную церковь, где епископствовал Донат{741}. Поскольку указы Цецилиана признавались законными всеми другими африканскими церквями, донатисты разрушали церковное согласие, и Константин счел за лучшее вмешаться.

Император есть император. Первым его побуждением было покончить с диссидентством военными методами. Однако Константин велел лишь конфисковать собственность донатистов{742}. К несчастью, когда императорский отряд вошел в донатистскую базилику, чтобы выполнить указ, безоружная конгрегация оказала сопротивление, повлекшее за собой расправу. После данного инцидента донатисты стали громко сетовать, что христианский император гонит собратьев по вере и что, несмотря на обращение Константина, ничего не изменилось с дней Диоклетиана{743}. В итоге Константин отозвал эдикт, оставил донатистов в покое, а ортодоксальным епископам посоветовал «подставить другую щеку»{744}. Между тем у него возникло неприятное ощущение, что донатистам все сошло с рук. И с тех пор он и его преемники будут остерегаться богословских и церковных дискурсов, угрожающих Pax Christiana. Ведь они считали, что от Pax Christiana зависит теперь благополучие империи{745}.

Константин боялся пережимать с христианством на западе, где христиан было мало, но на востоке он вел себя энергичнее{746}. Правда, вопрос о том, чтобы сделать христианство официальной религией, пока не стоял, и язычники все еще оставались на государственных должностях. Однако Константин закрыл некоторые языческие храмы и выразил неудовольствие принесением жертв{747}. Казалось, что христианский универсализм идеально подходит для мечты Константина о всемирном владычестве, и Константин полагал, что такой этос мира и примирения отлично согласуется с Pax Romana. Однако, к ужасу императора, восточные церкви не только не объединились в братской любви, но и ожесточенно враждовали из-за очень запутанного – для Константина непостижимого – богословского вопроса.

В 318 г. александрийский пресвитер Арий выдвинул идею, что Иисус, Слово Божье, не был божественным по своей природе. Ссылаясь на многочисленные библейские тексты, он доказывал, что Бог лишь наделил божественностью человека Иисуса в награду за совершенное послушание и смирение. В ту пору ортодоксальная позиция по вопросу о природе Христа еще не была разработана, и многие епископы соглашались с Арием. Подобно своим языческим соседям, они не воспринимали божественное как трансцендентную реальность; в греко-римском мире считалось очевидным, что люди могут становиться богами{748}. Евсевий, ведущий христианский интеллектуал своей эпохи, учил, что Бог и раньше открывал себя в образе человека: сначала Аврааму, который привечал трех странников в Мамре и обнаружил, что в разговоре участвует Яхве; впоследствии Моисей и Иисус Навин пережили сходные теофании{749}. С точки зрения Евсевия, слово Божье – божественный элемент в человеке{750} – просто снова вернулось на землю, на сей раз в личности Иисуса из Назарета{751}.

Однако Арий встретил ожесточенное сопротивление со стороны Афанасия, молодого и решительного помощника епископа. Афанасий доказывал, что явление Христа было не повторением прежних богоявлений, а уникальным и беспрецедентным актом любви. Это учение нашло резонанс в кругах, где происходил сдвиг в восприятии божественного: многие христиане уже не ощущали, что способны взойти к Богу своими собственными усилиями (как, по мысли Ария, сделал Иисус). Им казалось, что неодолимая пропасть пролегает между Богом, который есть сама жизнь, и материальным миром, бренным и смертным. Каждым дыханием своим человек обязан Богу и спасти себя не может. Однако парадоксальным образом христиане, обращаясь к Иисусу, все еще видели новый божественный потенциал в человечестве. И это позволило им иначе взглянуть на себя и своих ближних. Иначе стали смотреть и на человеческое тело. Ранее на христианскую духовность сильно влиял платонизм, стремившийся освободить душу от тела, однако в некоторых кругах начала IV в. стали надеяться, что их тела, доселе презираемые, способны привести к божественному (или как минимум что духовная и физическая сфера не полностью разделены, вопреки мнению платоников){752}.

Учение Афанасия о боговоплощении непосредственно проистекало из этих новых настроений. Афанасий полагал, что в Иисусе Бог преодолел пропасть между Богом и человеком, чудесным актом кеносиса (опустошения) воспринял смертную плоть, разделил с нами нашу немощь – и полностью преобразил бренную человеческую природу. По словам Афанасия, Слово «вочеловечилось, чтобы мы обожились; Оно явило Себя телесно, чтобы мы приобрели себе понятие о невидимом Отце»{753}. Это было явление новой жизни, человеческая природа во всей полноте раскрылась именно благодаря «обожению»{754}. Никого не заставляли «верить» этому учению: люди принимали его, поскольку оно отражало их личный опыт. Учение Афанасия об «обожении» (теозисе) было очень близко тем христианам, которые полагали, что таинственным образом уже преображены и стали в своей человеческой природе сопричастны божественному. Людям же, у которых такого опыта не было, само понятие теозиса казалось чепухой.

Таким образом, в ответ на перемены в интеллектуальной среде в христианстве возникли два течения. Оба апеллировали к Писанию и Преданию. В спокойной обстановке полемику легко можно было бы урегулировать мирным путем, однако вмешалась имперская политика. Константин ничего не смыслил в теологии, но церковное разномыслие ему не нравилось. В мае 325 г. он созвал епископов на собор в Никее, чтобы раз и навсегда решить вопрос. На соборе Афанасию удалось убедить императора и протолкнуть свою позицию. Большинство епископов, боясь монаршего гнева, подписали акты собора, но многие затем продолжили учить в прежнем духе. Никейский собор ничего не решил, и арианский спор длился еще лет шестьдесят. Константин, не способный разбираться в богословских тонкостях, тоже склонился к иной позиции и принял точку зрения Ария, которую отстаивали более образованные и аристократические епископы{755}. Афанасия, отнюдь не аристократа, враги клеймили как выскочку из низов, который разбирается в теологии не лучше ремесленника. Однако, проповедуя кенозис и смирение, Афанасий никогда не терял ни воли, ни убежденности, отчасти вдохновляемой новым монашеским движением, которое возникло в пустыне неподалеку от Александрии.

В 270 г. (год рождения Константина) 18-летний египтянин по имени Антоний вошел в храм. Нелегкие мысли одолевали его. Он унаследовал от родителей крупный участок земли, но ощущал богатство как бремя. Надо было заботиться о сестре, жениться, завести детей и трудиться остаток жизни, чтобы содержать семью. Над Египтом всегда нависала угроза голода – ведь бывало, что Нил не разливался, – и большинство людей считали неустанную борьбу за жизнь неизбежной{756}. Но ведь Иисус заповедал: «Не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться»{757}. Антоний также помнил, что первые христиане продавали имущество и отдавали вырученные деньги бедным{758}. Так размышляя, он вошел в храм и услышал, как священник читает слова, сказанные Иисусом богатому юноше: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах»{759}. Антоний немедленно продал имущество и устремился к свободе и святости, которая станет контркультурным вызовом и христианизированному римскому государству, и обмирщенному имперскому христианству. Подобно другим монашеским общинам, о которых мы говорили, ученики Антония попытаются создать образец эгалитарного и сострадательного общества.

Первые 15 лет Антоний, как и другие аскеты, жил на краю деревни. Затем он ушел к гробницам на краю пустыни, а в конце концов углубился в пустыню дальше других монахов и годами жил в заброшенной крепости неподалеку от Красного моря, пока с 301 г. у него не стали появляться ученики{760}. На просторах пустыни Антоний обрел спокойствие и понимание тщеты земных забот{761}. Когда-то апостол Павел говорил, что христиане не должны жить за чужой счет{762}, и египетские монахи либо трудились поденщиками, либо продавали продукцию на рынке. А еще у Антония был огородик, позволявший угощать гостей: какой же монах без благожелательности и готовности делиться!{763}

Для египетских крестьян такой уход от мира (анахоретство) означало освобождение от социально-экономических трений. Третий век ознаменовался кризисом в отношениях между сельчанами. Среди крестьян были и зажиточные люди, однако злобные и скорые на расправу. Лишь налоговое бремя, распределяемое на всю деревню, и необходимость сотрудничать в пору половодий Нила, вынуждали их к нежелательной близости с соседями{764}. Любой успех порождал зависть. Один крестьянин объяснял: «Хотя у меня много земли и я занимаюсь ее обработкой, я не связываюсь ни с кем в селе сверх того, что нужно для жизни»{765}. Когда соседские отношения становились невыносимыми, люди иногда перебирались на край деревни{766}. Однако, когда христианство появилось в египетских селах (конец III в.), уход от мира стал не выражением обиды на соседей, а позитивным выбором жить по Евангелию. Такой образ жизни стал желанной и важной альтернативой оседлой жизни с ее сварами и скукой. Монах жил один (мóнос), взыскуя «свободу от забот», заповеданную Иисусом{767}.

Подобно отшельникам былых времен, монахи развивали контркультуру, отказавшись участвовать в аграрной экономике и обличая ее насилие. Конечно, с подвижничеством сразу начинались и тяготы{768}. Поначалу, объяснял величайший из отшельников, его пугала мысль «о долгой старости, немощи рук, неспособных уже трудиться, будущем голоде и болезнях, скорбных тяготах бедности и о том, сколь постыдно принимать от других все необходимое»{769}. Однако величайшей задачей было избавление от жестоких импульсов, таящихся в глубинах человеческой души. Эти усилия монахи называли борьбой с бесами. Мы обычно думаем, что это были сексуальные искушения. Однако тема секса интересовала их меньше, чем нас: скажем, женщин египетские монахи часто избегали, поскольку те ассоциировались с неприятным экономическим бременем{770}. Значительно опаснее, чем секс, для этих египетских крестьян – кстати, весьма язвительных – был «бес» гнева{771}. Монах не должен поддаваться провокации и вести себя агрессивно. Один отшельник говорил, что грубая речь не извинительна, даже если твой брат вырывает твой правый глаз и отсекает твою правую руку{772}. Лицо не должно быть сердитым, и недопустимы нетерпеливые жесты{773}. Монахи непрестанно размышляли о евангельской заповеди возлюбить врагов, тем более актуальной, что у большинства были недоброжелатели в общине{774}. Евагрий Понтийский (ум. 399 г.), один из самых авторитетных монашеских учителей, используя Павлово учение о кеносисе, наставлял монахов избавить сознание от гнева, алчности, гордыни и тщеславия, разрывающих душу на части, и открыть сердце людям. Следуя этим заповедям, многие монахи сумели преодолеть агрессивность и достичь внутреннего мира, что они воспринимали как возвращение в Эдемский сад, где люди жили в гармонии друг с другом и с Богом.

Монашеское движение быстро разрасталось. Видно, многих тяготила крепнущая связь христианства с империей. К концу V в. уже десятки тысяч монахов обитали возле Нила, в пустынях Сирии и Египта, Месопотамии и Армении{775}. По словам Афанасия, они создали духовный град в пустыне, альтернативу мирскому граду с его налогами, эксплуатацией и военной агрессией{776}. В отличие от аристократов, живших за счет других людей, монахи обеспечивали себя сами, довольствуясь малым, а любые излишки отдавая нищим. Вместо Pax Romana, который держался на военном насилии, они культивировали тишину и избавляли сознание от гнева, насилия и ненависти. Об Антонии, как и об императоре Константине, говорили, что он был «словно бог земной», однако он правил добротой, а не принуждением{777}. Вообще монахи мыслились как новые «друзья Божьи», которые достигли величия смирением и отказом от мирских благ{778}.

После Никейского собора некоторые христиане разочаровались в императорах. Они-то надеялись, что христианский Рим станет утопией, которая покончит с жестокостью и насилием имперского государства, а вместо этого римская воинственность проникла в Церковь. Константин, его сын Константин II (337–361 гг.), а также их преемники, продолжали добиваться единомыслия, при необходимости используя насилие. Жертвы называли их «гонителями». Поначалу доставалось сторонникам Афанасия, но Константинопольский собор 381 г. сделал никейское понимание христианства официальной религией империи, и пострадали уже ариане. Официальных казней не было, но до убийств дело доходило, когда солдаты врывались в храмы, чтобы прекратить еретическое собрания. Все чаще обе стороны жаловались не столько на богословские ошибки оппонентов, сколько на их жестокость. Поначалу, когда Афанасий был еще в милости у императора, ариане сетовали на его «жадность, агрессивность и непомерные амбиции»{779}, обвиняли в «насилии», «душегубстве» и «убийстве епископов»{780}. Со своей стороны, никейцы живописали грохочущее оружие и сверкающие мечи имперских легионов, которые били их дьяконов и топтали ногами молящихся{781}. Обе стороны подробно описывали, как глумились солдаты над девами{782}, а своих погибших собратьев считали мучениками. История мученичества стала еще актуальнее в краткое, но драматичное правление императора Юлиана (361–363 гг.), прозванного Отступником.

Несмотря на христианское воспитание, Юлиан ненавидел новую веру и считал, что она погубит империю. И в своих воззрениях был далеко не одинок. Многие любители древних обрядов боялись, что нарушение Pax deorum приведет к политической катастрофе. Поэтому всюду Юлиан назначал языческих жрецов приносить жертвы единому Богу, почитавшемуся под разными именами: Зевс, Юпитер, Гелиос или (как в Ветхом Завете) «Бог Всевышний»{783}. Он увольнял христиан с государственных должностей, предоставил особые привилегии городам, которые никогда не принимали христианство, и объявил, что восстановит иудейский храм в Иерусалиме. Откровенных гонений не было, но император поощрял языческие жертвы, ремонтировал языческие святилища и втихую давал добро на насилие против христиан{784}. А надо сказать, за истекшие годы у многих людей накопилось недовольство Церковью. И когда были опубликованы эдикты Юлиана, в некоторых городах христиане подверглись нападениям, внезапно обнаружив, насколько они уязвимы.

Опять-таки некоторые христиане ответили государству, обратившемуся против них, вызывающей готовностью пойти на мученичество. Большинство мучеников, погибших в эти два года, были убиты языческими толпами или казнены местными чиновниками за нападки на языческую религию{785}. Иудеи начали труды по восстановлению храма, язычники радостно отстраивали святилища, конфликт по всей империи сосредоточился на культовых зданиях. Еще со времен Константина христиане привыкли считать упадок иудаизма важным свидетельством торжества Церкви. Теперь, видя труды иудейских рабочих на месте храма в Иерусалиме, они ощущали, как почва уходит из-под ног. А во фригийском городе Мире произошло еще более зловещее событие. Когда власти стали ремонтировать местный языческий храм и обновлять статуи в нем, трое христиан «по ревности к христианской вере, не перенесли сей скорби; воодушевляемые пламенной любовью к добродетели, они ночью пробрались в капище и сокрушили все статуи». Понятно, что ситуация могла показаться им унизительной, но такой поступок был чистой воды самоубийством. Правитель потребовал извинений и покаяния, но они «презрев угрозы, изъявили готовность претерпеть все, и решились лучше умереть, нежели осквернить себя принесением жертвы». Тогда их умертвили мученической казнью: положили на железные решетки, а под решетками развели огонь{786}. Появилась новая волна сказаний о мучениках, еще более сенсационных, чем первоначальные «Деяния мучеников».

В такой агрессивной форме мученики выступали уже не столь невинными жертвами имперского насилия: пусть и символически, но они сами нападали на врагов веры. Подобно религиозным экстремистам наших дней, они не могли стерпеть утрату церковной власти и престижа и ощущали эту потерю тем более остро, что не изгладилась еще память о днях, когда христиане были презренным меньшинством{787}. Верующие провоцировали мученичество, сокрушая образы языческих богов, мешая языческим обрядам и разрушая храмы, а также громко восхваляя хулителей «тирании» Юлиана. Когда Юлиана убили в ходе военной экспедиции против Персии и императором стал Иовиан, это показалось избавлением свыше. Однако правление Юлиана, столь жестоко поколебавшее новообретенное христианами ощущение безопасности и силы, усугубило религиозные противоречия, и как минимум среди низших классов разгорелась враждебность между христианами и язычниками. Христианским девизом стало: «Больше никогда!» И в последующие годы возобновились атаки на язычество{788}. Государственные репрессии оставляют тяжелые травмы, которые часто делают религиозные традиции радикальнее и могут превратить изначально миролюбивую концепцию в знамя насилия.

Однако христианских и языческих аристократов все еще объединяла культура, которая во многом смягчала агрессию высших слоев общества. Во всей империи молодые аристократы и таланты более скромного происхождения получали «воспитание» (пайдéйя), система которого восходила к древности{789}. Это была интеллектуально продуманная, но не сугубо академическая программа – по сути, инициация, которая формировала поведение и взгляды элиты. В какие бы места империи ни попадали люди с таким воспитанием, всюду они обнаруживали представителей своего круга. Пайдейя была важным противовесом насилию позднеримского общества, где рабов то и дело забивали до смерти, бичевание низших по статусу людей считалось в порядке вещей, а чиновников могли публично побить за недоимки. Образованный римлянин был неизменно учтив и хорошо владел собой: гнев, брань и агрессивные жесты считались неподобающими. Поведение должно быть благожелательным и сдержанным, спокойным и солидным.

Благодаря пайдейе старая религия оставалась важной частью позднеримской культуры, и ее этос повлиял на церковную жизнь: пройдя крещальную купель, юноши в целом сохраняли эти взгляды, а некоторые даже считали пайдейю обязательным приготовлением к христианству{790}. Каппадокийский епископ Григорий Назианзин (329–390 гг.) говорил общине: «Через слово я обуздываю порывы гнева»{791}. Его друзья – Василий Кесарийский (ок. 330–379 гг.) и Григорий Нисский (331–395 гг.), младший брат Василия, крестились лишь после завершения этой традиционной подготовки{792}. Сдержанность пайдейи повлияла даже на учение о Троице, которое эти три мужа, часто называемые каппадокийскими отцами, разработали под конец арианского кризиса. Их настораживали подобные диспуты: уж слишком воинственны были обе стороны, и слишком убеждены в своей способности знать непостижимое. Каппадокийцы практиковали тихую молитву, введенную Евагрием Понтийским (отчасти с тем, чтобы избавить ум от гнева и косности). Они понимали, что о Боге невозможно говорить так, как мы говорим о повседневных вещах. И само учение о Троице, как они его объясняли, показывало христианам: реальность, которую мы называем Богом, неизреченна и непостижима. И все же каппадокийцы призывали размышлять о Троице: это размышление помогало верующим вырабатывать в себе самообуздание в противовес агрессивной и воинственной нетерпимости.

Никейский символ веры озадачивал многих христиан. Если Бог един, как Иисус может быть Богом? Не означает ли это двоебожия? И что думать о Святом Духе, роль которого в символе Афанасия обозначена столь бегло? В Новом Завете это иудейское понятие подразумевало человеческое восприятие силы и присутствия Божия, а не божественную реальность как таковую. Учение о Троице стало попыткой выразить иудейскую концепцию в категориях эллинистической мысли. Согласно каппадокийцам, в Боге одна сущность (усия), но три ипостаси: Отец (источник бытия), Логос (в человеке Иисусе) и Дух (с которым мы соприкасаемся в самих себе). Каждое из лиц (на латыни – «персона», «маска») Троицы – лишь частичный отблеск божественной усии, непостижимой человеческому уму. Каппадокийцы учили медитировать о Троице: это напоминало, что божественное невозможно свести к догматической формуле. Погружаясь в созерцание, верующие постигали внутритроичный кеносис: Отец непрестанно умаляет себя, предавая все Логосу. После того как Слово изречено, Отец уже не имеет «Я», но пребывает вовеки молчащим и непознаваемым. Да и Логос не имеет отдельного «Я»: он есть лишь «Ты» Отца. А Дух Святой – это «Мы» Отца и Сына{793}. Учение о Троице отражало такие ценности пайдейи, как сдержанность, уважительность и готовность к самоотдаче, которые образованные епископы противопоставляли новой христианской воинственности. А другие епископы, увы, были слишком склонны к ней.

Константин дал епископам возможность использовать имперскую власть, и подчас христиане (особенно незнатного рода) боролись за епископство так же активно, как сейчас политики борются за места в парламенте{794}. Случались и перевороты: скажем, храм могли захватить ночью и на время незаконного рукоположения забаррикадировать двери{795}. Историк Палладий сетовал: «Епископы нашего времени, епископы лишь по виду, глиняный род, устремились к богатству, должностям и почестям»{796}. Таких людей называли «епископами-тиранами». В Древней Греции словом «тиран» обозначали человека, который силой незаконно захватывал власть, а в позднеримской империи оно означало злоупотребление властью, жестокость и необузданный гнев{797}. Когда Афанасий стал епископом, враги часто называли его тираном: мол, не столько ревнует о вере, сколько удовлетворяет личные амбиции. И уж сущим тираном он показал себя, приговаривая ариан к тюрьмам, бичеваниям и пыткам, к тому же при нем состояли военные и государственные чиновники{798}. Да, насадить в Церкви имперские порядки легче, чем в империи – христианские…

В конце IV в. беспорядки в городах стали обычным явлением. Варварские племена то и дело тревожили границы, в селах процветал разбой, и в города стекались беженцы{799}. Перенаселение, болезни, безработица и повышенные налоги создавали напряжение, которое часто приводило к насилию. А поскольку армия требовалась для защиты границ, у наместников не было возможности жестко подавить мятежи, и ответственность за контроль над толпой они возлагали на епископов{800}. Патриарх Антиохийский писал своему коллеге: «Такие епископы, как ты, обязаны пресекать и обуздывать всякие нерегулируемые движения толпы»{801}. Епископы Сирии часто использовали местных монахов в качестве организаторов бесплатных столовых, носильщиков, санитаров и могильщиков. Этих монахов любил народ, особенно городская беднота, которой нравилось, как монахи обличают богачей. Теперь монахи стали успокаивать беспорядки и по ходу дела обретали боевые навыки.

В отличие от египетских монахов, сирийские монахи не слишком старались обуздать гневливость. Их называли «пасущимися»: они не имели жилищ, а вольно бродили по горам, питаясь растениями{802}. Одним из самых известных «пасущихся» был Александр Константинопольский, покинувший регулярную монашескую общину, ибо не одобрял владение собственностью. Ему были близки постюлианские настроения («больше никогда!»), и после семи лет одинокого пребывания в пустыне он для начала спалил большой храм в языческом селе. По отношению к символам старой религии, которые оставались угрозой безопасности Церкви, Александр придерживался максимально жесткой линии. Однако мученического венца не стяжал: толпе, которая явилась его убить, он проповедовал столь красноречиво, что она моментально обратилась в христианство. Он основал орден акимитов («свободных от забот»): в отличие от Антония, эти монахи не зарабатывали себе на жизнь и не занимались производительным трудом, а жили на подаяние. И гнев отнюдь не обуздывали{803}. В 380-е гг. 400 акимитов сформировали молитвенный отряд и начали двадцатилетнее шествие вдоль персидской границы, круглосуточно воспевая хвалы в соответствии с Павловой заповедью «непрестанно молиться»{804}. Несчастные жители селений по обе стороны границы были затюканы кровожадными обличениями идолопоклонства и изнемогали от настырных требований милостыни (ведь и сами-то еле могли прокормиться). Приходя в очередной город, акимиты садились на площади и собирали вокруг себя толпу бедноты, которая стекалась послушать суровое осуждение богачей.

Однако те, кому монахи не досаждали, проникались уважением к столь бескомпромиссной проповеди христианских ценностей. Яростная нетерпимость Александра к язычеству доказывала его безусловную убежденность: христианство – единственная истинная религия. После Юлиана Отступника христиане все чаще изображали себя в виде гонимого сообщества. Они собирались у гробниц местных мучеников, жадно впитывали сказания об их страданиях и благочестиво хранили память об ужасах Юлиановой поры, не давая стихнуть скорби и обиде. Учтивая терпимость образованных епископов многим была чужда{805}. Языческие святилища, уцелевшие со времен краткого возрождения древней веры, воспринимались как постоянная угроза. Императоры же подливали масла в огонь: пользуясь популярностью монахов, они натравливали их на последние оплоты язычества. Они насаждали Pax Christiana так же жестко, как некогда Pax Romana.

Феодосий I (346–395 гг.) происходил из Испании и принял христианство не сразу. Талантливый военный, он усмирил дунайские земли и приехал в Константинополь (380 г.) насаждать свою (весьма агрессивную) форму христианства. Именно он созвал Константинопольский собор, который сделал никейскую ортодоксию официальной религией империи (381 г.). Он покровительствовал римской аристократии, когда ему было удобно, но сочувствовал людям попроще и опору своей власти искал в рядовых горожанах – через их любимых монахов. Разрушение языческих храмов казалось ему стоящим делом; его жена Элия Флацилла уже отличилась в Риме, возглавив толпу знатных женщин, громивших языческие святилища. В 388 г. Феодосий дал монахам добро, и они обрушились на сельские храмы Сирии подобно чуме, а при попустительстве местного епископа сожгли и синагогу в Каллинике на Евфрате. Языческий оратор Либаний просил императора наказать «людей, что носят черные одежды», сущих разбойников, описывая учиненный ими в храмах разгром: они нападали, «вооружившись бревнами, камнями, ломами, иные, за неимением орудий, готовые действовать голыми руками и ногами». Языческим жрецам ничего не оставалось, как «молчать или умирать»{806}. Монахи стали авангардом насильственной христианизации. Лишь заслышав издалека их пение, наместник Антиохии бросил свой двор и бежал{807}. На Минорке «пасущихся» не было, но в 418 г. главе тамошней иудейской общины приснилось, что его синагога лежит в развалинах, а место занято монахами, поющими псалмы. Несколькими неделями спустя синагогу и впрямь разрушили – правда, не монахи, а местные христианские фанатики.

Некоторые епископы сопротивлялись вандализму, но непоследовательно. Поскольку римское право защищало иудейскую собственность, Феодосий велел епископу, поощрявшему сожжение синагоги в Каллинике, заплатить за ремонт. Однако Амвросий Медиоланский (339–397 гг.) убедил его отменить указ: дескать, восстановление синагоги так же оскорбительно для истинной веры, как и попытка Юлиана восстановить иудейский храм{808}. Христианизация империи все чаще означала разрушение культовых зданий других религий. В 391 г., когда Феодосий разрешил Феофилу, епископу Александрийскому, занять храм Диониса, епископ разграбил все храмы города и публично выставил награбленные трофеи{809}. В ответ александрийские язычники забаррикадировались в величественном храме Сераписа, захватив в заложники нескольких христиан, которым пришлось хлебнуть лиха, как во времена Диоклетиана:

…Язычники стали заставлять их приносить жертвы на алтаре. Тех, кто сопротивлялся, убивали с помощью невиданных и изощренных пыток: одних, прибивая к крестам, других, бросая с переломанными голенями в грот, который создала заботливая древность для кровавых жертвоприношений и прочих низостей, принятых в святилище{810}.

Заслышав пение монахов, языческий жрец понял, что конец неотвратим. На самом деле храм Сераписа был разрушен имперскими солдатами по приказу епископа, но символом христианского триумфа стали монахи, появившиеся позже с реликвиями Иоанна Крестителя и расположившиеся на руинах{811}. Рассказывали, что многие язычники были столь потрясены этими событиями, что немедленно обратились.

Успех этих нападений убедил Феодосия, что идеологического согласия проще всего достичь, запретив жертвоприношения и закрыв все старые святилища и храмы. Лаконично выразил этот подход его сын и преемник Аркадий (395–408 гг.): «Когда храмы разрушаются и уничтожаются, исчезает и материальная основа для всякого суеверия»{812}. Он поощрял местных аристократов натравливать ревнителей на храмы в доказательство, что языческие боги неспособны защитить даже собственные жилища. Один современный историк замечает: «Когда людям затыкали рот, когда сжигали и разрушали здания, это было формой богословского убеждения. И когда урок был окончен, монахи и епископы, военачальники и императоры изгнали врага»{813}.

А самым авторитетным человеком, который благословлял христианское государственное насилие, был Аврелий Августин, епископ Гиппонский из Северной Африки. Он убедился, что воинственность приводит в Церковь новых приверженцев{814}. Через 25 лет после того, как западно-римский император Гонорий велел разрушать карфагенские храмы и капища (399 г.), Августин восклицал: «Кто не видит, насколько с того времени и доселе, то есть почти в продолжение 30 лет, возросло почитание имени Христа!»{815} Когда донатистские монахи рыскали по африканским селам (390-е гг.), уничтожая храмы и нападая на наделы знати, Августин поначалу запретил использовать против них силу, но потом заметил, что суровые имперские эдикты испугали донатистов и возвратили многих в Церковь. Неудивительно, что именно Августин впоследствии разработал концепцию «справедливой войны», основу всех последующих христианских рассуждений на данную тему{816}. А как же быть с евангельской заповедью подставить другую щеку? Августин полагал, что она не поощряет пассивность перед лицом нечестия{817}. Насилие делает злом не акт убийства как таковой, а вызвавшие его страсти – алчность, ненависть, амбиции{818}. Если насилие мотивировано милосердием, заботой о благе врага, оно законно: ведь колотит же учитель школьников для их вящей пользы{819}. Однако насилие должно быть санкционировано должным авторитетом{820}. Индивид, даже действуя из самозащиты, обязательно ощутит недолжное желание (libido) причинить нападающему боль, профессиональный же солдат всего лишь исполняет приказы и может действовать бесстрастно. Таким безличностным подходом Августин дал государству почти безграничные полномочия.

Августин умер во время осады Гиппона вандалами (430 г.). В последние годы его жизни одна западная провинция за другой рушились под ударами варварских племен, которые установили свои царства в Германии и Галлии. В 410 г. Аларих с готскими всадниками разграбил Рим. В ответ Феодосий II (408–450 гг.) выстроил вокруг Константинополя массивную оборонительную стену, но византийцы уже давно смотрели на восток и мечтали о восстановлении империи Кира, поэтому пережили потерю старого Рима без лишних сетований{821}. Однако в отсутствие имперского надзора Западная Европа превратилась в захолустье и утратила достижения цивилизации. Некоторое время даже казалось, что христианство в ней не выживет. Но западные епископы стали преемниками римских чиновников, поддерживая подобие порядка в некоторых областях, а папа (епископ Римский) унаследовал имперский авторитет. Папы рассылали миссионеров в новые варварские царства. Эти миссионеры обратили англосаксов в Британии и франков в старой провинции Галлия. В последующие столетия византийцы будут глядеть все с бо́льшим пренебрежением на этих «варварских» христиан. И уж конечно, не согласятся с тем, что именно папы, как преемники святого Петра, суть подлинные вожди христианского мира.

В Византии споры о природе Христа вспыхнули с новой силой. Может показаться, что этот конфликт, всегда довольно жестокий, был вызван единственно ревностью о правильной догме. Епископы все еще пытались раскрыть свою концепцию человечества: человек не только уязвим и смертен, но и причастен святости и божественной жизни. Однако не меньше масла в огонь дебатов подливала внутренняя политика империи. Тон задавали «епископы-тираны», люди с мирскими амбициями и непомерным самолюбием, а императоры продолжали мутить воду. Феодосий II покровительствовал беззаконным монахам еще больше, чем его дед. Одним из его протеже был Несторий, патриарх Константинопольский, который признавал во Христе две природы – божественную и человеческую{822}. Если Никейский собор говорил о полной совместимости человеческого и божественного начала, Несторий полагал, что эти начала не могут сосуществовать. Его доводы были глубокими и продуманными. Если бы дискуссия продолжилась в мирном и доброжелательном ключе, взаимопонимания удалось бы достичь. Однако Кирилл, патриарх Александрии, желал срочно принять меры против нового богословского светила и обвинил его в откровенной ереси: дескать, когда Бог решил спасти нас, он не остановился на полдороги, как получается у Нестория, а усвоил наше человечество во всей его физической полноте. На Эфесском соборе (431 г.), который созвали для обсуждения данного вопроса, обе стороны обвиняли друг друга в «тирании». Несторий говорил, что Кирилл наслал на него целую орду «фанатичных монахов», так что пришлось выставить вокруг дома вооруженную охрану{823}. Но тогдашние историки были не в восторге от обеих сторон, считая Нестория смутьяном, а Кирилла – властолюбцем{824}. По мнению Палладия, серьезного вероучительного конфликта не было, а люди учиняли раскол лишь «ради страсти занять кафедру или первенствующую кафедру»{825}.

В 449 г. Евтихий, уважаемый монах из Константинополя, заявил, что Христос обладал лишь одной природой (мона физис), ибо его человечество было столь просветлено божественным началом, что в нашем смысле слова человеческой его природа не была. Своих оппонентов он обвинил – довольно безосновательно – в «несторианстве». Флавиан, его епископ, пытался замять конфликт, но Евтихий был любимцем императора и настаивал на официальном разбирательстве{826}. Все это вылилось в настоящую гражданскую войну, в ходе которой император и монахи образовали жутковатый союз против более умеренных епископов. Для решения «монофизитской» проблемы в Эфесе был созван новый собор (449 г.). Председательствовал на нем очередной «епископ-тиран» – Диоскор, патриарх Александрийский. Он хотел использовать собор для того, чтобы укрепиться в качестве примаса Восточной церкви. Хуже того, Феодосий привел в Эфес архимандрита Варсуму с его присными: якобы чтобы представить «всех монахов и благочестивых людей востока», а на самом деле как боевиков{827}. Двадцатью годами раньше Варсума и его головорезы ритуально воспроизвели в Палестине и Заиорданье кампанию Иисуса Навина, систематически уничтожая синагоги и храмы по всем святым местам, а в 438 г. перебили иудейских паломников на Храмовой горе в Иерусалиме. Его жертвы жаловались позднее, что он посылал тысячи монахов и разорял Сирию, что он душегуб и убийца епископов{828}.

В Эфесе делегатов поджидали толпы монахов с дубинками. Они охотились за оппонентами Евтихия:

Они уводили людей, кого с кораблей, кого с улиц, кого из домов, кого из храмов, где те молились. Бежавших же преследовали. И со всяким рвением отыскивали и доставали даже скрывающихся в пещерах и норах земли{829}.

Папский легат Иларий из Пуатье еле унес ноги, а епископа Флавиана избили так, что от побоев он вскоре умер. Диоскор отказался выслушивать оппонентов, манипулировал выступлениями, а когда дело дошло до голосования, ничтоже сумняшеся позвал имперские войска.

Однако на следующий год Феодосий умер, и монахи остались без вышнего покровительства. В Халкидоне созвали новый собор (451 г.), чтобы отменить постановления «разбойничьего» Эфесского собора и выработать нейтральную богословскую платформу{830}. Критерием ортодоксии стало послание папы Льва, который дипломатически утверждал, что Иисус был полностью Богом и полностью человеком{831}. Диоскора лишили сана, а сирийских ревнителей обуздали. Монахам было велено жить в монастырях, не вмешиваясь ни в церковные, ни в житейские дела, и пребывать в подчинении и финансовой зависимости у епископов. Между тем Халкидонский собор, восславленный как торжество закона и порядка, был императорским переворотом. В начале IV в. христиане считали присутствие имперских войск в своих храмах кощунством, но после ужасов «разбойничьего» собора умеренные епископы умолили императора взять ситуацию под свой контроль. Поэтому на Халкидонском соборе председательствовал комитет из 18 человек: высших сановников и сенаторов империи. Этот комитет определял повестку дня, затыкал рот несогласным и определял должную процедуру. Впоследствии в сирийскоязычном мире халкидонитов будут называть «мелькитами», то есть сторонниками «императорской» Церкви. Ранее во всех империях вера правящего класса отличалась от веры подчиненных масс, поэтому попытка христианских императоров навязать свою теологию подданным была решительным, а в глаза многих – возмутительным разрывом с традицией. Оппоненты имперского христианства поддерживали из протеста «монофизитство» Евтихия. На самом деле богословское различие между «монофизитами» и «халкидонитами» было ничтожным, но монофизиты апеллировали к иным христианским преданиям (в частности, к евангельским обличениям в адрес Рима) с целью показать: мелькиты заключили нечестивый союз с земной властью.

Полемика о природе Христа была попыткой выстроить целостную концепцию реальности, в которой нет пропасти между духовным и физическим, божественным и человеческим началом. А в человеческом обществе, считал император Юстиниан (527–565 гг.), также подобает быть симфонии Церкви и государства: ведь основана она на воплощении Логоса в человеке Иисусе{832}. Как две природы – божественная и человеческая – сошлись в одной личности, так не может быть разделения Церкви и империи: вместе они формируют Царство Божие, которое скоро распространится на весь мир. Но это, разумеется, было весьма далеко от того Царства, которое проповедовал Иисус.

Варвары все ближе подбирались к стенам Константинополя, а Юстиниан все ревностнее крепил симфонию, поддерживая главенство имперской Церкви. Своими попытками задавить монофизитов он восстановил против себя население Палестины, Сирии и Египта. Кроме того, он начал гонения на иудаизм: евреям запретили занимать государственные должности, а в синагогах использовать иврит. В 528 г. Юстиниан дал язычникам три месяца на крещение и на следующий год закрыл Платоновскую академию в Афинах. В каждой провинции, от Марокко до Евфрата, он поручал церквям, построенным в константинопольском стиле, возвещать единство империи. Так вера, которая возникла как протест против системного угнетения империи, не только перестала быть реальной альтернативой имперскому насилию, но и превратилась в орудие римского принуждения.

В 540 г. шахиншах Хосров I начал усиливать свое царство, постепенно сделав его экономическим гигантом. Для этого была затеяна реформа, основанная на классическом определении аграрного государства{833}:

Монархия опирается на армию, армия – на деньги, деньги берутся из земельного налога, а земельный налог происходит от сельского хозяйства. Сельское хозяйство опирается на правосудие, правосудие – на честность чиновников, а их честность и надежность – на постоянную бдительность царя{834}.

Хосров выдумал более эффективный способ налогообложения и вложил большие деньги в развитие сети каналов в Месопотамии, чем пренебрегали прежние персидские цари. На эти доходы он создал профессиональную армию вместо прежних ополчений знати. Война с христианским Римом стала неизбежной, поскольку обе державы жаждали властвовать в регионе. Хосров использовал арабские племена для защиты южных границ, а византийцы обратились к Гассанидам, хоть те и приняли монофизитство, с просьбой патрулировать границы из своего зимнего лагеря под Дамаском.

При Хосрове в Персии предельно жестко относились к мятежам, но религиозной дискриминации не было: накануне одного восстания царь предупредил, что убьет каждого ослушника, «будь он добрый зороастриец, иудей или христианин»{835}. Подобно большинству аграрных властителей, персидские цари не навязывали свою веру подданным; даже Дарий предназначал имперскую концепцию зороастризма лишь для аристократов. Подданные были свободны в своей вере. Христианские, иудейские и языческие общины жили по собственным законам и обычаям, а заправляли в них религиозные чиновники, которые числились на государственной службе. Это соглашение более тысячелетия определяло социальное устройство ближневосточного общества. После смерти Хосрова I в Персии началась гражданская война, и византийский император Маврикий вмешался, возведя на престол молодого Хосрова II (591–628 гг.). Отчужденный от персидской знати, Хосров II окружил себя христианами, хотя пышность его двора задала тон ближневосточной монархии на столетия вперед. Он продолжил реформы отца, сделав Месопотамию богатым и сильным регионом. Иудейская община в Ктесифоне (неподалеку от нынешнего Багдада) стала интеллектуальной и духовной столицей иудаизма. Еще одним интеллектуальным центром был Низибис, где активно изучались христианские писания{836}. Таким образом, византийские горизонты сужались, а персидские расширялись.

Императора Маврикия свергли и убили (610 г.). Тогда Хосров II воспользовался случаем и осуществил рейды в Византию за рабами и добычей. А когда Ираклий I, наместник римской Северной Африки, в ходе еще одного переворота завоевал имперский трон, Хосров развернул крупное наступление: завоевал Антиохию (613 г.), большие территории в Сирии и Палестине (614 г.), а также Египет (619 г.). В 626 г. персидская армия осадила Константинополь. Однако Ираклию и его маленькой, но дисциплинированной армии удалось нанести ответный удар. Они разгромили персидские войска в Малой Азии и вторглись на Иранское нагорье, разоряя незащищенные имения зороастрийской знати и разрушая святилища, но потом были вынуждены отступить. Вконец дискредитированный, Хосров II был низложен и казнен (628 г.). Кампания Ираклия I носила более религиозный характер, чем прежние войны христианского Рима. Более того, к тому моменту связь Церкви и государства настолько окрепла, что осада Константинополя воспринималась как угроза самому христианству. И когда город был спасен, победу приписали заступничеству Пресвятой Богородицы, чью икону обносили вокруг стен для защиты от врага.

Во время персидских войн монах, известный нам как Максим Исповедник (580–662 гг.), положил конец христологическим диспутам. Он был убежден, что такие вопросы не решаются богословскими формулировками: «обожение» невозможно без опыта евхаристии, созерцания и деятельного милосердия. Эти общинные обряды и обычаи учили христиан, что, думая о «Боге», мы думаем и о «человеке». Если люди будут избавлять сознание от зависти и враждебности, отравляющих их отношения друг с другом, они еще в земной жизни достигнут обожения:

…чтобы весь человек мог стать Богом, обожившись Благодатью Бога, ставшего Человеком, становясь полным, целостным человеком, душою и телом, по природе, и становясь всем и во всем Богом, душою и телом, по благодати{837}.

А значит, каждый человек имеет сакральную ценность. И любовь к Богу неотделима от любви к ближнему{838}. Более того, Иисус учил, что степень нашей любви к Богу поверяется нашей способностью любить врагов:

Почему повелел Он это? – Для того, чтобы освободить тебя от ненависти, скорби, злопамятства и удостоить великого стяжания – совершенной любви: ею не может обладать тот, кто не любит равно всех людей, подражая Богу, равно любящему всех и хотящему, чтобы «все люди спаслись и достигли познания истины»{839}.

В отличие от «епископов-тиранов», соперничавших за поддержку императора, Максим Исповедник стал жертвой, а не творцом имперского насилия. Во время персидских войн он бежал в Северную Африку. Потом его арестовали, насильно привезли в Константинополь, осудили как еретика, изувечили и отправили в изгнание, где он вскоре и умер. Однако он был оправдан на Третьем Константинопольском соборе (680 г.), а впоследствии стал считаться отцом византийского богословия.

Концепция обожения возвещает преображение всего человека не только в далеком будущем, но и здесь и теперь. И многие христиане пережили такой личный опыт. Однако эта духовная победа не имеет ничего общего с «осуществленной эсхатологией» императоров и «епископов-тиранов». После обращения Константина они убедили себя, что империя и есть Царство Божие, где являет себя Христос. Ни «разбойничий» Эфесский собор, ни нападения врагов на империю не колебали их веры в то, что Риму дано стать христианским и завоевать весь мир для Христа. В других традициях люди пытались создать живую альтернативу системному насилию государства, но вплоть до взятия Константинополя турками (1453 г.) византийцы верили, что Pax Romana и Pax Christiana совместимы. Они восторженно приветствовали покровительство императора и никогда толком не критиковали ни роль и природу государства, ни его постоянное насилие и угнетение{840}.

К началу VII в. Персия и Византия были разрушены войнами за имперское владычество. Сирия, уже ослабленная губительными эпидемиями, обеднела, а в Персии началась анархия, и границы ее находились под угрозой. Но пока персы и византийцы с тревогой наблюдали друг за другом, опасность пришла откуда не ждали. Обе державы начисто забыли про арабов и не заметили, что на Аравийском полуострове произошла торговая революция. Арабы внимательно наблюдали за военным противостоянием двух держав и видели, что обе катастрофически ослаблены. А у арабов тем временем началось удивительное духовное и политическое пробуждение.

Глава 7

Мусульманская дилемма

В 610 г., когда вспыхнула ирано-византийская война, один купец из Мекки в арабском Хиджазе пережил удивительное откровение во время священного месяца Рамадан. Уже несколько лет Мухаммад ибн Абдулла совершал ежегодные ритриты на горе Хира неподалеку от города{841}. Там он постился, молился, раздавал милостыню и размышлял о проблемах своего народа, племени курайшитов. Всего несколькими поколениями ранее их предки влачили жалкую жизнь в пустынях северной Аравии. Потом разбогатели, как и мечтать не могли, а поскольку в тех засушливых местах возделывать почву практически невозможно, богатством своим были обязаны торговле. Столетиями номады (бадави) кое-как кормились, пася овец и разводя лошадей и верблюдов. Однако в VI в. изобрели седло, которое позволило перевозить на верблюдах значительно более тяжелые грузы. В результате через аравийские степи в Византию и Сирию потянулись караваны из Индии и Восточной Африки, Йемена и Бахрейна, а бедуины помогали находить путь от оазиса к оазису. Мекка возникла как караванная станция, и курайшиты стали посылать собственные торговые экспедиции в Сирию и Йемен. Товары же обменивались на ежегодном цикле базаров (суков) по всей Аравии{842}.

Процветание Мекки строилось и на том, что она была паломническим центром. Под конец сезона базаров арабы стекались отовсюду для совершения древних обрядов вокруг Каабы – древнего святилища кубической формы, расположенного в центре города. Культ и торговля были нераздельны: кульминацией хаджа (паломничества) служил семикратный обход Каабы (таваф), как бы воспроизводивший цикл базаров. Это придавало коммерческой деятельности арабов духовное измерение. Тем не менее успех успехом, а Мекка претерпевала социальный и моральный кризис. Старый племенной дух уступил этосу зарождающейся рыночной экономики, и семьи соперничали друг с другом за богатство и престиж. Вместо того чтобы делиться товарами (раньше в пустыне иначе было не выжить), семьи сколачивали личные состояния, и новая коммерческая аристократия пренебрегала тяготами бедных курайшитов, даже захватывала наследства сирот и вдов. Богачам нравилась только что обретенная безопасность, но жертвы ощущали себя потерянными и дезориентированными.

Поэты славили бедуинскую жизнь, но она была тяжелой и неустанной борьбой множества людей за малое количество ресурсов. Вечно находясь на грани голода, племена вели нескончаемые битвы за пастбища и воду. Набеги (газу) были очень важны для бедуинской экономики. Во времена скудости бедуины вторгались на территорию соседей и уводили верблюдов и скот, пищу и рабов, однако старались никого не убивать, чтобы избежать вендетты. Подобно большинству скотоводов, они не видели ничего плохого в набегах. Газу были своего рода национальным спортом. Их осуществляли со сноровкой и даже рисовкой по определенным правилам, в которых бедуины находили немалый смак. Это был жестокий, но простой способ перераспределения богатств в регионе, где ресурсов на всех не хватало.

Сверхъестественное бедуинов не слишком заботило, однако они придали смысл своей жизни, изобретя кодекс чести. Этот кодекс назывался мурува. Данное понятие сложно перевести: здесь и отвага, и терпение, и стойкость. Суть была жестокой. Члены племени должны мстить за любое зло, причиненное их группе, защищать слабых собратьев и биться с врагами. Если честь племени под угрозой, каждый обязан ее отстаивать. Однако важнее всего необходимость делиться ресурсами. Степные племена не выжили бы, если бы одни люди копили богатства, а другие умирали с голоду; никто не поможет тебе в беде, если в достатке ты скупился. Однако к VI в. недостаточность мурувы стала очевидной: она не могла остановить межплеменные войны, которые все усиливались. Теперь чужаков считали лишними и бесполезными и без зазрения совести убивали, если это требовалось для защиты племени{843}. Даже идеал отваги носил ныне исключительно воинственный характер, ибо сосредотачивался не на самозащите, а на предупредительном ударе{844}. Мусульмане обычно называют доисламский период словом «джахилия». Обычно это переводят как «невежество». Однако основное значение корня джхл связано со «вспыльчивостью». Имеется в виду острое чувство чести и престижа, гипертрофированная гордость и хроническая склонность к насилию и мстительности{845}.

Мухаммад хорошо видел, какое угнетение и насилие царит в Мекке и сколь опасна джахилия. Мекке необходимо было стать местом, в котором купец любого племени спокойно занимается своими делами, не боясь нападения. Поэтому в интересах коммерции курайшиты отказались от войн и взяли курс на нейтралитет. С изрядной сноровкой и дипломатией они устроили святилище (харам), двадцатимильную зону вокруг Каабы, где запрещалось любое насилие{846}. Однако дух джахилии не сдавался. Местные аристократы все еще были обидчивы, полны шовинизма и подвержены вспышкам неуправляемой ярости. Когда благочестивый купец Мухаммад начал проповедовать своим собратьям-мекканцам (612 г.), он отлично понимал, сколь опасна эта переменчивая общественная атмосфера. Собрав небольшую общину учеников (многие из них происходили из менее сильных и менее благополучных кланов), он построил свою весть на Коране («чтении вслух»), новом откровении для племен Аравии. Идеи цивилизованных народов Древнего мира доходили до арабов по торговым путям и оживленно обсуждались. Согласно их собственным сказаниям, они произошли от Измаила, старшего сына Авраама{847}. Многие верили, что Аллах – слово «аллах» означает «Бог» – есть тот же Бог, в которого верят иудеи и христиане. Однако арабы не думали, что откровение получили только они или что только они избраны Всевышним. Они считали Коран лишь последним в череде откровений Аллаха потомкам Авраама и напоминанием о вещах уже известных{848}. Более того, в последующем письменном тексте Корана Аллах объясняет, что не проводит разграничения между откровениями пророков{849}.

Коран не содержит какого-либо сложного и нового учения (вроде византийских догматов), а лишь «напоминает» о том, как жить справедливо, и бросает вызов структурному насилию тогдашней Мекки: например, надо заботиться не только о своих интересах, но делиться имуществом с бедными и беззащитными, обращаясь с ними уважительно, как с равными. Мусульмане образовали умму (общину), которая стала альтернативой жадности и системной несправедливости мекканского капитализма. Впоследствии религию учеников Мухаммада назовут «исламом», то есть «покорностью», ибо она требовала целиком покориться Аллаху; стало быть, мусульманин – это человек, «покорившийся» Аллаху. Однако поначалу новая вера называлась «очищением» (тазакка){850}. Мусульмане призваны не наживаться за счет бедных, а брать ответственность друг за друга и кормить обездоленных, даже если самим не хватает еды{851}. Вместо джахилии с ее вспыльчивостью культивировалась традиционная арабская добродетель – хилм: терпимость, стойкость и милосердие{852}. Заботясь о слабых, освобождая рабов и ежедневно (даже ежечасно) делая что-то доброе, люди верили, что постепенно обретают ответственный и сострадательный дух, освобождаются от эгоизма. В отличие от тех членов племени, которые мстили при малейшей провокации, мусульмане должны воздерживаться от мести, предоставляя ее Аллаху{853}, и обращаться со всеми мягко и учтиво{854}. В социальном же плане «покорность» ислама достигалась через умение жить в общине. Верующие обнаруживали свою глубокую связь с другими людьми и старались обращаться со всеми так, как хотели, чтобы обращались с ними. По преданию, Мухаммад сказал: «Никто из вас не может быть верующим, если не желает для ближнего то, чего желает себе».

Поначалу мекканский истеблишмент не обращал внимания на умму. Но когда Мухаммад стал проповедовать монотеизм, элита встревожилась, причем больше по причинам меркантильным, чем богословским. Отказ от местных божеств вредил бизнесу и отчуждал племена, которые держали свои тотемы вокруг Каабы и приходили навестить их во время хаджа. Назревал серьезный раскол: на мусульман совершались нападения, умма (все еще лишь небольшая часть курайшитов) подвергалась экономическому и социальному остракизму, и жизнь Мухаммада была в опасности. Когда арабы из Йасриба, аграрной колонии в 350 км к северу, пригласили умму обосноваться у них, это показалось единственно возможным решением. Поэтому в 622 г. около 70 мусульманских семей покинули свои дома и направились в оазис, который назовется аль-Мадинат, или Медина, город Пророка.

Эта хиджра (переселение) из Мекки – шаг чрезвычайный. В Аравии, где племя было высшей ценностью, оставить сородичей и воспользоваться чужим гостеприимством казалось едва ли не богохульством. Само слово «хиджра» намекает на болезненный разрыв: хджр можно перевести как «он отрезал себя от дружеского и любящего общения… перестал… общаться с ними»{855}. Отныне мусульмане будут зваться мухаджирун (эмигранты): это травмирующее переселение станет ключевым для их идентичности. Приняв чужеземцев, с которыми они не имели кровных связей, арабы Медины, обратившиеся в ислам, – ансар (помощники) – также начали дерзновенный эксперимент. Медина была не единым городом, а рядом укрепленных селений, причем в каждом жила своя племенная группа. Были два больших арабских племени – аус и хазрадж – и двадцать еврейских племен, и все они постоянно воевали друг с другом{856}. Мухаммад, как человек посторонний и нейтральный, выступил в роли третейского судьи и инициировал соглашение, которое объединило «помощников» и «эмигрантов» в единое сверхплемя – «одну общину, в которую входили только они», – которое будет давать совместный отпор врагам{857}. Так Медина стала почти «государством», и так она обнаружила, что, несмотря на идеологию хилм, войны избежать не удастся.

Эмигранты истощали ресурсы общины. Они были купцами и банкирами, а в Медине торговля не приживалась. Крестьянского опыта они не имели, да и не располагали землей. Требовалось найти независимый источник доходов, и один способ напрашивался: набег (газу), ведь так бедуины и в прошлом сводили концы с концами во времена нужды. Поэтому в 624 г. Мухаммад стал рассылать отряды и захватывать мекканские караваны – шаг, вызвавший возражения лишь в том смысле, что мекканцы были «своими». Однако курайшиты давно оставили войну, поэтому бойцы из эмигрантов были неважные, и первые рейды закончились неудачей. Потом дело пошло на лад, и они нарушили два важных арабских правила: случайно убили мекканского купца и сражались во время священного месяца, когда насилие запрещалось на всем полуострове{858}. Теперь можно было ждать ответных мер из Мекки. Тремя месяцами позже Мухаммад сам возглавил набег на важнейший мекканский караван года. Услышав об этом, курайшиты немедленно выслали войско, но в решительном сражении при Бадре, источнике пресной воды, мусульмане одержали победу. Курайшиты дали сдачи на следующий год: подступили к Медине и нанесли поражение мусульманам в битве у горы Ухуд. Однако в 627 г., когда они снова напали на Медину, мусульмане победили их в Битве у рва, названной так потому, что Мухаммад велел вырыть оборонительный ров вокруг поселения.

Были проблемы и в самой умме. Три еврейских племени Медины – кайнука, надир и курайза – хотели погубить Мухаммада, поскольку он ставил под удар их политические перспективы в оазисе. Они располагали немалыми армиями и давно имели связи с Меккой, а потому представляли собой угрозу. Когда кайнука и надир подняли мятеж и стали угрожать ему убийством, Мухаммад выгнал их из Медины. Однако надир переселились в близлежащее еврейское поселение Хайбар и запросили помощи у местных бедуинов. Поэтому, после Битвы у рва, когда курайза создали угрозу всему поселению, сговорившись с Меккой во время осады, Мухаммад не выказал жалости. В соответствии с арабским обычаем 700 мужчин племени были убиты, а женщин и детей продали в рабство. Остальные 17 еврейских племен остались в Медине, и Коран по-прежнему наставлял мусульман вести себя уважительно с «людьми Книги» (ахль аль-Китаб) и подчеркивать общее с ними{859}. Хотя мусульмане вынесли приговор членам племени курайза (по причинам политическим, а не религиозным!), более подобных расправ Мухаммад не поощрял. Отныне он активизировал дипломатические усилия по выстраиванию отношений с бедуинами, на которых сильное впечатление произвели его военные успехи, и основал могучую конфедерацию. Союзникам не приходилось принимать ислам. Они лишь клялись сражаться с врагами уммы: похоже, Мухаммад – один из очень немногих вождей в истории, которые выстроили империю в основном путем переговоров{860}.

В марте 628 г. Мухаммад, ко всеобщему изумлению, объявил, что планирует паломничество в Мекку. Поскольку паломникам запрещалось носить оружие, это означало, что он окажется безоружным на вражеской территории{861}. Около тысячи мусульман вызвались сопровождать его. Курайшиты выслали кавалерию, но союзники из бедуинов провели паломников другим маршрутом в мекканское святилище, где всякое насилие запрещалось. Затем Мухаммад велел бедуинам обосноваться возле колодца Худайбия и ждать переговоров с курайшитами. Он знал, что поставил их в чрезвычайно трудную ситуацию: если бы стражи Каабы убили паломников на святой земле, они бы утратили всякое доверие в регионе. Однако в переговорах с послом курайшитов Мухаммад согласился на условия, которые, казалось, уступали все выгоды, добытые уммой во время войны. Его собратья-паломники были в ужасе и начали волноваться. Однако Коран хвалит Худабийский договор как «явную победу». Когда мекканцы повели себя с типичной для джахилии воинственностью и возжелали убить безоружных паломников, Бог послал мусульманам «дух мира» (сакина){862}. Первый биограф Мухаммада сообщает, что эта ненасильственная победа стала поворотной точкой в истории движения: в следующие два года «в ислам вошли вдвое или даже больше чем вдвое больше людей, чем когда-либо раньше»{863}. А в 630 г. Мекка добровольно открыла ворота перед мусульманской армией.

Наш главный источник по жизни Мухаммада – Коран, собрание откровений, которые Пророк получал в течение 23 лет своей миссии. Официальный текст был закреплен при Усмане, третьем халифе, лет через двадцать после смерти Мухаммада. Однако ранее он передавался устно, читался вслух и заучивался наизусть. В результате при жизни Пророка и после его смерти текст оставался подвижным, и разные люди запоминали и изучали разные части. Коран не содержит последовательного сюжета: Мухаммад получал отрывки небольшими кусками в ответ на конкретные события. Поэтому, как и в любом Писании, в Коране отмечается непоследовательность, и в частности это касается войны. Джихад – не из числа основных тем Корана: данное слово и производные от него встречаются только 41 раз, и лишь в десяти случаях речь явно идет о войне. «Покорность» ислама требует постоянного джихада (борьбы) с внутренним эгоизмом. Подчас это включает и битву (киталь), но отважное перенесение испытаний и щедрость к бедным даже во времена личных тягот – тоже джихад{864}.

В Коране нет единого и систематичного учения о военном насилии{865}. Иногда Бог требует терпения и сдержанности, а не сражения{866}; иногда разрешает самозащиту и осуждает агрессию, а иногда призывает к нападению (в определенных рамках){867}; время от времени эти ограничения снимаются{868}. В одних местах мусульманам сказано жить в мире с «людьми Книги»{869}, а в других – покорить их{870}. Таких противоречивых указаний в Коране немало, и мусульмане выработали два экзегетических подхода к ним.

• Первая стратегия: каждый стих Корана увязывается с определенным историческим событием в жизни Мухаммада, и общий принцип выводится из контекста. Однако, поскольку главы выстроены не в хронологическом порядке, ранним ученым было трудно выявить эти асбаб аль-нузуль (причины откровения).

• Вторая стратегия: нивелировать значение стихов. Были попытки доказать, что, когда умма боролась за выживание, Бог давал мусульманам временное решение каких-то проблем. Постоянные заповеди ниспосылаются лишь после победы ислама. Таким образом, подлинным уставом следует считать более поздние откровения (подчас зовущие к явной войне), а более ранние кроткие заповеди отменены{871}.

Книжники, следовавшие второй стратегии, утверждали: пока мусульмане были уязвимым меньшинством в Мекке, Бог призывал их избегать сражений и конфронтаций{872}. После хиджры, когда они усилились, Бог разрешил сражаться, но только в порядке самозащиты{873}. Когда мусульмане стали еще сильнее, некоторые ограничения были сняты{874}. И наконец, когда Пророк с торжеством вернулся в Мекку, мусульмане получили повеление биться с немусульманами везде и всюду{875}. Получается, что Бог мало-помалу готовил мусульман ко всемирным завоеваниям, поначалу смягчая требования с учетом обстоятельств. Однако современные исследователи заметили, что ранние экзегеты не всегда приходили к согласию относительно того, какое откровение связано с какими обстоятельствами и какой стих что отменяет. Американский ученый Рубен Файерстоун высказал такую версию: противоречивые стихи отражают воззрения разных групп в умме при жизни Пророка и после{876}.

Само по себе наличие разногласий и группировок в ранней умме было бы неудивительно. Подобно христианам, мусульмане интерпретировали свое откровение совершенно разными способами. И подобно всякой другой вере, ислам развивался в соответствии с меняющимися обстоятельствами. Судя по всему, Коран осознает, что некоторым мусульманам не нравится повеление сражаться: «Вам предписано сражаться, хотя это вам неприятно»{877}. После того как умма ввязалась в военные действия, одна группа, достаточно сильная, чтобы заявить о своей позиции, последовательно отказывалась участвовать:

О те, которые уверовали! Почему, когда вас призывают выступить в поход на пути Аллаха, вы тяжело припадаете к земле? Неужели вы довольствуетесь мирской жизнью больше, чем Последней жизнью? Но преходящее удовольствие мирской жизни по сравнению с Последней жизнью ничтожно{878}.

Коран называет этих людей лжецами, и Мухаммада укоряли за то, что он разрешал им сидеть дома во время кампаний{879}. Их обвиняют в безразличии, трусости и приравнивают к врагам ислама{880}. Однако эта группа могла указать на многие стихи Корана, которые повелевали не мстить, а прощать и быть великодушными, отвечая на агрессию милостью, терпимостью и учтивостью{881}. Иногда Коран уповает на окончательное примирение: «Нет места доводам между нами и вами. Аллах соберет всех нас, и к Нему предстоит прибытие»{882}. По мнению Файерстоуна, впечатляющая последовательность этой мирной темы в Коране отражает сильную тенденцию, которая одно время сохранялась в умме (быть может, вплоть до IX в.){883}.

Однако в конечном счете на своем настояли более воинственные группы: возможно, к IX в., много позже смерти Пророка, более агрессивные стихи лучше отражали реальность, ибо к тому времени мусульмане основали империю, которую можно было поддерживать только военной силой. Их любимым текстом стал «стих о мече», который они считали последним словом Божьим по данному вопросу (хотя даже здесь одобрение тотальной войны сразу переходит в заповедь мира и терпимости):

Когда же завершатся запретные месяцы, то убивайте многобожников, где бы вы их ни обнаружили, берите их в плен, осаждайте их и устраивайте для них любую засаду. Если же они раскаются и станут совершать намаз и выплачивать закят, то отпустите их, ибо Аллах – Прощающий, Милосердный{884}.

Таким образом, в Коране рука об руку идут жесткость и милосердие: верующим заповедано сражаться, «пока не исчезнет искушение и пока религия целиком не будет посвящена Аллаху»{885}, – но тут же говорится, что, как только враг захочет мира, вражду нужно прекратить{886}.

Конфедерация Мухаммада распалась после его смерти в 632 г., и его преемнику (халифу) Абу Бакру пришлось возвращать под свою власть отпавшие племена, чтобы Аравия снова не скатилась в постоянные войны. Как мы уже отмечали, существовал лишь один способ остановить междоусобицы: построить сильную власть, которая будет обеспечивать мир. За два года Абу Бакру удалось восстановить Pax Islamica, и после его смерти (634 г.) его преемник Умар ибн аль-Хаттаб (634–644 гг.), второй халиф, уже верил, что мир достижим лишь путем наступательных войн. Эти кампании не были религиозно мотивированными: в Коране ни из чего не следует, что мусульмане должны сражениями покорить мир. Походы Умара были почти целиком продиктованы нелегким экономическим положением. Об обычной аграрной империи в Аравии не могло быть и речи: почти нет земли, подходящей для обработки. И уж конечно, весь полуостров не мог держаться на скромной рыночной экономике курайшитов. При этом Коран запрещал членам Исламской конфедерации сражаться друг с другом. Как же прокормиться племени? Доселе единственным способом перераспределения скудных ресурсов Аравии были набеги на соседние племена. Теперь набеги отменялись. Поэтому Умар стал нападать на богатые населенные земли за пределами Аравийского полуострова, где, как отлично знали арабы, после ирано-византийских войн царил хаос.

Под водительством Умара арабы стали осуществлять захватнические рейды, сначала небольшие и локальные, потом все более масштабные. Как и ожидалось, сопротивления почти не было. Армии обеих великих держав поредели, а в провинциях хватало недовольных. Иудеи и монофизиты насытились по горло гонениями со стороны Константинополя, персы же еще не пришли в себя после политических волнений, последовавших за убийством Хосрова II. За удивительно короткий период арабы вынудили ромейскую армию покинуть Сирию (636 г.) и победили истощенную персидскую армию (637 г.). В 641 г. они завоевали Египет. Потом у них ушло около 15 лет на усмирение Ирана, но они преуспели и здесь (652 г.). Удержалась лишь Византия, хотя и лишилась южных провинций. Таким образом, через 20 лет после битвы при Бадре мусульмане оказались хозяевами Месопотамии, Сирии, Палестины и Египта. А когда покорили Иран, исполнили мечту, не сбывшуюся у персов и византийцев: воссоздали империю Кира{887}.

Их успех поразителен. Арабы были отличными налетчиками, но не обладали ни опытом долгой войны, ни превосходством в оружии и технологии{888}. Более того, как и Пророк, на заре периода завоеваний они получили больше земли дипломатией, чем битвами: Дамаск и Александрия капитулировали на выгодных условиях{889}. У арабов не было опыта создания государства, и они просто восприняли персидскую и византийскую систему землевладения, податей и управления. Навязывать ислам покоренным народам они не пытались. «Люди Книги» – иудеи, христиане и зороастрийцы – становились «защищенными лицами» (дхимми). Критики ислама часто усматривают в таком устройстве свидетельство исламской нетерпимости, но Умар лишь воспринял персидскую систему Хосрова I: ислам будет религией арабских завоевателей (как зороастризм был верой персидской аристократии), а дхимми будут управлять своими делами (как и делали это в Иране), выплачивая подушную подать (джизья) в обмен на военную защиту. После долгих попыток христианской Римской империи навязать религиозный консенсус традиционная аграрная система восстановилась, и для многих дхимми мусульманская форма правления оказалась более приемлемой.

Когда Умар отобрал Иерусалим у византийцев (637 г.), он немедленно распорядился сберегать в целости и сохранности христианские храмы, а также очистил участок, где некогда стоял иудейский храм: оно использовалось в качестве городской свалки. Отныне это место будет именоваться Харам аль-Шариф (Благородное святилище) и станет третьей по святости святыней мусульманского мира (после Мекки и Медины). Умар также разрешил иудеям, которым со времен восстания Бар Кохбы запрещали постоянное жительство в Иудее, вернуться в город пророка Дауда (Давида){890}. В XI в. один иерусалимский раввин еще вспоминал с благодарностью милость, которую Бог выказал его народу, позволив «царству Измаила» завоевать Палестину{891}. Михаил Сириец, хронист XII в., писал: «Они не спрашивали о вероисповедании и не преследовали кого-либо за исповедание, как делали греки, народ еретический и нечестивый»{892}.

Сначала мусульманские завоеватели пытались сопротивляться системному угнетению и насилию империи. Умар не разрешал своим офицерам выселять местные народы и вырезать себе имения в плодородной Месопотамии. Вместо этого мусульманские солдаты жили в новых «гарнизонных городах» (амсар, в единственном числе – миср), выстроенных в стратегически важных точках: Куфе (Ирак), Басре (Сирия), Куме (Ирак) и Фустате (Египет). Единственным старым городом, который стал мисром, был Дамаск. Умар верил, что умма, еще только зарождающаяся, сохранит свое лицо, лишь живя в стороне от более утонченных культур. Способность мусульман поддерживать стабильную централизованную империю оказалась еще удивительнее, чем их военный успех. И персы, и византийцы воображали, что после первоначальных побед арабы захотят ассимилироваться в завоеванных империях. В конце концов, варвары в западных провинциях так и поступили – и правили в соответствии с римским правом, и разговаривали на латинских диалектах{893}. Однако, когда их завоевательные войны окончились (750 г.), мусульмане правили империей, распростершейся от Гималаев до Пиренеев, – крупнейшей из когда-либо существовавших в истории – и большинство завоеванных народов приняли ислам и заговорили по-арабски{894}. Казалось, что эти фантастические успехи свидетельствует о правоте Корана. Ведь учит же Коран, что общество, основанное на коранических принципах справедливости, всегда преуспеет.

Последующие поколения видели эпоху завоеваний в розовом свете, но она была нелегкой. Горькой пилюлей стала неудачная попытка одолеть Константинополь. Ко временам, когда третьим халифом стал Усман, зять Пророка (644–656 гг.), в мусульманских войсках начались волнения и недовольство. Расстояния были столь огромны, что военные кампании изматывали, да и добычи доставалось меньше. Вдали от дома, вечно на чужбине, солдаты были лишены стабильной семейной жизни{895}. Это недовольство отражают хадисы, в которых начала складываться классическая доктрина джихада{896}. Хадисами (сообщениями) называли рассказы о словах и поступках Пророка, не включенных в Коран. Мухаммад умер, но люди хотели знать, как он себя вел и что думал о таких вопросах, как война. Эти сказания собирались в VIII–IX вв. и стали столь многочисленными, что непросто было отличить подлинные истории от явно подложных. Некоторые хадисы восходят к жизни самого Пророка, но даже сомнительные хадисы проливают свет на настроения в ранней умме, когда мусульмане осмысляли свой удивительный успех.

Многие хадисы усматривали в войнах боговдохновенный способ распространения веры. «Я послан ко всем людям{897}, – говорит Пророк, – мне заповедано сражаться, доколе люди не засвидетельствуют, что нет бога, кроме Аллаха»{898}. Строительство империй лучше всего идет, когда солдаты верят, что их труды полезны человечеству. Убежденность в высшей миссии укрепляет ослабевающий дух. Заметно и презрение к слабакам, отсиживающимся дома; судя по всему, солдаты были недовольны теми мусульманами, которые получали выгоду от завоеваний, но не делили с ними тягот. Так, некоторые хадисы вкладывают в уста Мухаммада осуждение оседлой жизни: «Я был послан как милость и боец, а не купец и земледелец. Худшие люди уммы – купцы и земледельцы, которые не среди тех, кто серьезно воспринял религию (дин)»{899}. Другие подчеркивают лишения солдата, который ежедневно рискует жизнью и «построил дом, но не жил в нем; женился на женщине, но не имел связи с ней»{900}. Эти солдаты начинали отказываться от других форм джихада, например заботы о бедных, считая себя единственными подлинными джихадистами. Некоторые хадисы уверяли, что битва есть шестой столп ислама наряду с исповеданием веры (шахада), милостыней, молитвой, постом в месяц Рамадан и хаджем. Иногда утверждали, что биться даже важнее, чем всю ночь молиться у Каабы или поститься много дней{901}. Подобные хадисы придают битвам духовное измерение, какого те не имеют в Коране. Большое внимание уделено интенциям солдата: сражается ли он за Бога или за славу и честь{902}. Согласно Пророку, «исламское монашество – это джихад»{903}. Призвание к военной жизни отделяло солдат от мирных жителей. И как христианские монахи селились отдельно от мирян, так гарнизонные города, где мусульманские воины обитали отдельно от своих жен, ревностно соблюдая посты и молитвы, были своего рода монастырями.

Поскольку жизнь солдата в любой момент может оборваться, много размышляли о загробной жизни. Коран не содержит подробного описания конца времен, а о рае высказывается лишь образно-поэтически. Но некоторые хадисы заявили, что завоевательные войны предвещают последние дни{904}, и вложили в уста Мухаммада такие слова: «Вот, Бог послал меня с мечом, сразу перед наступлением Часа»{905}. Мусульманские воины описаны как элитный передовой отряд, ведущий битвы последних времен{906}. Когда настанет конец времен, всем мусульманам придется оставить оседлую жизнь и присоединиться к войску, которое победит Византию и завершит завоевание Центральной Азии, Индии и Эфиопии. Некоторые солдаты мечтали о мученичестве, и хадисы дополняли христианской образностью краткие высказывания Корана о судьбе погибших в бою{907}. Как и греческое слово «мартюс», арабское слово «шахид» означает свидетель. Имелось в виду, что человек свидетельствует об исламе своей полной покорностью. Хадис перечисляет его небесные награды: ему не придется, как всем, ждать в могиле Последнего Суда, но он сразу взойдет к особому месту в раю.

В очах Божиих мученик имеет шесть [особых] качеств: Бог прощает его при первой возможности и показывает ему его место в раю; он избавляется от муки могилы; он в безопасности от великого ужаса [Последнего Суда]; на его голову возлагается венок чести, – в котором один рубин ценнее мира и всего, что в нем – он получает в жены семнадцать гурий и право заступаться [перед Богом] за своих родственников{908}.

В награду за тяжелую жизнь в армии мученик будет пить вино, носить шелковые одежды и наслаждаться радостями секса, которых лишал себя ради джихада. Впрочем, другие мусульмане, не столь преданные новому военному идеалу, считали мученичеством любую преждевременную смерть. Если человек тонет, гибнет от мора, пожара или несчастного случая, он также «свидетельствует» о человеческой бренности и о том, что полагаться следует не на человеческие институты, а только на безграничного Бога{909}.

Пожалуй, закономерным следует считать тот факт, что удивительному переходу от бедности ко всемирному владычеству сопутствовали споры о старшинстве, распределении ресурсов и морали империи{910}. В 656 г. Усмана убили восставшие солдаты. Мятежников поддерживали чтецы Корана, хранители исламской традиции, недовольные централизацией власти в умме. При поддержке этих недовольных четвертым халифом стал Али, двоюродный брат и зять Мухаммада. Ему, человеку набожному, нелегко давалась практическая политика, и его власть не признали в Сирии, где оппозицию возглавил Муавия, родственник Усмана и наместник Дамаска. Сын одного из самых заклятых врагов Пророка, Муавия пользовался поддержкой богатых мекканских семей и народа Сирии, ценивших его толковое и разумное правление. Ситуация, когда между родственниками и спутниками Пророка в любой момент могла вспыхнуть война, тревожила всех. Чтобы предотвратить вооруженный конфликт, обе стороны попросили третью сторону, нейтральных мусульман, рассудить их. Те решили в пользу Муавии. Однако одна экстремистская группа не желала смириться с этим и была шокирована уступчивостью Али. Она считала, что во главе уммы должен стоять человек глубоко верующий (в данном случае Али), а не жадный до власти (как Муавия). В итоге они сочли отступниками обоих правителей. Эти диссиденты вышли из уммы и устроили собственный лагерь с независимым руководством. Их назвали хариджитами (вышедшими). После поражения во втором суде Али был убит именно хариджитом (661 г.).

Травма гражданской войны оставила незаживающую рану. Осмысляя свое призвание, противоположные партии снова и снова возвращались к этим трагическим событиям. Время от времени мусульмане, возвышавшие голос против того или иного владыки, выходили из уммы, подобно хариджитам, и призывали всех «верных мусульман» примкнуть к ним в борьбе (джихаде) за подлинный ислам{911}. Для некоторых мусульман судьба Али стала символом системной несправедливости, царящей в господствующей политике. Эти мусульмане называли себя шиитами, то есть приверженцами (Али). Они полагали, что подлинными вождями уммы могут быть только потомки Али, и их форма набожности представляла собой принципиальный протест против мейнстрима. Но большинство мусульман, в ужасе от смертоубийственных разделений, решили поставить во главу угла единство уммы, даже ценой некоторого компромисса с угнетением и несправедливостью. Они не стали почитать потомков Али, но следовали сунне (обычаю) Пророка. Как и в христианстве и иудаизме, разные понимания первоначального откровения лишают нас права говорить, что «на самом деле» ислам – такой-то и такой-то.

Коран наделил мусульман исторической миссией: создать справедливое общество, в котором все члены, вплоть до последнего бедняка, пользуются величайшим уважением. При таких условиях политика не отвлекает от духовности, а представляет собой таинство (если воспользоваться христианским термином). Мусульмане чувствовали, что Бог может действовать в политике и что политика позволяет осуществлять в мире его волю. Соответственно, если наши институты не соответствуют кораническому идеалу, если политические вожди жестоки или эксплуатируют народ, а община унижена чужеземцами, мусульманин вполне может полагать, что реализация веры и жизненной задачи находится под угрозой. С точки зрения мусульман, страдание и угнетение, вызванные системным насилием государства, суть вопросы сакральной, а отнюдь не сугубо светской, значимости.

После смерти Али Муавия перенес столицу из Медины в Дамаск и стал основателем наследственной династии Омейядов. Омейяды создали обычную аграрную империю с привилегированной аристократией и неравным распределением богатства. Здесь-то и кроется мусульманская дилемма. С этого момента распространяется убеждение, что абсолютная монархия значительно лучше военной олигархии, где военачальники дерутся за власть (достаточно вспомнить Али и Муавию). Иудейские, христианские и зороастрийские подданные Омейядов соглашались с этой мыслью. Они устали от хаоса ирано-византийских войн и жаждали мира. А мир, казалось, может дать лишь автократическая империя. Омейяды частично сохранили старую арабскую неформальность, но обеспечили монарху исключительное положение. Дворовый церемониал они построили по персидскому образцу (в частности, в мечети халиф был укрыт от посторонних взоров) и захватили монополию на государственное насилие, постановив, что призывать мусульман на войну имеет право только халиф{912}.

Однако усвоение системного насилия, осужденного Кораном, тревожило более набожных мусульман, и почти все институты, ныне считающиеся ключевыми для ислама, выросли из пылких дискуссий, которые разгорелись после гражданской войны. О расколе между суннитами и шиитами мы уже сказали. Еще одним яблоком раздора стало право (фикх): юристы хотели выработать точные легальные нормы, которые сделали бы кораническую заповедь построить справедливое общество реальной возможностью, а не благочестивой утопией. Эти дебаты породили и исламскую историографию: чтобы найти ответы на текущие проблемы, мусульмане обращали взор ко временам Пророка и первых четырех халифов (рашидун). Более того, в противовес роскоши и обмирщению аристократии начал развиваться мусульманский аскетизм. Аскеты носили грубые шерстяные одежды (тасаввуф), обычные среди бедняков, – и такие же одежды носил Пророк, – а потому стали называться суфиями. Если халиф и его чиновники пытались решить проблемы, имевшиеся в любой аграрной империи, и выстроить сильную монархию, эти благочестивые мусульмане резко противились любому соглашательству с системной несправедливостью и угнетением.

Одно событие особенно ярко ознаменовало трагический конфликт между неизбывным насилием государства и мусульманскими идеалами. После гибели Али шииты возложили свои надежды на его потомков. Однако Хасан, старший сын Али, добился соглашения с Муавией и устранился от политической жизни. В 680 г., когда Муавия умер, халифат перешел к его сыну Язиду. Впервые мусульманский правитель не был избран голосованием. Шииты устроили в Куфе демонстрации в поддержку Хусейна, младшего сына Али. Волнения были безжалостно подавлены, но Хусейн уже направился из Медины в Куфу в сопровождении группы последователей, их жен и детей, убежденный, что при виде семьи Пророка, идущей положить конец имперской несправедливости, умма вспомнит об исламских приоритетах. Однако Язид выслал армию, которая перебила всех в пустыне Кербела возле Куфы. Последним погиб Хусейн, держа на руках своего маленького сына. Все мусульмане оплакивают убийство внука Пророка, однако шииты воспринимают Кербелу как событие знаковое для мусульманской дилеммы: возможно ли осуществить исламское правосудие в воинственной империи?

При омейядском халифе Абдул-Малике (685–705 гг.) вновь начались завоевания, и Ближний Восток стал обретать исламское лицо. Мечеть Купол Скалы, возведенная Абдул-Маликом в Иерусалиме (693 г.), своим величием не уступала постройкам Юстиниана. Однако экономика Омейядов была не в лучшем состоянии: она слишком уж опиралась на грабеж и вложения в строительство общественных зданий не тянула. Положение попытался исправить Умар II (717–720 гг.): урезал государственные расходы, демобилизовал лишних военных и сократил зарплату командирам. Он знал, что дхимми не нравится выплачивать подать джизья, которую только они и должны были платить, и что многие мусульмане считают это нарушением коранического эгалитаризма. И хотя потеря налога означала резкое сокращение доходов, Умар II стал первым халифом, который поощрил обращение дхимми в ислам. Впрочем, его жизнь оказалась слишком короткой, чтобы увидеть плоды реформы. Его преемник Хишам I (724–743 гг.) предпринял новое наступление в Центральной Азии и Северной Африке, но когда попытался укрепить экономику, восстановив джизья, последовало восстание берберских новообращенных в Северной Африке.

Владычеству Омейядов бросила вызов новая династия, поддержанная недовольными из персидских новообращенных. Она происходила от Аббаса, дяди Мухаммада, и во многом опиралась на шиитскую риторику. В августе 749 г. они заняли Куфу, а на следующий год победили омейядского халифа. Однако, придя к власти, Аббасиды тут же отбросили шиитское благочестие и установили абсолютную монархию по персидскому образцу. Против этого не возражали покоренные народы, но эта новая монархия, усвоив имперское структурное насилие, нарушила заветы исламского эгалитаризма. Для начала победители вырезали всех Омейядов, а несколькими годами позже халиф Абу Джафар аль-Мансур (754–775 гг.) убил шиитских вождей и перенес столицу в новый город Багдад, в 50 км к югу от Ктесифона. Аббасиды были полностью ориентированы на Восток{913}. На Западе часто думают, что от исламского владычества Европу избавила победа Карла Мартелла, майордома франков, над арабами в битве при Пуатье (732 г.). На самом деле христианский мир спасло полное безразличие Аббасидов к Западу. Они понимали, что дальше им империю не расширить, и вели иностранные дела с изысканной персидской дипломатией. При их дворе военных почти не было.

К правлению Харуна аль-Рашида (786–809 гг.) преображение исламской империи из арабской монархии в персидскую состоялось. Халифа считали «тенью Бога» на земле, и его мусульманские подданные – некогда склонявшиеся лишь перед Богом – падали ниц перед ним. Возле правителя постоянно находился палач, что символизировало власть халифа казнить и миловать. Рутинные задачи управления халиф препоручал визирю, а сам выступал в роли высшего судьи, который не принадлежит ни к каким группировкам и не участвует в политических интригах. У него имелись две главные обязанности: вести пятничные молитвы и предводительствовать армией в битве. Последнее было в новинку, ибо Омейяды никогда лично в битвах не участвовали. Харун аль-Рашид стал первым автократическим гази-халифом{914}.

Аббасиды отказались от мысли завоевать Константинополь, но каждый год Харун осуществлял набеги на византийцев, чтобы показать свою верность защите ислама. Византийский император отвечал небольшими ударами, а дворцовые поэты славили Харуна за редкостное рвение. Они отмечали, что Харун рискует добровольно, хотя делать этого не обязан: «Ты мог бы, если бы хотел, удалиться в приятное место, а остальные бы несли тяготы вместо тебя»{915}. Харун сознательно вызывал в памяти людей золотой век, когда все здоровые мужчины сопровождали Пророка в битве. Однако при всем своем славном фасаде империя уже испытывала экономические и военные трудности{916}. Профессиональная армия Аббасидов требовала больших денежных затрат, да и людей не хватало. Между тем нужно было защищать границу от византийцев. Поэтому Харун обратился к обычным гражданам: не найдутся ли добровольцы, которые, подобно ему, возьмут в руки оружие.

Все чаще мусульмане, жившие возле границы, воспринимали рубежи символически: исламское царство нуждается в защите от враждебного мира. Раньше некоторые ученые (улема) возражали против монополии Омейядов на джихад: мол, она противоречит стихам Корана и хадисам, которые делают джихад всеобщим долгом{917}. И когда Омейяды осаждали Константинополь (717–718 гг.), улема, собиратели хадисов, аскеты и чтецы Корана собрались на границе поддерживать войско молитвами. Затея, что и говорить, благочестивая, но, быть может, их влекли и упоение, и ярость битвы. А теперь по примеру Харуна аль-Рашида они стекались в еще большем числе не только к сирийско-византийской границе, но и к границам с Центральной Азией, Северной Африкой и Испанией. Некоторые ученые и аскеты участвовали в битвах и помогали в гарнизонных делах, но большей частью помощь была духовной: молитва, пост, учение. Добровольное служение (татавва) обрело большую значимость в исламе (и снова активизировалось в наши дни).

В VIII в. некоторые из этих «боевых ученых» взялись разрабатывать особую концепцию джихада. Абу Исхак аль-Фазари (ум. 802 г.) полагал, что подражает Пророку в своих штудиях и войнах; Ибрахим ибн Адхам (ум. 778 г.), который изнурял себя постами и ночными бдениями на границе, уверял, что более совершенной формы ислама не существует; Абдулла ибн Мубарак (ум. 797 г.) соглашался и говорил, что самоотдача первых мусульманских воинов была великой скрепой для первоначальной уммы. Джихадистам не требуется дозволение государства: они вольны действовать, нравится это властям и профессиональным военным или не нравится. Однако эти благочестивые добровольцы не могли решить проблему кадров, поэтому в итоге халиф Аль-Мутасим (833–842 гг.) создал личную армию, набрав ее из тюркских рабов. Каждый мамлюк (раб) обратился в ислам, и поскольку Коран запрещает держать в рабстве мусульман, дети таких людей рождались свободными. Эта политика была отнюдь не лишена противоречий, но мамлюки стали привилегированной кастой, а в довольно скором будущем обрели власть над империей.

Добровольцы создали иной вариант ислама и полагали, что их образ жизни больше всего приближен к образу жизни Пророка, который годами защищал умму от врагов. Однако их воинственный джихад никогда не нравился широким слоям уммы. В Мекке и Медине, далеких от границ державы, основной формой джихада все еще считались милостыня и забота о бедняках. Некоторые улема энергично противились концепциям «боевых ученых» и утверждали, что человек, который посвятил жизнь учености и ежедневно молился в мечети, ничуть не хуже мусульманина-воина{918}. Один из новых хадисов сообщал, что по пути домой с битвы при Бадре Мухаммад сказал спутникам: «Мы возвращаемся с малого джихада и возвращаемся к большому джихаду». Большим джихадом здесь названо важное усилие по борьбе с низменными страстями и реформированию общества{919}.

Еще в эпоху завоеваний в гарнизонных городах улема начали разрабатывать корпус исламского права. Однако тогда умма была еще крохотным меньшинством, а к Х в. 50 % населения исповедовали ислам, и кодекс гарнизонов был уже неуместен{920}. У аббасидской аристократии был собственный персидский кодекс, именуемый адаб (культура) и основанный на образованности, любви к искусству и учтивых манерах, что подходило для знати, но не для масс{921}. Поэтому халифы просили улема создать стандартную систему исламского права, которая и станет шариатом. Появились четыре школы (мазхабы), считавшиеся равно приемлемыми. У каждой школы была своя специфика, но все строилось на обычаях (суннах) Пророка и первоначальной умме. Подобно Талмуду (кстати, он оказал сильное влияние на эти разработки), новое право (фикх) пыталось освятить всю человеческую жизнь. Попытки навязать какое-либо единое «правило веры» не делались. Люди были вправе выбирать свою школу и, как в иудаизме, следовать постановлениям выбранного ученого.

Закон шариата был серьезной альтернативой аристократическому владычеству аграрного общества, ибо отказывался благословлять наследственную классовую систему. Таким образом, он обладал революционным потенциалом; более того, основатели двух мазхабов – Малик ибн Анас (ум. 795 г.) и Мухаммад ибн Идрис аш-Шафии (ум. 820 г.) – приняли участие в шиитских восстаниях против первых Аббасидов. Согласно шариату, каждый мусульманин напрямую отвечает перед Богом; мусульманину не нужен халиф или священник, чтобы получить божественный закон; и каждый (а не только члены правящего класса) несет ответственность за благополучие уммы. Если аристократический адаб отличался прагматизмом и ориентировался на то, что политически осуществимо, шариат стал идеалистическим контркультурным вызовом, который, по сути, осуждал структурное насилие имперского государства и смело учил, что ни один институт (даже халифат!) не вправе вмешиваться в личные решения. Конечно, аграрное государство не может функционировать подобным образом. И хотя халифы всегда признавали шариат как закон Божий, они толком не следовали его правилам. И все общество никогда не жило по закону шариата. Высшим апелляционным судом оставался суд халифа – быстрый, абсолютный и произвольный. Теоретически любой мусульманин, сколь угодно бедный, мог воззвать к халифу о правосудии и просить защиты от низшей аристократии{922}. Тем не менее шариат постоянно свидетельствовал об исламском идеале равенства, столь глубоко присущем нашей человеческой природе, что при всей кажущейся нереалистичности его для политической жизни нас никак не разубедить в том, что именно так люди и должны жить вместе.

Аш-Шафии сформулировал концепцию джихада, которая станет классической. Несмотря на неприязнь шариата к автократии, эта концепция основана на стандартной имперской идеологии: она отличается дуалистическим мировоззрением, возвещает о божественной миссии уммы и о пользе исламского владычества для людей. Бог заповедал войну, поскольку умме иначе не выжить, объяснял аш-Шафии. Человечество делится на дар аль-ислам (обитель ислама) и немусульманский мир, дар аль-харб (обитель войны). Подлинного мира между ними быть не может, хотя временные перемирия разрешаются. Однако, поскольку все этические верования от Бога, умма – лишь одна из боговдохновенных общин, и цель джихада не состоит в обращении покоренных народов. От других откровений ислам отличает наличие заповеди распространить свое владычество на все человечество. Его миссия состоит в установлении социальной справедливости и равенства, предписанных Богом в Коране, то есть освободить всех людей от тирании государства, основанного на мирских принципах{923}. К несчастью, однако, реальность оказалась иной. Аббасидский халифат стал автократией, построенной на насильственном подчинении большинства жителей. Подобно любому аграрному государству, он был не в состоянии полностью выполнить заповеди Корана. И все же без подобного идеализма, который напоминает нам о несовершенстве наших институтов, их насилие и несправедливость остались бы без критики. Быть может, религия во многом и призвана вселять в нас некое божественное недовольство, которое не позволяет мириться с тем, с чем мириться нельзя.

Аш-Шафии также высказался против тезиса «боевых ученых», будто воинствующий джихад входит в обязанности каждого мусульманина. Есть действия, к которым шариат обязывает каждого (фард айн): например, ежедневная молитва. И все мусульмане несут ответственность за благополучие уммы. Однако есть вещи, которые возложены на общину в целом (фард кифайя): например, уборка в мечети – и община поручает эту обязанность кому-то из своих членов. Впрочем, если человек видит, что этой обязанностью пренебрегают, он должен взять на себя инициативу и вмешаться{924}. Аш-Шафии объявил, что джихад против немусульманского мира относится к разряду фард кифайя и отвечает за это халиф. Но доколе есть солдаты, которые защищают границы, мирные жители освобождены от воинской службы. Лишь в случае вражеского вторжения мусульмане приграничных областей могут быть вынуждены помогать. Аш-Шафии жил в эпоху, когда Аббасиды отказались от территориальной экспансии. Поэтому он вводил правила об оборонительной войне, а не о наступательном джихаде. В этих категориях мусульмане обсуждают легитимность джихада и поныне.

Сунниты примирились с несовершенством аграрной системы во имя мира{925}. Шииты все еще осуждали системное насилие, но нашли практичный способ ужиться с режимом Аббасидов. Джафар ас-Садик (ум. 765 г.), шестой из имамов (вождей), происходивших от Али, отказался от вооруженной борьбы, поскольку восстания всегда жестко подавлялись и вели только к человеческим потерям. С тех пор шииты держались в стороне от магистрального направления, став молчаливым упреком тирании Аббасидов и свидетельством о подлинных исламских ценностях. Как потомок Пророка Джафар частично сохранил его харизму и оставался законным лидером уммы, однако отныне действовал только в качестве духовного наставника. По сути, Джафар отделил религию от политики. Этот священный секуляризм оставался господствующим идеалом шиизма до конца ХХ в.

И все-таки имамы раздражали халифов. Ведь имам был живой связью с Пророком. Его почитали верующие люди, тихо размышлявшие над Священным Писанием и творившие дела милосердия. Какой контраст с халифом, чей палач служил постоянным и мрачным напоминанием о насилии империи! Так где же подлинный мусульманский вождь? Имамы воплощали сакральное начало, которому нет возможности безопасно и открыто существовать в мире, где господствуют насилие и несправедливость. И почти все они пали от руки халифов. Когда во второй половине IX в. двенадцатый имам таинственным образом исчез из тюрьмы, стали говорить, что Бог сотворил чудо и сокрыл его, но однажды он вернется и установит эпоху справедливости. Но и будучи сокрытым, он остается подлинным вождем уммы, и всякая иная власть в ней нелегитимна. Парадоксальным образом освобожденный от уз пространства и времени, сокрытый имам стал даже более живым для шиитов. Этот миф отражает трагическую невозможность осуществления подлинно справедливой политики в бесчестном и жестоком мире. В годовщину мученической смерти имама Хусейна (10-й день месяца мухаррама) шииты публично оплакивают его убийство, идут по улицам, рыдают и бьют себя в грудь. Во многом это демонстрирует их неувядающую оппозицию тому развращению, которым полна обычная мусульманская жизнь.

Однако не все шииты согласились со священным секуляризмом Джафара. Исмаилиты, которые полагали, что имамат закончился на Исмаиле, седьмом имаме, остались при убеждении, что благочестие должно поддерживаться военным джихадом во имя общественной справедливости. В Х в., когда режим Аббасидов стал клониться к упадку, один исмаилитский вождь основал Фатимидский халифат в Северной Африке. Впоследствии Фатимиды подчинили себе Египет, Сирию и Палестину{926}.

В Х в. мусульманская империя начала распадаться. Воспользовавшись слабостью Фатимидов, византийцы завоевали Антиохию и важные области Киликии, а в пределах дар аль-ислам тюркские военачальники основали почти независимые государства, хотя и продолжали называть халифа высшим вождем. В 945 г. династия Буидов (Бувейхидов) даже захватила Багдад. Халиф сохранил свой двор, но область стала одной из провинций буидского государства. Однако с исламом было далеко не покончено. Между Кораном и автократической монархией всегда существовало противоречие, и новое устройство с независимыми правителями, символически связанными верностью халифу, оказалось более созвучным исламу, пусть и недостаточно эффективным в политическом смысле. В итоге мусульманская религиозная мысль станет меньше зависеть от текущих событий, а политический уклон обретет лишь в новое время, когда умма столкнется с новой имперской угрозой.

Турки-сельджуки из Центральной Азии придали этому новому порядку наиболее полное выражение. Они признавали власть халифа, но при блестящем персидском визире Низам-аль-Мульке (1063–1092 гг.) создали империю, доходившую до Йемена на юге, Амударьи на востоке и Сирии на западе. Сельджуки нравились не всем. Часть радикальных исмаилитов удалилась в горные цитадели нынешнего Ливана и стала готовиться к джихаду, чтобы смести сельджуков и установить шиитский режим. Время от времени они предпринимали отсюда самоубийственные вылазки, убивая того или иного члена сельджукского истеблишмента и жертвуя ради этого собой. Враги называли их ассасинами, то есть «употребляющими гашиш»: считалось, что они используют гашиш для достижения мистического транса{927}. (Кстати, английское слово assassin, «убийца», пошло именно отсюда.) Однако большинство мусульман легко подстроились под сельджуков. Ведь это не была централизованная империя; эмиры, правившие областями, оставались практически автономными и тесно сотрудничали с улема, которые придавали разрозненным военным режимам идеологическое единство. Чтобы повысить образовательные стандарты, они создали первые медресе, а Низам-аль-Мульк распространил эти школы по всей империи, тем самым усилив улема и сплотив разбросанные провинции. Эмиры приходили и уходили, а суды шариата оставались стабильной властью в каждом регионе. Более того, суфийские мистики и харизматичные улема исходили Сельджукскую империю вдоль и поперек, внушая мусульманам сильное чувство принадлежности к международному сообществу.

Однако к концу XI в. Сельджукская империя также стала клониться к упадку. Сказалась обычная проблема военной олигархии: эмиры воевали друг с другом за территорию. Увлекшись междоусобицей, они забыли о границе и не остановили приток скотоводов из степей, которые вели стада в плодородные населенные земли, управлявшиеся теперь представителями их собственного народа. Большие группы тюркских скотоводов неуклонно продвигались на запад, останавливаясь на лучших пастбищах и изгоняя местное население. Наконец, они достигли византийских границ в армянском высокогорье. В 1071 г. сельджукский вождь Алп-Арслан разбил византийскую армию в битве при Манцикерте в Армении. Византийцы ретировались, а турки-кочевники перешли неохраняемую границу и стали осваивать византийскую Анатолию. В этих тяжелых условиях византийский император воззвал о помощи к христианам Запада.

Глава 8

Крестовые походы и джихад

Папа Григорий VII (понтификат 1073–1085 гг.) отнюдь не обрадовался, узнав, что орды тюркских скотоводов вторглись в византийские земли. В 1074 г. он разослал серию посланий, призывая христиан «освободить» анатолийских братьев. Он хотел даже лично возглавлять войско, которое избавит греческих христиан от тюркской угрозы, а священный город Иерусалим – от сарацинов{928}. Европейские источники того времени изобилуют упоминаниями о либертас (свобода) и либерации (освобождение). (Рыцари недавно «освободили» от мусульманских завоевателей Сицилию и начали Реконкисту на Пиренеях!{929}). В будущем западная имперская агрессия часто будет прикрываться риторикой свободы. Однако в средневековой Европе у понятия «либертас» были иные коннотации. Когда в западных провинциях рухнула римская власть, место римской сенаторской аристократии заняли епископы. Они заполнили политический вакуум, образовавшийся после ухода имперских чиновников{930}. Таким образом, римские клирики восприняли старый аристократический идеал свободы-либертас, почти не имеющий отношения к действительной свободе; он подразумевал привилегированное положение верхов, без которого общество скатилось бы в варварство{931}. Как преемник святого Петра, папа Григорий VII был убежден в своем праве владычествовать над христианским миром. И отчасти его крестовый поход был призван заново утвердить папскую либертас в восточной империи, которая не признавала примата римского епископа.

Во все годы своего понтификата Григорий VII пытался установить либертас Церкви в противовес власти мирских владык. Успехом эти старания не увенчались, из-за чего и намеченный крестовый поход не сложился. В своих попытках освободить клириков из-под контроля мирян папа потерпел бесславное поражение от Генриха IV, императора Священной Римской империи. Восемь лет понтифик и император боролись за власть, пытаясь сместить друг друга. В 1084 г., когда Григорий снова пригрозил ему отлучением, Генрих IV попросту ввел войска в Италию и возвел на престол в Латеранском дворце антипапу. Однако папы могли винить только самих себя, ведь они же и создали империю Запада. Веками византийцы сохраняли форпост в Равенне (Италия) для защиты Рима от варваров. Однако к VIII в. лангобарды настолько разнуздались в северной Италии, что папе понадобился сильный светский защитник. И в 753 г. папа Стефан II предпринял героическое путешествие через Альпы – в середине зимы! – в старую римскую провинцию Галлия, чтобы заключить союз с Пипином, сыном франкского майордома Карла Мартелла, тем самым придав династии Каролингов легитимность. Пипин тут же подготовил военный поход в Италию, а его десятилетний сын Карл – впоследствии известный как Карл Великий – сопровождал замученного и утомленного папу домой.

Германские племена, выкроившие себе царства в старых римских провинциях, исповедовали христианство и с почтением относились к ветхозаветным царям-воителям, но их воинский этос был все еще пронизан древними арийскими идеалами: геройство, слава и трофеи. Все эти элементы теснейшим образом переплетались в их войнах. Каролингские войны считались священными и продиктованными волей свыше, а свою династию Каролинги называли Новым Израилем{932}. Но хотя религиозная составляющая в их военных кампаниях имелась, о материальной стороне тоже не забывали. В 732 г. Карл Мартелл (ум. 741 г.) нанес поражение мусульманскому войску недалеко от Тура, а после победы отправился грабить христианские общины в южной Франции – ничуть не менее тщательно, чем это сделали бы мусульмане{933}. В ходе многочисленных итальянских войн по защите папы его сын Пипин заставил лангобардов отказаться от трети своих сокровищ; и это богатство позволило его клирикам выстроить подлинно католический римский анклав к северу от Альп.

Карл Великий, который правил с 768 по 814 г., показал возможности столь внушительных ресурсов в руках короля{934}. К 785 г. он покорил северную Италию и всю Галлию; в 792 г. проник в Центральную Европу и напал на Аварский каганат (запад современной Венгрии), захватив большую добычу. Эти кампании считались священными войнами против язычников, но франкам они запомнились и по более приземленным причинам. «Вся аварская знать сгинула в битве, и вся их слава исчезла. Все их богатство и все сокровище, копившееся многие годы, рассеяно», – с удовлетворением сообщал Эйнхард, биограф Карла Великого. «Память человеческая не в силах вспомнить ни одну войну франков, в которой они настолько обогатились бы, а их материальная собственность настолько возросла бы»{935}. Стало быть, не скажешь, что захватнические войны диктовались единственно религиозным пылом. Колоссальную роль играла экономическая выгода: захватить побольше пахотной земли. Епископские престолы на оккупированных территориях стали орудием колониального контроля{936}, а массовые крещения завоеванных народов были действием не только духовным, но и политическим{937}.

Впрочем, религиозный элемент оставался значимым. На Рождество 800 г. в базилике святого Петра папа Лев. III короновал Карла Великого как императора Священной Римской империи. Собравшиеся славили нового «Августа», и Лев. даже простерся ниц у его ног. Папы и епископы Италии давно уверились, что Римская империя нужна для защиты свободы Католической церкви{938}. После падения империи они знали, что Церкви не выжить без короля и его воинов. Поэтому между 750 и 1050 гг. король был сакральной фигурой и стоял на вершине социальной пирамиды. «Господь наш Иисус Христос поставил тебя владыкой христианского народа, в силе большей, чем у папы или императора Константинопольского, – писал Карлу Великому Алкуин, британский монах и придворный советник. – От тебя одного зависит вся безопасность церквей Христовых»{939}. В письме Льву Карл Великий объявил, что на нем как на императоре лежит миссия «повсюду защищать церковь Христову»{940}.

Нестабильность и хаос в Европе после падения Римской империи породили тоску по осязаемой близости вечно неизменного неба. Отсюда и популярность святых реликвий, которая обеспечивала физическую связь с мучениками, ныне пребывающими с Богом. Даже могущественный Карл Великий ощущал себя уязвимым в жестоком и нестабильном мире: в его трон в Аахене были вмонтированы реликвии, а великие монастыри Фульды, Санкт-Галлена (святого Галла) и Рейхенау на границах его империи, оплоты молитвы и святости, славились своими собраниями реликвий{941}. Вообще европейские монахи сильно отличались от своих египетских и сирийских собратьев. Они происходили не из крестьян, а из знати, и жили не в пустынях и пещерах, а в имениях, обрабатываемых крепостными, которые принадлежали монастырю{942}. Большинство монахов жили по уставу святого Бенедикта, написанному в VI в., когда казалось, что гражданское общество вот-вот скатится в тартарары. В жестоком и неопределенном мире Бенедикт создавал общины, которые отличались послушанием, стабильностью и religio, а это слово означает и благоговение, и связь. Устав формировал дисциплину, подобную дисциплине римского солдата: поведение в нем было прописано таким образом, чтобы у человека преобразились эмоции и желания, сформировался смиренный дух, принципиально отличающийся от гордыни и воинственности рыцаря{943}. И монашеская дисциплина была направлена не против физического врага, а против внутренних страстей, незримой силы зла. Каролинги знали, что своими успехами в битве обязаны высоко дисциплинированным войскам. Поэтому они ценили бенедиктинские общины, а в IX–X вв. поддержка устава стала одной из главных особенностей управления в Европе{944}.

Монашеское сословие (ордо) существовало обособленно от суетного мира. Отказавшись от секса, денег, насилия и соблазнов – самых тлетворных аспектов мирской жизни, – оно выбирало целомудрие, бедность и стабильность. В отличие от неугомонных «неусыпающих», бенедиктинские монахи давали обет оставаться в одной общине всю жизнь{945}. Однако монастырь не столько предназначался для индивидуального духовного поиска, сколько выполнял социальную роль: давал занятие младшим сыновьям знати, которые не имели надежд владеть собственной землей и могли стать дестабилизирующей силой в обществе. В то время западное христианство еще не различало общественное и частное, естественное и сверхъестественное. Таким образом, ведя духовную брань с бесами, монахи вносили вклад в безопасность общества. У аристократа было два способа служить Богу: воевать или молиться{946}. Монахи были своего рода духовными солдатами. Их битвы были такими же реальными, как и у обычных солдат, но намного более важными:

Настоятель вооружен духовным оружием, и помогают ему монахи, помазанные росой небесной благодати. Совместно и в силе Христовой, мечом духа, они противостоят хищным козням дьявола. Они защищают короля и клир от нападок незримых врагов{947}.

Каролингская аристократия была убеждена, что успех их земных битв зависит от духовной брани монахов, пусть даже сражаются последние лишь «бдениями, гимнами, молитвами, псалмами, милостыней и ежедневными мессами»{948}.

Первоначально в западном христианском мире было всего три сословия: монашество, клир и миряне. Однако в каролингский период возникло два особых аристократических сословия: «сражающиеся» (беллаторес) и «молящиеся» (ораторес). Отныне священники и епископы, несшие служение в мире, – некогда отдельное сословие – мыслились как одно целое с монахами и все чаще жили по-монашески, мирно и целомудренно. Франкское и англо-саксонское общество отчасти сохранило древние арийские ценности. Поэтому воины в нем несли на себе печать скверны, которая лишала их права соприкасаться с сакральными предметами и служить мессу. Но военное насилие вскоре получило христианское благословение.

В IX и Х вв. скандинавские и мадьярские захватчики опустошили Европу и положили конец империи Каролингов. Но хотя в памяти потомков они остались злобными чудищами, вождь викингов мало отличался от Карла Мартелла и Пипина: это был «король на тропе войны» (вик), сражающийся за добычу, дань и славу{949}. В 962 г. германскому вождю Оттону удалось отогнать мадьяр и воссоздать Священную Римскую империю на большей части Германии. Однако во Франции королевская власть пришла в такой упадок, что короли уже не контролировали аристократов, которые не только погрязли в междоусобице, но и начали присваивать церковную собственность и терроризировать крестьянские селения, в случае неурожая убивая скот и поджигая дома{950}. Члены более мелкой аристократии, рыцари – это слово происходит в английском от «кнехты» («солдаты»), во французском от «кавалеры» («всадники») – не испытывали на сей счет мук совести: мол, как же еще жить? Десятилетиями французские рыцари воевали и в экономическом плане уже не могли обходиться без грабежей. Как объясняет французский историк Марк Блох, война не только приносила рыцарю славу и подвиги, но и служила главным источником дохода; для рыцарей менее состоятельных мир оборачивался потерей престижа и экономическим кризисом{951}. Без войны рыцарь не мог добыть денег на коня и оружие и вынужден был заниматься низкооплачиваемой работой. Как мы уже видели, захват собственности считался у аристократов единственным достойным способом обогащения, причем в Европе раннего Средневековья, по сути, не существовало грани между войной и грабежом{952}. Соответственно, в Х в. для многих обедневших рыцарей было вполне естественно грабить и устрашать крестьян.

Вспышка насилия совпала с развитием поместного земледелия и полноценной аграрной системы, которая опиралась на насильственное присвоение прибавочного продукта{953}. А со структурным насилием в конце Х в. появилось и новое сословие, призванное трудиться, – «безоружная чернь» (имбелле вульгус){954}. Было покончено с древним разделением между свободным крестьянином, имевшим право носить оружие, и рабом, не имевшим такого права. Обе группы стали мыслиться как единое целое: ее представителям запретили сражаться, а значит, лишили возможности защищаться от нападения рыцарей. В финансовом положении они еле сводили концы с концами. В западном обществе сложилась двухслойная система: «могущественные» (потентес) и «бедные» (пауперес). Чтобы держать в узде бедняков, аристократам требовалась помощь солдат. Поэтому рыцари становились вассалами, избавленными от рабства и налогообложения, а также членами знати.

Аристократические священники не только поддерживали эксплуататорскую систему, но и во многом создали ее, возмущая бедняков вопиющим нарушением евангельских заповедей нестяжательства. Тех, кто возражал громче всех, объявляли еретиками. Однако протесты, хотя и выражались в религиозной форме, не касались богословских вопросов и были направлены против системы социально-политической. Скажем, в начале XI в. Роберт Арбриссельский исходил босиком Бретань и Анжу во главе «бедняков Христовых» (Pauperes Christi), проповедуя возвращение к евангельским ценностям. У многих это вызывало сочувствие{955}. Целые толпы собирал на юге Франции Генрих Лозаннский, обличая алчность и нечестие клира. Танхельм Антверпенский проповедовал столь успешно, что люди переставали ходить на мессы и отказывались платить десятину. Правда, Роберт потом покорился Церкви, основал бенедиктинский монастырь, а в итоге попал в святцы. Но Генрих Лозаннский упорствовал в «ереси» 30 лет, а Танхельм учредил свою церковь.

Монахи бенедиктинского аббатства Клюни в Бургундии откликнулись на этот двойной кризис – насилие и социальный протест – реформой. Они попытались положить предел беззаконию рыцарей. Среди прочего они проповедовали паломничество к святым местам, желая, чтобы мирянам открылись ценности монашеской духовности (в их понимании – единственного подлинного христианства!). Подобно монаху, паломник покидал мир и направлялся к центрам святости; подобно монаху, перед походом он давал обет в местном храме и надевал особую одежду. Во время паломничества все участники должны были соблюдать целомудрие, а рыцарям запрещалось носить оружие, тем самым на долгое время сдерживали инстинктивную агрессию. Во время долгого, тяжелого, а часто и опасного пути миряне-паломники формировали сообщество, причем богачи, подобно беднякам, познавали слабость и унижения, а бедняки видели, что их бедность имеет сакральную ценность. И те и другие воспринимали неизбежные тяготы пути как форму аскезы.

В то же время реформаторы пытались придать битвам духовную ценность, превратить рыцарство в христианское призвание. Они полагали, что воин может служить Богу, защищая безоружных бедняков от хищничества мелкой аристократии и преследуя врагов Церкви. Благочестивый герой жития святого Геральда Орильякского, написанного около 930 г. аббатом Одо Клюнийским, был не королем, не монахом, не епископом, а обычным рыцарем, который стал воином Христовым и защищал бедняков. Во имя культа этой «священной войны» реформаторы ввели ритуалы благословения военных знамен и мечей, усилили почитание таких воителей, как святой Михаил, святой Георгий и святой Меркурий (который будто бы убил Юлиана Отступника){956}.

Епископы также устанавливали «мир Божий» (Pax Dei), ограничивая насилие рыцарей и защищая церковное имущество{957}. В центральной и южной Франции, где монархия была уже неэффективной, и общество скатывалось в пучину насилия и хаоса, они собирали церковников, рыцарей и феодалов в полях возле городов. На этих встречах рыцари должны были клясться под угрозой отлучения, что перестанут мучить бедняков.

Я не заберу ни быка, ни коровы, никакого вьючного животного. Я не буду захватывать ни крестьян, ни купцов. Я не буду отнимать у них деньги и вынуждать людей выкупать себя. И я не буду бить их, чтобы получить от них средства. Я не буду уводить с их пастбищ ни коня, ни кобылы, ни жеребенка. Я не буду разрушать и сжигать их дома{958}.

На этих мирных советах епископы учили, что всякий, убивающий христианина, «проливает кровь Христову»{959}. Они также ввели «перемирие Божие» (treuga Dei): в память о страданиях, смерти и воскресении Христа запрещалось сражаться с вечера среды до утра понедельника. Впрочем, хотя такой уклад способствовал миру, поддерживать его без насилия не получалось. Епископы могли обеспечить Pax Dei и Treuga Dei лишь с помощью «мирной милиции». Как объясняет хронист Рауль Глабер (ок. 985–1047 гг.), всякий нарушитель перемирия должен «заплатить за это жизнью или быть изгнан из страны и сообщества своих собратьев-христиан»{960}. Эти миротворческие силы воистину делали из рыцарского насилия «служение Богу» (militia Dei), равное священническому и монашескому призванию{961}. Концепция Божьего мира распространилась по всей Франции, и к концу XI в. многие рыцари перешли к более «религиозному» образу жизни, воспринимая свои военные обязанности как своего рода монашество в миру{962}.

Однако папа Григорий VII, один из ведущих реформаторов своей эпохи, считал, что рыцарство как священное призвание возможно лишь в том случае, если защищает свободу Церкви. Поэтому он задумал собрать из королей и аристократов собственную «милицию святого Петра» для борьбы с врагами Церкви. С этой-то «милицией» он и хотел осуществить крестовый поход. В своих посланиях он связывал идеалы братской любви (к осажденным восточным христианам) и освобождение Церкви с военной агрессией. Однако почти никто из мирян в «милицию» не пошел{963}. Да и с какой стати им было в нее идти, если речь шла об увеличении власти Церкви за счет беллаторес – мирянской воинской знати? Некогда папы благословляли хищническое насилие Каролингов, поскольку оно позволяло Церкви выжить. Однако из своей борьбы с Генрихом IV папа усвоил: у воинов исчезло желание защищать свободу Церкви. Политическая борьба за власть между папами и императорами во многом будет стоять за насилием крестовых походов; обеим сторонам хотелось политического превосходства в Европе, а это означало монополию на насилие.

В 1074 г. никто не откликнулся на призыв Григория VII к крестовому походу. Однако 20 лет спустя реакция мирян оказалась совершенно иной.

27 ноября 1095 г. папа Урбан II, еще один клюнийский монах, выступил на Клермонском соборе в южной Франции и призвал к крестовому походу. Обращался он напрямую к франкам, наследникам Карла Великого. Записи этой речи не сохранилось, но о позиции папы можно догадаться из посланий{964}. В соответствии с недавними реформами Урбан II увещевал французских рыцарей прекратить нападения на христиан и обратить свое оружие против врагов Божьих. Подобно Григорию VII, он призывал франков «избавить» их братьев, восточных христиан, от «тирании и угнетения мусульман»{965}. А затем – пойти в Святую землю и освободить Иерусалим. Тем самым в христианском мире установится Божий мир, а на востоке возгорится Божья война. По замыслу папы, крестовый поход станет актом любви: крестоносцы будут благородно рисковать жизнью ради восточных братьев и, оставляя свои дома, стяжают себе те же небесные награды, что и монахи, оставившие мир ради монастыря{966}. Звучит очень благочестиво! Однако крестовый поход был также важной частью политических маневров, путем которых Урбан II обеспечивал свободу Церкви. Годом раньше он выставил антипапу Генриха IV из Латеранского дворца, а в Клермоне отлучил от церкви французского короля Филиппа I за двоеженство. Теперь же, снарядив военную экспедицию на восток без спросу у монархов, он присвоил себе королевскую прерогативу: держать в своих руках военную защиту христианского мира{967}.

Однако одно дело речи папы, и совсем другое – их восприятие менее образованными слушателями. Опираясь на клюнийское учение, Урбан II считал военный поход паломничеством, пусть даже паломниками были вооруженные рыцари и «акт любви» был чреват тысячами невинных жертв. Ссылаясь на евангельскую заповедь нести свой крест, Урбан призвал рыцарей нашить кресты на одежду и отправиться в землю, где жил и претерпел страдания Иисус. А надо сказать, что мода на паломничества уже привлекла внимание европейцев к Иерусалиму. По сообщению Рауля Грабера, в 1033 г. «бесчисленное множество» людей, убежденных в близости конца света, пошли в Иерусалим на битву с «презренным Антихристом»{968}. Тридцатью годами спустя 7000 паломников отправились из Европы в Святую землю, чтобы вынудить Антихриста объявить о себе и приблизить Царство Божие. Неудивительно, что и в 1095 г. многие рыцари воспринимали поход в апокалиптическом свете. Кроме того, они увидели в призыве папы спасти восточных христиан благословение отомстить за близких и ощутили себя обязанными воевать за наследие Христа в Святой земле как за земли своих феодалов. Один раннесредневековый историк крестовых походов вкладывает в уста священника такой вопрос к слушателям: «Если посторонний убьет кого-либо из вашей родни, разве вы не отомстите за кровного родственника? Сколь же больше должны вы мстить за вашего Бога, вашего отца, вашего брата, которого вы видите поруганным, изгнанным из его пределов, распятым и зовущим на помощь!»{969} Конечно, благочестивые идеи смешивались с более земными целями. Многие рыцари несли крест свой, чтобы обрести за морем богатство, стать владельцем имения или стяжать славу и престиж.

Папа быстро утратил контроль над событиями (религиозный авторитет не безграничен!). Он-то думал, что крестоносцы дождутся, пока будет собран урожай, а затем выступят четким и дисциплинированным строем. Однако пять больших войск пренебрегли разумным советом и пошли через Европу весной. Тысячи погибли от голода или были отброшены венграми, испугавшимися неожиданного вторжения. Более того, Урбану и в голову не приходило, что крестоносцы нападут на еврейские общины в Европе. Но в 1096 г. германские крестоносцы перебили от четырех до восьми тысяч евреев в Шпейере, Вормсе и Майнце. Их предводитель Эмихон Ленингенский выдавал себя за того вождя, который, согласно народным легендам, должен объявиться на Западе в последние дни и дать бой Антихристу в Иерусалиме. Он думал, что второе пришествие не состоится, пока евреи не обратятся в христианство, и потому, когда его войска подходили к тем городам Рейнской области, в которых имелись большие еврейские общины, Эмихон отдавал приказ крестить евреев под угрозой смерти. Некоторые крестоносцы искренне удивлялись: зачем идти и воевать с мусульманами за тридевять земель, когда буквально под носом находятся люди (увы, так думали), убившие Иисуса?! Один еврейский хронист слышал, как крестоносцы говорят друг другу: «Мы собираемся мстить исмаилитам за Мессию, а вот – евреи, убившие и распявшие его. Отмстим же сначала им!»{970} Впоследствии удивлялись и некоторые французские крестоносцы: «Нужно ли путешествовать в дальние края на восток, чтобы сразиться с врагами Божьими, когда у нас прямо перед глазами евреи, племя, которое более всех враждует с Богом? Мы все напутали!»{971}

Крестоносцы сделали антисемитское насилие хронической болезнью в Европе: всякий раз, когда начинался крестовый поход, первой жертвой становились евреи по соседству. Впрочем, не только религиозные убеждения провоцировали эти гонения. Действовали и социальные, политические, экономические факторы. В городах Рейнской области начинала развиваться рыночная экономика, которая впоследствии заменит аграрную цивилизацию. Эти города находились на ранней стадии модернизации. А подобные трансформации всегда обостряют социальные отношения. После гибели Римской империи городская жизнь пришла в упадок, торговля почти замерла, а класс купцов исчез{972}. Однако к концу XI в. увеличение производительности привило аристократам вкус к роскоши. И чтобы удовлетворить их потребности, из крестьянства выделился целый класс специалистов: каменщиков, ремесленников и купцов. Последующий обмен деньгами и товарами привел к возрождению городов{973}. Нелюбовь знати к «выскочкам» из низов, которые обретали достаток (аристократы считали, что лишь они вправе жить подобным образом), также подливала масла в огонь жестокости германских крестоносцев, поскольку евреи в особенности ассоциировались с этими тревожными социальными изменениями{974}. В городах Рейнской области горожане десятилетиями пытались стряхнуть с себя феодальные обязанности, которые тормозили торговлю. Однако епископы, правившие в тех местах, относились к торговле чрезвычайно консервативно{975}. Существовали и трения между богатыми купцами и бедными ремесленниками. И когда епископы пытались защитить евреев, горожане победнее нередко участвовали с крестоносцами в погромах.

Помимо религиозного рвения крестовые походы всегда стимулировались и социально-экономическими причинами. Эти походы особенно воодушевляли более молодых рыцарей, которые были рады возможности завершить военную подготовку вольными скачками в поисках приключений{976}. Натасканные на насилие, эти странствующие рыцари были свободны от уз оседлой жизни, и именно их беззаконием вызывались некоторые зверства крестовых походов{977}. Первые крестоносцы происходили в основном из северо-восточной Франции и западной Германии, опустошенных многолетними наводнениями, эпидемиями и голодом, и попросту желали покончить со своим невыносимым существованием{978}. И конечно, к походам примкнуло немало авантюристов, грабителей, монахов-отступников и бандитов. И влекли их мечты о богатстве и удаче, а не только «беспокойное сердце»{979}.

Вожди первого крестового похода, снаряженного осенью 1096 г., преследовали разные цели. Боэмунд Тарентский (южная Италия) имел совсем маленький феод и не делал секрета из своих мирских амбиций: он откололся от крестоносцев при первой же возможности, став князем Антиохии. Его племянник Танкред нашел в походе ответ на свою духовную дилемму. Дело в том, что ранее он «сгорал от беспокойства»: как примирить свою военную профессию с Евангелием? Не лучше ли уйти в монахи? Но как только он услышал проповеди папы Урбана, «глаза его открылись, и родилась отвага»{980}. Готфрида Бульонского воодушевлял клюнийский идеал, который усматривал в сражении с врагами Церкви духовное призвание. Его брат Балдуин всего лишь хотел славы, благополучия и земли на Востоке.

Тяжелый опыт похода быстро изменил их взгляды и ожидания{981}. Доселе многие крестоносцы даже не покидали свои деревни. Теперь они оказались за тысячи километров от дома, вдали от всего, что знали, да еще в окружении опасных врагов на чужой земле. Завидев Таврские горы, многие были парализованы ужасом, взирая на высокие кручи «в великом унынии и заламывая руки, ибо были очень испуганы и несчастны»{982}. Турки же придерживались тактики выжженной земли, поэтому питаться было нечем. Более бедные солдаты мерли как мухи. Согласно хронистам, во время осады Антиохии:

Голодающие поедали стебли бобов, все еще растущие в полях, многие травы, не приправленные солью, и даже чертополох. Из-за отсутствия дров все это не было толком приготовлено, а потому повреждало языки. Еще ели лошадей, верблюдов, собак и даже крыс. Бедняки питались даже шкурами животных и зернами, найденными в навозе{983}.

Крестоносцы быстро поняли, что у них нет ни должного руководства, ни должной подготовки. Да и людей маловато. Епископы, сопровождавшие поход, писали домой: «Где у нас князь, у врага сорок царей; где у нас полк, у врага легион; где у нас замок, у них царство»{984}.

И все же они не могли выбрать более удачный момент. Сельджукская империя распадалась, а султан недавно умер, поэтому эмиры воевали друг с другом за престол. Если бы турки сплотились, не видать бы крестоносцам победы как своих ушей. Но крестоносцы понятия не имели о местной политике, а свое понимание черпали почти исключительно из религиозных учений и предрассудков{985}. Очевидцы описывали войска крестоносцев как монастыри на марше. Чуть что, начинались процессии и молитвы, совершались богослужения. Более того, голод голодом, а перед битвами крестоносцы еще и постились, да и проповеди слушали не менее внимательно, чем инструкции военачальников. У голодающих людей были видения: Иисус, святые и погибшие крестоносцы, ставшие ныне славными мучениками на небесах… Им представлялось, что ангелы сражаются рядом с ними. А в один из худших моментов осады Антиохии нашлась священная реликвия: наконечник копья, пронзившего бок Христа. Это настолько воодушевило отчаявшихся было людей, что они ринулись вперед и обратили в бегство сельджуков, осаждавших город. И когда они наконец завоевали Иерусалим (15 июля 1099 г.), то исполнились уверенности, что с ними пребывает Бог. «Кто не удивится, что мы, малый народ, окруженный царствами наших врагов, не только дали отпор, но и выжили!» – писал капеллан Фульхерий Шартрский{986}.

Да, воистину война есть «психоз, порожденный… неумением прозревать взаимоотношения»{987}. Первый крестовый поход был особенно психотичным: творилось форменное безумие. На протяжении трех лет крестоносцы не имели нормальных отношений с окружающим миром, а долгий страх и недоедание сделали их не вполне адекватными. К тому же они воевали с врагом, который и в культурном, и в этническом плане совершенно отличался от них, а как мы знаем по событиям наших дней, это часто снимает обычные барьеры. В итоге, когда они ворвались в Иерусалим, то за три дня перебили около 30 000 человек{988}. Автор «Деяний франков» одобрительно замечает, что крестоносцы убивали всех сарацин и турок: и мужчин, и женщин{989}. Кровь лилась рекой. Евреев загнали в синагогу и предали мечу. Жестокий конец ждал 10 000 мусульман, искавших убежище в Харам аль-Шарифе. Прованский хронист Раймунд Ажильский пишет: «На улицах и площадях города можно было видеть кучи голов, рук и ног… передвигались на конях в крови, доходившей до колен всадника и до уздечки коней. По справедливому Божьему правосудию то самое место истекало кровью тех, чьи богохульства оно же столь долго переносило»{990}. Трупов было так много, что крестоносцы не знали, куда их девать. Когда пять месяцев спустя Фульхерий Шартрский прибыл в Иерусалим праздновать Рождество, его потрясло зловоние от гниющих трупов, все еще лежавших без погребения в полях и городских канавах{991}.

Пресытившись убийствами, крестоносцы пошли в храм Воскресения петь гимны, и слезы радости текли по их щекам. Подле Гроба Господня отслужили пасхальную обедню. Раймунд ликовал: «День этот прославлен навсегда, ибо это день погибели язычества и утверждения христианства»; по его словам, этот день знаменует оправдание всего христианства, унижение язычества и обновление веры{992}. Вот еще один пример безумного отрыва от реальности: они стояли у гробницы Человека, павшего жертвой людской жестокости, но собственные зверства их не смущали. Экстаз битвы, усиленный годами страха, голода и изоляции, смешался с религиозной мифологией и создал иллюзию глубочайшей правоты. Однако победитель всегда прав, и вскоре уже хронисты славили завоевание Иерусалима как поворотный момент истории. Роберт Монах даже заявил, что по важности этот день уступает лишь сотворению мира и распятию Иисуса{993}. А мусульман на Западе стали воспринимать как «племя низкое и гнусное», «презренное, выродившееся и порабощенное бесами», «полностью чуждое Богу» и «пригодное только для истребления»{994}.

Эта священная война и идеология, вдохновившая ее, знаменовала полное отрицание пацифистского течения в христианстве. Она была также первой имперской агрессией христианского Запада, который после столетий застоя вновь заявил о себе на международной арене. Крестоносцы основали пять государств: в Иерусалиме, Антиохии, Галилее, Эдессе и Триполи. Эти государства нуждались в постоянной армии, и Церковь довершила освящение войны, вручив меч монахам. Отныне дороги патрулировали госпитальеры (орден святого Иоанна, первоначально призванный заботиться о нищих и больных паломниках) и тамплиеры, обосновавшиеся в мечети Аль-Акса. Они давали обеты бедности, целомудрия и послушания и были значительно дисциплинированнее обычных рыцарей. И они стали первыми профессиональными военными на Западе со времен римских легионов{995}. Святой Бернард, настоятель нового цистерцианского монастыря в Клерво, скептически относился к обычным рыцарям, которые – с их красивыми одеждами, уздечками в бриллиантах и изящными руками – были движимы единственно «иррациональным гневом и жаждой пустой славы, или вожделели земных благ»{996}. Тамплиеры же сочетали кротость монахов с военной силой и хотели лишь убивать врагов Христа. По мнению Бернарда, христианин должен ликовать, видя «язычников» «рассеянными» и «обращенными в бегство»{997}. Идеология этих первых западных колоний была насквозь пронизана религией. И хотя впоследствии западный империализм вдохновлялся более секулярной идеологией, он зачастую был не чужд безжалостности и агрессивного фанатизма крестовых походов.

* * *

Мусульман потрясла лютость крестоносцев. Уже на подходе к Иерусалиму франки приобрели худую славу. Ходили слухи, что в Антиохии они убили более сотни тысяч человек, а во время осады рыскали голодными по селам, дав зарок пожрать плоть первого встречного сарацина{998}. Однако иерусалимская резня была невиданной. Мусульмане уже три столетия воевали с местными царствами, но в этих войнах всегда соблюдались определенные рамки{999}. А франки, как сообщали в ужасе мусульманские источники, не щадили ни стариков, ни женщин, ни больных, ни даже благочестивых улема, которые «оставили родину, чтобы жить в набожном уединении на святом месте»{1000}.

Невзирая на всю эту жуть, почти полвека мусульмане не начинали серьезных контрнаступлений, приняв крестоносцев как часть политического ландшафта региона. Княжества крестоносцев вписывались в сельджукскую модель маленьких независимых государств, и в ходе взаимных разборок эмиры даже заключали союзы с франкскими правителями{1001}. Для турецких военачальников идеалы классического джихада были мертвы, и когда явились крестоносцы, никакие «добровольцы» не встали на защиту рубежей. Эмиры не готовились отражать нападение захватчиков, не слишком стерегли границы, и вообще им с их междоусобицами было не до «неверных». Хотя идеал крестоносцев перекликался с хадисом, который рассматривал джихад в качестве формы монашества, первые мусульманские хронисты не заметили религиозного пыла франков и все списывали на их алчность. Они сознавали, что своим успехом франки обязаны неспособности эмиров выступить единым фронтом. Однако и после крестового похода серьезные попытки сплотиться не делались. Со своей стороны франки, оставшиеся в Святой земле, поняли, что им не выжить, если они не наладят контакт с мусульманскими соседями, а потому поумерили свой фанатичный запал. Они начали ассимилироваться с местной культурой, научились совершать омовения, одеваться в турецкое платье и говорить на местных языках. Они даже брали в жен мусульманок.

Однако некоторые воинственные улема, в отличие от эмиров, не махнули рукой на джихад. Сразу после завоевания Иерусалима Абу Саид аль-Харави, кади (судья) Дамаска, возглавил депутацию мусульманских беженцев в мечеть халифа в Багдаде и умолял объявить захватчикам джихад. Своими жуткими историями беженцы довели собравшихся до слез, но у халифа не было сил предпринять военные действия{1002}. В 1105 г. сирийский юрист аль-Сулами написал трактат, доказывая, что джихад против франков относится к разряду фард айн, то есть к числу индивидуальных обязанностей местных эмиров: коль скоро халиф не в состоянии принять меры, пусть они возьмут на себя инициативу и выгонят захватчиков из дар аль-ислам. Но и он настаивал: военный поход не возымеет успеха, если ему не будет предшествовать «великий джихад» – изменение умов и сердец, битва с собственным страхом и собственной апатией{1003}.

И все же реакция была вялой. Мусульмане не были маниакально запрограммированы на священную войну и воевать не хотели. Их занимали новые формы духовности. В частности, некоторые суфийские мистики нашли ценность в других религиозных традициях. Ибн аль-Араби (1165–1240), образованный и очень авторитетный мыслитель, говорил, что человек Божий одинаково хорошо чувствует себя и в синагоге, и в мечети, и в храме, и в церкви, ибо всюду в них открывается Бог:

И сердце мое принимает любое обличье –

То луг для газелей, то песня тоскливая птичья;

То келья монаха, то древних кочевий просторы;

То суры Корана, то свитки священные Торы.

Я верю в любовь. О великой любви караваны,

Иду я за Кайсом, иду я дорогой Гайляна.

Вы, Лубна и Лейла, для жаркого сердца примеры.

Любовь – моя сущность, и только любовь – моя вера{1004}.

В XII–XIII вв., в период крестовых походов, суфизм перестал быть маргинальным течением и во многих регионах мусульманского мира завладел сердцами большинства. Конечно, на высокий мистический опыт были способны лишь немногие. Однако суфийские упражнения с концентрацией, включающие музыку и танцы, помогали людям преодолевать примитивные представления о Боге и шовинистическое отношение к другим традициям.

Однако некоторым улема и аскетам франки были как кость в горле. В 1111 г. алеппский кади Ибн аль-Хашав отправился с делегацией суфиев, имамов и купцов в Багдад. Там они ворвались в мечеть халифа и разбили кафедру, надеясь, что хоть это его встряхнет, – но безуспешно{1005}. В 1119 г. мардинские и дамасские войска столь воодушевились проповедями этого кади, что «плакали от чувств и восхищения» и даже одержали первую победу над франками: разгромили Рожера, регента Антиохийского княжества{1006}. Однако серьезных выступлений против крестоносцев не было до 1144 г., когда мосульскому эмиру Занги посчастливилось захватить Эдессу во время кампании в Сирии. Эмира вовсе не интересовали франки, и, к своему изумлению, он в одночасье стал героем. Халиф объявил его «столпом религии» и «краеугольным камнем ислама», хотя благочестием Занги не отличался{1007}. Тюркские хронисты осуждали его «грубость, агрессию и высокомерие, которые несли смерть и врагам, и мирным жителям». В 1146 г. Занги был зарезан слугой во время пьяного сна{1008}.

Эмиров, да и то не всех, встряхнуло лишь зрелище огромной армии, явившейся из Европы возвращать Эдессу (второй крестовый поход, 1148 г.). Хотя этот поход закончился ошеломительным крахом для христиан, местные жители все больше видели во франках реальную опасность. Мусульманский ответ возглавил Нур ад-Дин, сын Занги (1146–1174 гг.). Но он послушался совета «боевых ученых» и сначала занялся большим джихадом. А именно, вернулся к духу уммы Пророка, вел скромную жизнь, зачастую проводил всю ночь в молитве и учредил «дома правосудия», где помощь могла быть оказана человеку любой веры и любого статуса. Он укреплял города, строил медресе и суфийские обители, поддерживал улема{1009}. Между тем население в массе своей настолько не испытывало желания вести джихад, что возрождать подобные настроения было непросто. Нур ад-Дин распространял сборники хадисов с хвалой Иерусалиму и заказал сооружение прекрасной кафедры, которую собирался установить в мечети аль-Акса, когда мусульмане вернут святой город. Однако на всем протяжении своего 22-летнего владычества он так и не напал на франков напрямую.

Его основным военным достижением было завоевание фатимидского Египта. Его курдский наместник в Египте Юсуф ибн Айюб, больше известный под своим прозвищем Салах ад-Дин («защитник веры»), впоследствии отвоевал и Иерусалим. Однако Саладину пришлось затратить первые 10 лет правления на борьбу с другими эмирами, чтобы сплотить империю Нур ад-Дина. В ходе этой борьбы он неоднократно заключал союзы с франками. И поначалу он также сосредоточился на большом джихаде, причем стал весьма популярным в народе благодаря состраданию, скромности и обаянию. Тем не менее, как объясняет его биограф, душа влекла его к джихаду военному:

Совершать подвиг во имя Аллаха стало для него настоящей страстью; все сердце его было подчинено этому делу, которому он отдавался и душой, и телом. Он не говорил ни о чем ином; все его мысли были поглощены тем, как проявить усердие на пути Аллаха; все помыслы были связаны с его воинами… Желание сражаться на пути Аллаха с иноземными захватчиками вынудило его расстаться с семьей, детьми, родиной, местом, где он жил, со всем, что у него было. Отказавшись от всех этих земных радостей, он довольствовался жизнью под сенью шатра, где сквозило из всех щелей{1010}.

Подобно Нур ад-Дину, Саладин путешествовал в сопровождении улема, суфиев, кади и имамов, которые во время маршей читали войскам Коран и хадисы. Джихад, казалось бы, оставшийся в прошлом, снова оживал. И оживила его не воинственность ислама, а постоянная агрессия со стороны Запада. В будущем любое западное вмешательство на Ближнем Востоке, сколь угодно секулярное по своим мотивам, будет вызывать в памяти фанатизм и насилие первого крестового похода.

Как и крестоносцы, Салах ад-Дин понял, что величайшим союзником в борьбе с врагом может быть сам же враг. Ведь в конечном счете своим военным успехом он был обязан постоянным франкским междоусобицам и воинственным повадкам пришельцев с Запада, которые не понимали местную политику. В июле 1187 г. ему удалось победить христианскую армию в битве при Хаттине (Галилея). После битвы он отпустил иерусалимского короля, но уцелевших тамплиеров и госпитальеров велел убить у себя на глазах, верно рассудив, что они представляли бы основную опасность для мусульманской реконкисты. Когда он захватил Иерусалим, то первым его побуждением было вспомнить о резне 1099 г. и воздать кровью за кровь. Однако франкский посол убедил его проявить кротость{1011}. В итоге ни один христианин не был убит. Франкских жителей Иерусалима отпустили за небольшой выкуп, а многих отправили в Тир, где у христиан оставалась крепость. Нелегко было западным христианам осознать, что Салах ад-Дин повел себя человечнее, чем их собственные рыцари! Отсюда возникли легенды о том, что и сам Салах ад-Дин был христианином. Впрочем, некоторые мусульмане ругали его за это: скажем, Ибн аль-Асир видел в такой мягкости серьезную военную и политическую ошибку, коль скоро франкам удалось сохранить узкую полоску от Тира до Бейрута, откуда мусульманскому Иерусалиму исходила угроза до конца XIII в.{1012}

Парадоксальным образом, в то время как военный джихад соединился с духовностью большого джихада, крестовые походы все больше мотивировались не столько духовными, сколько материальными и политическими интересами{1013}. Когда папа Урбан II созвал первый крестовый поход, он де-факто заявил о первенстве папы в вопросах, которые считались королевской прерогативой. Третий крестовый поход (1189–1192 гг.), возглавлявшийся Фридрихом I Барбароссой, императором Священной Римской империи, а также французским королем Филиппом II Августом и английским королем Ричардом I Львиное Сердце, заново утвердил монополию светских правителей на насилие. И если Салах ад-Дин воодушевлял солдат хадисами, Ричард пообещал своим людям денег за каждый камень срытой в Акре городской стены. Несколько лет спустя четвертый крестовый поход (1202–1204 гг.) узурпировали в своих интересах венецианские купцы, новые люди Европы. Они убедили крестоносцев напасть на христианский порт Задар, а в 1204 г. разграбить Константинополь. Западные императоры правили Византией до 1261 г., когда грекам наконец удалось выгнать их. Однако некомпетентность императоров в управлении столь сложным государством, чье устройство было значительно более громоздким, чем иерархия любого западного государства того времени, возможно, роковым образом ослабила Византию{1014}. В 1213 г. папа Иннокентий III сделал новую заявку на папскую либертас, созвав пятый крестовый поход. На сей раз задача состояла в том, чтобы создать христианскую базу в Египте. Однако флоту крестоносцев нанесла удар эпидемия, а во время перехода к Каиру армии отрезал путь разлив Нила.

Шестой крестовый поход (1228–1229 гг.) уже полностью шел вразрез с первоначальными идеалами, ведь возглавлял его германский император Фридрих II, отлученный папой Григорием IX. Он вырос в космополитической Сицилии, не разделял исламофобии остальной Европы и заключил перемирие с султаном аль-Камилем, которого, в свою очередь, не волновал джихад. Тем самым Фридрих без боя вернул Иерусалим, Вифлеем и Назарет{1015}. Однако оба правителя неправильно рассчитали настроения масс: мусульмане уже видели в Западе безжалостного врага, а христиане считали более важным сражаться с мусульманами, чем отвоевывать Иерусалим. В марте 1229 г. Фридрих сам возложил на себя корону иерусалимского короля в храме Гроба Господня, поскольку ни один священник не решился проводить эту церемонию для отлученного. Рыцари Тевтонского ордена империи гордо заявляли, что эта церемония сделала Фридриха наместником Божьим на земле и что отныне он, а не папа, стоит «между Богом и человечеством и избран править всем миром»{1016}. К данному моменту политическое влияние крестовых походов на события в Европе казалось уже более важным, чем политика на Ближнем Востоке.

Христиане снова потеряли Иерусалим в 1244 г., когда по нему прошлись хорезмийские турки, бежавшие от монгольских войск. Монголы представляли серьезную угрозу и христианскому, и исламскому миру. Между 1190 и 1258 гг. орды Чингисхана покорили северный Китай, Корею, Тибет, Центральную Азию, Анатолию, Россию и Восточную Европу. Если правитель отказывался склонить выю, его города разорялись, а подданных ожидала гибель. В 1257 г. Хулагу, внук Чингисхана, перешел реку Тигр, захватил Багдад и казнил аббасидского халифа. Затем он уничтожил Алеппо и занял Дамаск, который сдался и разрушен не был. Поначалу французский король Людовик IX и папа Иннокентий IV рассчитывали обратить монголов в христианство и их руками разорить ислам. Однако вышло так, что мусульмане спасли от монголов прибрежное государство крестоносцев, а возможно, и западный христианский мир. Впоследствии же монгольские правители, основавшие государства на Ближнем Востоке, обратились как раз в ислам.

В 1250 г. группа мамелюков свергла султана из династии Айюбидов. Десятью годами позже выдающийся мамелюкский военачальник Бейбарс нанес монголам поражение в битве при Айн-Джалуте (Галилея). Однако монголы покорили множество мусульманских земель в Месопотамии, горах Ирана, бассейне Амударьи и Сырдарьи, а также Волги, где основали четыре больших государства. Жестокость монголов не была вызвана религиозной нетерпимостью. Они признавали все религии, а покоряя очередную область, обычно сохраняли местные традиции, поэтому к началу XIV в. монгольские правители всех четырех государств обратились в ислам. Однако монгольская аристократия все еще ориентировалась на «Ясу» – военный кодекс Чингисхана. Многие из их мусульманских подданных были поражены блестящим двором монголов и очарованы новыми владыками. Но во время опустошений погибло столько достижений мусульманской науки и культуры, что некоторые законоучителя постановили: «Врата иджтихада (независимого мышления) закрылись». Это крайний вариант консервативной тенденции аграрной цивилизации, которая не имела экономических ресурсов для широкомасштабных инноваций, ценила социальный порядок больше оригинальности и полагала, что культура столь тяжело достается, что важнее всего сохранять обретенное. Сужение горизонтов не было вызвано внутренней динамикой ислама, а представляло собой реакцию на страшную агрессию монголов. Другие мусульмане реагировали на монгольские завоевания совершенно иначе.

Мусульмане всегда были готовы учиться у других культур и в конце XV в. многому научились у наследников Чингисхана. Османская империя в Малой Азии, Ближний Восток, Северная Африка, империя Сефевидов в Иране, Могольская империя в Индии будут построены по монгольскому военному образцу и станут самыми высокоразвитыми государствами своего времени. Однако монголы нечаянно спровоцировали и духовное возрождение. Вспомним хотя бы судьбу Джалаладдина Руми (1207–1273), одного из самых читаемых ныне мусульман на Западе, который бежал с семьей от монгольских войск, перебрался из Ирана в Анатолию и основал новый суфийский орден. В его философии заметно ощущение бесприютности и разлуки, но Руми также был очарован размахом монгольских владений и призывал суфиев исследовать безграничные духовные горизонты, открывая сердце и ум иным верованиям.

Да, на одну и ту же травму люди реагируют по-разному. Еще одним средневековым мыслителем, широко известным в наши дни, был воинственный ученый Ахмад Ибн Таймия (1263–1382). Он также был беженцем, но, в отличие от Руми, монголов на дух не переносил. Даже монголов, обратившихся в ислам, он считал «кафирами» (неверными){1017}. И он также выступал против прекращения иджтихада: в столь тяжелые времена законоучителя должны мыслить творчески и приспосабливать шариат к тому обстоятельству, что умма ослаблена двумя безжалостными врагами – крестоносцами и монголами. Правда, крестоносцы исчерпали свои силы, но монголы еще могут посягнуть на Левант. Значит, нужен военный джихад для защиты земель, а в плане подготовки к нему, учил Ибн Таймия, – большой джихад, возвращение к первоначальному чистому исламу, освобождение от таких наслоений, как философия (фальсафа), суфийская мистика, шиизм, почитание святых и гробниц. Мусульмане, упорствующие в этих заблуждениях, не лучше неверных. Когда Газанхан, первый из монгольских вождей, принявших ислам, вторгся в Сирию (1299 г.), Ибн Таймия издал фетву (заключение) о том, что монголов следует считать не мусульманами, а неверными, ибо они живут не по законам шариата, а по собственному военному кодексу. Соответственно, мусульмане не обязаны им подчиняться. Вообще говоря, мусульмане издавна избегали называть тех или иных единоверцев отступниками: лишь Бог знает, что таится в сердце человеческом. Практика же обвинения в неверии (такфир) обретет новую жизнь в наши дни, когда мусульмане снова ощутят угрозу со стороны чужеземцев.

Во времена крестовых походов Европа также привыкла к большей узости кругозора и стала, как выразился один историк, «обществом гонителей»{1018}. Скажем, до начала XI в. евреи были полностью интегрированы в европейский социум{1019}. При Карле Великом они имели имперскую протекцию и занимали важные общественные должности. Из их среды выходили землевладельцы и ремесленники; большой спрос имелся на еврейских врачей. Евреи разговаривали на тех же языках, что и христиане (идиш появился лишь в XIII в.), и давали своим детям латинские имена. О гетто не могло быть и речи: евреи и христиане жили бок о бок и, к примеру, в Лондоне до середины XII в. покупали друг у друга дома{1020}. Однако в XI в. пошли слухи, что именно евреи убедили фатимидского халифа аль-Хакима разрушить храм Гроба Господня в Иерусалиме (1009 г.), хотя этот халиф (по-видимому, психически больной) преследовал не только христиан, но и евреев, и даже мусульман, своих единоверцев{1021}. Тогда евреи подверглись нападениям в Лиможе, Орлеане, Руане и Майнце. Христианская фантазия нередко отождествляла евреев с мусульманами, что с каждым новым крестовым походом осложняло положение евреев. Вспышка гонений на евреев произошла после коронации Ричарда I в 1189 г., а в 1190 г. случилось массовое самоубийство йоркских евреев, отказавшихся принять крещение. В 1140-е гг., после гибели одного ребенка в Норвиче, впервые всплыл «кровавый навет»: будто бы евреи убивают христианских детей. Аналогичные случаи имели место в Глостере (1168 г.), Бери-Сент-Эдмундс и Винчестере (1192 г.){1022}.

Без сомнения, волна гонений во многом вдохновлялась превратно понятой христианской мифологией. Однако не обошлось и без социальных факторов. Во время медленного перехода от сугубо аграрной к коммерциализованной экономике в Европе росли и множились города. К концу XII в. города уже стали важными центрами богатства, власти и творческих возможностей. Усугубилось имущественное расслоение. Банкиры и финансисты из низов обогащались за счет аристократии, а некоторые горожане не только впали в унизительную нищету, но и утратили традиционную социальную поддержку, спасавшую крестьян в общинах{1023}. Деньги к концу XI в. стали восприниматься как символ тревожных перемен, обусловленных быстрым экономическим ростом и подрывавших традиционные социальные устои; их считали «корнем всякого зла», а в народной иконографии смертный грех алчности вызывал интуитивное отвращение и ужас{1024}. Первоначально именно христиане были самыми успешными ростовщиками, но в XII в. у евреев конфисковали земли, и многие из них вынуждены были податься в бейлифы, финансовые агенты и ростовщики, что создало прочную ассоциацию между евреями и деньгами{1025}. В «Диалоге» Пьера Абеляра (1125 г.) еврей объясняет: «Нам не разрешается владеть ни полями, ни виноградниками, ни любой другой землей… Потому нам и остается заниматься главным образом источником прибыли, чтобы, взимая проценты с чужестранцев, тем самым поддерживать свою нищую жизнь, что больше всего делает нас ненавистными для тех, кто считает себя этим тяжко обиженным»{1026}. Впрочем, евреи были не единственными козлами отпущения в христианском обществе. Еще со времен крестовых походов мусульмане, о которых прежде и ясного понятия не имели, считались злодеями, достойными лишь истребления. В середине XII в. Петр Достопочтенный, аббат Клюни, описывал ислам как кровожадную религию, распространяемую только мечом. Возможно, в этой фантазии дала о себе знать подспудная вина за христианское поведение во время первого крестового похода{1027}.

Зарождение капиталистических отношений и рост насилия, глубоко противоречившие радикальному учению Иисуса, тревожили многих людей. Тревога выливалась в «ереси», которые Церковь активно преследовала с конца XII в. Опять-таки вызов носил больше политический, чем богословский характер. Положение крестьян стало хуже некуда, и нищета была повальной{1028}. Некоторые обогатились в городах, но рост населения уменьшал доли наследства и увеличивал число безземельных крестьян, бродивших по селам в отчаянных поисках работы. Структурное насилие трехсословного строя стало причиной многих духовных поисков и кризисов. Не только в еретических, но и в ортодоксальных кругах многие богачи приходили к выводу, что спасти душу можно, лишь отдав грешное богатство. Например, Франциск Ассизский (1181–1226), сын богатого купца, после тяжелой болезни отказался от отцовского наследства, ушел в отшельники и создал новый орден, призванный служить бедным и разделить их нищету. В этот орден стекалось все больше людей, а устав Франциска был одобрен папой Иннокентием III, который тем самым надеялся сохранить контроль над этим самовольным движением бедняков, угрожавшим социальным устоям.

Не все группы были столь послушными. Взять хотя бы вальденсов, последователей Пьера Вальдо, богатого лионского купца, который раздал имущество беднякам. Отлученные от церкви в 1184 г., вальденсы проповедовали в городах Европы, вызывая своим учением широкую симпатию. Имущество у них было общим, а на проповедь они ходили парами (подобно апостолам), босыми и одетыми в простую одежду. Еще большую тревогу истеблишменту внушали катары («чистые»). Прося милостыню, катары скитались с проповедью нестяжательства, целомудрия и ненасилия. Они основали церкви во всех основных городах северной и центральной Италии, имели поддержку ряда влиятельных мирян, а особенную силу обрели в Лангедоке, Провансе, Тоскане и Ломбардии. Они воплощали евангельские ценности значительно более явно и подлинно, чем обмирщенный католический истеблишмент. Последний (быть может, ощущая подспудную вину за вопиющее нарушение Евангелия) отреагировал жестко. В 1207 г. папа Иннокентий III (понтификат в 1198–1216 гг.) призвал французского короля Филиппа II к крестовому походу против катаров Лангедока, которых считал еще хуже мусульман. Катарская Церковь «производит чудовищное отродье, через которое обновляется тлен, ибо это потомство передаст другим язву собственного безумия. И преступник идет вослед преступнику»{1029}.

Филипп был рад угодить, ибо это усилило бы его позиции в южной Франции. Однако граф Раймунд VI Тулузский и Раймунд-Роже, правитель Безье и Каркассона, отказались примкнуть к походу. Когда один из баронов Раймунда заколол папского легата, Иннокентий пришел к выводу, что катары вознамерились «истребить» правоверных и вообще ортодоксальное католичество в Лангедоке{1030}. В 1209 г. Арнольд Амальрик, аббат Сито, повел туда большое войско, осадившее город Безье. Рассказывают, что солдаты спрашивали аббата, как отличить добропорядочных католиков от еретиков в городе, и тот ответил: «Убивайте всех, Бог отличит своих». Однако существует мнение, что католикам Безье предложили покинуть город, а те отказались бросить своих катарских соседей и предпочли умереть вместе с ними{1031}. Получается, что этот крестовый поход поднял тему не только религиозной принадлежности, но и тему региональной солидарности против вторжения извне.

Экстремальная риторика и милитаристская безжалостность похода против катаров показывают, что у Церкви концы с концами не сходились. Папы и аббаты хотели подражать Христу, но, подобно Ашоке, столкнулись с дилеммой: цивилизация не выживет без структурного и военного насилия. Иннокентий III был самым могущественным папой за всю историю: он обеспечил либертас Церкви и, в отличие от предшественников, повелевал королями и императорами. Однако западное общество, после гибели Римской империи почти впавшее в варварство, теперь создавало первую в истории коммерческую экономику. И пути развития этого общества противоречил отказ от неравенства и системного насилия, фундаментальный для всех трех авраамических религий. (Вообще убеждение в необходимости равного распределение ресурсов возникло, быть может, еще во времена охотников и собирателей.) Катары и францисканцы ощущали дискомфорт от такой ситуации. Быть может, они осознавали: как учил еще Иисус, все, кто выгадывает от структурного насилия, причастны к его жестокости.

Едва ли Иннокентий III мучился этой дилеммой (хотя невротические перегибы в обличении катар, возможно, отражают внутреннюю неуверенность). Куда принципиальнее была позиция Доминика де Гусмана (ок. 1170–1221), основателя ордена проповедников. Как и у францисканцев, это был нищенствующий орден: монахи жили подаянием. Доминиканцы ходили по Лангедоку парами, пытаясь мирными способами вернуть «еретиков» в лоно ортодоксии. Они напоминали слова апостола Павла о необходимости повиноваться мирской власти. Однако их запятнала связь с крестовым походом против катаров, особенно после того, как Доминик посетил Латеранский собор (1215 г.), чтобы выпросить ордену папское благословение.

Христиане, которые сохраняли верность Церкви, но видели, что системное насилие идет вразрез с Евангелием, ощущали внутреннее противоречие. Неспособные признать хотя бы частичную правоту «еретиков», но рассерженные на то, что они привлекают внимание к столь неприятной дилемме, правоверные христиане проецировали свои ощущения вовне. Сознание рождало жуткие химеры: ходили параноидальные разговоры о тайной и высокоорганизованной катарской Церкви, якобы вознамерившейся уничтожить человечество и установить царство Сатаны{1032}. Как мы увидим, сходные конспирологические страхи дадут о себе знать и в других обществах, которые будут проходить через болезненный процесс модернизации. И опять же они выльются в насилие. Реймсский собор (1157 г.) утверждал, что катары «скрываются среди бедняков и под прикрытием религии… переходят с места на место, подрывая веру простонародья»{1033}. Вскоре международный заговор заподозрили и среди евреев{1034}. Даже такой добронамеренный человек, как Петр Достопочтенный, аббат Клюни, который хотел идти к мусульманскому миру с любовью, а не насилием, называл ислам «ересью и дьявольской сектой», отличающейся «зверской жестокостью»{1035}. В начале второго крестового похода он писал французскому королю Людовику VII, что надеется, крестоносцы убьют стольких же мусульман, скольких амореев и ханаанеев убили Моисей и Иисус Навин{1036}. В этот период Сатана – его часто изображали в виде человекообразного чудовища с рогами и хвостом – стал намного более угрожающей фигурой, чем сходный персонаж в иудаизме и исламе. Европа превращалась из отсталой провинции во всемирную силу, и в пору этой болезненной трансформации европейцы боялись незримого «общего врага»: этот враг олицетворял то, что они не могли принять в самих себе и отождествляли с абсолютным злом{1037}.

Иннокентий III де-факто создал папскую монархию, но никто из пап не мог сравниться с ним в могуществе. Папской власти бросали вызов такие светские властители, как французский король Людовик VII (1137–1180 гг.), английский король Генрих II (1154–1189 гг.), германский император Фридрих II. Они выстроили могущественные королевства, государственные институты которых, как никогда, сильно вмешивались в жизнь простых людей. Соответственно, все они были ревностными гонителями «еретиков», угрожавших социальному порядку{1038}. «Секуляристами» в нашем смысле слова их нельзя назвать: они еще считали королевскую власть священной и верили в священный характер войн, хотя их богословское понимание войны отличалось от подхода официальной Церкви. Опять-таки мы видим, что единого христианского подхода к войнам, битвам и насилию не было. Одни и те же христианские учения осмыслялись разными группами по-разному.

Епископы и папы долго использовали Pax Dei и крестовые походы для контроля над воинской аристократией. Однако в XIII в. рыцари создали свой кодекс, предполагавший независимость от папской монархии. Они отвергали клюнийскую реформу, не вдохновлялись монашеским идеалом и были равнодушны к уничижительной критике рыцарства Бернардом. Их христианство было пронизано ценностями индоевропейского воинского кодекса германских племен, где во главу угла ставились честь, верность и доблесть. И если папы запрещали рыцарям поднимать меч на единоверцев-христиан и повелевали пускать его в ход лишь против мусульман, непокорные рыцари начинали бой с любым христианином, который угрожал их господину и его людям.

В «песнях о деяниях» (шансон де жест) начала XII в. война предстает деятельностью естественной, жестокой и священной. Эти рыцари явно любили упоение и накал битвы, относясь к ней с религиозным пылом. Один из рыцарей короля Артура восклицает: «Снова война, хвала Христу!»{1039} «Песнь о Роланде» (конец XI в.) описывает поход Карла Великого в мавританскую Испанию. По сюжету архиепископ Турпен активно участвует в битве и молится о том, чтобы души его погибших товарищей упокоились «в раю небесном меж святых цветов»{1040}. В рукоять Дюрандаля, меча Роланда, вделаны мощи; этот меч священен, верность королю неразрывна с верностью Богу{1041}. Рыцари не только не желают становиться монахами, но и относятся к монахам презрительно. Архиепископ Турпен резко заявляет:

Тот и гроша не стоит, кто труслив.

Пускай себе идет в монастыри,

Замаливает там грехи других{1042}.

Сюжет с поиском священного Грааля (ок. 1225 г.) позволяет нам соприкоснуться с самой сердцевиной рыцарской духовности{1043}. Налицо явное влияние цистерцианского идеала, который внес в монашество духовность более интроспективного плана. Однако внутренний поиск заменен геройством на поле боя, а религиозный мир рыцаря отделен от церковного истеблишмента. Более того, в поиске Грааля (чаши, которую Иисус использовал на Тайной вечере) могут участвовать только рыцари. Их литургия совершается в феодальном замке, а не в церкви или монастыре. И клирики – не аббаты или епископы, а отшельники, многие из которых сами некогда были рыцарями. Представитель Христа на земле – Галахад, а не папа. Верность рыцаря своему земному господину – священный долг, важнее которого нет ничего:

Ибо сердце рыцаря должно быть столь сурово и неумолимо к врагу его суверена, что ничто на свете не может смягчить его. А если он уступает страху, он уже не принадлежит к сообществу рыцарей. Он настоящий товарищ, который скорее погибнет в битве, чем не вступит в брань за господина{1044}.

Убивать врагов короля, пусть даже они христиане, есть дело ничуть не менее священное, чем убивать мусульманских врагов Христа.

Церковный истеблишмент не мог держать под контролем диссидентское христианство рыцарей. Сознавая свою неуязвимость, рыцари попросту отказывались выполнять требования Церкви{1045}. Один клирик начала XIII в. писал: «Все должны чтить их, ибо они защищают Святую Церковь и поддерживают правосудие против тех, кто хочет причинить нам зло… Наши чаши были бы похищены со стола Божия, и ничто не помешало бы этому… Добро бы не выстояло, если бы нечестивцы не страшились рыцарей»{1046}. С какой же стати рыцарям слушаться Церкви? Одни лишь их победы доказывают, что у них особые отношения с Господом воинств{1047}. Один поэт даже доказывал, что силы, сноровка, стойкость и отвага, которых требует битва, делают войну самым благородным из занятий, а рыцарей – особым высшим классом. Рыцарству, полагал один рыцарь, «научиться столь сложно, тяжко и дорого, что ни один трус его не выберет»{1048}. Сражение рыцари считали аскетической практикой, которая намного сложнее монашеских постов и бдений. Рыцарь подлинно знал, что такое страдание: каждый день он брал крест свой и шел за Иисусом на поле боя{1049}.

Генрих Ланкастерский (ок. 1310–1361), герой первого этапа Столетней войны между Англией и Францией, молился о том, чтобы раны, боль, усталость и опасности боя помогли ему перенести за Христа «такие тяготы, муки и боли, какие Тебе угодно, и не затем, чтобы получить какую-то награду или загладить грехи, но только из любви к Тебе, как и Ты, Господи, сделал из любви ко мне»{1050}. Для Жоффруа де Шарни, который сражался на другой стороне, битва придавала жизни смысл. Доблесть – высшее из человеческих достижений, ибо связана с величайшей «болью, трудом, страхом и печалью». Однако она же дает «великую радость»{1051}. Монахам легче: их пресловутые страдания «ничто по сравнению» с тем, что день за днем выносит воин, «окруженный великими страхами» и знающий, что в любой момент его могут «победить, убить, взять в плен или ранить»{1052}. Сражаться за одну лишь мирскую честь не стоит, но, если рыцари будут вести брань на пути Божьем, их «благородные души вечно пребудут в раю, а их имя навеки стяжает честь»{1053}.

Короли, которые следовали этому рыцарскому кодексу, полагали, что и у них есть непосредственная и независимая от Церкви связь с Богом. К началу XIII в. некоторые из них настолько усилились, что бросали вызов папской власти{1054}. Это началось в 1296 г. со спора о налогообложении. Четвертый Латеранский собор (1215 г.) «освободил» клир от прямой юрисдикции мирских князей, но теперь французский король Филипп IV и английский король Эдуард I заявили о праве взымать с клира налоги в своих землях. Папа Бонифаций VIII возражал, но они упорствовали: Эдуард I лишал прав непослушных английских клириков, а Филипп IV оставил папскую казну без существенной части доходов. В 1301 г. Филипп IV даже перешел в наступление, отправив одного французского епископа под суд за измену и ересь. А когда Бонифаций VIII издал буллу Unam Sanctam («Единая святая»), настаивая на подчинении папе всех временных властей, Филипп IV послал Гийома Ногаре с отрядом наемников привезти Бонифация VIII в Париж и судить за злоупотребления! Ногаре арестовал папу в Ананьи, где тот несколько дней пробыл узником, прежде чем сумел бежать. Однако перенесенные испытания доконали Бонифация VIII, и вскоре он умер.

В тот момент ни один король не выжил бы без поддержки папы. Однако безобразие в Ананьи убедило Климента V (понтификат в 1305–1314 гг.), преемника Бонифация VIII, избрать более гибкую политику. Он стал первым в череде французских пап с резиденцией в Авиньоне. Климент V послушно восстановил легитимность Филиппа IV, отозвав буллы, изданные против него Бонифацием VIII, а также распустил тамплиеров и дал добро на конфискацию их несметных богатств. Дело в том, что тамплиеры подчинялись не королю, а только папе, и были противниками усиления светской монархии; они воплощали идеалы папской монархии, важные некогда для крестоносцев, а потому должны были покинуть сцену. Монахов пытали, пока они не признались в содомии, каннибализме и дьяволопоклонстве; впоследствии, уже на костре, многие отказались от этих признаний{1055}. Безжалостность Филиппа IV показывала, что королевская власть может быть не менее жесткой, чем папская монархия Иннокентия III.

Ошибочно думать, как некоторые ученые, что Филипп IV создал первое секулярное государство: до этого еще было далеко{1056}. Он заново придал королевской власти сакральный смысл. Такие властолюбивые короли, как он, знали, что в Европе именно король некогда был главным представителем Бога, и доказывали, что папы узурпировали королевские прерогативы{1057}. Филипп IV был теократическим правителем. Подданные называли его «полубожественным» (quasi semi-deus), а также «королем и священником» (rex et sacerdos). Его земля была «святой», а французы были новым избранным народом{1058}. В Англии также святость «перешла от крестового похода к нации и ее войнам»{1059}. Англия, говорил канцлер при открытии парламента 1376–1377 гг., есть новый Израиль; ее военные победы доказывают ее избрание Богом{1060}. При таком сакральном владычестве защита рубежей обретала сакральное значение{1061}. Солдаты, умиравшие за земное царство, подобно крестоносцам, считались мучениками{1062}. Мечты о крестовом походе и освобождении Иерусалима еще не угасли, но идеалы священной войны уже подменялись патриотизмом национальной войны.

Часть III

Современность

Глава 9

Появление «религии»

2 января 1492 г. «католические величества» Фердинанд II Арагонский и Изабелла I Кастильская отпраздновали победу над Гранадским эмиратом в южной Испании. Толпы ликовали, глядя на христианские знамена, развевающиеся на городских стенах, и по всей Европе торжествующе звонили колокола. Однако триумф триумфом, а европейцы еще ощущали угрозу со стороны ислама. В 1453 г. османские турки уничтожили Византийскую империю, веками прикрывавшую Европу от мусульманской агрессии. В 1480 г., через год после восшествия этих королей на престол, османы начали наступление в Средиземноморье. Гранадский эмир Абуль-Хасан захватил кастильский порт Саару. Таким образом, Испания оказалась на передовой линии войны с мусульманским миром, и многие видели в Фердинанде II мифического императора, который объединит христианский мир, победит османов и положит начало эпохе Святого Духа, когда христианство распространится до концов Земли{1063}. И в самом деле, мировое господство Западной Европы было не за горами. Однако в 1492 г. она еще сильно отставала от ислама.

Османская империя была самым сильным и могущественным государством мира. Она правила Анатолией, Ближним Востоком, Северной Африкой и Аравией. Однако Сефевиды в Иране и Могулы в Индии также установили абсолютные монархии, в которых все аспекты общественной жизни были отлажены с бюрократической точностью. Каждая обладала сильной исламской идеологией, охватывавшей все мыслимые стороны владычества: османы были убежденными суннитами, Сефевиды – шиитами, а Могулы склонялись к фальсафе и суфизму. Значительно более эффективные и сильные, чем любое из тогдашних европейских королевств, они знаменовали кульминацию аграрного общества{1064} и являли собой последнее величественное выражение того «консервативного духа», который отличал мир до Нового времени{1065}. Как мы уже сказали, все аграрные общества рано или поздно исчерпывали свои ресурсы, что тормозило новшества. Только полностью индустриализованное общество может обеспечить постоянное воспроизведение инфраструктуры, которое необходимо для вечного прогресса. До Нового времени образование не поощряло оригинальность, ибо для воплощения в жизнь новых идей не хватало ресурсов. Если бы людей стимулировали мыслить творчески, а реализовать творческие проекты не получалось, разочарования привели бы к социальным волнениям. В консервативном обществе стабильность и порядок были значительно важнее свободы выражения.

В любой традиционной империи цель управления состояла не в том, чтобы направлять или обслуживать жителей, а в том, чтобы взымать налоги. Власти обычно не вмешивались ни в социальные обычаи, ни в религиозные верования подданных. У крестьян правительство забирало максимум возможного, но обуздывало хищничество аристократов, поэтому война – с целью завоевать и расширить территорию, сохранить налогоплательщиков – была неизбежна. В период 1450–1700 гг. насчитывается лишь восемь лет, когда османы не воевали{1066}. Один османский трактат четко формулировал опору аграрного государства на организованное насилие:

Мир прежде всего есть зеленый сад, чья ограда – государство. Государство – это правительство, которое возглавляет князь. Князь – это пастырь, который опирается на армию. Армия – это стражи, которые содержатся на деньги. А деньги – незаменимый ресурс, поставляемый подданными{1067}.

Однако к этому времени европейцы уже столетиями изобретали коммерческую экономику, что в итоге привело к возникновению государства совершенно иного типа. Отсчет современности часто начинают от 1492 г. На самом деле на создание современного государства у европейцев уйдет еще лет четыреста. Его экономика больше не будет основана на сельскохозяйственном прибавочном продукте. Оно будет значительно сильнее вмешиваться в жизнь подданных. Оно будет жить ожиданием постоянных новшеств. И это государство отделит религию от политики.

На церемонии в Гранаде присутствовал королевский протеже Христофор Колумб. Несколькими месяцами позже он отправится из испанского порта Палос на поиск нового торгового пути в Индию, а вместо этого откроет Америку. Спонсируя путешествие, Фердинанд и Изабелла невольно сделали важный шаг к созданию глобализованного мира, в котором доминирует Запад{1068}. Одних людей западная современность окрылит, освободит и увлечет, другие увидят в ней насилие, диктат и разрушение. Испанцы и португальцы, которые начали завоевание Нового Света, собирались лишь ободрать эти земли как липку и использовать для своих нужд. Так рассуждал и папа Александр VI, который, словно бесспорный владыка всей планеты, разделил обе Америки между Испанией и Португалией и предоставил Фердинанду и Изабелле право на «справедливую войну» с любым из местных народов, который окажет сопротивление европейским колонизаторам{1069}.

Однако времена Иннокентия III остались в прошлом. В течение XIV в. папская власть ослабла, а королевская, напротив, укрепилась. Семь пап сменили друг друга в Авиньоне (1309–1377 гг.) под контролем французских королей. В 1378 г. началась Великая схизма: после выборов одни поддержали Урбана VI в Риме, а другие – Климента VII в Авиньоне. Европейские короли принимали ту или иную сторону в зависимости от своих интересов. Схизме положило конец избрание Мартина V на Констанцском соборе (1417 г.), но папы, даже благополучно вернувшись в Рим, так никогда и не обрели былой престиж. Слухи о безнравственности и распущенности папского двора разносились широко. В 1492 г. кардинал Родриго Борджиа (отец Чезаре и Лукреции Борджиа, а также еще двух незаконных детей) добыл папство откровенной взяткой и принял имя Александра VI. В роли понтифика он пытался главным образом сломить итальянских князей и обогатить свою семью. Поэтому право, которое он предоставил Фердинанду и Изабелле, имело сомнительную духовную ценность.

Поначалу колонизаторы ворвались в Новый Свет как банда грабителей, прикрывавших алчность благочестивыми разговорами. На островах Зеленого Мыса португальцы устроили сахарные плантации. Они увезли из дома и обратили в рабство 3–5 млн африканцев, чтобы те работали на этих плантациях{1070}. Никакая другая американская колония не погрязнет в рабовладении до такой степени. Потом португальцы продвинулись дальше и взялись за освоение Индийского океана. Их медные пушки в щепки разносили утлые суденышки аборигенов. К 1524 г. они захватили лучшие порты в Восточной Африке, западной Индии, Персидском заливе и Малаккском проливе. К 1560 г. их поселения раскинулись по всему океанскому побережью, а центром экспансии стал Гоа{1071}. Это была в чистом виде торговая империя: португальцы не делали попытки завоевывать земли в глубине материка. А между тем испанцы вторглись в Северную и Южную Америку, убивая местных жителей, захватывая территории, добычу и рабов. Они действовали якобы во благо христианства, но Эрнандо Кортес откровенно заявлял о своих подлинных мотивах: он хотел «разбогатеть и не работать, как крестьянин»{1072}. В ацтекской империи Монтесумы (центральная Мексика) он в каждом городе приглашал местных вождей на центральную площадь, а когда те являлись со своими слугами, испанцы расстреливали их, после чего грабили город и отправлялись дальше{1073}. Когда Кортес прибыл в ацтекскую столицу (1525 г.), Монтесума уже умер, и его пошатнувшаяся империя перешла в руки испанцев. Выживших косили европейские болезни, к которым индейцы не имели иммунитета. Лет через десять Франсиско Писарро использовал сходную военную тактику: занес оспу инкам в Перу. Европейцам колониализм приносил несметные богатства, а местным народам – смерти в беспрецедентных масштабах. По некоторым подсчетам, в период 1519–1595 гг. население центральной Мексики снизилось с 16,9 млн до 1 млн человек, а в период 1572–1620 гг. число инков сократилось вдвое{1074}.

Кортес и Писарро были героями конкистадоров («завоевателей») – людей из низов, которые отправились в Новый Свет, чтобы стать испанскими грандами{1075}. Завоевания достигались чудовищной жестокостью и удерживались систематической эксплуатацией. Прибывая в новый регион, конкистадоры обращались к его жителям с заявлением на испанском языке: не понимающие языка индейцы уведомлялись, что папа отдал их землю Испании, а потому они должны покориться Церкви и католическим королям. «Мы заберем вас, ваших жен и ваших детей и сделаем из них рабов. Мы заберем ваше добро и причиним вам всякий вред и урон, какой только сможем»{1076}. Испанцам не было нужды импортировать рабов из Африки: они порабощали индейцев, чтобы те выращивали товарные культуры, работали в копях или домашней прислугой. К концу XVI в. из Америки ежегодно вывозили около 300 тонн серебра и около 1,9 тонны золота. С такими уникальными ресурсами Испания стала первой мировой империей, владения которой простирались от колоний в Южной и Северной Америке до Филиппин. Контролировала она и значительную часть Европы{1077}.

Относительно обращения с индейцами испанцы не питали угрызений совести: мол, дикари, недочеловеки. А у ацтеков к тому же были в ходу человеческие жертвоприношения и каннибализм{1078}. Однако на родине доминиканцы тверже блюли христианские принципы и заступались за покоренные народы. Кардинал Томмазо Каэтан говорил, что папы должны послать миссионеров в новые земли, но не «с целью захватить эти земли или подвергнуть временному подчинению»{1079}. Франсиско де Витория утверждал, что конкистадоры не вправе «изгонять врагов из их владений и лишать их собственности»{1080}.

Однако гуманисты Ренессанса намного больше сочувствовали колониализму. В «Утопии» Томаса Мора (1516 г.), сочинении о вымышленном идеальном обществе, утопийцы начинают войны, лишь когда «прогоняют врагов, вторгшихся в страну их друзей, или сожалеют какой-либо народ, угнетенный тиранией, и своими силами освобождают его от ига тирана и от рабства; это делают они по человеколюбию»{1081}. Звучит хорошо, но, как выясняется, благодеяниям есть пределы: «если народная масса увеличится более надлежащего на всем острове», утопийцы посылают людей основывать колонию на материке, «где только у туземцев имеется излишек земли, и притом свободной от обработки». Они обрабатывают эту свободную землю, «которая казалась раньше одним скупой и скудной», и добиваются больших урожаев{1082}. Дружелюбно настроенных аборигенов можно включить в колонию, а с остальными надо воевать: «Утопийцы признают вполне справедливой причиной для войны тот случай, когда какой-либо народ, владея попусту и понапрасну такой территорией, которой не пользуется сам, отказывает все же в пользовании и обладании ею другим, которые по закону природы должны питаться от нее»{1083}.

В начале Нового времени философской мысли была присуща безжалостная нотка{1084}. Так называемые «гуманисты» разрабатывали идею прав человека в противовес жестокости и нетерпимости, которые усматривали в обычной религии. Однако с самого начала концепция прав человека, поныне важная для политического дискурса, применялась отнюдь не ко всем людям. Поскольку Европу часто поражал голод и прокормить ее растущее население казалось невозможным, гуманисты вроде Томаса Мора считали немыслимым, чтобы пахотные земли пропадали впустую. Они взяли на вооружение Тацита, апологета римского империализма, который был убежден: у изгнанников есть полное право обеспечивать себе место для жительства, ибо «то, что не принадлежит никому, принадлежит всем». Комментируя данный отрывок, Альберико Джентили (1552–1608), профессор гражданского права в Оксфордском университете, пришел к выводу: поскольку «Бог не хотел, чтобы мир пустовал… захват свободных пространств» следует «считать законом природы».

И хотя такие земли принадлежат суверену той территории… в силу закона природы, который не терпит пустоты, они перейдут к тем, кто захватит их, хотя суверен сохранит юрисдикцию над ними{1085}.

Джентили также цитировал мнение Аристотеля, согласно которому некоторые люди по природе предназначены быть рабами и «охотиться должно как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от природы предназначенными к подчинению, не желают подчиняться»{1086}. С точки зрения Джентили, жители Центральной Америки относятся к данной категории из-за своего распутства и каннибализма. И если клирики зачастую осуждали жестокое покорение Нового Света, гуманисты Ренессанса (с их поиском альтернативы жестокостям, совершаемым во имя веры!) поощряли его.

Тем временем Испания начала политику, которая надолго станет символом фанатического религиозного насилия. В 1480 г., на пике османской угрозы, Фердинанд и Изабелла учредили испанскую инквизицию. Отметим: хотя эти католические монархи оставались верными слугами папы, они настаивали на том, чтобы их инквизиция действовала отдельно от инквизиции папской. Быть может, Фердинанд надеялся, что так она будет помягче, и уж точно не создавал ее как институт на века{1087}. Испанская инквизиция метила не в христианских еретиков, а в евреев, обратившихся в христианство, а затем (как думали) впавших обратно в иудаизм. В мусульманской Испании евреев никогда не преследовали так, как стало уже обычным в остальной Европе{1088}, однако по мере того, как в ходе Реконкисты христианские войска продвигались по полуострову (конец XIV в.), евреям Арагона и Кастилии навязывали крещение. Некоторые евреи пытались спастись, приняв крещение добровольно, и кое-кто даже сделал успешную карьеру в христианском обществе (чем вызвал немалое недовольство). Имели место волнения и захваты имущества обращенных евреев, и жестокость провоцировалась не только религиозным фанатизмом, но и материальной и социальной завистью{1089}. Монархи же не были антисемитами, но хотели успокоить общество, потрясенное гражданской войной и столкнувшееся с османской угрозой. Однако оказалось, что инквизиция – крайне неудачный способ стабилизации. Как часто бывает при наличии внешней угрозы, начались параноидальные страхи перед внутренним врагом, пятой колонной. В данном случае пятую колонну увидели в евреях, которые якобы тайно вернулись к иудаизму и исподволь подрывают устои государства. Испанская инквизиция на века ославила себя «религиозным фанатизмом», но ее деятельность мотивировалась не столько богословскими, сколько политическими соображениями.

Такое вмешательство в религиозную жизнь подданных было в диковинку для Испании, где о конфессиональном единообразии никогда и речи не было. После многовекового «сосуществования» (конвивенсия) христиан, евреев и мусульман инициатива монархов столкнулась с сильной оппозицией{1090}. Поначалу никто не покушался на евреев, открыто исповедовавших иудаизм, но тревожились из-за «новых христиан», которых подозревали в тайном отступничестве. Прибыв в очередной округ, инквизиторы сулили «отступникам» пощаду в обмен на добровольное признание. «Старые христиане» были обязаны доносить, кто из соседей не ест свинину или воздерживается от работы по субботам. (Акцент делался больше на поведении и социальных обычаях, чем на «вере».) Те «выкресты» (конверсос), которые были добрыми католиками, зачастую на всякий случай пользовались амнистией, и поток признаний убедил инквизиторов и общество в том, что тайные иудеи и впрямь существуют{1091}. Впоследствии, в период национального кризиса, государства Нового времени будут часто выискивать подобным образом диссидентов, религиозных или секулярных.

После завоеваний 1492 г. монархи унаследовали большую еврейскую общину Гранады. Пылкий патриотизм, вызванный христианским триумфом, спровоцировал истерические страхи перед заговором{1092}. Вспоминалось, как 800 лет назад евреи помогали мусульманским войскам, прибывшим в Испанию. Возникло предложение выселить из Испании всех, кто исповедует иудаизм. Поначалу монархи колебались, но 31 марта 1492 г. все-таки подписали эдикт об изгнании, предоставив евреям выбирать между крещением и депортацией. Большинство избрали крещение и не имели затем покоя от подозрительной инквизиции, но около 80 000 евреев уехали в Португалию, а около 50 000 нашли убежище в Османской империи{1093}. Затем под давлением папы Фердинанд и Изабелла переключились на испанских мусульман. От мусульман потребовали перейти в христианство, и к 1501 г. Гранада официально стала королевством «новых христиан». Однако обращенные из мусульман (мориски) не получили наставления в новой вере, и все знали, что они продолжают жить, молиться и поститься по законам ислама. Более того, муфтий из Орана (Северная Африка) в своей фетве разрешил испанским мусульманам внешне соблюдать христианство. А поскольку большинство испанцев закрывали глаза на мусульманские обычаи, де-факто конвивенсия была восстановлена.

Первые 20 лет испанской инквизиции были самыми мрачными в ее долгой истории. Надежной документации о числе жертв не сохранилось. Раньше историки полагали, что в этот ранний период было сожжено около 13 000 выкрестов{1094}. Однако по современным оценкам, большинство признавшихся не были осуждены, и было много случаев, когда выкресты бежали, а в их отсутствие над ними произносился смертный приговор, после чего символически сжигалось их изображение, – реально же в период 1480–1530 гг. было казнено 1500–2000 человек{1095}. И все равно это был трагический и болезненный разрыв с веками мирного сосуществования – очень тяжелый для выкрестов и совершенно бесполезный даже с точки зрения ставившихся задач. Многие выкресты были добрыми католиками на момент ареста, но из-за дурного обращения вернулись в иудаизм и стали теми самыми «тайными иудеями», которых пыталась искоренить инквизиция{1096}.

Испания не была централизованном государством современного типа, но в конце XV в. являла собой могущественнейшее королевство планеты. Помимо колониальных владений в Северной и Южной Америке она располагала землями в Нидерландах. Через браки ее монархи породнились с королевскими фамилиями Португалии и Англии, а также с австрийской династией Габсбургов. Своими кампаниями в Италии Фердинанду II удалось «наступить на хвост» Франции, основному сопернику Испании. Он присоединил Верхнюю Наварру и Неаполь. Испанию боялись и ненавидели. По всей Европе расползались жуткие и преувеличенные слухи об инквизиции. В самой же Европе зарождались большие перемены.

К XVI в. в Европе постепенно сложилась новая цивилизация, основанная на новой технологии и постоянном реинвестировании капитала. Это освободило континент от многих минусов аграрного общества. Вместо того чтобы заботиться лишь о сохранении былых достижений, народы Запада дерзнули взглянуть в будущее. И если культуры прошлого требовали держаться в пределах четко очерченных границ, первооткрыватели вроде Колумба сделали шаг за пределы известного мира, где можно не только выжить, но и процветать. Параллельно во многих областях совершались открытия. Ни одно из них не выглядело в то время особенно важным, но их совместный эффект был колоссальным{1097}. Выяснилось, что открытия, сделанные в одной области знания, идут на пользу другим областям. А к 1600 г. накопились столь широкомасштабные новшества и в столь многих сферах, что прогресс стал необратимым. Религия должна была либо приспособиться к новым условиям, либо утратить актуальность.

К началу XVII в. голландцами был заложен фундамент западного капитализма{1098}. Члены акционерных обществ объединяли капиталы и отдавали их в совместное управление. Это предоставляло колониальным и торговым предприятиям ресурсы намного большие, чем мог бы выделить один человек. Первый муниципальный банк в Амстердаме обеспечивал эффективный, недорогой и надежный доступ к вкладам, денежным переводам и возможностям оплаты и на родине, и на растущем международном рынке. И наконец, фондовая биржа стала центром, где купцы могли торговать различными товарами. Эти новые институты, над которыми Церковь не имела контроля, вскоре обретут собственную динамику и по мере развития рыночной экономики все больше будут вытеснять старые аграрные структуры, усиливая позиции коммерческих классов. Успешные купцы, ремесленники и мануфактурщики обрели достаточно силы, чтобы участвовать в политике, которая некогда была уделом аристократии, и даже стравливали в своих интересах группы знати. Они обычно объединялись с теми королями, которые пытались выстроить сильные централизованные монархии (это облегчало торговлю). С возникновением абсолютной монархии и суверенного государства в Англии и Франции коммерческие классы (буржуазия) получали все большее влияние, ибо рыночные силы постепенно освобождали государство от ограничений, накладываемых на него сугубо аграрной экономикой{1099}. Однако будет ли это государство менее жестоким в структурном и военном плане, чем его аграрные предшественники?

В Германии сильных и централизованных монархий не было: лишь 41 маленькое княжество, которые император был не в состоянии контролировать. Однако в 1506 г. Карл V, по материнской линии внук Фердинанда и Изабеллы (а по отцовской – Максимилиана I), унаследовал Бургундию, после смерти Фердинанда стал королем Арагонским и Кастильским (1516 г.), а в 1519 г. был избран императором Священной Римской империи. Путем ловких брачных альянсов, умелой дипломатии и войны Габсбурги подчинили себе больше земель, чем какие-либо предыдущие европейские правители. У Карла V была мечта создать всеевропейскую империю, сходную с Османской, однако оказалось, что ему не под силу контролировать германских князей, которые хотели превратить свои княжества в сильные монархии по типу французской и английской. Более того, города центральной и южной Германии стали важнейшими коммерческими центрами Северной Европы{1100}. Экономические перемены в них вызвали классовый конфликт, и, как обычно, недовольство сосредоточилось на «еврейских ростовщиках» и «алчных попах-кровопийцах».

В 1517 г. Мартин Лютер (1483–1546), монах Августинского ордена, прибил свои знаменитые 95 тезисов к двери Замковой церкви в Виттенберге и положил начало процессу, известному как Реформация. Его обличение церковных индульгенций находило сочувствие у недовольных горожан, сытых по горло тем, как клирики под сомнительными предлогами вымогают деньги у простаков{1101}. Церковные иерархи относились к протестам Лютера с высокомерным презрением, но молодые священники несли его идеи жителям городов. Так начались реформы, которые освободили многие общины от контроля папы. Некоторые образованные клирики развивали идеи Лютера в своих собственных текстах, которые благодаря новой технологии книгопечатания распространялись с невозможной ранее быстротой, стимулируя одно из первых народных движений новой эпохи. Подобно еретикам прошлого, Лютер создал собственную Церковь.

Лютер и другие деятели Реформации – Ульрих Цвингли (1484–1531) и Жан Кальвин (1509–1564) – обращались к обществу, претерпевающему фундаментальные и глобальные перемены. Модернизация всегда будет страшить: находясь в гуще событий, люди не способны понять, куда идет общество, и испытывают дискомфорт от медленных, но радикальных перемен. Люди ощущали, что мир стал чужим, да и вера менялась. Сам Лютер был подвержен тяжелым депрессиям и красноречиво рассказывал, сколь чужды ему старые ритуалы, рассчитанные на иной образ жизни{1102}. Цвингли и Кальвин испытывали чувство глубочайшего неверия в свои силы и думали, что лишь всемогущий Бог может спасти их. Покидая Римскую церковь, реформаторы выступили с одной из первых в истории современного Запада деклараций о независимости и вследствие своего критического отношения к католическому истеблишменту стали называться «протестантами». Они требовали свободу самостоятельно читать и толковать Библию. (Впрочем, каждый из этих трех деятелей весьма нетерпимо относился к чужим взглядам.) Самостоятельно толкуя Библию, протестанты предстояли Богу напрямую, без посредников и тем самым отдавали дань крепнущему духу современного индивидуализма.

Лютер был также первым европейским христианином, который выступал за отделение Церкви от государства (хотя его «секулярную» концепцию нельзя назвать миролюбивой). В его философии Бог настолько далек от материального мира, что последний де-факто теряет духовную ценность. Подобно ригористам былых времен, Лютер жаждал духовной чистоты и думал, что Церковь и государство должны действовать независимо друг от друга, соблюдая границы{1103}. В политических сочинениях Лютера появляется «религия» как самостоятельная деятельность, отдельная от мира в целом. Подлинные христиане, оправданные личной верой в спасительную силу Божию, принадлежат Царству Божьему, а поскольку Дух Святой делает их неспособными на несправедливость и ненависть, они, по сути, свободны от государственного принуждения{1104}. Однако Лютер понимал, что таких христиан мало. Большинство все еще находятся в служении греху и вместе с иноверцами принадлежат к царству мира сего. Поэтому важно, чтобы государство обуздывало этих грешников, как «дикого зверя сковывают цепями и веревками, чтобы он не мог кусать и терзать»{1105}. Лютер отдавал себе отчет, что без сильного государства «мир скатится в хаос», и, реалистически рассуждая, ни одно правительство не может править согласно евангельским принципам любви, прощения и терпимости{1106}. Пытаться осуществить нечто подобное – все равно как «снимать с дикого зверя веревки и цепи, позволяя ему кусать и калечить повсюду»{1107}. Царство мира сего, с его эгоизмом и насилием и с его властью дьявола, лишь мечом может установить мир, стабильность и порядок, которые сделают человеческое общество более или менее сносным.

Однако государство не властно над индивидуальной совестью и не должно бороться с ересями или вести священные войны. Хотя оно не имеет отношения к духовной сфере, оно должно обладать полной и безоговорочной властью в земных делах. Даже если государство отличается жестокостью и тиранией и запрещает учить слову Божьему, христиане не должны оказывать ему сопротивления{1108}. Со своей стороны подлинная Церковь, которая есть Царство Божие, должна всячески остерегаться неизбежно нечестивой и испорченной политики мира сего, занимаясь лишь духовными вопросами. Протестанты полагали, что Римской церкви не удалась ее миссия, поскольку она слишком тесно связала себя с грешным миром.

Если в былые эпохи подчеркивалась сакральность сообщества как сангхи, уммы, тела Христова, то для Лютера «религия» стала делом глубоко личным и частным. Если прежние мудрецы, пророки и реформаторы считали своим долгом обличать системное насилие государства, Лютер увлекал христиан во внутренний мир праведности – общество же пусть катится к чертям (в буквальном смысле слова). Упирая на ограниченный и ущербный характер земной политики, Лютер сделал потенциально опасный шаг: выдал государству карт-бланш на насилие{1109}. Реакция Лютера на крестьянские войны в Германии показала, что секуляризованная политическая теория необязательно снижает степень государственного насилия. Весной 1525 г. крестьянские общины южной и центральной Германии давали отпор централизованной политике князей, которые лишали их традиционных прав; путем трезвых сделок многим деревням удалось добиться уступок, не прибегая к насилию. Однако в Тюрингии (центральная Германия) крестьянские шайки бродили по сельской местности, грабя и сжигая монастыри и храмы{1110}.

В своем первом сочинении о крестьянских войнах Лютер пытался быть объективным, обличив «обманы» и «разбой» знати{1111}. Однако он считал, что крестьяне зря смешали религию с политикой. Мол, уж раз выпало на долю страдать, пусть и страдают – по Евангелию, подставляют другую щеку, мирясь с потерей жизни и имущества{1112}. Крестьяне дерзновенно утверждали, что Христос сделал всех людей свободными. И это мнение перекликается с новозаветным учением. Однако на Лютера оно не произвело впечатления. Он писал: «Мирское царство не может существовать без неравенства лиц, когда одни свободны, а другие сидят в тюрьме; одни господствуют, другие подчиняются»{1113}. И призывал князей использовать все средства, чтобы заткнуть рот крестьянским агитаторам:

Пусть всякий, кто может, бьет, убивает и колет, скрыто или открыто, помня, что нет ничего более ядовитого, пагубного и бесовского, чем восстание. Это словно убить бешеного пса: если его не поразить, он поразит тебя, а с тобой и всю землю{1114}.

По мнению Лютера, бунтовщики – орудия дьявола. Убивать их даже милосердно, ибо это избавляет их от сатанинских уз.

Это восстание угрожало всей социальной структуре, а потому было жестоко подавлено: возможно, погибло около 100 000 крестьян. Кризис стал зловещим признаком нестабильности государств в эпоху, когда традиционные представления уже повсюду отвергались. Реформаторы призывали опираться только на Библию, но обнаруживали, что Библия может оказаться опасным оружием, если попадет не в те руки. Начав читать Библию самостоятельно, люди видели вопиющие противоречия между учением Иисуса и церковными, а также политическими обычаями. Большую смуту сеяли анабаптисты («перекрещенцы»): буквальное истолкование Евангелия заставило их осудить такие институты, как Священная Римская империя, городской совет и торговая гильдия{1115}. Когда голландские анабаптисты захватили власть в Мюнстере на северо-западе Германии (1534 г.), они разрешили многоженство и запретили частную собственность. Тогда католики и протестанты наконец выступили единым фронтом, усмотрев здесь политическую угрозу, причем угрозу тем более опасную, что подобные обычаи могли воспринять другие города{1116}. На следующий год мюнстерские анабаптисты были перебиты совместными католическими и протестантскими отрядами{1117}.

Мюнстерская катастрофа и крестьянские войны повлияли на отношение других правителей к религиозным диссидентам. Ранее в Западной Европе «ересь» была больше политическим, чем религиозным, вопросом и подавлялась жестоко, ибо угрожала общественному порядку. Лишь очень немногие представители элиты считали неверным преследование и казнь «еретиков», которых убивали не столько за взгляды, сколько за то, что они делали (или отказывались делать). Однако с Реформацией появился принципиально новый акцент на убеждения. Доселе среднеанглийское понятие beleven (подобно греческому pistis и латинскому credo) означало «верность». Теперь же его все чаще понимали как интеллектуальное согласие с теми или иными доктринами{1118}. С ходом Реформации стало важным объяснять различия между новой и старой религией, а также между различными протестантскими сектами. Поэтому появились списки обязательных «верований»: «Тридцать девять статей», «Ламбетские статьи», «Вестминстерское исповедание» и т. д.{1119} Не отставали и католики, затеявшие Контрреформацию. Тридентский собор (1545–1563 гг.) разработал катехизис с четкими и стандартными формулировками.

Вероучительные разделения, порожденные Реформацией, сыграли особенно большую роль в государствах с сильной централизованной властью. Доселе у традиционного аграрного государства не было ни возможностей, ни (обычно) желания руководить религиозной жизнью низших классов. Однако монархи, желавшие абсолютного владычества, создали государственную машину, которая позволяла более тщательно контролировать жизнь подданных. Постепенно доктринальная правильность стала критерием политической лояльности. Английские короли Генрих VIII (1509–1547 гг.) и Елизавета I (1558–1603 гг.) преследовали католиков не как отступников от христианства, а как государственных изменников. В свою бытность лорд-канцлером при Генрихе VIII Томас Мор выносил суровые приговоры политически опасным еретикам, а сам сложил голову на плахе за отказ согласиться с «Актом о супрематии», который делал Генриха VIII главой церкви Англии{1120}. Во Франции Парижский эдикт (1543 г.) называл протестантских «еретиков» «мятежными нарушителями мира и спокойствия наших подданных и тайными заговорщиками против процветания нашего государства, которое главным образом зависит от сохранения католической веры в нашем королевстве»{1121}.

Реформация дала много хороших плодов, но во многих отношениях стала трагедией. Ученые полагают, что в XVI–XVII вв. около 8000 человек были официально казнены в Европе за ересь{1122}. Политика в разных регионах отличалась. Во Франции к 1550-м гг. судебные разбирательства уступили место открытой войне, убийствам и самосуду. Германские католические инквизиторы не были чрезмерно ревностны в преследовании протестантов, но Карл V, император Священной Римской империи, и его сын Филипп II, король Испании (1556–1598 гг.), считали голландское протестантство не только религиозной, но и политической угрозой, а потому решительно пытались положить ему конец. В Англии ситуация менялась в зависимости от убеждений монарха. Генрих VIII, остававшийся католиком, был неизменно враждебен лютеранам, но за верность папе мог и казнить, ибо папство угрожало его политическим амбициям. При правлении его сына Эдуарда VI (1553–1558 гг.) маятник качнулся в пользу кальвинизма. Затем правила католичка Мария I Тюдор (1553–1558 г.), которая сожгла сотни три протестантов. При Елизавете I Англия снова стала протестантской, основными жертвами пали католические священники, которые учились в семинариях других стран, а в Англии тайно служили мессу и причащали католиков.

Нельзя ожидать, чтобы уже в ту пору государства разделяли подход Просвещения. Цивилизация всегда опиралась на насилие, поэтому государственное насилие считалось важным для общественного порядка. В конце концов, казнили и за мелкие кражи и убийства, подлоги и похищение женщин. Поэтому казнь за ересь не была мерой необычной или крайней{1123}. Казни обычно совершались публично и служили ритуальным актом устрашения, усиливавшим позиции государственной и местной власти{1124}. Без профессиональной полиции и современных методов сыска, общественный порядок опирался на подобные зрелища. Как нам это ни отвратительно, казнь инакомыслящих считалась необходимой, особенно когда государственность еще была хрупкой{1125}. Впрочем, подавление ересей носило не сугубо прагматический характер: свою роль играли и личные убеждения. Томас Мор, некогда безжалостный гонитель, мог бы и согласиться с «Актом», если бы им двигали исключительно политические соображения; Мария Тюдор лишь укрепила бы свой режим, если бы поменьше притесняла протестантов. Однако ересь стояла особняком от других преступлений, за которые полагалась смертная казнь: если обвиняемый каялся, он получал прощение и ему сохранялась жизнь. Как показали ученые, чиновники зачастую искренне желали привести заблудших овец в лоно Церкви, и казнь еретика считалась неудачей{1126}. В 1550-е гг. ревностный инквизитор Питер Титлмаус председательствовал как минимум на 1120 судебных разбирательствах по поводу ереси во Фландрии, и только 127 из них закончились казнью. В 1560 г. целых двенадцать попыток предприняли инквизиторы, гражданские власти и священники, чтобы спасти анабаптистку Суткен ван ден Хуте и трех ее подруг. При Марии Тюдор Эдмунд Боннер, католический епископ Лондона, пятнадцать раз пытался спасти протестанта Джона Филпота, шесть раз пытался спасти Ричарда Вудмена и девять раз пытался переубедить Элизабет Янг{1127}.

Обосновывая казнь еретиков, католики, лютеране и кальвинисты ссылались на библейские тексты{1128}. Правда, некоторые христиане вспоминали отрывки, заповедующие милость и терпимость, но большинство считало такую доброту немыслимой{1129}. И все же, хотя тысячи людей были сожжены, повешены или обезглавлены, фанатической тяги к мученичеству не наблюдалось. Как правило, люди держали свои убеждения при себе, а внешне подстраивались под государственные указы{1130}. Кальвин ужасно ругал такую трусость, сравнивая тайных кальвинистов с фарисеем Никодимом, который не афишировал свою веру в Иисуса. Однако французские и итальянские «никодимовцы» отвечали, что легко ему геройствовать, живя в безопасности в Женеве{1131}. При Елизавете I развитый культ мученичества был только у иезуитов и семинаристов, которых готовили к английской миссии. Они были убеждены, что их жертва спасет страну{1132}. Однако звучали и предупреждения против излишнего энтузиазма. Учебник Английского колледжа в Риме (1580-е гг.) отмечал, что не все призваны к мученичеству и не стоит рисковать жизнью без нужды{1133}.

Зато католиков и протестантов объединяла ненависть к испанской инквизиции, хотя молва преувеличила ее злодейства, создав инквизиции ужасную репутацию. Не стоит упрощенно представлять даже аутодафе («акты веры») с их торжественными процессиями, мрачными костюмами и сожжением еретиков, которые в глазах чужеземцев выглядели воплощением испанского фанатизма. Аутодафе не имели глубоких корней в испанской культуре{1134}. Первоначально они были лишь церемонией примирения, а столь зрелищную форму обрели только в середине XVII в. После краткого расцвета (1559–1570 гг.) они проводились крайне редко. Более того, сожжение еретика не было главной идеей ритуала: обычно обвиняемых казнили без лишней суеты за пределами города, а множество аутодафе прошли вообще без казней. За первые 20 лет инквизиции осуждены были менее 2 % обвиненных, причем большинство из них не были сожжены живьем: сожгли лишь изображения спасшихся бегством{1135}. В период 1559–1566 гг., на пике популярности аутодафе, погибло около сотни человек, зато при одной лишь Марии Тюдор казнили 300 протестантов, и в два раза больше – при французском короле Генрихе II (1547–1559 гг.). А в Нидерландах жизнью поплатилось в десять раз больше человек{1136}.

Испанская инквизиция почти не казнила протестантов. Большинство ее жертв были «новыми христианами». К 1580-м гг., когда Испания воевала с другими европейскими государствами, власти снова взялись искать «внутреннего врага». На сей раз им стали мориски. Как и ранее евреев, их ненавидели не столько за взгляды, сколько за культурную инаковость и финансовый успех{1137}. «Они женятся между собой и не смешиваются со старыми христианами, – жаловался Филиппу II толедский трибунал в 1589 г., – никто из них не идет ни в религию, ни в армию, ни на домашнюю службу… они занимаются торговлей и богатеют»{1138}. И опять-таки гонения оказались контрпродуктивными. Из воображаемых врагов несчастные мориски стали врагами реальными. С ними заигрывали гугеноты и французский король Генрих IV, и они обращались за помощью к султану Марокко. Печальный итог: в 1609 г. морисков изгнали из Испании, тем самым уничтожив последнюю крупную мусульманскую общину в Европе.

Испания активно участвовала в религиозных войнах, увенчавшихся кошмаром Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.). Эти конфликты породили своего рода «миф о создании» современного Запада, который пытается объяснить, откуда пошел наш секулярный способ управления{1139}: мол, богословские споры, связанные с Реформацией, настолько воспламенили католиков и протестантов, что они начали убивать друг друга в бессмысленных войнах, доколе насилию не положило конец возникновение либерального государства с отделением религии от политики. Европа получила тяжкий урок: как только конфликт перерастает в «священный», насилие не знает границ и компромисс становится невозможным, ибо все его участники убеждены, что Бог на их стороне. Поэтому религии нельзя больше позволять оказывать влияние на политическую жизнь.

Однако дело обстоит значительно сложнее. После Реформации северно-восточная Германия и Скандинавия были в основном лютеранскими; Англия, Шотландия, северные Нидерланды, Рейнланд и южная Франция – в основном кальвинистскими; остальной континент – преимущественно католическим. Конечно, это влияло на международные отношения, но у европейских властителей были и другие заботы. Скажем, многих из них (особенно тех, кто с абсолютистскими замашками) тревожил необычный успех Габсбургов, которые теперь правили германскими землями, Испанией и южными Нидерландами. Мечте Карла V достичь всеевропейской гегемонии по османской модели противостояла плюралистическая динамика, тяготевшая к суверенному национальному государству{1140}. Немецкие князья, разумеется, боролись с амбициями Карла V и сохраняли местную власть и традиционные привилегии.

Впрочем, сами участники этих войн считали, что сражение между протестантами и католиками идет не на жизнь, а на смерть. Религиозные сантименты помогали солдатам и военачальникам дистанцироваться от врага и не ощущать в нем человека. Они оправдывали жестокость нравственным пылом, который делал ее не только выносимой, но и благородной: идет борьба за правое дело! Однако на это способны и секулярные идеологии. Да и не были эти войны насквозь «религиозными» в современном смысле слова. В противном случае, к примеру, протестанты и католики никогда не оказались бы на одной стороне. А ведь такое случалось на каждом шагу: единоверцы сражались с единоверцами{1141}. Всего лишь через два года после того, как Карл V стал императором Священной Римской империи, Лютер был осужден Вормсским рейхстагом (1521 г.). Однако в первые 10 лет правления Карл V, хотя и католик, почти не обращал внимания на германских лютеран: его больше интересовала борьба с папой и католическими королями Франции. Католические правители особенно невзлюбили указы Тридентского собора, которые ограничивали их власть, – еще один эпизод в давних попытках европейских монархов установить контроль над Церковью в своих пределах{1142}. В 1556 г. папа Павел IV отправился воевать с Филиппом II, сыном Карла V и благочестивым католическим королем Испании!{1143} Католических королей Франции настолько тревожили Габсбурги, что против них они были готовы заключать союзы даже с турками-османами{1144}. За тридцать с лишним лет (1521–1552 гг.) они провели пять военных кампаний против католического императора, которого поддерживали в этих конфликтах многие германские князья-протестанты; Карл V наградил их, увеличив их власть над церквями в своих землях{1145}.

Между тем германских князей, католических и лютеранских, тревожили мечты Карла V о централизации. В 1531 г. некоторые протестантские князья и горожане образовали против него Шмалькальденский союз. Однако во время первой Шмалькальденской войны другие видные лютеранские князья встали на сторону Карла V, а французский католический король Генрих II присоединился к лютеранской лиге в борьбе с войсками императора. Католические германские князья сохранили нейтралитет{1146}. Более того, многие солдаты в императорской армии Карла V были наемниками и сражались вовсе не за веру (у некоторых – протестантскую!), а за деньги{1147}. Поэтому никак нельзя сказать, что эти войны были обусловлены сектантским пылом. В конце концов Карлу V пришлось признать поражение и заключить Аугсбургский мир (1555 г.). Протестантским князьям разрешили сохранить захваченную ими католическую церковную собственность, и с тех пор в Европе религиозная принадлежность местного правителя определяла веру подданных – принцип, который впоследствии воплотится в максиме cuius regio, eius religio («чья страна, того и религия»){1148}. Карл V отрекся от престола и ушел в монастырь, а империю разделили между его братом Фердинандом (германские земли) и его сыном Филиппом II (Испания и Голландия).

Это была политическая победа одной государственной концепции над другой{1149}. Католические и лютеранские князья Германии объединились против Карла V, правильно рассудив, что он хочет не столько сокрушить ересь, сколько усилить свою власть за их счет{1150}. Крестьянство и низшие классы не выказывали особой богословской убежденности, а метались от католичества к лютеранству и обратно, как требовали их повелители и хозяева{1151}. Под конец борьбы Аугсбургский мир существенно усилил политическую власть князей (как католических, так и протестантских). Отныне они могли использовать Реформацию к своей выгоде, взимая налоги с клира, присваивая церковное имущество, контролируя образование и потенциально распространяя свою власть (через приходы) на каждого из своих подданных{1152}.

Сходную неоднозначность можно наблюдать во французских религиозных войнах (1562–1598 гг.). Они были не только сражением кальвинистских гугенотов с католическим большинством, но и политической борьбой аристократических группировок{1153}. Гизы были католиками, а южные Бурбоны – гугенотами; Монморанси разделились, причем поколение постарше склонялось к католичеству, а поколение помоложе – к гугенотам. Эти аристократы защищали свои традиционные права в противовес попыткам короля создать централизованное государство с un roi, une foi, une loi («одна вера, один закон, один король»). Социально-политический аспект конфликта был столь очевиден, что до 1970-х гг. большинство ученых полагали, что короли и знать лишь прикрывали верой сугубо мирские амбиции{1154}. Однако в своей авторитетной статье Натали Земон Дэвис показала, как, опираясь на Библию, богослужение и народные традиции, католики и протестанты в ряде народных обрядов дегуманизировали друг друга; по ее мнению, эти французские гражданские войны носили «глубоко религиозный» характер{1155}. С тех пор ученые снова стали подчеркивать роль религии, хотя и отмечая, что на тот момент «политика» и «религия» еще не разделялись{1156}.

25 октября 1534 г. кальвинисты развесили язвительные сатирические плакаты с нападками на католическую мессу в публичных местах Парижа, Блуа, Орлеана и Тура. Один из них оказался даже на двери спальни Франциска I. Идя на утреннюю мессу, католики вынуждены были лицезреть надпись заглавными буквами: «ПОДЛИННОЕ СУЖДЕНИЕ ОБ УЖАСНОМ, ВОПИЮЩЕМ И НЕПЕРЕНОСИМОМ НЕЧЕСТИИ ПАПСКОЙ МЕССЫ». Французский памфлетист Антуан Маркур перечислил четыре аргумента против евхаристии, «из-за которой весь мир… будет совершенно разрушен, потерян и опустошен»: кощунственно считать, что месса повторяет совершенную жертву Христа на Голгофе; тело Иисуса пребывает с Богом на небесах, а потому не может присутствовать в хлебе и вине; учение о пресуществлении не имеет основания в Библии; причастие – это лишь акт воспоминания. Заканчивался текст яростными нападками на клир:

Этой [мессой] они захватили, уничтожили и поглотили все, что только может быть, живое и мертвое. Благодаря ей они могут жить без какого-либо долга и ответственности перед кем-либо и чем-либо, и даже без необходимости учиться… Они убивают, сжигают, разрушают и убивают, как разбойники, всех, кто противоречит им, ибо ныне ничего не осталось у них, кроме силы{1157}.

Полемика дошла до таких крайностей, что даже Теодор Беза, будущий преемник Кальвина в Женеве, осудит ее в своей «Истории Реформации во Франции в 1521–1563 гг.». Однако именно эти недостойные выпады спровоцировали французские религиозные войны.

Увидев плакаты, король начал жестокие гонения на гугенотов, и многие (включая Кальвина) были вынуждены покинуть страну. Франциск I с его открытостью новым идеям и готовностью привечать таких гуманистов, как Эразм, не был религиозным фанатиком. Однако он справедливо увидел в плакатах не только богословское обличение, но и критику всей политической системы. Ведь евхаристия была высшим выражением социальных уз: причастник переживал единение не только со Христом, но и со всей общиной{1158}. Это ритуал «приветствия, общности, даяния, принятия и миротворчества»{1159}. Перед причастием католики должны были просить у ближних прощения за обиды; от одного и того же освященного хлеба вкушали и король, и священники, и знать, и простой люд, тем самым объединяясь в тело Христово. Более того, и католики, и протестанты увидели в этих плакатах завуалированные нападки на монархию. Французские короли всегда имели полубожественную ауру. Когда кальвинисты отрицали действительное присутствие тела и крови Христа в евхаристических дарах, они имплицитно отрицали соединение физического и сакрального начал, которое было важно для средневекового христианства и которое воплощал король{1160}. Повесить грубый плакат на двери королевской спальни было действием и религиозным, и политическим. А для Франциска I религиозная и политическая сферы оставались нераздельными.

И все же в ходе последующих войн французы не разделились четко на протестантское и католическое сообщества{1161}. Зачастую люди переходили конфессиональные границы и даже меняли религиозную принадлежность{1162}. В 1574 г. Генрих де Монморанси, наместник Лангедока и католик по вероисповеданию, примкнул к гугенотам в противостоянии монархии{1163}. В 1579 г. целый ряд гугенотов были готовы сражаться против короля под знаменем ультракатолического герцога Гиза, претендента на престол{1164}. И даже католические короли заключали союзы с протестантами в своей борьбе с Габсбургами, которых Аугсбургский мир осадил, но не нейтрализовал. Карл IX (1560–1574 гг.) воевал совместно с гугенотами против испанских Габсбургов в Нидерландах, а в 1580 г. Генрих III (1574–1589 гг.) был готов поддержать голландских кальвинистов против католической Испании.

В борьбе с аристократией низы также выходили за рамки сектантской узости. В 1562 г. сотни католических крестьян примкнули к восстанию против католического аристократа, который запретил своим гугенотским крестьянам вести богослужения на протестантский лад{1165}. Католические и протестантские крестьяне еще раз объединили силы в 1578 г. в борьбе с повышенными налогами; восстание длилось больше года, пока мятежников не перебили королевские войска{1166}. В ходе еще одного протеста (1590-е гг.) двадцать четыре протестантские и католические деревни в От-Битерруа установили альтернативную систему самоуправления{1167}, а на юго-западе протестанты и католики неоднократно совместно восставали против знати, причем в некоторых мятежах участвовало до 40 000 человек. У кроканов, самых знаменитых из этих группировок, пренебрежение религиозными различиями было одним из условий членства{1168}.

После убийства Генриха III в 1589 г. на трон взошел гугенотский лидер Генрих Наваррский, став королем Генрихом IV. Он положил конец религиозным войнам во Франции, обратившись в католичество и взяв курс на строгий нейтралитет. Нантским эдиктом (1598 г.) он даровал гугенотам религиозные и гражданские свободы, а когда парламент изгнал иезуитов из Франции, он позволил им вернуться. Впрочем, это не привело к созданию терпимого и секулярного государства, ибо от идеала «единой веры» Генрих IV не отказался: Нантский эдикт был лишь временной мерой и попыткой выиграть время, успокоив гугенотов. Французская корона была еще слишком слаба, чтобы добиться религиозного единообразия, которое, как думали короли, поможет централизовать государство и сплотить нацию{1169}.

Несмотря на политику терпимости, проводимую Генрихом IV, Европа неуклонно сползала к кошмару Тридцатилетней войны, которая унесет жизни 35 % населения Центральной Европы. Опять-таки религиозная солидарность внесла лепту в конфликты, но не была единственным мотивом{1170}. Это было ясно уже в 1609 г., когда пфальцский курфюрст Фридрих V попытался создать всеевропейский союз протестантских княжеств против Габсбургов. Почти никто из протестантских князей не примкнул к нему, но союз получил католическую поддержку со стороны Генриха IV и Карла Эммануила Савойского. Настоящая же война началась с восстания в католической Богемии против католического габсбургского императора Фердинанда II: в 1618 г. повстанцы дерзко предложили корону Богемии кальвинисту Фридриху V, но другие члены Протестантского союза отказались ему помогать, и двумя годами позже союз распался{1171}. У Габсбургов ушло два года на то, чтобы сокрушить восстание и вернуть католичество в Богемии. А тем временем голландцы предприняли новые посягательства на власть Габсбургов.

Европейские князья противились империализму Габсбургов, но единого «католического» или «протестантского» ответа не существовало. Католическая Франция почти всегда поддерживала протестантских князей Германии против империи. В войне сражались наемники, а они прежде всего ориентировались на то, кто больше платит. Поэтому, скажем, протестанты из Шотландии и Англии служили в войсках католической Франции{1172}. Католический военачальник Эрнст фон Мансфельд сначала вел императорскую армию на католических богемских мятежников, но в 1621 г. сменил сторону и взялся командовать войсками кальвиниста Фридриха V в Богемии{1173}. Альбрехт фон Валленштейн, богемский вождь наемников, который стал имперским генералиссимусом, был лютеранином, а многие из его пехотинцев – протестантами, бежавшими от католических гонений в своих странах. Валленштейна больше интересовало военное дело, чем религия{1174}. Для помощи императору он в какой-то момент выставил частную армию в 50 000 солдат. Безразличный к социальному статусу и религиозным взглядам своих спутников, он требовал от войск лишь послушания и эффективности. При этом он позволял солдатам грабить и терроризировать сельское население.

К 1629 г. император Фердинанд II, казалось, вернул себе контроль над империей. Однако годом позже ситуация изменилась, когда кардинал Ришелье, первый министр Франции, убедил шведского короля Густава II Адольфа вторгнуться в империю Габсбургов. Густава II Адольфа часто изображают как героя протестантского дела, но он не упомянул религию в своей декларации о намерениях в июне 1630 г. и поначалу испытывал трудности с поиском союзников{1175}. Наиболее могущественные из германских протестантских князей видели в шведском вторжении угрозу и сформировали третью партию, отдельно и от шведов, и от Габсбургов. Когда лютеранские германские крестьяне попытались выгнать шведов-лютеран со своей территории в ноябре 1632 г., их попросту перебили{1176}. Однако после битвы при Брейтенфельде (1631 г.), когда шведы нанесли поражение Католической лиге германских князей, многие земли, которые пытались сохранить нейтралитет, примкнули к шведам. Недофинансирование, недоснабжение и неважное руководство войсками приводили к тому, что шведские солдаты разоряли села и убивали множество мирных жителей{1177}. Тридцатилетняя война повлекла за собой такое число жертв отчасти потому, что привлекла наемников, которые должны были сами себя обеспечивать. А сделать они это могли, лишь жестоко грабя мирных жителей, терзая женщин и детей, убивая пленных.

В 1631 г. на выручку протестантской Швеции пришла католическая Франция, пообещав поддержать кампанию, а впоследствии выставив войска против католической имперской армии (1634–1635 гг.). Имелась даже поддержка со стороны папы Урбана VIII, который хотел ослабить габсбургский контроль над папскими владениями в Италии. Однако, чтобы противостоять альянсу шведов с французами и папой, протестантские княжества Бранденбурга и Саксонии помирились с католическим императором: был подписан Пражский мир (1635 г.). Через несколько месяцев большинство лютеранских государств также заключили мир с Фердинандом II. Протестантские войска были поглощены имперской армией, а германские католики и протестанты стали рука об руку сражаться со шведами. Остаток Тридцатилетней войны сводился большей частью к борьбе католической Франции с католическими Габсбургами{1178}. Долгое время чаша весов не склонялась ни в одну сторону, доколе не были подписаны соглашения и заключен Вестфальский мир (1648 г.), который оставил австрийским Габсбургам их наследственные земли, а шведам – Померанию, Бремен и область Балтики. Пруссия стала ведущим германским протестантским государством, а Франция получила большую часть Эльзаса. И наконец, кальвинизм был разрешен в Священной Римской империи{1179}. К концу Тридцатилетней войны европейцы покончили с опасностью имперского владычества. Никогда уже не будет единой империи, построенной по персидской, римской или османской модели. Вместо этого Европа разделится на небольшие государства, каждое из которых будет обладать суверенной властью на своей территории, каждое с постоянной профессиональной армией и под властью государя, стремящегося к абсолютному господству. Чем не рецепт постоянного военного конфликта!

Без сомнения, у участников этих войн присутствовали и «религиозные» сантименты. Однако было бы анахронизмом полагать, что «религиозный» фактор здесь можно отделить от факторов социальных, экономических и политических. Историк Джон Босси напоминает, что до 1700 г. не существовало понятия о «религии» как о чем-то обособленном от общества и политики. Как мы увидим далее в этой главе, данное разграничение не будет проводиться вплоть до формального разделения Церкви и государства философами и политиками начала Нового времени, да и тогда либеральное государство возникнет далеко не сразу. А раньше «попросту не существовало ясного способа отделить религиозные действия от социальных – это разграничение представляет собой современную инвенцию»{1180}. Люди боролись за разные концепции общества, но еще не отделяли религиозное от мирского.

Это можно сказать и об Английской гражданской войне (1642–1646 гг.), которая закончилась казнью Карла I и созданием недолговечной пуританской республики при Оливере Кромвеле (1599–1658). Здесь сложнее назвать участников, которые нарушали деноминационные границы, поскольку и пуританские войска Кромвеля, и войска роялистов принадлежали к Церкви Англии. Впрочем, их понимание веры было разным. Пуританам не нравилось, что Реформация в их стране развивается слишком медленно, и они хотели «очистить» англиканский истеблишмент от «папистских» обычаев. Они не молились в красивых храмах с авторитарными епископами, а формировали небольшие и закрытые общины христиан, «рожденных свыше». Без сомнения, неуклюжие попытки Уильяма Лода, архиепископа Кентерберийского (1583–1645), искоренить кальвинизм в английских и шотландских церквях, отстранить пуританских пасторов и поддержать королевский абсолютизм послужили существенным раздражающим фактором. Кромвель был убежден, что Бог руководит земной историей и сделал англичан избранным народом{1181}. Успех армии нового образца в разгроме роялистов при Несби (1645 г.) очевидно доказывал «удивительные замыслы и явления Господа»{1182}. А жестокое покорение Ирландии Кромвель оправдывал «праведным судом Божиим»{1183}.

Однако эта гражданская война больше не считается последней вспышкой религиозного фанатизма, успокоенной конституционной монархией Карла II в 1660 г.{1184} Слишком уж во многих отношениях она была частью европейской борьбы против централизации государства. Ведь Карл I хотел достичь абсолютной монархии, сходной с теми, которые возникли на континенте после Тридцатилетней войны{1185}. И гражданская война была попыткой воспротивиться централизации и защитить местные интересы, свободы и привилегии{1186}. Опять-таки, выходя за рамки сектантских разделений, шотландские пресвитериане и ирландские католики одно время сражались рядом с пуританами во имя ослабления монархии. Хотя Карл I пытался навязать шотландцам епископальное правление, они дали понять в своем манифесте (1639 г.), что бьются не только за веру, но и с целью «сбросить с себя монархическое правление»{1187}. В Великой ремонстрации, переданной Карлу I в 1641 г., пуритане утверждали, что религия и политика нераздельны: «Корень всех этих бедствий мы усматриваем в злонамеренном и пагубном стремлении ниспровергнуть основные законы и начала управления, на которых прочно покоились религия и правосудие английского королевства»{1188}.

Как объясняет Уильям Кавана в книге «Миф о религиозном насилии», эти войны не были ни «сугубо религиозными», ни «сугубо политическими». Однако они действительно помогли создать представление о «религии» как деятельности личной и частной, отдельной от мирской{1189}. Аксель Оксеншерна, шведский канцлер, который руководил участием Швеции в Тридцатилетней войне, говорил шведскому государственному совету, что данный конфликт есть «не столько вопрос религиозный, сколько вопрос сохранения status publicus [общественного порядка], куда включена и религия»{1190}. Эта фраза имела смысл, поскольку лютеранская Церковь уже была поглощена, «включена» шведским государством. Новые конфигурации политической власти начинали втягивать Церковь в подчиненное положение – процесс, подразумевавший серьезное перераспределение власти и ресурсов. Когда в конце XVI в. появилось слово «секуляризация», оно первоначально обозначало перевод имущества из церковного владения в собственность «мира» (секулюм){1191}. Законодательные и юридические полномочия Церкви постепенно переходили к новому суверенному государству.

Подобно большинству государств, эти королевства строились силой: все пытались аннексировать как можно больше земли и вели внутреннюю борьбу с городами, клириками, местными ассоциациями и аристократиями, которые ревниво оберегали традиционные привилегии, отсутствующие в суверенных государствах{1192}. Современное государство ковалось в победах над конкурентными политическими институтами: империей, городом-государством и феодальным господством{1193}. Приходилось обуздывать и Церковь, игравшую очень важную роль в средневековой системе управления. Таким образом, войны XVI–XVII вв. были горнилом, «в котором смешались и были переплавлены самые разные силы прежней эпохи… и была создана матрица всего, что возникло впоследствии»{1194}.

Эти политические и социальные события требовали нового понимания «религии»{1195}. Одной из особенностей мысли в начале Нового времени была склонность к бинарным противоположностям. Люди хотели дать явлениям четкие дефиниции и по ходу дела начинали противопоставлять категории, которые некогда сосуществовали: веру и разум, интеллект и чувства, Церковь и государство. Доселе «внутренний» и «внешний» миры дополняли друг друга. Теперь же «религия» превращалась в дело внутреннее и частное, обособленное от таких «внешних» вещей, как политика. Протестанты, чье переосмысление христианства было само по себе продуктом Нового времени, давали определение «религии» и устанавливали шаблон, под который затем подгонялись иные традиции веры. Это новое определение отражало программы новых суверенных государств, оттеснявших «религию» в частную сферу.

Большую роль здесь сыграл Эдуард Герберт, лорд Чербери (1583–1648), который был не только философом, но и государственным деятелем. Он мечтал установить государственный контроль над церковными делами. В своем трактате «Об истине», который повлиял на таких известных мыслителей, как Гуго Гроций (1583–1645), Рене Декарт (1596–1650) и Джон Локк (1632–1704), он пытался доказать, что христианство – это не институт и не образ жизни, а набор из пяти истин, врожденных для человеческого ума. А именно: 1) существует высшее божество, (2) которое до́лжно почитать (3) и которому до́лжно служить этической жизнью и естественным благочестием, (4) поэтому люди должны отвергнуть грех, (5) после смерти они будут награждены или наказаны Богом{1196}. Поскольку эти понятия интуитивны, самоочевидны и доступны даже людям с самым скудным умом, можно обойтись без церковных ритуалов и без церковного руководства{1197}. Заметим, однако, что эти «истины» показались бы странными буддистам, индусам, конфуцианам и даосам! Да и многие иудеи, христиане и мусульмане сочли бы их неблизкими… Почтенный лорд был убежден, что «все люди единодушно жаждут этого строгого поклонения Богу», а поскольку все согласны относительно «этих естественных знаков веры», здесь-то и лежит ключ к миру. А «наглецов», которые отказываются принять их, должны наказывать светские суды{1198}. Акцент на «естественный», «нормальный» и «врожденный» характер основных идей предполагал, что, если человек не обнаруживает их в своем сознании, он не вполне нормален. И тем самым темная струя возникала уже в философии Нового времени. Столь решительная приватизация веры была чревата не меньшими разделениями, жестокостями и нетерпимостью, чем «религиозные» страсти, которые она пыталась выкорчевать.

Томас Гоббс (1588–1679) также считал, что в интересах мира государство должно контролировать Церковь. Он мечтал о сильном монархе, который будет руководить Церковью и установит религиозное единство. Роялист до мозга костей, Гоббс написал свой знаменитый труд «Левиафан» (1651) в парижском изгнании после Английской гражданской войны. По его мнению, разрушительные силы религии следует обуздывать столь же решительно, сколь Бог обуздал Левиафана, создавая упорядоченную вселенную. (В Библии Левиафаном названо чудовище, символизирующее хаос.) Гоббс был убежден, что именно бессмысленные препирательства из-за иррациональных догм виновны в религиозных войнах. Этой точки зрения придерживались не все. Скажем, Джеймс Харрингтон, английский политический теоретик, в своей «Республики Океании» (1656) обсуждал экономические и юридические факторы, способствовавшие данным конфликтам. Однако Гоббс стоял на своем. Лишь проповедники, полагал он, «виновны во всех последних бедах»: они-то и увели людей от «почтенных доктрин»{1199}. Особенную вину он возлагал на пресвитерианских богословов: мол, они недолжным образом разжигали страсти перед Английской гражданской войной, а значит, несут ответственность за последующее{1200}. Гоббс думал, что надо создавать абсолютное государство, которое сокрушит тенденцию людей упрямо придерживаться своих убеждений и тем самым обрекать себя на вечные войны. Вместо этого следует понять, сколь хрупки наши возможности познать истину; следует научиться договариваться друг с другом, выбрать абсолютного монарха и принять его идеи в качестве своих собственных{1201}. И пусть сей правитель держит клириков в узде, чтобы те и не думали о сектантских конфликтах{1202}. К сожалению, история покажет, что Гоббс мыслил упрощенно; государства Европы по-прежнему вели жестокие войны между собой, как с сектантскими разборками, так и без них.

Джон Локк видел выход в религиозной свободе, ибо считал, что религиозные войны были вызваны роковой неспособностью мириться с другими точками зрения. «Религия», по его мнению, есть дело частное и не должно регулироваться правительством. В этом личном поиске каждый должен полагаться на свои собственные силы, а не на внешний авторитет{1203}. Смешивать же «религию» с политикой было тяжелой, опасной, экзистенциальной ошибкой:

Церковь – вещь полностью отдельная и обособленная от государства. Границы с обеих сторон прочны и недвижны. Тот смешивает небо и землю, вещи весьма отдаленные и противоположные, кто путает эти два сообщества, которые и в своем изначальном замысле, действии, и во всем, совершенно и безгранично отличаются друг от друга{1204}.

Локк полагал, что отделение религии от политики соответствует самой природе вещей. А ведь это было радикальное новшество, которое большинство современников Локка считали странным и неприемлемым! Оно сильно отличало современную «религию» от «религии» в прежнем понимании. Однако Локк думал, что соединение «религии» с политикой способствует разгулу жестоких страстей, а потому с ним надо как можно скорее покончить, чтобы создать мирное общество{1205}. Стало быть, «миф о религиозном насилии», который впоследствии приживется в западном этосе, своим возникновением во многом обязан именно Локку.

Да, в начале Нового времени западное христианство все больше понимало веру как дело внутреннее. Это заметно и в лютеровской концепции внутренней веры в спасение, и в мистике Терезы Авильской (1515–1582), и в духовных упражнениях Игнатия Лойолы (1491–1556). Однако в прошлом работа с внутренним миром заставляла буддийских монахов трудиться «на благо и благополучие народа», а конфуцианцев – заниматься политикой, чтобы реформировать общество. После одинокого противостояния Сатане в пустыне Иисус отправился исцелять людей в галилейские деревни, а в итоге был казнен политическими властями. Мухаммад покинул пещеру на горе Хира ради политической борьбы со структурным насилием Мекки. И даже в начале современного периода «Духовные упражнения» увлекли иезуитов, последователей Игнатия Лойолы, в самые разные страны: Японию и Индию, Китай и обе Америки. Однако современная «религия» попытается изменить эту естественную динамику, направив духовные поиски исключительно на внутреннее пространство человека. И конечно, далеко не все смирятся с таким жестким и неестественным сужением своей веры.

Не желая распространить естественные права человека на местные народы Нового Света, гуманисты Ренессанса уже продемонстрировали коварную сторону современных идей, которая доныне сказывается в политической жизни. У Локка, который среди первых сформулировал либеральный этос современной политики, хорошо заметен темный аспект секуляризма. Будучи пионером терпимости, он говорил, что суверенное государство не может усвоить ни католичество, ни ислам{1206}. Однако он же заявлял об «абсолютной, произвольной и деспотической власти» хозяина над рабом, которая включает «право убить его в любое время»{1207}. Напрямую участвуя в колонизации Каролины, Локк пытался доказать, что у естественных «царей» Америки нет законной юрисдикции и законного права владения своей землей{1208}. Подобно изысканному Томасу Мору, он считал невозможным, чтобы «дикие леса и невозделанные просторы Америки были предоставлены природе, без какого-либо улучшения, обработки и земледелия», когда с их помощью можно поддерживать «нуждающихся и несчастных Европы»{1209}. Возникала новая система жестокого угнетения, которая возвысит либеральный и секулярный Запад за счет аборигенов колоний.

В своих воззрениях на колонизацию большинство философов той поры соглашались с Локком. По мнению Гроция, любые военные действия против аборигенов справедливы, ибо у тех нет законного права на свою территорию{1210}. Гоббс полагал, что, коль скоро индейцы – «немногочисленные, дикие, не отличающиеся долголетием, бедные и жалкие» – не создали аграрную экономику, они должны отказаться от своей земли{1211}. В своей проповеди, произнесенной в Лондоне перед Виргинской компанией (1622 г.), которая получила от короля право осваивать земли между нынешним Нью-Йорком и Южной Каролиной, Джон Донн, настоятель собора Св. Павла, говорил: «По закону природы и народов, земля, которая никогда не была населена или которая полностью заброшена, давно оставлена местными жителями, принадлежит тем, кто будет обладать ей»{1212}. Колонизаторы принесут эту веру в Северную Америку. Однако, в отличие от вышеназванных философов, у них и в мыслях не будет отделять Церковь от государства.

Глава 10

Торжество секуляризма

Если бы отцам-пилигримам, которые пожаловали в Массачусетский залив в 1620 г., сказали, что они закладывают основы первого в истории секулярного государства, они пришли бы в ужас. Ведь протестанты покинули Англию, поскольку архиепископ Лод «испортил» Церковь папистскими обычаями, и в своей эмиграции видели новый Исход. Америку же воспринимали как «английский Ханаан», «землю обетованную»{1213}. Перед тем как колонисты высадились, Джон Уинтроп, первый правитель Колонии Массачусетского залива, напомнил им, что они приехали в американскую глушь, чтобы основать подлинно протестантскую общину, которая станет светом для народов и воодушевит Старую Англию возродить Реформацию{1214}. Он говорил: «Мы должны понимать, что будем городом на холме. Очи всех людей устремлены на нас. И если мы изменим Богу в наших трудах, вследствие чего утратим Его помощь, мы станем притчей и посмешищем по всему миру»{1215}. Среди прочего они считали очень важным избавить индейцев от лукавых сетей французских католических поселенцев: да будет Новая Англия «оплотом против царства Антихриста, которое иезуиты пытаются установить в этих местах»{1216}. Концепцию секулярного государства Уинтроп счел бы совершенно чуждой, да и демократия его не заботила. Перед тем как высадиться на американскую почву, он твердо напомнил переселенцам: Бог «так устроил дела людей, что во все времена одним быть богатыми, а другим бедными; одним высокими по силе и достоинству, а другим незначительными и подчиняющимися»{1217}.

Пуритане были убеждены, что Бог своей милостью даровал им эту землю. Эта вера в собственное избранничество органично сочеталась с секулярным представлением о естественных правах человека. Накануне отъезда из Саутгемптона (1620 г.) пастор Джон Коттон перечислил все библейские прецеденты переселения. Он говорил, что Бог дал детям Авраама и Ноя, которые колонизировали «пустой» мир, «свободу» населять «необжитые места», не покупая их у первоначальных владельцев и не прося их удалиться. Отсюда проповедник легко перешел к следующему тезису: «Таков принцип природы, что, если земля свободна, она принадлежит тому, кто заявляет право на нее и начинает возделывать и обрабатывать»{1218}. В Англии слишком много народу, считал Роберт Кашмен, торговый агент Плимутской компании, а Америка представляет собой «обширный и пустой хаос», поскольку индейцы «не отличаются трудолюбием, не имеют ни искусства, ни науки, ни навыков или способностей использовать землю и удобства. Все портится и гниет из-за недостатка удобрений, сбора, распорядительности и т. д.». А значит, вполне «законно» для поселенцев «забрать землю, которой никто не пользуется»{1219}. Это либеральное учение затем повлияет на отношения колонистов с американскими индейцами ничуть не меньше, чем учения библейские.

Преданность доктрине о первородном грехе приводила протестантских колонистов к абсолютистской политике как средству борьбы с падшей природой человека. Если бы Адам не согрешил, без правительства можно было бы обойтись. Однако люди грешны, склонны ко лжи, воровству и убийствам. Держать их в узде под силу лишь сильной власти. Люди, рожденные в Духе, имеют свободу сынов Божиих, но свободны они делать лишь то, что заповедует Бог. При обращении они отказываются от следования инстинктам и должны покоряться властям, которые Бог поставил над ними{1220}.

Как известно, Колония Массачусетского залива была не первым английским поселением в Северной Америке. Основатели Джеймстауна в Вирджинии прибыли еще в 1607 г. И были они не пылкими пуританскими диссентерами, а деловыми людьми, желавшими превратить колонию в выгодное коммерческое предприятие. Однако после высадки они первым делом построили временную церковь: с парусом вместо крыши и бревнами вместо скамеек{1221}. Их колония была почти такой же строгой, как и массачусетская. Церковные службы были обязательными. За пьянство, азартные игры, супружеские измены, тунеядство и излишне броское платье штрафовали. Если нарушитель не исправлялся, его отлучали, а имущество конфисковывали{1222}. Это было не только коммерческое, но и христианское предприятие, и в Лондоне его славили как один из ключевых моментов в истории спасения{1223}. Согласно королевской хартии, главная цель Вирджинской компании состояла в обращении коренных народов, а не в финансовом успехе{1224}. Как добрые протестанты (своего времени), вирджинцы придерживались принципов Аугсбургского мира: «Cuius regio, eius religio» («Чья страна, того и религия»). Если большинство аграрных правителей редко пытались контролировать духовную жизнь подданных, вирджинцы, при всей их меркантильности, считали самоочевидным, что в нормальном обществе все граждане должны придерживаться одной веры, а правительство обязано следить за соблюдением религиозных уставов.

Джон Локк еще не родился, и в американских колониях религия, политика и экономика оставались нераздельными. Более того, вирджинцам и в голову не приходило понимать коммерцию как сугубо мирскую деятельность{1225}. Сэмюель Пуркас, пропагандист компании, придал ее идеологии наиболее полное выражение{1226}. Если бы Адам не пал, весь мир сохранил бы изначальное совершенство и осваивать его было бы легко. Однако с приходом греха люди настолько развратились, что чуть не переубивали друг друга, и Бог рассеял их по земле (после истории с Вавилонской башней) и оставил в неведении друг о друге. Но по его же воле коммерция начала сплачивать людей. В Эдеме Адам имел все необходимые ресурсы, но потом возникли трудности. Теперь же благодаря кораблям страны поставляют друг другу то, чего где-то не хватает, а Бог может использовать всемирный рынок для спасения нехристианского мира. Из Америки вирджинцы ввозили продукты в Англию, где часто случался недород, а заодно несли христианство индейцам. Плакат компании объяснял, что Бог более не действует через пророков и чудеса, а благовествовать миру можно лишь «смешанным образом, через открытия и торговлю купцов». Живя на индейской земле и торгуя с туземцами, колонисты «продавали им жемчуга небесные» путем «ежедневных разговоров»{1227}. Стало быть, поиск новых ресурсов, думал Пуркас, не самоцель, и компания потерпит неудачу, если будет искать лишь барышей.

Поначалу Пуркас полагал, что у индейцев не надо отнимать землю, ведь ее дал индейцам Бог{1228}. Возможно, его протестантская идеология и была патерналистской, но определенное уважение к аборигенам присутствовало. Однако в первые две страшные зимы, когда колонисты умирали от голода, некоторые из работников бежали к местному племени поухатанов. Английский губернатор попросил вождя вернуть беглецов и нарвался на презрительный отказ. Тогда английское ополчение напало на поселение, убило 15 индейцев, сожгло их дома и истребило кукурузу; царицу племени увели, а с детьми ее тоже расправились{1229}. Такие вот «ежедневные разговоры». Индейцы были потрясены. Вождь поухатанов спросил: «Почему вы истребляете нас, когда мы обеспечиваем вас едой? Почему вы завидуете нам? Мы безоружны и готовы дать вам все, что просите, если вы приходите как друзья»{1230}.

Однако к 1622 г. индейцев уже тревожил быстрый рост колонии: англичане забрали под пашни слишком много охотничьих угодий, тем самым лишив индейцев существенного источника пропитания{1231}. Поухатаны внезапно напали на Джеймстаун и перебили около трети англичан. Виргинцы отомстили безжалостно: разрешали племенам поселяться и засевать поля, а затем, прямо перед сбором урожая, нападали и убивали столько индейцев, сколько могли. За три года они воздали за Джеймстаун многократно. Какое уж там евангельское сострадание! Они взяли курс на безжалостное уничтожение. Даже Пуркас оставил библейское учение и проповедовал теперь агрессивную гуманистскую концепцию прав человека: мол, индейцам поделом, ибо они нарушили закон природы, оказывая сопротивление английским поселенцам{1232}. Прагматические соображения стали вытеснять старое благочестие. Компании никак не удавалось поставлять в Англию достаточное количество товаров, и инвесторы считали, что их вложения не окупаются. Колонии оставалось одно: выращивать табак и продавать его по пять шиллингов за фунт. Возникнув как дело священное, колония постепенно секуляризовалась. Но привела к тому логика ситуации, а не либеральная идеология Локка{1233}.

Пуритане Массачусетса убивали индейцев без зазрения совести{1234}. Они покинули Англию во время Тридцатилетней войны и впитали жестокость страшного времени. Насилие же оправдывали весьма избирательными ссылками на Библию. Пропуская мимо ушей пацифистское учение Иисуса, они вдохновлялись воинственными отрывками из Ветхого Завета. Например, Александр Лейтон проповедовал: «Бог есть великий Воин», а Библия – «лучший учебник военного дела»{1235}. Почтенный пастор Джон Коттон объяснял, что англичане должны нападать на индейцев, даже если со стороны последних не было провокации (казалось бы, явное беззаконие!), ибо не только имеют естественное право на их земли, но Бог еще и поручил им забрать эти земли{1236}. Здесь мы видим первые признаки той веры в собственную исключительность, которая впоследствии будет столь характерна для американской политики. В 1636 г. Уильям Брэдфорд с высокомерным самодовольством описывал бойню у реки Мистик, когда пекотам мстили за гибель английского торговца:

Тех, кто избежал огня, убивали мечом; некоторых рубили на куски, других пронзали шпагами, так что они быстро рассеялись и почти никто не спасся. Полагали, что в тот раз было убито около 400 человек. Ужасно было видеть, как они поджариваются на огне и потоки крови тушат языки пламени. Ужасен был и запах, и зловоние. Однако победа казалась сладкой жертвой, и возносились молитвы к Богу, который оказал столь дивную помощь{1237}.

Когда пуритане заключили Хартфордский договор с немногими выжившими пекотами (1638 г.), то настояли на разрушении всех пекотских селений, а женщин и детей продали в рабство. «Не следовало ли христианам вести себя милосерднее?» – задавал риторический вопрос капитан Джон Андерхилл, ветеран Тридцатилетней войны, и с уверенностью отвечал на него отрицательно: Бог на стороне англичан, «поэтому у нас было достаточно света для наших действий»{1238}.

Однако тридцатью годами позже некоторые пуритане засомневались в правильности подобных кампаний{1239}. После убийства индейца, обратившегося в христианство (1675 г.), плимутские власти на основании очень шатких улик возложили вину на Метакомета – вождя племени вампаноагов, которого англичане называли «королем Филиппом». Когда казнили трех его помощников, Метакомет и его индейские союзники разорили 50 из 90 английских городов в Плимуте и Род-Айленде; и к весне 1676 г. индейские армии оказались в 15 км от Бостона. Осенью чаша весов склонилась в пользу колонистов. Однако им предстояла тяжелая зима, а у наррагансеттов на Род-Айленде были запасы пищи и продовольствия. Обвинив их – опять-таки на основании сомнительных улик – в помощи Метакомету, англичане напали на деревню, ограбили ее и сожгли, а жителей (большей частью мирных беженцев) перебили. Дальше в ходе войны зверства совершали обе стороны – индейские воины скальпировали заживо своих пленников, а англичане четвертовали и потрошили своих. Однако летом 1676 г. военные действия прекратились. По сравнению с началом войны индейское население поредело вдвое: 1250 человек были убиты в сражении, 625 умерли от ран и 3000 – от болезней в плену. Число жертв в колониях составило лишь около 800 человек (1,6 % от общей численности 50 000 жителей).

Пуританский истеблишмент полагал, что индейцы были орудием возмездия свыше: Бог наказал колонистов за грехи и недостаток рвения в посещении церкви. А потому жертвы среди индейцев его не волновали. Однако многие колонисты уже сомневались в моральности тотальной войны. На сей раз значимое меньшинство высказалось против войны. Квакеры, которые прибыли в Бостон в 1656 г. и сами были жертвами пуританской нетерпимости, резко обличали жестокость. Джон Истон, губернатор Род-Айленда, обвинил плимутских пуритан в высокомерии и самонадеянности, с которой они расширяют свои поселения и злонамеренно стравливают друг с другом племена. Джон Элиот, миссионер, проповедовавший индейцам, пытался доказать, что это не оборонительная война: настоящими агрессорами были плимутские власти, которые подделывали улики и попирали справедливость. Как и в Вирджинии, недостаток благочестия приводил к тому, что в политической сфере богословские аргументы все чаще вытеснялись апелляциями к природе и разуму{1240}.

И как часто бывает, общий упадок религиозного рвения вдохновил недовольных. К началу XVIII в. богослужения в колониях сделались более формальными, а в Нью-Йорке и Бостоне появились красивые храмы. Однако, к ужасу этих благопристойных конгрегаций, в сельской местности вдруг вспыхнуло яростное благочестие. «Великое пробуждение» началось в 1734 г. в Нортгемптоне (штат Коннектикут), когда смерть двух молодых людей и яркая проповедь пастора Джонатана Эдвардса (1703–1758) всколыхнула духовную жизнь города. Затем это оживление распространилось на Массачусетс и Лонг-Айленд. Во время проповедей Эдвардса люди кричали и вопили, корчились и толпились возле кафедры, умоляя его остановиться. Однако Эдвардс продолжал говорить, не обращая внимания на массовую истерику, не утешая и не отрывая взгляда от веревки колокола. Человек триста пережили мучительное обращение: они не отрывались от Библии и даже забывали поесть. Однако, вспоминал впоследствии Эдвардс, им также открывалось радостное восприятие красоты, отличное от какого-либо естественного чувства, «так что они не могли удержаться от громких криков, выражая свое восхищение»{1241}. Другие, испытывая величайший страх Божий, погружались в отчаяние, которое сменяла другая крайность – воодушевление, связанное с внезапным осознанием свободы от греха.

Великое пробуждение показало, что религия необязательно стоит на пути у прогресса и демократии: она может и способствовать модернизации. Как ни странно, примитивная с виду истерика помогла этим пуританам усвоить эгалитаризм, который шокировал бы Уинтропа, но был намного ближе к нынешним нормам. Пробуждение ужаснуло Гарвард, а Йельский университет, где Эдвардс некогда учился, отрекся от него. Однако проповедник был убежден: в Новом Свете в тяжелых муках рождается иное устройство – Царство Божие. По сути происходила революция. Пробуждение имело особенный успех в более бедных колониях, где в земном плане люди мало на что надеялись. И если образованные классы обращались к рационализму европейского Просвещения, Эдвардс донес до своих малообразованных общин один из просвещенческих идеалов – поиск счастья – в такой форме, какую они могли понять. И это подготовило их к революционным потрясениям 1775 г.{1242}

В то время большинство колонистов все еще считали, что демократия – худший способ правления, что социальная стратификация угодна Богу. Их представления о христианстве ограничивались и искажались системным насилием, необходимым для аграрного государства. В общинах Новой Англии лишь «святым», пережившим рождение свыше, разрешалось участвовать в Вечере Господней. Хотя они составляли всего пятую часть английского населения, только они были причастны Завету Божьему с Новым Израилем. Однако даже святым не позволялось выступать в церкви: они молча внимали пастору. А невозрожденное большинство имело равенство в юридическом плане, но не обладало голосом в управлении{1243}. Дед Эдвардса Соломон Стоддард из Нортгемптона полагал, что массы неспособны к серьезной мысли: «Если управление окажется в их руках и дела будут решаться оголтелым криком, все сразу пойдет кувырком»{1244}. Однако Стоддард призывал всю общину, включая тех, кто не пережил второе рождение, вкушать от Вечери Господней, а также вставать и во всеуслышание заявлять о своей принадлежности к Завету.

Джонатан Эдвардс понимал: при всей своей авторитарности его дед дал массам право голоса. И теперь он требовал от людей более активной позиции: прояви себя в церкви – или душа твоя погибнет. Эдвардс принадлежал к аристократии Новой Англии и отнюдь не затевал политическую революцию, но он осознал: проповедник не может более рассчитывать на то, что слушатели будут покорно внимать вечным истинам, которые для них неактуальны. В Англии XVII в. это еще проходило, но в Америке складывалось новое общество, без закрепленного господства аристократии. В 1748 г. на похоронах своего дяди, полковника Джона Стоддарда, Эдвардс произнес яркий панегирик, в котором перечислялись качества хорошего лидера. В Новом Свете лидер должен снисходить до уровня народа{1245}. Он должен «отлично знать человеческую природу», быть знаком с «состоянием и условиями» жизни нации, адаптируя свои воззрения к окружающим социальным реалиям. Лидер должен знать свой народ, учитывать текущие события и предвидеть кризисы. Лишь в самом конце Эдвардс упомянул, что лидер должен принадлежать к «хорошей семье», но и то – лишь потому, что хорошее образование «полезно» и повышает эффективность действий лидера. Великий человек не может иметь ничего общего с эгоистами «узкого и частного духа». Выступая перед купцами, бизнесменами и земельными спекулянтами Нортгемптона, Эдвардс резко осудил людей, которые «позорным образом оскверняют свои руки ради нескольких лишних фунтов… угнетают бедняков, наживаются на ближних и используют свою власть, чтобы набить карманы»{1246}. Эта революционная критика структурного насилия колониального общества перекинулась на другие города, и года через два Эдвардса лишили кафедры. Какое-то время он был вынужден делить судьбу изгоев, работая капелланом у индейцев Стокбриджа. Эдвардс хорошо знал тогдашнюю философию, читал Локка и Ньютона, однако именно христианство помогло ему принести простому народу новые идеалы эгалитаризма.

Великое пробуждение 1730–1740-х гг. было первым массовым движением в Америке. Оно дало многим простым людям опыт участия в событии национальной значимости, меняющем ход истории{1247}. Экстатическое пробуждение поселило во многих американцах, которым были чужды секулярные наклонности революционных вождей, память о блаженном состоянии – «свободе». Кроме того, эмоциональная вера вновь была поставлена превыше рассудочного благочестия респектабельных классов. А еще люди, которые запомнили неприятие духовного восторга аристократическими клириками, сохранили недоверие к институциональным авторитетам. Впоследствии это подготовит их к такому решительному шагу, как отвержение английской монархии.

В 1775 г., когда британское правительство попыталось обложить колонистов налогами по случаю колониальных войн с Францией, гнев перерос в прямое восстание. Его вожди воспринимали Американскую революцию как секулярное событие: трезвую и прагматическую борьбу с империей. Это были люди Просвещения, вдохновлявшиеся Локком и Ньютоном. И они были деистами: в отличие от ортодоксальных христиан не верили в откровение и богочеловечество Христа. Декларация независимости, написанная Томасом Джефферсоном, Джоном Адамсом и Бенджамином Франклином и ратифицированная колониальным конгрессом 4 июля 1776 г., была документом эпохи Просвещения: она основывалась на локковской теории самоочевидных прав человека – жизнь, свобода, собственность{1248} – и на просвещенческих идеалах свободы и равенства. Однако авторы Декларации не придерживались утопических идей относительно перераспределения богатства или упразднения классовой системы. Они лишь вели войну за независимость, практичную и с реалистической задачей.

И все же отцы-основатели принадлежали к джентри, и их идеи были далеко не типичными. Большинство же американцев исповедовали кальвинизм и чурались рационалистического этоса. Поначалу не желая разрывать с Британией, некоторые колонисты не примкнули к борьбе, а те, кто включился в борьбу, ориентировались не только на христианские мифы, но и на идеалы отцов-основателей. В ходе революции секуляристская идеология творчески смешалась с религиозными устремлениями большинства, причем таким образом, что американцы самых разных взглядов смогли сплотиться против мощи Англии. Когда священники говорили о важности добродетели и ответственности в правительстве, они помогали людям понять гневные обличения Сэмюэля Адамса против британской тирании{1249}. Когда отцы-основатели говорили о «свободе», они использовали слово с религиозным смыслом{1250}. Тимоти Дуайт, внук Джонатана Эдвардса и президент Йельского университета, предсказал, что революция восторжествует в «земле Эммануила»{1251}; Эбенезер Болдуин, проповедник из Коннектикута, доказывал, что свобода, религия и знание, будучи изгнаны из Европы, нашли приют в Америке, где Иисус установит свое Царство; настоятель Уильям Смит из Филадельфии полагал, что колонии стали «избранным местом свободы, искусств и небесного знания»{1252}. Джон Адамс усматривал в английском поселении в Америки часть замысла Божьего по просвещению всей планеты{1253}, а Томас Пейн был убежден: «В нашей власти начать мир сначала. Такой ситуации, как сейчас, не бывало со дней Ноя»{1254}.

Однако воодушевлению сопутствовала ненависть к врагам Царства Божьего. После принятия Акта о гербовом сборе (1765 г.) патриотические песни заклеймили его инициаторов – лордов Бута, Гренвилла и Норта – как прислужников Сатаны. На политических демонстрациях их портреты несли рядом с изображениями дьявола{1255}. Когда Георг III даровал религиозную свободу французским католикам на канадской территории, американские колонисты назвали его слугой Антихриста{1256}. И даже президенты Гарвардского и Йельского университетов считали Войну за независимость частью замысла Божьего по ниспровержению католичества{1257}. Эта сектантская враждебность позволяла колонистам решительно отделять себя от Старого Света, к которому многие еще ощущали достаточно сильную привязанность; ненависть к католической «тирании» надолго сохранится в американской национальной идентичности. Хотя отцы-основатели отчасти следовали Локку, но «религия» еще не была изгнана из колоний. А если бы была, революция могла бы и не увенчаться успехом.

Как только была объявлена независимость (июль 1776 г.), колонии начали составлять новые конституции. В Виргинии Томас Джефферсон (1743–1826) предложил формулу, которая в итоге не прошла ратификацию: «Все люди имеют полную свободу религиозного мнения. Никого нельзя заставлять посещать или поддерживать какой-либо религиозный институт»{1258}. Это гарантировало и свободу религии, и свободу от религии. Однако нельзя забывать, что джефферсоновская концепция религии была основана на двух инновациях, чуждых большинству его соотечественников. Первая состояла в сведении религии к «вере» и «мнению». Как апологет просвещенческого эмпиризма Джефферсон отвергал идею о том, что религиозное знание обретается путем откровения, ритуального или общинного опыта: это просто взгляды, разделяемые некоторыми людьми. Подобно всем философам Просвещения, Джефферсон и Джеймс Мэдисон (1751–1836) – пионеры религиозной свободы в Америке полагали, что любую идею можно критически исследовать и даже отвергать. Тем не менее они также настаивали на свободе совести: во что человек верит – это его личное дело, и правительство не должно ничего навязывать. Соответственно, обязательная вера нарушает одно из фундаментальных прав человека. «Религиозные узы сковывают и ослабляют ум, делая его неспособным ни к одному благородному предприятию, ни к одному разумному проекту», – говорил Мэдисон{1259}. Последние 1500 лет, обобщил он, «практически везде» привели к «гордыне и высокомерию клириков, невежеству и раболепству мирян; у тех и других – к суевериям, фанатизму и гонениям»{1260}. Да, «миф о религиозном насилии» явно поселился в умах отцов-основателей… Как утверждал Джефферсон в «Положении о свободе вероисповедания в Вирджинии»: «Наши гражданские права ничуть не более зависят от религиозных мнений, чем наши мнения в области физики и геометрии»{1261}.

Критика Джефферсона и Мэдисона была здоровым противовесом идолопоклоннической тенденции обожествлять человеческие идеи. На современном секулярном Западе свобода мысли станет сакральной ценностью, неприкосновенным и безусловным правом человека. Она будет способствовать научному и технологическому прогрессу, даст толчок развитию искусств. Однако интеллектуальная свобода, возвещенная философами Просвещения, была роскошью, сопутствовавшей модернизации. Раньше в аграрных государствах было попросту невозможно позволить всему населению отбросить традицию и вольно ругать порядки. Впрочем, у большинства отцов-основателей – как-никак аристократов! – не было намерения распространить данные привилегии на простой народ. Они все еще считали самоочевидным, что, будучи просвещенными государственными мужами, должны всем руководить{1262}. Как и большая часть элиты, Джон Адамс, второй президент Соединенных Штатов (1797–1801 гг.), с подозрением относился к любой политике, чреватой «властью толпы» или обеднением джентри{1263}, хотя наиболее радикальные последователи Джефферсона протестовали против такой «тирании» и, подобно Эдвардсу, считали необходимым прислушиваться к голосу народа{1264}. Тем не менее, лишь когда Промышленная революция сотрясла социальный уклад, идеалы отцов-основателей стали широко признаваться в обществе.

Вторая предпосылка Джефферсона и Мэдисона состояла в том, что «религия» есть автономная и частная деятельность, отдельная от политики, и что смешивать «религию» с политикой было глубокой ошибкой. Однако эту локковскую идею все еще сочли бы дикой большинство американцев. Отцы-основатели знали своих соотечественников: федеральная конституция не нашла бы поддержки во всех штатах, если бы не воздержалась от провозглашения какой-либо протестантской деноминации в качестве официальной (как было во многих конституциях отдельных штатов). Именно потому, что большинство американцев все еще одобряли союз религии и власти, объединение штатов требовало религиозной нейтральности на федеральном уровне{1265}. Поэтому в первой поправке к Конституции (1791 г.) говорилось: ««Конгресс не должен издавать ни одного закона, относящегося к установлению какой-либо религии или запрещающего свободное исповедание оной». Государство не насаждает и не искореняет религию, а просто оставляет ее в покое{1266}. Однако даже это имело политические последствия. Во время президентских выборов 1800 г., вызвавших ожесточенные споры, деиста Джефферсона обвиняли в атеизме и даже мусульманстве! Он отвечал, что не враждебен вере, а лишь против вмешательства властей в религиозные дела. Когда группа его баптистских сторонников в Дэнбери (штат Коннектикут) попросила его назначить день поста, чтобы сплотить нацию, Джефферсон ответил, что такие вопросы находятся вне компетенции президента:

Веря вместе с вами, что религия – это частное дело между человеком и Богом, и что никого больше в вопросах веры и богослужения спрашивать не нужно, и что законодательные полномочия правительства распространяются только на действия, а не на мнения, я с великим уважением размышляю о том акте всего американского народа, который объявил, что государству нельзя «издавать ни одного закона, относящегося к установлению какой-либо религии или запрещающего свободное исповедание оной». Тем самым возводится стена между Церковью и государством.

Хотя такое разделение действительно может пойти на пользу и Церкви, и государству, оно, вопреки мнению Джефферсона, не присуще самой природе вещей, а представляет собой новшество. Соединенные Штаты задумали нечто совершенно новое.

Образ «стены» Джефферсон заимствовал у Роджера Уильямса (1604–1683) – основателя колонии в Провиденсе (Род-Айленд), которого изгнали из Новой Англии за возражения против нетерпимости пуританских властей{1267}. Однако Уильямс заботился не столько о благополучии государства, сколько о собственной вере, не желая искажать ее отношениями с правительством{1268}. Он хотел, чтобы Род-Айленд был альтернативной христианской общиной, построенной в евангельском духе. Напротив, Джефферсон желал создать защиту от «отвратительной комбинации Церкви и государства», которая превращает людей в «простаков и ломовых лошадей»{1269}. Однако он, похоже, думал – и напрасно! – что некоторые государства прошлого не были причастны к этой «отвратительной комбинации». А время должно было показать, станут ли секуляризованные Штаты менее склонными к насилию и принуждению, чем их религиозные предшественники…

Какими бы ни были желания отцов-основателей, большинство американцев все еще считали самоочевидным, что идеология Соединенных Штатов должна основываться на христианских принципах. К 1790 г. около 40 % населения жило в пограничных областях и ощущало все большее недовольство республиканскими властями, которые не делили тягот с простым народом, а налоги взимали не меньше, чем британцы. Новая волна движений – так называемое «второе великое пробуждение» – стала массовой кампанией за более демократичную и верную Библии Америку{1270}. Деятели этих движений были не из интеллектуалов (как Эдвардс), а из народа. Они использовали дикие жесты, грубый юмор и сленг, опирались на сны, видения и небесные знаки. Во время массовых сборищ за пределами городов они сооружали огромные шатры, а их духовные песнопения доводили толпы до экстаза. Однако ретроградами эти пророки не были. Лоренцо Доу походил на Иоанна Крестителя, но цитировал Джефферсона и Пейна и, подобно философам Просвещения, призывал людей мыслить самостоятельно. В христианском содружестве первые будут последними, а последние первыми. Бог одарил нищих и неграмотных, и Иисус с апостолами не заканчивали колледжей.

Джеймс Келли и Бартон Стоун восставали против аристократического клира, который пытался навязать народу высокоумную веру Гарварда. Философы Просвещения учили, что надо иметь мужество отвергнуть зависимость от авторитетов и идти к истине путем естественного разума. Теперь же инициаторы духовного пробуждения предложили американским христианам читать Библию, не сверяясь с учеными из высших классов. Когда Стоун основал собственную деноминацию, то назвал ее «декларацией независимости»: проповедники возвещали простым людям современные идеалы демократии, равенства, независимости и свободы слова на языке, который был для них понятен. Это второе пробуждение могло показаться элите ретроградным, но на самом деле оно стало протестантской версией Просвещения. Требуя той степени равенства, которую правящий класс Америки еще не был готов предоставить, деятели духовного пробуждения олицетворяли народное недовольство, игнорировать которое было невозможно.

Поначалу это грубое и демократическое христианство ограничивалось бедняками, однако в 1840-е гг. Чарльз Финней (1792–1875) принес его средним классам, создав «евангельское» христианство, основанное на буквальном понимании Евангелий. Евангельские христиане хотели обратить светскую республику ко Христу, и к середине XIX в. это течение стало основной верой Соединенных Штатов{1271}. Не ожидая руководства от правительства, примерно с 1810 г. эти протестанты начали трудиться в церквях и школах. Они основывали реформистские ассоциации, которые особенно расцвели в северных штатах. Одни вели кампании против рабства, другие – против пьянства, третьи – против угнетения женщин и других ущемленных социальных групп. Некоторые настаивали на реформе образования. Подобно второму великому пробуждению, эти новые течения помогли простым американцам усвоить – вкупе с протестантством – идеал неотчуждаемых прав человека. Люди учились планировать, организовывать и реализовывать четко сформулированные цели рациональным образом, что помогало им иметь дело с истеблишментом. Мы на Западе часто оцениваем чужие культурные традиции, сравнивая их с Просвещением: великие пробуждения в Америке показывают, что этих идеалов можно достигать иным путем – религиозным.

Более того, американские евангельские христиане столь основательно усвоили некоторые идеалы Просвещения, что создали любопытный гибрид, который историки иногда называют «просвещенческим протестантством»{1272}. Этот парадокс был подмечен Алексисом де Токвилем, когда он посетил Соединенные Штаты в 1830-е гг.: характер страны сочетает «два весьма разнородных элемента, которые в иных местах воюют друг с другом, но в Америке… срослись и чудесным образом комбинируются. Я имею в виду дух религии и дух свободы»{1273}. Отцы-основатели вдохновлялись так называемым «умеренным» Просвещением Исаака Ньютона и Джона Локка. Евангельские христиане отвергли «скептическое» Просвещение Вольтера и Дэвида Юма, как и «революционное» Просвещение Руссо. Они воспользовались философией «здравого смысла», которую развивали шотландские мыслители Фрэнсис Хатчесон (1694–1746), Томас Рид (1710–1796), Адам Смит (1723–1790) и Дугалд Стюарт (1753–1828){1274}. Это учение подводило их к выводу, что у людей есть врожденная и безошибочная способность видеть ясные связи между нравственными причинами и следствиями в общественной жизни. Обрести понимание вещей несложно: достаточно лишь иметь здравый смысл. Даже ребенок может понять суть Евангелия и разобраться, как правильно жить. Американские евангельские христиане были убеждены, что если хорошенько займутся этим, то сумеют создать в Новом Свете общество, полностью воплощающее христианские ценности{1275}. Конституция установила мирское государство, но никак не поощряла развитие национальной культуры; отцы-основатели полагали, что это произойдет само собой{1276}. Однако благодаря евангельской благотворительности и реформистским ассоциациям «просвещенческое протестантство», как ни странно, стало национальным этосом секулярного государства{1277}. Можно лишить религии государство, но нельзя лишить религии нацию. Благодаря энергичной миссионерской работе, реформистским организациям и публикациям евангельские христиане создали культуру, основанную на Библии и сплотившую новую нацию.

Американцы показали, как можно обустроить общество на более справедливой и рациональной основе. Во Франции вожди буржуазии, восходящего среднего класса, наблюдали за этими событиями весьма внимательно, поскольку и у них появились идеологии с акцентом на свободе индивида{1278}. Однако их задача была труднее, поскольку пришлось вытеснять давно укоренившийся правящий класс с его профессиональной армией, централизованной бюрократией и абсолютной монархией{1279}. И все же к концу XVIII в. традиционное аграрное общество претерпевало в Европе все больший кризис: все больше людей уезжали в города и переключались на занятия и профессии, не связанные с сельским хозяйством; социальная мобильность была беспрецедентной, и распространялась грамотность.

Весной 1789 г. абсолютная власть Людовика XVI затрещала по всем швам. Расточительство двора ввергло французскую экономику в кризис. И священники, и знать (первое и второе сословия) отказывались подчиниться новому режиму налогообложения. Чтобы выйти из тупика, король 2 мая созвал Генеральные штаты в Версале{1280}. Он хотел, чтобы три сословия – духовенство, знать и простой народ – совещались и голосовали отдельно, но третье сословие не позволило аристократии взять ситуацию в свои руки. Оно объявило себя Национальным собранием и пригласило клир и знать присоединиться. Первыми дезертировали в лагерь третьего сословия 150 представителей низшего духовенства – по большому счету такие же простолюдины, которые были сыты по горло высокомерием епископов и желали более коллегиальной Церкви{1281}. Нашлись перебежчики и из второго сословия: это были провинциальные дворяне, презираемые парижской знатью, и богатые буржуа, которым надоела консервативность аристократии. 20 июня члены нового Национального собрания поклялись, что не разойдутся, пока не будет создана новая Конституция.

Планировалась разумная и просвещенная дискуссия по американскому образцу. Однако Собрание не учло мнение народа. После плохого урожая с продовольствием было худо, цены на хлеб в городах взлетели, и наступила массовая безработица. В апреле в Париже подняли мятеж около 5000 ремесленников, и по всей стране были созданы революционные комитеты и гражданская милиция, чтобы сдержать беспорядки. В ходе заседаний делегатов освистывали и прерывали возгласами с мест для публики. Недовольные толпы выходили на улицу и нападали на любого представителя старого режима, кто им попадался. Некоторые солдаты, посланные унять беспорядки, присоединились к мятежникам. А 14 июля толпа пошла на штурм Бастилии в восточном Париже, освободила узников и разрубила на куски коменданта. Сходная судьба постигла и многих других высших чиновников. В провинции голодные крестьяне, терзаемые «великим страхом», твердили, что нехватка зерна искусственно создана режимом, чтобы голодом принудить их к подчинению. Масла в огонь подозрений подлило прибытие бедняков, ищущих работы, которых приняли за передовые отряды знати{1282}. Крестьяне нападали на дворянские усадьбы и еврейских ростовщиков, отказывались платить десятины и налоги.

В общем и целом ситуация в стране выходила из-под контроля. И Национальное собрание повело себя радикальнее. Оно приняло Декларацию прав человека и гражданина, которая наделяла суверенитетом народ, а не монарха, и возвещала, что все люди обладают естественным правом на свободу совести, собственность и свободу слова и должны пользоваться равенством перед законом, личной безопасностью и равными возможностями. Затем Национальное собрание начало гонения на католическую церковь во Франции. Как мы уже видели, «миф о религиозном насилии» основывался на убеждении в том, что отделение Церкви от государства освободит общество от воинственности «религии». Однако и в Европе, и в других частях света почти все реформы, связанные с секуляризацией, начинались с резких посягательств на религиозные институты. Это вызывало недовольство, нарушения закона, смятение, а иногда и ответное насилие. 2 ноября 1789 г. Национальное собрание проголосовало (568 голосов против 346) за погашение национального долга путем конфискации церковного имущества. Шарль Морис де Талейран, епископ Отёнский, пояснял, что Церковь не располагает собственностью в обычном смысле слова: ей даны земли и имения, чтобы она делала добрые дела{1283}. Государство теперь могло платить зарплату духовенству и финансировать эту благотворительность самостоятельно. Затем 3 февраля 1790 г. запретили все религиозные ордена, за исключением тех, кто занимался учительством или работой в больницах. Многие клирики энергично возражали и пробудили сомнения в головах простых людей. Однако некоторые священники усмотрели здесь возможность для реформы: возвращения Церкви к первоначальной чистоте. Они даже начали создавать новую «национальную религию».

Итак, светский режим начал с политики принуждения, лишения прав и имущества. 29 мая 1790 г. Национальное собрание издало Гражданскую конституцию для духовенства, которое превращало Церковь в государственный департамент. Были упразднены полсотни епархий, и в Бретани многие прихожане остались без епископа. Закрыли 4000 приходов и урезали содержание епископам, а в будущем решили епископов избирать всенародно. 26 ноября духовенству дали восемь дней на то, чтобы принести клятву верности нации, закону и королю. Сорок четыре клирика из Национального собрания ответили отказом, и против такого унижения стали протестовать священники в Эльзасе, Анжу, Артуа, Бретани, Фландрии, Лангедоке и Нормандии{1284}. Католичество было настолько тесно связано почти с каждой деталью повседневной жизни, что многие представители третьего сословия в ужасе отшатнулись от нового режима. В западной Франции многие прихожане просили священников не принимать клятву и не желали иметь дел с конституционным клиром, присланным на замену прежнему.

Вскоре агрессия секулярного государства вылилась в прямое насилие. Соседние монархии начали мобилизацию против революции. Как часто бывает, внешняя угроза породила страхи перед внутренним врагом. Когда французские войска потерпели поражение от австрийцев летом 1792 г., распространились дикие слухи о «пятой колонне» контрреволюционных священников, помогающих врагу. Когда прусская армия прорвалась через границу, угрожая Вердену, последнему оплоту на пути к Парижу, непокорных священников посадили в тюрьму. В сентябре многие боялись, что роялистское духовенство замышляет бунты, и в итоге толпы ворвались в тюрьмы и убили несколько тысяч узников, многие из которых были священниками. Двумя неделями позже Франция была объявлена республикой.

Французы и американцы придерживались диаметрально противоположной политики в отношении религии: все американские штаты рано или поздно отделили религию от государства, но, поскольку духовенство было непричастно к аристократическому правлению, традиционные деноминации не сталкивались с откровенной враждебностью. Однако во Франции Церковь долго была повязана с аристократией, и лишь насильственными мерами можно было лишить ее привилегированного статуса{1285}. А к тому времени стало ясно, что секулярный режим столь же склонен к насилию, сколь и не секулярный. За сентябрьскими убийствами последовали новые жестокости. 12 марта 1793 г. в Вандее (западная Франция) началось восстание против призыва в революционную армию, несправедливого налогообложения и особенно антикатолической политики новой власти{1286}. Восставших возмущало прибытие на замену известным и уважаемым священникам конституционных клириков, которые не имели корней в регионе. Мятежники сформировали католическое и роялистское ополчение, несли знамена с изображением Девы Марии и в походе пели гимны. Заметим, что восстали не аристократы: восстал народ, желавший сохранить свое католичество. Около 60 % повстанцев были крестьянами, а остальные – ремесленниками и лавочниками. Между тем революционерам пришлось разбираться еще с федералистским восстанием, в котором умеренные провинциальные буржуа и республиканцы объединились с роялистами в Бордо, Лионе, Марселе, Тулузе и Тулоне, протестуя против парижских инициатив.

Разделавшись с федералистами, четыре революционные армии прибыли в Вандею с инструкциями от Комитета общественной безопасности, которые напоминали риторику похода против катаров: «Пронзайте штыками всех, кого встретите по пути. Знаю, что в этой области может оказаться и несколько патриотов, но это не имеет значения – мы должны принести в жертву всех»{1287}. «Все разбойники с оружием и все, заподозренные в ношении оружия, да будут пронзены штыком, – наставлял солдат генерал Тюрро. – Мы будем равно поступать с женщинами, девочками и детьми… Не получат пощады даже те, кого лишь заподозрили»{1288}. «Вандеи больше нет, – докладывал начальству Франсуа-Жозеф Вестерманн. – Следуя полученным приказам, я бросал детей под копыта лошадей и убивал женщин… дороги заполнены трупами»{1289}. Таким образом, революция, обещавшая свободу и равенство, унесла около миллиона жизней. Это было одно из величайших зверств начала Нового времени.

Люди всегда искали эмоционального накала и экстаза, который придает жизни цель и смысл. Если какой-то символ (или образ, миф, ритуал, учение) утрачивает трансцендентную ценность, его обычно заменяют на другой. Историки религии полагают, что символом божественного может стать абсолютно все и что такие эпифании встречаются «в каждой сфере психологической, экономической, духовной и социальной жизни»{1290}. Во Франции это стало очевидным. Едва избавившись от одной религии, революционеры изобрели другую: нация как воплощение священного начала. Дерзновенный гений революционных вождей осознал, что сильные эмоции, традиционно связанные с Церковью, можно направить к новому символу. 10 августа 1793 г., когда страна тонула в войне и кровопролитии, в Париже отметили праздник единства и нераздельности Республики, срежиссированный художником Жаком-Луи Давидом. Действо началось на месте Бастилии, где была установлена величественная статуя Природы; из ее грудей били две струи воды. Наполнив водой чашу, президент Национального конвента передал ее 86 старцам, представлявшим французские департаменты (своего рода причастие!). На площади Революции президент зажег перед статуей Свободы огромный костер с геральдическими символами, скипетрами и тронами, а у Дома инвалидов толпа глазела на гигантское изображение французского народа в виде Геракла{1291}. Такие праздники сделались столь частыми, что люди стали поговаривать о «праздникомании»{1292}. Как объяснял Жюль Мишле, историк XIX в., государственные ритуалы возвестили наступление «странной и глубоко духовной новой жизни»{1293}.

К 1793 г. священников отстранили от участия в национальных торжествах. Это был год, в который Жак-Рене Эбер усадил богиню разума в алтаре собора Парижской Богоматери, превратив его в храм философии. Революционная политика сама становилась объектом почитания. Описывая политические события, вожди активно использовали такие понятия, как «символ веры», «ревнители», «таинство» и проповедь»{1294}. По словам Оноре Мирабо, «Декларация прав человека стала политическим евангелием, а французская Конституция – религией, за которую люди были готовы умирать»{1295}. Поэт Мари Жозеф Шенье сказал Национальному конвенту:

Вы знаете, как на руинах низложенного суеверия основать единую универсальную религию, в которой наши законодатели – проповедники, а наши судьи – понтифики и в которой человеческая семья воскуряет фимиам лишь на алтаре Родины, всеобщей матери и божества{1296}.

Токвиль констатировал:

Поскольку внешне французская революция стремилась более к возрождению всего человечества, нежели к реформированию Франции, она сама стала чем-то вроде новой религии – хотя и несовершенной, лишенной Бога и культа загробной жизни, но тем не менее подобно исламу наводнившей землю своими солдатами, апостолами и мучениками{1297}.

Любопытно, что агрессивная секулярная религиозность вызвала у Токвиля ассоциацию с фанатическим насилием, которое европейцы издавна приписывали исламу.

«Гражданская религия», описанная еще Жан-Жаком Руссо (1712–1778), основывалась на вере в Бога и загробную жизнь, социальный договор и запрет на нетерпимость. Ее празднества, писал Руссо, создадут священные узы между участниками: «Вовлеките зрителей в зрелище; сделайте их самих актерами; устройте так, чтобы каждый узнавал и любил себя в других и чтоб все сплотились от этого еще тесней»{1298}. Однако любящая терпимость Руссо не распространялась на тех, кто отказывался повиноваться предписаниям гражданской религии. Такая же суровость была присуща и революции{1299}. Через месяц после праздника во славу единства и нераздельности Республики началась эпоха террора. Максимилиан Робеспьер (1758–1794) учредил трибунал, который должен был искать предателей и диссидентов. Ревности этого трибунала позавидовали бы инквизиторы. Казнь ожидала не только короля с королевой, королевскую семью и аристократов: на гильотину отправлялись целые группы верных патриотов. Отрубили голову выдающемуся химику Антуану Лавуазье, который всю свою профессиональную жизнь посвятил улучшению условий во французских тюрьмах и больницах, и Шарлю-Жильберу Ромму, изобретателю революционного календаря. За все время чистки (она закончилась в июле 1794 г.) были отправлены на гильотину около 17 000 мужчин, женщин и детей. Вдвое большее число людей погибли в тюрьмах или от рук местных активистов{1300}.

А тем временем революционные вожди объявили священную войну нереволюционным режимам Европы{1301}. После Вестфальского мира (1648 г.) военных конфликтов на континенте практически не было. Равновесие сил поддерживало гармонию между суверенными государствами. Зверства на поле боя стали неприемлемы, и повсюду говорили об умеренности и сдерживании{1302}. Армии неплохо снабжались, и солдатам не было необходимости терроризировать и грабить население{1303}. Делался упор на физические упражнения, дисциплину и соблюдение правил, но серьезных разработок в области военной технологии между 1700 и 1850 гг. не появилось{1304}. Однако этот мир пошатнулся, когда сначала революционные войска, а затем Наполеон отбросили всякую сдержанность.

Упразднив Церковь, французское государство не сделалось более мирным. 16 августа 1793 г. Национальный конвент провозгласил Декрет о всеобщей воинской обязанности: впервые в истории на войну было мобилизовано все население.

Все французы объявляются в состоянии постоянной реквизиции. Молодые люди пойдут сражаться на фронт; женатые должны ковать оружие и подвозить продовольствие; женщины будут готовить платки, одежду и служить в госпиталях; дети – щипать корпию из старого белья; старики заставят выводить себя на площади, чтобы возбуждать в воинах храбрость, ненависть к королям и мысль о единстве Республики{1305}.

Около 300 000 добровольцев в возрасте 18–25 лет довели французскую армию до миллионной численности. Доселе крестьян и ремесленников приходилось либо завлекать в армию хитростью, либо уводить насильно. Однако солдатам «вольной армии» хорошо платили, а по заслугам их делали и офицерами. В 1789 г. более 90 % французского офицерства происходило из числа аристократии, а к 1794 г. благородное происхождение имели лишь 3 % офицеров{1306}. Но хотя более миллиона молодых людей погибло в ходе революции и наполеоновских войн, появлялись все новые добровольцы. Эти солдаты сражались без лишних церемоний, с той жестокостью, которую усвоили в ходе уличных революционных боев. По-видимому, они достигали экстаза в битве{1307}. А поскольку им нужна была еда, они совершали такие же зверства, что и наемники времен Тридцатилетней войны{1308}. Почти 20 лет французские войска казались непобедимыми: покорили Бельгию, Нидерланды и Германию, причем без особых усилий нанесли поражение австрийским и прусским войскам, которые пытались остановить их триумфальное шествие.

Однако революционная Франция не принесла свободу народам Европы. Вослед ей пришел Наполеон, который создал традиционную империю с данниками. Эта империя даже бросила вызов имперским амбициям Англии. В 1798 г. с целью установить базу на Суэцком перешейке и перерезать морские пути, по которым англичане добирались в Индию Наполеон вторгся в Египет и в Битве у пирамид нанес страшное поражение мамелюкской армии: у французов погибли лишь несколько десятков солдат, а мамелюки потеряли более 2000 человек{1309}. С беззастенчивым цинизмом Наполеон объявил себя освободителем египетского народа. Тщательно проинструктированный французским Институтом Египта, он обратился к шейхам азхарского медресе по-арабски, выразив глубокое уважение к Пророку и пообещав освободить Египет от гнета османов и их мамелюкских прислужников. Французскую армию сопровождали ученые, везли библиотеку современной европейской литературы, оборудование лаборатории и типографию с арабскими шрифтами. Однако улема не выразили восторга: «Все это лишь обман и лукавство, чтобы сбить нас с толку»{1310}. И они были правы. Наполеоновское вторжение, эксплуатируя ученость Просвещения для покорения региона, ознаменовало начало западного владычества на Ближнем Востоке.

Многим казалось, что Французская революция потерпела неудачу. Системное насилие наполеоновской империи шло вразрез с революционными принципами, а Наполеон еще и восстановил в правах Католическую церковь. За надеждами 1789 г. следовали все новые и новые разочарования. Славные дни падения Бастилии сменились сентябрьскими расправами, эпохой террора, вандейским геноцидом и военной диктатурой. А когда Наполеона свергли (1814 г.), на престол воссел Людовик XVIII (брат Людовика XVI). Однако революционные грезы не умирали. Дважды, хоть и ненадолго, Республика возрождалась: в Сто дней перед окончательным поражением Наполеона в битве при Ватерлоо (1815 г.), а также между 1848 и 1852 гг. В 1870 гг. она возникла опять и на сей раз просуществовала до уничтожения нацистами в 1940 г. Поэтому Французскую революцию лучше рассматривать не как неудачу, а как взрывное начало долгого процесса. Таких масштабных социальных и политических перемен, порывающих с тысячелетиями автократии, в одночасье не достичь. Революции занимают много времени. Однако в отличие от некоторых других европейских стран, где аристократические режимы глубоко укоренились и просуществовали еще многие годы (пусть в ограниченной форме), Франция в итоге превратилась в светскую республику. Об этом длительном и болезненном процессе не следует забывать, прежде чем считать неудачами революции, которые случились на нашем веку, скажем, в Иране, Египте и Тунисе.

Французская революция изменила европейскую политику, но не аграрную экономику. Новое время достигло «совершеннолетия» в ходе Промышленной революции в Англии, которая началась в конце XVIII в., хотя ее социальный эффект полностью сказался лишь в начале XIX в.{1311} Толчок процессу дало изобретение парового двигателя, который позволил существенно поднять производительность и способствовал беспрецедентному росту экономики. Примеру Англии вскоре последовали Германия, Франция, Япония и Соединенные Штаты. Отныне эти индустриализованные страны уже не будут прежними. Промышленность отвлекала все больше людей от сельского хозяйства; экономическая самодостаточность канула в Лету. Правительство также стало контролировать жизнь простых людей немыслимым для аграрного общества образом{1312}. В «Тяжелых временах» (1854 г.) Чарльз Диккенс изобразил индустриальный город как своего рода ад: рабочие (уничижительно именуемые «руками») живут в полной нищете и рассматриваются лишь в качестве ресурса. На смену эксплуатации аграрного государства пришло структурное насилие индустриализации. Конечно, развивались и более гуманные государственные идеологии, и все больше людей получали доступ к благам, которые прежде были уделом знати. И все же, несмотря на усилия некоторых политиков, неодолимая пропасть разделяла богачей и бедняков.

Просвещенческие идеалы – терпимость, независимость, демократия, интеллектуальная свобода – были уже не только благородными мечтами, но и практической необходимостью. Массовое производство требовало массового рынка. Поэтому простой народ нельзя было держать на уровне прожиточного минимума: кто будет покупать промышленные товары? Все больше и больше людей вовлекались в процесс производства – как фабричные рабочие, печатники или офисные клерки, – а потому им был необходим хотя бы минимум образования. Неизбежно они начинали требовать участия в органах государственного управления, а новые средства коммуникации позволяли рабочим добиваться политической сплоченности. Поскольку ни одна конкретная группа не могла доминировать в правительстве (или даже эффективно противостоять ему), возникало соперничество между партиями{1313}. Для экономики стала важна интеллектуальная свобода: инновации, необходимые для прогресса, можно было осуществить лишь при свободе мысли, которую не стесняют класс, гильдия и Церковь. Правительствам приходилось задействовать все человеческие ресурсы, поэтому аутсайдеры (например, евреи в Европе, католики в Англии и Америке) получали все больше прав.

Индустриализованные страны вскоре были вынуждены искать новые рынки и ресурсы за рубежом, а потому, как и предсказывал немецкий философ Георг Вильгельм Гегель (1770–1831), развивали колониализм{1314}. В этих новых державах экономическая взаимосвязь между государственной силой и покоренными народами была односторонней, как и в аграрных империях. Новая власть не помогала колониям проводить индустриализацию, а лишь выкачивала из «неразвитых» стран ресурсы на благо европейскому индустриальному прогрессу{1315}. В обмен колония получала от Запада дешевые промышленные товары, подрывавшие местный бизнес. Неудивительно, что колониализм воспринимался как явление навязчивое и насильственное. Системы транспорта и коммуникаций колонизаторы создавали лишь для собственного удобства{1316}. В конце XVIII в. в Индии английские торговцы обчистили Бенгалию столь основательно, что этот период вошел в историю как «ограбление Бенгалии». Регион попал в безысходную зависимость. Крестьяне могли бы выращивать собственную пищу, а их заставляли выращивать джут и индиго для мирового рынка. Правда, англичане помогали бороться с голодом и болезнями, однако в результате рост населения привел к нищете и перенаселению{1317}.

Империя, располагающая индустриализованной технологией, создавала глобальную форму системного насилия. И виной тому были сугубо секулярные ценности рынка, а вовсе не религия. Запад столь сильно обогнал покоренные им народы, что догнать его было практически нереально. Разрыв между Западом и остальным миром увеличивался, причем это системное политическое и экономическое неравенство поддерживалось военной силой. К середине XIX в. Англия контролировала большую часть Индийского субконтинента, а после восстания сипаев (1857–1859 гг.), когда 70 000 индийцев погибли в отчаянной попытке дать отпор чужеземцам, англичане низложили последнего могольского императора{1318}. Поскольку колония адаптировалась к мировому рынку, без определенной степени модернизации было не обойтись: полиция, армия и местная экономика нуждались в полной реорганизации, и некоторые «аборигены» восприняли современные идеи. Что касается религиозных обычаев простого народа, аграрные империи почти никогда не пытались их изменить. Однако в Индии английские инновации оказали большое влияние на религиозную и политическую жизнь субконтинента.

Индийцев тревожила легкость, с которой их удалось завоевать: получалось, что с их социальной системой не все в порядке{1319}. Традиционным индийским аристократиям отныне пришлось считаться не только с чужеземными властителями, но и с совершенно иным социально-экономическим устройством; новые клерки и бюрократы, выращенные англичанами, порой зарабатывали больше прежних элит. Эти вестернизированные индийцы, по сути, стали новой кастой, к которой немодернизированное большинство относилось с глубочайшим непониманием. Такой рост демократизации, насаждавшийся англичанами, был чужд социальному устройству Индии, который всегда отличался иерархизмом и поощрял синергию между разными группами, а не организованное единство. Более того, столкнувшись с необычным социальным многообразием субконтинента, англичане стали навешивать ярлыки и разделили население на «индусское», «мусульманское», «сикхское» и «христианское» сообщества.

А ведь «индусское» большинство состояло из каст, культов и групп, которые не воспринимали себя как часть единой религии в западном смысле слова. У этих групп не было ни единой иерархии, ни стандартного набора ритуалов, верований и обычаев. Они почитали разных богов и придерживались практик, которые не составляли четкой и стройной системы. Теперь же англичане свалили все в одну кучу и назвали «индуизмом»{1320}. Понятие «индусы» впервые ввели мусульманские завоеватели для обозначения местных народов. Оно не имело специфически религиозной коннотации, а подразумевало лишь коренное население, в которое входили и буддисты, и джайны, и сикхи. Однако при англичанах индусы стали восприниматься как единая группа. Это способствовало формированию у коренных жителей более ясного чувства принадлежности к единому сообществу, чем то, которое было присуще старым традициям.

Парадоксально, что англичане, которые на родине изгнали «религию» из общественной сферы, разделили жителей субконтинента по сугубо религиозному принципу. Этот принцип лег и в основу избирательной системы, а в 1871 г. англичане провели перепись, которая позволила религиозным общинам лучше осознать свою численность и сравнительную силу. Подчеркнув значимость религии, англичане невольно принесли в Южную Азию общинный конфликт. Конечно, в империи Моголов отношения между мусульманскими правителями и местными подданными не были идеальными, однако к религии это обычно не имело отношения. Если западные христиане в период Реформации склонились к сектантству, Индия двигалась в противоположном направлении. В XIII в. ведическая ортодоксия подверглась влиянию учения о бхакти, преданности личному божеству, при которой различия в кастах и верованиях уже не играли роли. Это течение многое почерпнуло в суфизме, который стал основным направлением ислама на субконтиненте и издавна учил, что всеведущий и вездесущий Бог не может быть ограничен какой-либо одной вероучительной формулировкой, а значит, воинствующая ортодоксия есть форма идолопоклонства (ширк).

Сикхизм возник в этом климате открытости и терпимости. Слово «сикх» означает «ученик» (ср. санскритское понятие «шишья»), ибо сикхи следовали учениям гуру Нанака (1469–1539) и его девяти преемников. Нанак родился в одной из деревень возле Лахора в Пенджабе. Не унижая чьей-либо веры, он объяснял, что внутренняя встреча с Богом значительно важнее приверженности доктринам и обрядам, которые могут разделять людей. Подобно суфиям, он полагал, что люди должны избавиться от фанатизма и не критиковать веру других людей: «Религия живет не в пустых словах. Религиозен тот, кто считает всех людей равными»{1321}. Одна из его ранних максим категорически утверждала: «Нет ни индуса, ни мусульманина. Кому же мне следовать? Последую пути Божьему»{1322}.

Активным сторонником открытости другим верованиям был Акбар (1542–1605), третий падишах империи Великих Моголов. Из уважения к индийским верованиям он оставил охоту, запретил приносить в жертву животных на свой день рождения и стал вегетарианцем. В 1575 г. Акбар основал Дом поклонения, в котором для обсуждения духовных вопросов свободно встречались ученые всех религиозных традиций, а также суфийский орден. Последний был предан «божественному монотеизму» (таухид-э-илахи) и основан на убеждении в том, что Бог может открыть себя в любой здравой религии. Однако не все мусульмане соглашались с этим, и данная политика сохранялась лишь доколе Моголы оставались в силе. Когда их власть стала клониться к закату и различные группы начали восставать против имперского владычества, усилился религиозный конфликт. Сыну Акбара Джахангиру (1605–1627 гг.) приходилось подавлять одно восстание за другим, а Аурангзеб (1658–1707 гг.) полагал, что политическое единство можно восстановить лишь дисциплиной среди мусульманского правящего класса. Поэтому он запретил вольности вроде винопития, сделал невозможным сотрудничество мусульман с индусами и стал разрушать индусские храмы. От этой жестокой политики, результата политической неуверенности (а не только религиозного фанатизма), отказались немедленно после смерти Аурангзеба. Однако она так и не забылась.

Сикхи тоже пострадали от имперского насилия. К этому времени они, некогда избегавшие всяких внешних символов, и сами ввели некоторые символы. Пятый гуру Арджан Дэв сделал Золотой храм в Амритсаре (Пенджаб) местом паломничества и положил туда сикхские писания (1604 г.). Доселе сикхизм всегда воздерживался от насилия. Ведь учил гуру Нанак: «Берите в руки оружие, которое никому не вредит. Да будет вашей кольчугой понимание. Превращайте врагов своих в друзей»{1323}. Первым четырем гуру и не было необходимости вооружаться. Однако Джахангир запытал пятого гуру до смерти (1606 г.), а в 1675-м Аурангзеб обезглавил девятого гуру Тега Бахадура. Поэтому его преемник Гобинд Сингх оказался в совершенно иных условиях. И десятый гуру объявил, что отныне человеческих вождей не будет: да руководствуются отныне сикхи лишь своими писаниями. В 1699 г. он учредил сикхский орден Хальсы (от арабского слова «чистый»). Подобно воинам-кшатриям, его члены именовали себя «сингхами», то есть «львами». Они носили мечи, ходили в воинской одежде и не стригли волосы. Перед нами еще один случай того, как имперское насилие сделало мирную традицию радикальной и придало ей узость, первоначально ей чуждую. Говорят, Гобинд написал Аурангзебу, что, когда все остальные средства исчерпали себя, остается лишь брать в руки меч и сражаться. Меч может быть необходим для защиты общины – но лишь в качестве крайней меры{1324}.

Отныне индусы, сикхи и мусульмане соперничали за благосклонность англичан, ресурсы и политическое влияние. Их лидеры осознали, что англичане лучше воспринимают их идеи, если полагают, что имеют дело с единой и большой группой. И коль скоро Индию завоевали, для пользы дела пришлось подстраиваться под западное понимание религии. Новые реформистские движения попытались усвоить протестантские нормы, тем самым исказив свои традиции. Лютер хотел вернуться к практике первоначальной Церкви – и «Арья Самадж» (Общество ариев), основанное в Пенджабе свами Даянандой (1875 г.), сделало попытку вернуться к ведической ортодоксии. Возникла идея авторитетного канона Священного Писания, для Индии беспрецедентная. Однако индуизм «Арья Самадж» имел узкую направленность, поскольку ведическая традиция издавна была верой небольшой элиты, а древний санскрит понимало очень небольшое число людей. Значит, подходило данное движение лишь для образованных классов. Впрочем, к концу британского владычества (1947 г.) «Арья Самадж» насчитывало уже 1,5 млн членов. В других частях света, которым навязали секулярность, имели место сходные попытки вернуться к «основам», и «Арья Самадж» хорошо показывает агрессию, присущую такому фундаментализму. В своей книге «Свет истины» Даянанда назвал буддизм и джайнизм вторичным явлением по отношению к «индуизму», а христианскую теологию высмеял. Сикхизм он счел индусской сектой, а гуру Нанака – невежей, ничего не смыслившим в ведических традициях. Очень резко отозвался он и о пророке Мухаммаде. В 1943 г. эта книга вызвала оживленные протесты среди мусульман Синда и сплотила тех индусов, которые боролись за освобождение Индии от англичан и ислама{1325}.

После смерти Даянанды члены «Арья Самадж» стали вести себя еще более оскорбительно и неуважительно по отношению к сикхским гуру. Это неизбежно провоцировало рост сикхского агрессивного самосознания. В брошюрах «Арья Самадж» утверждалось, что «сикхи – это индусы». Видный сикхский ученый Кахим Сингх ответил авторитетным сочинением, декларировавшим: «Мы не индусы»{1326}. Парадокс состоял в том, что до английского завоевания никто и не считал себя «индусом» (в данном смысле слова)! Английская склонность навешивать ярлыки на религиозные общины также способствовала радикализации сикхской традиции. Возникла идея, что сикхи – воины и герои{1327}. В благодарность за поддержку в ходе восстания 1857 г. англичане стали принимать членов Хальсы в армию; более того, сикхам позволили носить традиционную униформу. Таким образом, сикхи оказались на особом положении, и постепенно это укрепило представление о том, что они – особый народ.

Доселе сикхи спокойно уживались с пенджабскими индусами: общих культурных традиций-то много. При этом у сикхов не было верховного руководителя и существовали разные формы сикхизма. Это всегда было нормой в Индии, с ее разнообразием религиозных и региональных особенностей{1328}. Однако в 1870-е гг. сикхи инициировали собственное реформистское движение в попытке адаптироваться к новой реальности. Называлось оно «Сабха», и к концу XIX в. в Пенджабе к нему относилось около сотни групп. Эти люди утверждали сикхскую самобытность, строили сикхские школы и колледжи, выпускали полемические трактаты{1329}. С виду вполне может показаться, что они были созвучны традиции. Однако сепаратизм шел вразрез с учением гуру Нанака. Отныне предполагалось, что у сикхов должна быть единая идентичность. С годами же сформировался сикхский фундаментализм, весьма избирательно подходивший к традиции. За ориентир были взяты воинственные учения десятого гуру, а не мирный этос первых учителей. Этот новый сикхизм стал заклятым врагом секуляризма: у сикхов должна быть политическая власть, чтобы добиться желанного единообразия. Традиция, некогда открытая для каждого, теперь вдруг прониклась страхом перед посторонними: индусами, еретиками, модернистами, секуляристами и любой формой политического господства{1330}.

Сходным искажениям подверглась мусульманская традиция. Когда англичане положили конец империи Моголов, это стало сильнейшей травмой для людей, которые были чуть ли не хозяевами земного шара. Впервые ими правили – да еще в одном из центров цивилизации – враждебно настроенные «неверные». А поскольку благополучие уммы имело символическую значимость, дело было не только в политике: затронута была и духовная сторона, поэтому некоторые мусульмане уже вели счет обидам. Как мы уже видели, опыт унижения часто наносит вред традиции и провоцирует насилие. У части индусов остались неприятные воспоминания от владычества Моголов, поэтому мусульмане внезапно ощутили себя крайне уязвимыми (тем более что англичане винили их в восстании 1857 г.){1331}.

Многие боялись, что ислам исчезнет с субконтинента и мусульмане утратят свою идентичность. Первым их порывом было уйти от мейнстрима и прилепиться к славе далекого прошлого. В 1867 г. в Деобанде (недалеко от Дели) улема стали издавать детальные фетвы, регулировавшие все мыслимые стороны жизни. Так они пытались помочь мусульманам сохранить веру в условиях иноземного владычества. Со временем деобандцы организовали на континенте множество медресе, которые мыслили ислам не менее узко, чем «Арья Самадж» – индуизм. Они также призывали вернуться к «основам» – первозданному исламу Пророка и первых четырех халифов – и резко осуждали поздние «искажения» вроде шиизма. Столетиями ислам выказывал удивительную способность ассимилировать другие культурные традиции, однако колониальное унижение заставило деобандцев отшатнуться от Запада с той же решительностью, с какой Ибн Таймия дал отпор монгольской цивилизации. При этом деобандский ислам не поощрял итжтихад («независимое мышление») и настаивал на предельно строгом и буквальном понимании шариата. В каком-то смысле деобандцы были даже прогрессивны: отвергали кастовую систему, желали дать образование даже самым бедным из мусульман. Однако они были категорически против любых новшеств (в частности, осуждали обязательное обучение женщин). Поначалу деобандцы не были склонны к насилию, но впоследствии стали более воинственными. Вообще они оказали сильнейшее влияние на ислам на субконтиненте, который раньше тяготел к терпимым воззрениям суфизма и фальсафы. И суфизм, и фальсафа стали объектами самой острой критики со стороны деобандцев. В ходе ХХ в. деобандцы обретут большое влияние в мусульманском мире и по значению сравняются с азхарским медресе в Каире.

Таким образом, английское завоевание Индии спровоцировало многих индусов, сикхов и мусульман занять оборонительную позицию. А она легко могла смениться актами насилия.

Промышленная революция способствовала мощному развитию технологий. Появилось качественно новое оружие. Благодаря новым винтовкам и снарядам, разработанным Уильямом Армстронгом, Клодом Минье и Генри Шрапнелем, европейцам было легко держать в узде своих колониальных подданных. Использовать такое оружие против собратьев-европейцев они поначалу не хотели, но к 1851 г. винтовки Минье стали производиться для заморских британских войск{1332}. На следующий год в ходе операций против банту обнаружилось, что противника можно подстрелить с расстояния 1300 м, не наблюдая вблизи разрушительных последствий собственных действий{1333}. При такой дистанции стало легче убивать. В начале 1890-х гг. во время столкновения между войсками немецкой Восточно-Африканской компании и племенем хехе один офицер и один солдат из двух пулеметов перестреляли тысячу человек{1334}. В 1898 г. в сражении при Омдурмане (Судан) всего лишь шесть пулеметов максим, делающих по 600 выстрелов в минуту, скосили тысячи махдистов. Очевидец вспоминал: «Это была не битва, а истребление… Тела не лежали грудами, а были разбросаны ровно на многие акры»{1335}.

Новый секулярный этос быстро адаптировался к чудовищному насилию. Без сомнения, здесь не было места универсализму некоторых религий, который учил уважать священность каждой человеческой жизни. На Гаагской конференции 1899 г., обсуждавшей легальность этих видов оружия, сэр Джон Ардаг объяснял: «Цивилизованный человек более уязвим для ранений, чем дикари… Дикарь подобен тигру: не столь восприимчив и продолжает сражаться, даже будучи тяжело ранен»{1336}. Еще в 1927 г. американский капитан Элбридж Колби говорил: «Суть дела в том, что опустошение и уничтожение – главный метод войны, известный диким племенам». Было бы ошибкой позволить «излишне гуманным идеям» руководить использованием огнестрельного оружия. Военачальник, который уступает неуместному состраданию, «недобр к своему собственному народу». Даже если и погибнет несколько мирных жителей, «потери будут намного меньшими, чем при более длительных, но более вежливых операциях. Негуманный акт на поверку оказывается гуманным»{1337}. Распространенное убеждение в том, что представители других народов – не вполне люди, помогало мириться с массовыми убийствами, которые стали возможны благодаря новому вооружению. Наступала эпоха невообразимого насилия.

Индустриализация также породила национальное государство{1338}. Аграрные империи не располагали технологиями, которые позволили бы навязать всем жителям одну культуру. Еще в Средневековье границы государств не были четко очерчены, и принадлежность многих земель оставалась спорным вопросом{1339}. Однако в XIX в. Европу разделили на государства с четкими границами, каждое из которых имело центральную власть{1340}. Индустриализованное общество требовало общей грамотности, общего языка и единого контроля над человеческими ресурсами. Даже если подданные разговаривали на ином языке, чем их правитель, они отныне принадлежали к одной «нации», «воображаемому сообществу» людей, которых призывали ощущать глубокую взаимосвязь с другими людьми, о которых они ничего не знали{1341}.

Если религиозные аграрные общества зачастую преследовали «еретиков», то в секулярном национальном государстве выбор между ассимиляцией и исчезновением вставал перед «меньшинствами». В 1807 г. Джефферсон наставлял своего военного министра: индейцы – люди «отсталые» и их надо либо «уничтожить», либо вытеснить подальше, на другую сторону Миссисипи, «к лесным зверям»{1342}. В 1806 г. Наполеон сделал евреев полноправными гражданами Франции, но два года спустя в своих указах повелел им брать французские имена, ограничить свою веру частной жизнью и обеспечить, чтобы как минимум один из трех браков на семью был с неевреем{1343}. Эта насильственная интеграция считалась прогрессом! По мнению английского философа Джона Стюарта Милля (1806–1873), лучше бретонцу принять французское гражданство, «чем сохнуть на своих скалах полудиким остатком былых времен, закупорившись в маленьком мире, не участвуя в общем движении мира и не интересуясь им{1344}». Впрочем, английский историк лорд Эктон (1834–1902) считал понятие национальности неудачным. Он опасался, что «фиктивная» общая воля народа сокрушит «все естественные права и укоренившиеся свободы, чтобы оправдать себя»{1345}. Он понимал, что желание сохранить нацию может оправдать самую бесчеловечную политику. Хуже того:

Когда государство и нацию соотносят друг с другом, на практике это означает второсортность всех других национальностей… Соответственно, в зависимости от степени гуманности и цивилизованности той группы, которая претендует на все права, нижестоящие расы будут либо истреблены, либо обращены в рабство, либо поставлены в зависимое положение{1346}.

Задним числом можно сказать: как в воду глядел!

Новое национальное государство страдало от глубокого противоречия: государство (государственный аппарат) считалось секулярным, но нация (народ) вызывала квазирелигиозные эмоции{1347}. В 1807–1808 гг., когда Наполеон завоевывал Пруссию, немецкий философ Иоганн Готлиб Фихте прочитал в Берлине несколько лекций, в которых позволил себе помечтать вслух о времени, когда 41 германское государство станет единым национальным государством. Он считал Отечество манифестацией божественного начала, средоточием духовной сущности народа, а значит, явлением вечным. Немцы должны быть готовы жертвовать жизнью за нацию, ибо лишь она дает людям желанное бессмертие: ведь нация существовала с начала времен и будет существовать после смерти отдельного человека{1348}. На заре Нового времени философы вроде Гоббса призывали к созданию сильного государства, которое способно обуздать насилие (по их мнению, возникавшее исключительно по вине «религии»). Между тем во Франции всех граждан мобилизовали во имя нации, а теперь Фихте призывал немцев – ради Отечества – дать бой французскому империализму. Государство было изобретено, чтобы сдерживать насилие. Однако теперь оно служило его источником.

Если считать, что «сакральное» – это то, за что человек готов сложить голову, нация действительно стала воплощением божественного и высшей ценностью. Поэтому национальная мифология поощряла сплоченность, солидарность и лояльность нации. Однако «заботы обо всех и каждом», столь важной для многих религиозных традиций, еще не появилось. Национальный миф не поощрял граждан распространять сострадание на другие страны, любить странников, делать добро врагам, желать счастья всем живым существам и ощущать боль всего мира. Да, такого рода эмпатия и раньше редко влияла на воинскую аристократию. Однако она как минимум оставалась альтернативой и постоянным вызовом. А сейчас, когда религию вытесняли в частную сферу, не оставалось «международного» этоса, который послужил бы противовесом растущему структурному и военному насилию, все более подавлявшему слабые народы. Секулярный национализм воспринимал чужеземцев в качестве законного объекта эксплуатации и массового убийства, особенно если они принадлежали к иной этнической группе.

В Америке у колоний, а впоследствии у штатов не хватало рабочей силы, чтобы поддерживать необходимую производительность. Поэтому к 1800 г. в Северную Америку было насильно перевезено 10–15 млн африканских рабов{1349}. Обращались с ними жестоко: рабам постоянно напоминали об их расовой неполноценности; их разлучали с близкими, заставляли тяжело работать, пороли и увечили. Все это не беспокоило отцов-основателей, которые гордо утверждали, что «все люди созданы равными и наделены их Творцом определенными неотчуждаемыми правами». Конечно, раздавались и протесты. Однако противники рабства ссылались не на принципы Просвещения, а на христианскую мораль. В северных штатах христианские аболиционисты осуждали рабство как позор нации, и в 1860 г. президент Авраам Линкольн (1809–1965) объявил, что на всех новоприобретенных территориях рабство будет запрещено. Почти сразу Южная Каролина вышла из Союза, и стало ясно, что ее примеру последуют другие южные штаты.

Очевидна была политическая составляющая вопроса: сохранять Союз или нет. Однако и северяне, и южане, к своему огорчению, обнаружили, что клирики, от которых они ждали идеологического руководства, не могут найти общего языка. Сторонники рабства опирались на целый ряд конкретных библейских текстов{1350}. Аболиционисты же, поскольку напрямую в Библии рабство не осуждается, могли лишь апеллировать к духу Священного Писания. Южный проповедник Джеймс Генри Торнхилл доказывал, что рабство – это «хороший и милосердный» способ организации труда{1351}, а в Нью-Йорке Генри Уорд Бичер называл рабство «самой тревожной и самой изобильной причиной национального греха»{1352}. Однако ни среди северян, ни среди южан в данном отношении не было богословского единства. В Бруклине Генри ван Дайк называл отмену рабства злом, усматривая в ней «полное отвержение Писаний»{1353}, а Тейлор Льюис, профессор эллинистики и востоковедения в Нью-Йоркском университете, отвечал, что ван Дайк недостаточно учитывает, «сколь сильно изменился мир» с древних пор: абсолютно невозможно переносить древние институты в современный мир{1354}.

В своем нюансированном подходе к Библии Льюис основывался на научном понимании античного рабства. Но это было неприемлемо для евангельских христиан Севера, которые руководили аболиционистским движением с начала его возникновения в 1830-х гг.{1355} Они все еще подходили к Писанию с просвещенческой убежденностью в том, что люди могут обнаружить истину самостоятельно, без опоры на мнение специалистов и авторитетов. Теперь же они с ужасом видели, что Библия, сплотившая нацию после Войны за независимость, теперь вдруг разделила страну{1356}. И в этот суровый кризис им не удалось встать у руля. Когда политическое единство штатов было нарушено с избранием Авраама Линкольна и отделением Конфедерации, проблема рабства была решена не Библией, а боями Гражданской войны (1861–1865 гг.).

Однако не надо думать, будто в военное время религиозные чувства увяли. Напротив: хотя американское государство считало, что речь идет о принципиальной защите Конституции, американский народ видел здесь религиозную подоплеку. Иногда армии Гражданской войны называют самыми религиозно мотивированными армиями во всей американской истории{1357}. И северяне, и южане верили, что Бог на их стороне и что они точно знают волю Божию{1358}. Когда все закончилось, южане сочли, что Бог наказал их, а северяне усмотрели в своей победе благословение свыше. «Республиканские институты оправданы как никогда раньше, – ликовал Бичер, – думаю, Бог говорит через это событие всем народам, что республиканская свобода, основанная на подлинном христианстве, тверда, как основания земли»{1359}. «Союз больше не будут считать сугубо человеческим договором! – воскликнул Говард Бушнелл на актовом дне Йельского университета в 1865 году. – Чувство национальности становится даже своего рода религией»{1360}.

Между тем исход решало современное оружие, а не сверхъестественное чудо. Обе стороны были вооружены винтовками Минье, что делало невозможным идти в атаку (традиционный метод войны), не попадая под огонь и не неся большие потери{1361}. Потери бывали воистину ужасными: 2000 человек могли погибнуть в одной схватке. Тем не менее генералы снова и снова посылали людей в наступление{1362}. В результате за восемь из первых двенадцати битв Конфедерация потеряла 97 000 солдат, а в 1864 г. северный генерал Улисс Грант потерял 64 000 человек в первые шесть месяцев кампании против Роберта Ли{1363}. Солдаты уловили проблему раньше политиков и военачальников. Поскольку стрелять из винтовок Минье приходилось стоя, пехотинцы обеих сторон начали рыть окопы. Окопы – поразительная особенность первых войн индустриализованной эры и символ затяжного пата{1364}. Зачастую обе стороны зарывались в окопы, будучи неспособны развить наступление; битвы сменялись битвами, и войны долго не кончались.

После войны более вдумчивые лидеры (в частности, Оливер Уэнделл Холмс-младший, Эндрю Диксон Уайт и Джон Дьюи) отошли от шаблонов просвещенческого протестантства{1365}. Да и в Европе позиции Просвещения поколебались. В Германии конца XVIII – начала XIX в. ученые стали применять к Библии современные историко-критические методы, с помощью которых уже исследовались классические тексты. Эта «высшая критика» показала, что Библия весьма разнородна, что Пятикнижие не принадлежит перу Моисея (и составлено из как минимум четырех разных источников), а Псалтирь едва ли рождена вдохновением царя Давида. Рассказы о чудесах были сочтены литературным приемом. Чуть позже Чарльз Лайелл (1797–1875) попытался доказать, что земная кора создана не Богом, а действием воды и ветра. Чарльз Дарвин (1809–1882) выдвинул гипотезу, согласно которой Homo sapiens эволюционировал из той же протообезьяны, что и шимпанзе. Почтенный философ Иммануил Кант подрезал под корень весь проект Просвещения, заявив, что наш образ мыслей не имеет отношения к объективной реальности.

В Европе поднимающимся волна неверия была обусловлена не только скептицизмом, но и стремлением к радикальным социально-политическим переменам. Немцев пленила Французская революция, но социально-политическая обстановка в их стране исключала что-либо подобное. Казалось, что лучше не прибегать к насилию, а попытаться изменить мышление общества. К 1830-м гг. появились радикальные интеллектуалы, подкованные в теологии, которые были особенно возмущены социальными привилегиями клириков и видели в лютеранстве оплот консерватизма. Они считали Церковь пережитком старого режима и хотели, чтобы не было ни церквей, ни Бога, который, мол, поддерживает эту систему. Атеистическая книга Людвига Фейербаха «Сущность христианства» (1841 г.) многими воспринималась не только как философский, но и как революционный трактат{1366}.

Однако в Соединенных Штатах городская элита была в шоке от ужасов Французской революции и использовала христианство для социальных реформ, которые способны-де предотвратить подобные волнения. Откровения Лайелла вызвали легкую панику, но большинство американцев остались верны концепции Ньютона о наличии во Вселенной замысла: это доказывало, что разумный и благой Творец есть. Эти более либеральные христиане были открыты для «высшей критики» и хотели «воцерковить» дарвинизм (главным образом потому, что еще не разобрались в его последствиях). Теория эволюции еще не вызывала в Америке такое возмущение, как стала в 1920-е гг. Либеральная элита верила, что Бог действует через процесс естественного отбора и человечество медленно движется к духовному совершенству{1367}.

Однако после Гражданской войны многие евангельские христиане, деморализованные своей неспособностью решить проблему рабства, отошли от публичной жизни: они осознали, что в политическом плане оказались на обочине{1368}. Таким образом, их религия отделилась от политики и стала частным делом (как и надеялись отцы-основатели!). Вместо того чтобы высказывать христианскую позицию по наболевшим вопросам, они замкнулись в себе и занялись тонкостями библейской ортодоксии. (Не потому ли, что Библия чуть не подвела в темный час?) Конечно, здесь были свои плюсы. Евангельские христиане были еще резко настроены против католичества, поэтому их маргинализация помогла католическим иммигрантам включиться в американскую жизнь, однако она же лишила нацию здоровой критики. До войны проповедники большей частью обличали рабовладение как институт, но расизм волновал их в меньшей степени. К сожалению, они так и не смогли ясно выразить евангельскую точку зрения на эту важную американскую проблему. И еще 100 лет после отмены рабства потомки африканцев на юге США страдали от сегрегации, дискриминации и произвола расистских толп, которым потворствовали местные власти{1369}.

Потрясенные трагедией Гражданской войны, американцы отказались от большой армии. Европейцы же пришли к мысли, что изобрели более цивилизованный и удачный способ войны{1370}. Образцом стал Отто фон Бисмарк (1815–1898), первый канцлер Германской империи, который интенсивно развивал железные дороги и телеграф, а также вооружил армию игольчатыми ружьями и стальными пушками. В ходе трех коротких, успешных и относительно бескровных войн с государствами, которые не располагали этой новой технологией, – Датской войны (1864 г.), Австро-прусской войны (1866 г.) и Франко-прусской войны (1870 г.) – Бисмарк создал объединенную Германию. Воспламененные национальными мифами, национальные государства Европы развернули гонку вооружений в убеждении, что и они могут пробиться к удивительному и славному будущему. Английский ученый Игнатий Кларк показал, что в период 1871–1914 гг. в Европе каждый год печатался хотя бы один роман или рассказ о будущем катастрофическом конфликте{1371}. Следующая великая война виделась жутким и неизбежным кошмаром, за которым следовало возрождение нации. Но о легком успехе говорить не приходилось. Ведь если у всех наций будет одинаковое оружие, ни одна не будет обладать преимуществом. А значит, о лаврах Бисмарка можно лишь мечтать.

Как и предрекал лорд Эктон, воинствующий национализм усложнил жизнь меньшинствам. В национальном государстве евреи все больше казались чуждыми космополитами. В России неоднократно происходили погромы, которым потакали, а подчас и покровительствовали власти{1372}. В Германии антисемитские партии стали возникать еще в 1880-е гг., а в 1893 г. офицер Альфред Дрейфус (единственный еврей во французском Генштабе) был осужден по подложному обвинению в передаче секретных бумаг Германии. Многие тогда решили, что Дрейфус – часть международного еврейского заговора, ставящего своей целью ослабить Францию. Этот новый антисемитизм опирался на многовековые христианские предрассудки, но придал им научное обоснование{1373}. Антисемиты утверждали, что евреи биологически отличаются от европейцев. Некоторые призывали уничтожить евреев, как доктора вырезают раковую опухоль.

Конечно, в ответ на это – и в предвидении антисемитской катастрофы – некоторые евреи стали разрабатывать собственную национальную мифологию. Сионизм пытался обеспечить евреям безопасную гавань на земле их предков. В общих чертах он брал за основу Библию, но многое впитал из различных направлений тогдашней мысли: марксизма и секуляризма, капитализма и колониализма. Некоторые хотели строить в Земле обетованной социалистическую утопию. Самые ранние и самые активные сионисты были атеистами и считали, что религиозный иудаизм делает евреев пассивными перед лицом гонений. Они изрядно напугали еврейских ортодоксов, которые полагали, что возвращение в Землю обетованную может возглавить лишь Мессия. Однако, как это часто бывает с национализмом, сионизм имел собственную религиозность. Сионистов, поселившихся в сельскохозяйственных колониях Палестины, называли халуци́м. Это понятие имело библейские коннотации, намекая на спасение, освобождение и избавление. А свои земледельческие труды они называли еврейским словом аводá, то есть «служение». В Библии так часто именовалось храмовое служение. Для обозначения же миграции в Палестину использовалось понятие алия́ («восхождение»){1374}. Девиз у них был такой: «Земля без народа – для народа без земли»{1375}. Подобно другим европейским колонистам, они полагали, что перед лицом угрозы люди имеют естественное право поселиться в «пустой» земле. Но в данном случае земля не была пустой! И палестинцы лелеяли свои мечты о национальной независимости. Когда сионистам наконец удалось убедить международное сообщество создать государство Израиль (1948 г.), палестинцы стали бесприютным народом, лишенным собственной земли (и это в мире, который определял себя через национальность).

Первая мировая война (1914–1918 гг.) погубила целое поколение молодых людей. Однако поначалу многие европейцы восприняли ее с энтузиазмом – сложно ведь противиться эмоциям, которые некогда активировались религией, а теперь национализмом, новой верой секулярной эпохи. В августе 1914 г. европейские города охватила праздничная атмосфера. Подобно ритуалам Французской революции, она сделала «воображаемое сообщество» нации воплощенной реальностью. На улицах улыбались друг другу люди, совершенно незнакомые между собой, а те, кто годами был в ссоре, обнимались, ощущая удивительную сплоченность, не поддающуюся рациональному объяснению. В этой эйфории кто-то впоследствии видел всплеск массового безумия. Однако люди, пережившие ее, называли тот момент одним из самых глубоких событий своей жизни. Еще здесь усматривали «побег от современности»: ведь эйфория отразила глубокое недовольство индустриальным обществом, где людей распределяют по функциям и все подчинено сугубо материальным целям{1376}. Объявление войны выглядело призывом к благородству, альтруизму и самопожертвованию, которые придают жизни смысл.

Австрийский писатель Стефан Цвейг вспоминал: «Все различия сословий, языков, классов, религий были затоплены в это одно мгновение выплеснувшимся чувством братства»; каждый «был растворен в массе, он был народ, и его личность – личность, которую обычно не замечали, – обрела значимость»; «каждый призван ввергнуть свое крохотное “Я” в эту воспламененную массу, чтобы очиститься от всякого себялюбия»{1377}. В людях проснулась жажда выйти за пределы узких и тесных рамок, освободиться от замкнутого пространства, навязанного современностью{1378}. По словам Цвейга, каждый «больше не был изолированным человеком, как раньше»{1379}. «Мы уже не такие, какими были столь долго: мы не одни», – объявила Марианна Вебер{1380}. Казалось, наступает новая эпоха. «Люди осознали, что они равны, – вспоминал Рудольф Биндинг. – Никто не хотел возвыситься над остальными… Это было подобно возрождению»{1381}. Это «переносило и душу, и тело в состояние, подобное трансу, бóльшую любовь к жизни и существованию, – свидетельствует Карл Цукмайер, – здесь была радость сопричастности, совместной жизни и ощущение благодати»{1382}. С банальностью «жалкой, бесцельной и пустой жизни мирного времени покончено», – радовался Франц Шаувекер{1383}. Впервые, заметил Конрад Гениш, давний критик немецкого капитализма, он может присоединиться «с чистым сердцем и чистой совестью, без ощущения предательства, к стремительной и бурлящей песне: “Deutschland, Deutschland über alles”»{1384}.

Однако в окопах добровольцы быстро осознавали, что не только не спаслись от индустриализации, но и оказались целиком под ее пятой. Подобно зловещему религиозному откровению, война обнажила материальную, технологическую и механистическую реальность, сокрытую цивилизацией{1385}. «Все становится машиноподобным, – писал один солдат, – и можно даже назвать войну индустрией профессионального человекоубийства»{1386}. Но суровым приговором одиночеству и сегментации современного социума можно считать то, что многие солдаты не забыли глубокое чувство общности, пережитое ими в окопах. «Нас охватывало никогда уже не покидавшее внезапное товарищество», – вспоминал Лоуренс Аравийский{1387}. Один из преподавателей Симоны де Бовуар «обнаружил радость товарищества, преодолевавшую все социальные барьеры», и решил больше не поддаваться «сегрегации, которая в гражданской жизни отделяет молодых людей среднего класса от рабочих… и увечит»{1388}. Многие осознавали, что не могут ненавидеть даже врага, и бывали потрясены, когда в итоге видели людей, которых обстреливали месяцами. Один итальянский солдат объяснял: «Это такие же люди и солдаты, как мы, и в такой же униформе»{1389}.

Секулярная война за нацию дала некоторым из ее участников опыт, отчасти похожий на религиозный: экстаз, ощущение свободы, равенства, сплоченности и общности с другими людьми, даже врагами. Тем не менее Первая мировая война положила начало столетию невиданных убийств и геноцида, обусловленных не религией, а своеобразным понятием сакрального: люди сражались за власть, славу, ресурсы и прежде всего нацию.

Глава 11

Религия наносит ответный удар

ХХ столетие ознаменовалось многочисленными попытками воспротивиться изгнанию религии в частную сферу. Убежденные секуляристы видели здесь желание повернуть время вспять. На самом деле эти движения – плоть от плоти нашей эпохи. Кое-кто даже называет их постмодерном, поскольку они отражают широкое недовольство канонами современности. Что бы ни говорили философы, политологи и политики, а в самых разных странах хватало людей, желавших, чтобы религия играла важную роль в общественной жизни. Этот тип религиозности часто именуется фундаментализмом – название неудачное, ибо плохо поддается переводу на другие языки и предполагает нечто монолитное. А ведь при всех сходствах между данными движениями у каждого своя направленность и свои истоки. Почти всюду, где возникала секулярная власть, развивался и религиозный контркультурный протест, похожий на мусульманские и индусские реформистские движения времен английского владычества в Индии. Попытка ограничить религию индивидуальным сознанием возникла на Западе в русле западной модернизации, но для других людей не имела смысла. Более того, многие находили ее неестественной, стесняющей и опасной.

Как я показала в другой книге, фундаментализм (будь то еврейский, христианский или мусульманский) сам по себе не склонен к насилию{1390}. Лишь крошечный процент фундаменталистов совершает теракты. Большинство из них пытаются жить благочестивой жизнью в мире, который все более враждебен вере. И почти всегда первопричиной протеста становятся события, которые воспринимаются как агрессия секулярного, либерального истеблишмента. В истории данных движений прослеживается общая закономерность: сначала их приверженцы отходят от основной части общества, чтобы создать анклав подлинной веры (как деобандцы на субконтиненте); затем некоторые (далеко не все!) переходят в контрнаступление. И всегда – исключений я не видела – такие движения укоренены в страхе: они полагают, что современное общество хочет уничтожить их веру. На паранойю это не спишешь. Скажем, в еврейской среде фундаментализм окреп после холокоста, попытки Гитлера истребить европейское еврейство. Более того, как мы уже видели, когда люди боятся уничтожения, их горизонты сужаются и появляется склонность к ответному насилию (хотя большинство «фундаменталистов» ограничивают свой антагонизм риторикой и мирной политической деятельностью). Наша задача – рассмотреть причины, по которым возникают именно эти редкие, но опасные реакции.

Чтобы лучше понять фундаментализм, рассмотрим историю одного из ранних таких движений. Оно возникло в Соединенных Штатах в ходе Первой мировой войны. Кстати, и само понятие было изобретено в 1920-е гг. американскими протестантами, желавшими вернуться к основам (англ. fundamentals) христианства. Отход от общественной жизни после Гражданской войны сузил и даже исказил их мировоззрение. Если раньше они боролись с расовым и экономическим неравенством, то отныне озаботились буквальным истолкованием Библии, настаивая на буквальной истинности каждого ее высказывания. Поэтому у них появился новый враг: не социальная несправедливость, а немецкая «высшая критика», которую усвоили либеральные американские христиане, все еще пытавшиеся отстаивать евангельскую позицию по социальным проблемам. Однако при всех своих разговорах о возвращении к основам такие движения были весьма новаторскими. Скажем, до XVI в. аллегорическое толкование Библии играло важную роль. Даже Кальвин не думал, что первая глава Книги Бытия точно описывает начало мировой истории, и отчитывал «безумцев», которые в это верят{1391}. Фундаменталистский подход означал необходимость закрыть глаза на вопиющие противоречия между некоторыми текстами самой Библии. Поскольку никаких альтернатив они не признавали, а последовательным их истолкование могло считаться лишь в рамках их специфического подхода, сторонники полной безошибочности Библии с самого начала жили в состоянии повышенной тревожности. «Религия вынуждена бороться за свое существование против большого класса ученых», – объяснял Чарльз Додж, который и сформулировал эту догму в 1874 г.{1392} Это желание поддержать авторитет библейского текста совпадало с общими тенденциями в разных христианских конфессиях. Всего лишь четырьмя годами ранее Первый Ватиканский собор выдвинул новую – и весьма спорную – доктрину папской безошибочности. В эпоху, когда сокрушались старые истины и важные вопросы оставались без ответов, многие хотели абсолютной уверенности.

Все виды фундаментализма пропитаны ужасом перед войнами и насилием. Многие евангельские христиане думали, что жуткая резня Первой мировой войны есть начало конца и тягот, предсказанных в Откровении Иоанна Богослова. Глубокие опасения вызывала централизация современного общества, а также все, мало-мальски напоминающее мировое владычество. В Лиге Наций евангельские христиане усмотрели возрождение Римской империи и обитель Антихриста{1393}. Фундаменталисты полагали, что противостоят сатанинским силам, которые вот-вот погубят мир. Их духовность носила оборонительный характер и была пропитана страхом перед пагубным влиянием католического меньшинства; они даже называли американскую демократию «самым дьявольским правлением, которое когда-либо существовало на свете»{1394}. Кошмарный сценарий виделся им: последние времена с войнами, кровопролитиями и убийствами! Все это – симптомы глубокого смятения, тут бессилен холодный рациональный анализ. В менее стабильных странах сходные страхи и волнения нередко заканчивались физическим насилием.

Ужас перед насилием Первой мировой войны побудил американских фундаменталистов отшатнуться от современной науки. Эволюционная теория стала объектом их постоянных нападок. Многие объясняли военные зверства немцев увлечением дарвиновской социальной теорией: мол, считают же дарвинисты жизнь жестокой и безбожной борьбой, где выживает сильнейший. Понятно, что такое истолкование Дарвина – вульгарное упрощение, однако люди пытались осмыслить самую кровавую войну в истории и приписали теории эволюции самые безжалостные проявления современной им цивилизации. Особенно тревожили эти идеи провинциальных американцев, которые ощущали, что их культуру захватывает секулярная элита, словно в стране чужеземные оккупанты! Особенно показателен знаменитый «обезьяний процесс» (1925 г., город Дейтон, штат Теннесси), когда фундаменталисты (во главе с Уильямом Дженнингсом Брайаном, представителем Демократической партии) попытались отстоять запрет на преподавание эволюции в школах. Им противостоял адвокат и рационалист Кларенс Дарроу, которого поддерживал свежеиспеченный Американский союз борьбы за гражданские свободы{1395}. Запрет остался в силе, но неубедительные ответы Брайана на острые вопросы Дарроу сильно дискредитировали фундаменталистов.

Интересно дальнейшее. Газеты начали яростную кампанию, желая доказать, что мнения Брайана и его фундаменталистских сторонников – давно устаревший пережиток. Фундаменталистам нет места в современном обществе, полагал журналист Генри Менкен: «Они всюду, где знания – непосильная ноша для человеческого ума, даже те зыбкие и жалкие знания, что продают на разлив в красных школьных домиках». Он высмеивал Дейтон («теннессийское село с одной лошадью») и его жителей («приматов из горной лощины»){1396}. Но всякий раз, когда фундаменталистское движение подвергалось нападкам (с применением силы или через кампанию в прессе), оно обретало более экстремальную форму. Ведь люди думали, что страхи оказались обоснованными: секулярный мир действительно хочет их погубить! До «обезьяньего процесса» даже Ходж не утверждал, будто Книга Бытия содержит стопроцентно точную научную информацию. Зато впоследствии фундаменталистское движение подняло на щит креационизм. До Дейтона некоторые ведущие фундаменталисты все еще сотрудничали в социальной работе с представителями левого крыла, но потом они качнулись резко вправо и полностью отошли от магистрального направления, создавая собственные церкви и колледжи, радиостанции и издательства. Как-то незаметно они росли и росли, а в конце 1970-х гг. осознали значительную публичную поддержку и вновь энергично заявили о себе: пастор Джерри Фалуэлл основал организацию «Моральное большинство».

Американский фундаментализм боролся за право стать значимым голосом в американской политике – и небезуспешно. К насилию он не прибегал. И это неудивительно: американские протестанты страдали значительно меньше, чем, скажем, ближневосточные мусульмане. В отличие от секулярных властей Египта и Ирана, американское правительство не конфисковало их имущество, не пытало и не убивало пасторов, не запрещала их организации. Светская современность Америки не была навязана извне, а возникла в ходе естественных процессов. И появившись на публичной сцене в конце 1970-х гг., американские фундаменталисты воспользовались демократическими каналами для собственной пропаганды.

Американский протестантский фундаментализм обычно не способствовал насилию, но отчасти был ответом на него – ответом на травму войны и агрессивное неприятие со стороны секулярного истеблишмента. Такие факторы могут искажать религиозную традицию, причем с последствиями, далеко выходящими за рамки религиозной общины. Тем не менее в своем самоутверждении и решимости отстоять свою самобытность и культуру фундаментализм Америки разделяет с другими недовольными группами ощущение, свойственное народам колоний: он отстаивает свою идентичность и культуру против «других».

Напротив, мусульманский фундаментализм часто (хотя и не всегда) выливался в физическую агрессию. И дело не в том, что ислам агрессивнее протестантства: просто у мусульман переход в современность оказался более сложным. До возникновения современного государства в тиглях колониализма во многих мусульманских землях ислам действовал как организующий принцип общества. В 1920 г., после Первой мировой войны и распада Османской империи, Англия и Франция разделили бывшие османские земли на национальные государства западного типа, а прежде чем даровать новым странам независимость, установили там мандаты и протектораты. Однако внутренние противоречия национального государства наделали больше всего бед в мусульманском мире, где не было традиции национализма. Границы, проведенные европейцами, были столь произвольны, что создать национальное «воображаемое сообщество» оказалось чрезвычайно сложным. Скажем, в Ираке, где сунниты составляли меньшинство, англичане назначили суннита править как шиитским большинством, так и курдами на севере. В Ливане 50 % населения были мусульманами и желали тесных политико-экономических связей с арабскими соседями, но христианское правительство, избранное французами, предпочитало ориентироваться на Европу. Ничуть не меньше проблем вызвало разделение Палестины и создание Соединенными Штатами еврейского государства Израиль в 1948 г. Это привело к массовому исходу 750 000 арабских палестинцев. Оставшиеся очутились в государстве, которое было враждебно по отношению к ним. Еще один проблемный фактор: Израиль был секулярным государством, основанным для приверженцев одной из древнейших религий мира. Однако в первые 20 лет его существования израильское руководство было жестко секулярным, а насилие по отношению к палестинцам, войны с соседями и палестинский ответ вдохновлялись не религией, а секулярным национализмом.

Сложности вызвало и разделение англичанами Индийского субконтинента на индусскую Индию и мусульманский Пакистан (1947 г.): получились секулярные государства во имя религии. Жестокий процесс разделения спровоцировал исход более 7 млн человек и смерть еще миллиона человек, которые попытались бежать из одного государства в другое, к своим единоверцам. И в Индии, и в Пакистане колоссальное количество людей не говорили на так называемом национальном языке. Особенно нестабильная ситуация возникла в Кашмире: несмотря на мусульманское большинство, его отдали Индии, поскольку в нем правил индусский махараджа. Это решение англичан поныне вызывает возражения. Произвольность ощущалась и в том, что между восточным и западным Пакистаном пролегли тысяча с лишним километров индийской территории.

В ходе борьбы за независимость (до разделения) индусы оживленно обсуждали возможность физического отпора. Значительную роль здесь играла «Бхагавадгита» – текст, который во многом сформировал коллективную память Индии. Для Индии был важен духовный идеал ахимсы, но в «Гите» можно было усмотреть санкцию на насилие. Однако Мохандас (Махатма) Ганди (1869–1948) не согласился с таким пониманием «Гиты». Он происходил из семьи вайшьев и имел много друзей-джайнов, которые повлияли на его мировоззрение. В 1914 г., поработав адвокатом в Южной Африке, где он добивался отмены законов, дискриминирующих индийцев, Ганди вернулся в Индию и включился в борьбу за самоуправление. Он возглавил Индийский национальный конгресс и разработал уникальный метод ненасильственного сопротивления колониальным властям. Помимо индусской религиозной традиции на него повлияли Нагорная проповедь, трактат Льва Толстого «Царство Божие внутри вас», очерки «Последнему, что и первому» Джона Рескина, а также эссе Генри Дэвида Торо «О гражданском неповиновении».

В центре воззрений Ганди лежала концепция, которую впервые высказали «Упанишады»: все живые существа – проявления Брахмана. Поскольку в каждом есть одно и то же священное начало, насилие противоречит метафизической природе вселенной. Это глубокое представление о единстве сущего бросало вызов агрессивному сепаратизму и шовинизму национального государства. Мирный отказ Ганди повиноваться эгоистической черствости британского режима основывался на трех принципах: ахимса (ненасилие), сатьяграха (упорство в истине) и сварадж (самоуправление). По мнению Ганди, первоначальный отказ Арджуны сражаться не был подлинной ахимсой, ибо он все еще рассматривал себя как нечто отдельное от своих врагов и не понял, что все они – и друзья, и враги – суть воплощения Брахмана. Если бы Арджуна осознал, что и он, и Дурьодхана (его противник) в конечном счете одно, то обрел бы «упорство в истине», которое позволило бы ему преобразить ненависть в любовь.

Как мы уже видели, одни и те же тексты и духовные практики стимулируют совершенно разные поступки. Не все согласились с Ганди. Индусский ученый Ауробиндо Гхош (1872–1950) полагал, что оправдание Кришной насилия в «Гите» – лишь трезвый взгляд на вещи. Да, было бы замечательно занять позицию над схваткой. Но пока «упорство в истине» не стало действенной реальностью в мире, естественная агрессия, присущая людям и народам, «попирает, ломает, убивает, сжигает и оскверняет». Может статься, политика Ганди повлечет за собой не меньше бед, чем призывы к активной борьбе{1397}. Ауробиндо озвучивал мнение тех критиков Ганди, которые полагали, что он закрывает глаза на важный факт: реакция англичан на его ненасильственные кампании привела к многочисленным жертвам! Однако в словах Ауробиндо звучит и вечная дилемма Ашоки: реально ли ненасилие в мире политики, неизбежно полном насилия?

Все же Ганди был последователен. Ненасилие, по его мнению, требует не только любить своих врагов, но и вовсе не считать их за врагов! Можно ненавидеть системное и милитаристское насилие колониального владычества, но нельзя ненавидеть людей, которые его осуществляют:

В своей любви я не ставлю границ. Я не могу любить мусульман и индусов, но ненавидеть англичан. Ибо если я буду любить индусов и мусульман лишь потому, что их образ действий в целом нравится мне, то я начну их ненавидеть, когда их поступки перестанут мне нравиться. А это может случиться в любой момент. Любовь, основанная на благости того, кого любишь, исполнена корысти{1398}.

Согласно Ганди, без уважения к святости каждого человека и бесстрастия (давнего духовного идеала Индии) «политика, лишенная религии», становится «смертельной ловушкой, ибо убивает душу»{1399}. Секулярный национализм неспособен выработать подлинно универсальную идеологию, хотя все части нашего мира, охваченного глобализацией, глубоко взаимосвязаны. Ганди не сочувствовал западному секуляризму: «Чтобы увидеть всеобщий и всеохватный Дух Истины лицом к лицу, нужно уметь возлюбить самую жалкую тварь как самого себя», – написал он в автобиографии. Преданность Истине означает неравнодушие ко всему вокруг. Она же привела Ганди в политику, ибо «те, кто говорит, что у религии нет ничего общего с политикой, не знают религии»{1400}. Последние годы жизни Ганди были омрачены межобщинным насилием, вспыхнувшим во время разделения Британской Индии и после него. В 1948 г. его убил радикальный националист, который полагал, что Ганди сделал слишком много уступок мусульманам и выплатил пакистанскому правительству слишком крупную сумму.

Формируя национальную самобытность в весьма напряженной обстановке, мусульмане и индусы становились жертвой греха, к которому склонен секулярный национализм: неспособности терпеть меньшинства. А поскольку их мировоззрение было все еще пропитано духовностью, националистические предрассудки искажали традиционную религиозную систему. Когда в 1920-е гг. началась эскалация насилия между мусульманами и индусами, в обществе «Арья Самадж» усилились воинственные настроения{1401}. В 1927 г. оно сформировало «Арья Вир Дал» (Отряд арийских коней). Было объявлено, что новый арийский герой должен развивать в себе добродетели кшатрия: отвагу, физическую силу и особенно сноровку во владении оружием. Его основной долг состоит в защите арийской нации от мусульман и англичан{1402}. Эти арии не хотели, чтобы их обставил Союз добровольных защитников родины («Раштрия сваямсевак сангх»), основанный тремя годами позже в центральной Индии Кешавом Хедгеваром. Если «арии» применяли к «индуизму» британское понятие религии, союз наполнил традиционные религиозные идеалы западным национализмом. Во главу угла он ставил воспитание личности, выработку этоса служения, основанного на преданности, дисциплине и уважении к индусскому наследию. Его деятельность находила наибольший отклик среди горожан среднего класса. Основным его героем был Шиваджи, воин XVII в., который, вдохновляясь верностью традиционному индусскому ритуалу, поднял успешное восстание против Моголов. Шиваджи обладал недюжинными организационными навыками: ему удалось набрать армию из разных крестьянских каст. Союз хотел сделать то же самое в Британской Индии{1403}.

Так в Индии зарождалась новая религиозность, которая видела силу не в ахимсе, а в развитии традиционных воинских качеств. Однако смешение кшатрийского идеала с секулярным национализмом чревато опасностями. Для союза мать-Индия была не территорией, а живой богиней. Она всегда почиталась как святая земля, а ее моря, реки и горы считались священными. Но веками ее оскверняли чужеземцы, а разделение стало насилием над ней. Согласно традиции Богиня-мать принимала всех, но союз (с его западной нетерпимостью к меньшинствам) настаивал, что для Индии неприемлемы мусульмане и восточноазиатские буддисты.

Хедгевар был активистом, а не интеллектуалом. На него сильно повлиял Винаяк Дамодар Саваркар, видный радикал, арестованный англичанами. Его знаменитый памфлет «Хиндутва» («Индусскость») был вынесен из тюрьмы и опубликован в 1923 г. Он определял индуса как человека, который признает цельность Великой Индии (от Гималаев до Ирана и Сингапура) и чтит в ней не только Родину (как и другие националисты), но и святую землю{1404}. Эта смесь религии с секулярным национализмом чревата опасностями. В книгах Саваркара новая национальная самобытность не оставляла места исламу: вся сложная история Индии упрощенно трактовалась как борьба с мусульманским империализмом не на жизнь, а на смерть. Хотя индусы всегда составляли большинство населения, века имперского владычества вселили в них восприятие себя как меньшинства, живущего под вечной угрозой{1405}. Как и многие завоеванные народы, они делали акцент на мрачной и унизительной стороне собственной истории. А это способно исказить религиозную традицию и склонить ее к насилию. Некоторые усматривали в долгом угнетении национальный позор. В 1930-е гг. Мадхав Садашив Голвалкар, второй лидер союза, ощутил родство с идеалами национал-социализма, который отчасти был продуктом унижения Германии союзниками после Первой мировой войны. Голвалкар оставлял чужеземцам в Индии только одну альтернативу: «чуждые расы должны утратить самостоятельное существование… или могут оставаться в стране, но полностью подчиниться индусскому народу, ни на что не претендуя, не заслуживая никаких привилегий, и уж конечно, преференций – и даже прав гражданина»{1406}. Он хвалил немцев за то, что они «очистили свою страну от семитских рас»: мол, есть чему поучиться у арийской «расовой гордости»!{1407}

Кошмар разделения Британской Индии лишь подливал масла в огонь, усиливал взаимную неприязнь мусульман и индусов. Как объясняет психолог Судхир Какар, многие годы сотни тысяч индусских и мусульманских детей слушали рассказы о насилии той поры. И в этих рассказах «делался упор на жестокость беспощадного врага. Именно эти рассказы в первую очередь передавали историческую вражду от поколения к поколению»{1408}. Они же создали разделение между секулярными и религиозными индусами{1409}. Секуляристы убеждали себя, что такое насилие больше не повторится. Одни винили в трагедии англичан, другие считали ее результатом чудовищной ошибки. Джавахарлал Неру, первый премьер-министр Индии, был убежден, что противовесом общинным раздорам могут стать индустриализация, научный рационализм и демократия.

Однако явилось грозное предвестье будущих невзгод. В 1949 г. была найдена статуя Рамы – воплощения Вишну и главного образца добродетели для индусов – в Айодхье (восток Индо-Гангской равнины), которая исстари считалась местом его рождения. Но на этом месте стояла мечеть, по преданию, воздвигнутая Бабуром, основателем империи Великих Моголов (1528 г.)!{1410} Благочестивые индусы говорили, что изображение Рамы помещено туда Богом. Мусульмане, естественно, возражали. Последовали жестокие стычки, и местный судья, член союза, отказался перемещать статую. А поскольку изображения богов требуют регулярного поклонения, индусам разрешили войти для молитвы в годовщину чудесного обретения статуи. Сорок лет спустя эта сакральная география победит научный рационализм, столь уверенно возвещенный секуляристами.

Мухаммад Али Джинна (1876–1948), основатель пакистанской государственности, был убежденным секуляристом и хотел создать государство, в котором мусульмане не будут ни определяться, ни дискриминироваться по религиозной принадлежности. Однако ислам сразу же сделался определяющим фактором нового государства. Возникли определенные ожидания, и с самого начала, когда правительство еще было непреклонно секулярным, раздавались призывы сакрализовать политическую жизнь. Особенное влияние в Пакистане обрели деобандцы. Они поддерживали современную систему территориального национализма и секулярной демократии, а также предлагали беднякам бесплатное образование в медресе (система государственных школ рушилась из-за недофинансирования). Их студенты отошли от светской жизни и усваивали деобандскую форму ислама, жесткую и нетерпимую. Чтобы защитить исламский образ жизни, деобандцы основали политическую партию, «Джамиат Улема-э-Ислам» (Лига исламских ученых). К концу 1960-х гг., пополнив свои ряды десятками тысяч студентов и выпускников, они получили массу возможностей для давления на правительство, с тем чтобы исламизировать гражданское право и банковскую систему, создав рабочие места для своих ультрарелигиозных адептов.

Иной характер носила партия «Джамаат-и-Ислами», основанная в Индии в 1941 г., чтобы бороться с созданием отдельного секулярного государства. В отличие от деобандцев, она не имела базы в медресе и не прилеплялась к прошлому. Партия разрабатывала исламскую идеологию под влиянием современных идеалов свободы и независимости. Ее основатель Абуль-Ала Маудуди (1903–1979) считал, что, коль скоро Бог есть единый Владыка, больше ничто не может претендовать на суверенность: «ни человек, ни семья, ни класс, ни группа людей, ни человечество в целом»{1411}. А значит, никто не обязан повиноваться смертным авторитетам. И каждое поколение должно вести борьбу с джахилией (как делал Пророк), ибо жестокость, жадность и безбожие представляют вечную угрозу. Западный секуляризм олицетворяет современную джахилию, ибо восстает против владычества Божьего{1412}. По мнению Маудуди, в данном случае согласного с Ганди, ислам – не религия в западном смысле слова, отдельная от политики. Ислам есть «дин», цельный образ жизни, включающий не только обрядовую, но и экономическую, социальную и политическую деятельность{1413}.

Использовать слово «дин» – значит сказать решительное нет всем, кто полагает, будто весть Пророка заповедует лишь ввести единобожие, придерживаться определенных верований и нескольких обрядов. Это значит сказать нет всем, кто полагает, будто «дин» не имеет отношения к культурным, экономическим, юридическим, судебным и другим вопросам мира сего{1414}.

Мусульманам было наказано отринуть структурное насилие государств, погрязших в джахилии, и установить экономическую справедливость, социальную гармонию и политическое равенство не только в частной жизни, но и в обществе, основываясь на глубоком осознании Бога (таква).

До разделения партия «Джамаат» занималась в основном подготовкой своих членов к большому джихаду: лишь живя в соответствии с духом Корана, они могут вдохновить народ на мечту об исламском правительстве. Однако затем движение раскололось. Из 625 членов 240 остались в Индии. А поскольку ислам исповедовали лишь 11 % индийского населения, индийская «Джамаат» не могла надеяться создать исламское государство. Вместо этого она взяла курс на осторожное принятие умеренного (не атеистического!) секуляризма нового государства Индия, который исключал религиозную дискриминацию. В этом они усматривали «благословение» и «гарантию безопасного будущего ислама в Индии»{1415}. Однако в Пакистане, где возможность исламского государства была вполне реальной, Маудуди и его 385 последователей из «Джамаат» не ощущали необходимости в подобных ограничениях. Они стали самой организованной из пакистанских политических партий, завоевали поддержку образованных горожан и вели кампанию против диктатуры Айюб Хана (1958–1969 гг.), который конфисковал всякую клерикальную собственность, а также против социалистического режима Зульфикара Али Бхутто (1971–1977 гг.), который использовал в популистских целях исламские символы и слоганы, но в реальности религию презирал.

Таким образом, Маудуди все еще считал важной борьбу (джихад) с секуляризмом джахилии, но при этом понимал джихад в традиционно широком ключе: не просто «священная война», а необходимость делать дело Божье, ведя мирную политическую деятельность (например, писать книги и укреплять сферу образования){1416}. Поэтому было бы ошибкой огульно обвинять пакистанский «Джамаат» в фанатизме и насилии. Сам факт, что партия разделилась на два столь разных направления, показывает, что она обладала определенной гибкостью и могла адаптироваться к обстоятельствам. Маудуди и слышать не хотел о военных переворотах, революциях, убийствах и политике, провоцировавшей ненависть и конфликт. Он был убежден: исламское государство может получить прочную основу, лишь если цели и средства будут «чистыми и достойными»{1417}. И всегда настаивал: переход от секулярной нации к подлинно исламскому обществу должен быть «естественным, эволюционным и мирным»{1418}.

Однако в Пакистане насилие стало одним из главных методов политической борьбы{1419}. Лидеры регулярно приходили к власти в результате военных переворотов, а в своем безжалостном подавлении всякой политической оппозиции ни Айюб Хан, ни Зульфикар Али Бхутто не являли собой образец мирного и гуманного секуляризма. Насилие настолько задавало тон в политическом сообществе, что без него ни одна группа не могла рассчитывать на успех. Чтобы обеспечить «Джамаат» народную поддержку, в 1953 г. Маудуди согласился возглавить кампанию против еретической секты «Ахмадия» и написал пылкое сочинение, которое вызвало волнения и привело к аресту Маудуди{1420}. Однако это было лишь искажением подлинного смысла: Маудуди продолжал обличать насилие пакистанской политики и осуждал агрессивную деятельность Общества исламских студентов («Ислами Джамиат Таляба»), которое организовывало забастовки и демонстрации против Бхутто, блокировало системы коммуникаций, разрушало городскую торговлю и деятельность образовательных учреждений, а также провоцировало жестокие стычки с полицией. Если другие члены «Джамаат» поддались пакистанской тенденции к насилию, Маудуди был верен своей линии: строить исламское государство демократическим путем. Снова и снова он убеждал людей, что исламское государство не может быть теократией, ибо ни одна группа и ни один человек не вправе властвовать от имени Бога. Исламское правительство должно избираться на определенный срок; необходимы всеобщее избирательное право, регулярные выборы, многопартийная система, независимая судебная власть, гарантированные права человека и гражданские свободы – по большому счету такая система мало отличалась бы от парламентской демократии Вестминстера!{1421}

Когда Зия-уль-Хак захватил власть в результате военного переворота (1977 г.), установил диктатуру и объявил, что Пакистан будет следовать закону шариата, он часто ссылался на сочинения Маудуди. Он также сделал членами кабинета нескольких заметных представителей «Джамаат» и использовал тысячи активистов «Джамаат» на государственной службе, в образовательных структурах и армии. Были организованы шариатские суды и введены традиционные исламские наказания за воровство, проституцию, супружескую измену и употребление алкоголя. К этому моменту Маудуди уже был нездоров, а тогдашние лидеры «Джамаат» поддержали военный режим Зия-уль-Хака, усмотрев в нем многообещающее начало. Однако Маудуди испытывал глубокие опасения. Как может быть подлинно исламской диктатура, которая узурпировала суверенность Бога и правит по принципам военного и структурного насилия? Незадолго до смерти он написал на сей счет краткую записку:

Одно лишь осуществление исламского права не может дать тех позитивных результатов, к которым стремится ислам… Ибо так вы не воспламените сердца людей светом веры, не просветите их ум учениями ислама, не привьете им исламских добродетелей{1422}.

Последующим поколениям мусульманских активистов стоило бы прислушаться к этим словам.

Новое время принесло Западу два важных блага: политическую независимость и технологические инновации. Однако на Ближнем Востоке, куда современность явилась как колониальная сила, оказалось мало потенциала для инноваций: Запад так далеко ушел вперед, что мусульманам оставалось лишь плестись в хвосте{1423}. А тяжелые перемены, навязанные извне, были слишком резкими. Процесс, на который в Европе ушли столетия, пытались осуществить за считаные десятилетия, причем поверхностно, а часто и насильственными мерами. Неодолимые проблемы, вставшие перед модернизаторами, проявились уже в деятельности Мухаммада Али (1769–1849). Он стал пашой Египта после наполеоновского вторжения и за сорок лет сделал невероятное: превратил отсталую османскую провинцию в часть современного мира. Однако для этого ему пришлось быть безжалостным. 23 000 крестьян погибли в трудовых отрядах, которые улучшали систему орошений и коммуникаций. Работа в отрядах была подневольной. Еще тысячи были призваны в армию. Некоторые отрезали пальцы и даже ослепляли себя, чтобы избежать воинской службы{1424}. О технологической самодостаточности не могло быть и речи, поскольку Мухаммаду Али приходилось закупать машины, оружие и промышленные изделия в Европе{1425}. Не стала реальностью и независимость: Египту удалось добиться определенной степени автономии по отношению к Османской империи, но в результате модернизации он фактически стал английской колонией. Исмаил-паша (1803–1895), внук Мухаммада Али, сделал страну слишком желанной для европейцев: поручил французским инженерам сооружать Суэцкий канал, построил 1500 км железных дорог, наладил систему орошения для миллионов гектаров не возделанной прежде земли, организовал современные школы для мальчиков и девочек, превратил Каир в красивый современный город. Но по ходу дела он обанкротил страну, в конечном счете предоставив англичанам предлог, использованный ими в 1882 г. для введения военной оккупации: понадобилось защитить интересы акционеров.

Но даже когда что-то удавалось модернизировать, европейские колониальные власти подавляли эти ростки. Возможно, крупнейшим достижением Мухаммада Али было создание хлопковой промышленности, которая обещала дать Египту надежную экономическую базу. Однако лорд Кромер, генеральный консул Египта, сгубил эту отрасль: египетский хлопок мешал интересам Англии. Отнюдь не сторонник эмансипации женщин (он был одним из основателей «Национальной лиги по борьбе с женским суфражизмом»), Кромер ставил палки в колеса программ, призванных дать женщинам образование, и мешал им получить профессию. Никакими дарами не приходилось обольщаться. В 1922 г. англичане предоставили Египту некоторую степень независимости. В Египте появились новый король, парламент и либеральная конституция в западном стиле. Однако при этом Англия сохранила контроль над военной и внешней политикой страны. В период 1923–1930 гг. общие выборы проходили три раза, и трижды побеждала партия «Вафд», которая боролась за уменьшение английского присутствия в Египте. Но каждый раз англичане заставляли избранное правительство уйти в отставку{1426}. Аналогичным образом европейцы мешали развитию демократии в Иране, где свободомыслящие клирики и интеллектуалы в 1906 г. осуществили революцию, ограничив власть каджарского шаха и потребовав конституционное правление и представительное правительство. Однако почти сразу Россия помогла шаху прикрыть новый парламент (меджлис), а в 1920-е гг. англичане регулярно фальсифицировали выборы, чтобы помешать меджлису национализировать иранскую нефть, необходимую английскому флоту{1427}.

Таким образом, у ближневосточных мусульман были все основания ассоциировать секулярное правление колонизаторов с военным и системным насилием. Однако ситуация не улучшилась и тогда, когда они обрели независимость в ХХ в. Европейцы отказались от империй и ушли из колоний, уступив власть доколониальным правящим классам, которые были привязаны к старому аристократическому этосу и неспособны к модернизации. Обычно их свергали офицеры, желавшие реформ: это были практически единственные простые люди, получившие образование западного типа. Так Реза-хан стал шахом Ирана (1925 г.), а Адиб Шишакли – начальником сирийского Генштаба (1949 г.), а затем президентом. Так Гамаль Абдель Насер сбросил с престола египетского короля (1952 г.). Подобно Мухаммаду Али, эти реформаторы действовали быстро, поверхностно и часто еще более насильственными мерами, чем европейцы. Привыкнув к жизни в казармах и беспрекословному выполнению приказов, они безжалостно давили оппозицию и недооценивали проблемы модернизации{1428}. Секуляризм не приносил с собой свободу и мир. Более того, эти секулярные правители терроризировали население, разрушая давние институты, так что многие люди лишались привычного для них мира.

Опять-таки религии можно лишить государство, но не народ. Армейские офицеры желали секуляризации, но в результате становились правителями благочестивых подданных, которые считали секуляризованный ислам нелепицей{1429}. Обладая широкими возможностями, эти правители объявили войну религиозному истеблишменту. На манер французских революционеров Мухаммад Али ограничил клириков прежде всего в средствах: лишил налоговых льгот и неотчуждаемого имущества (вакуф), служившего для них основным источником дохода, а также малейших намеков на власть{1430}. Этот жестокий натиск навсегда испортил в глазах египетских улема «имидж» современности, они были напуганы и оттого становились реакционными. Потом Насер дал задний ход и превратил улема в государственных чиновников. Столетиями они благодаря своим знаниям не только помогали народу разобраться в хитросплетениях исламского права, но и защищали народ от системного насилия государства. А теперь народ стал презирать их за холуйство. Так люди лишились ответственных и опытных религиозных авторитетов, понимающих многогранность исламской традиции. Пустоту заполнили самозваные религиозные вожди и радикалы, последствия чего зачастую были ужасными{1431}.

Символом секулярного насилия в мусульманском мире стал Мустафа Кемаль Ататюрк (1881–1938), первый президент Турецкой Республики. После Первой мировой войны ему удалось не пустить англичан и французов в Анатолию, сердце Османской империи, поэтому Турция избежала колонизации. Поскольку Ататюрк желал лишить ислам всякого юридического, политического и экономического влияния, на Западе им часто восхищаются как просвещенным мусульманским лидером{1432}. А ведь это был диктатор, ненавидевший ислам и называвший его «окаменелым трупом»{1433}. Со свойственной ему жесткостью он запрещал суфийские ордена, захватывал их имущество, закрывал медресе и присваивал вакуф. Более того, он отменил закон шариата, заменив его юридическим кодексом, который был во многом заимствован у Швейцарии и не имел смысла для большей части населения{1434}. Наконец, в 1925 г. Ататюрк упразднил халифат. В политическом плане халифат уже давно был формальностью, но все же символизировал единство уммы и ее связь с Пророком. В этот печальный момент истории суннитские мусульмане восприняли такую утрату как духовную и культурную травму. А одобрение Ататюрка Западом заставило многих думать, что Запад хочет уничтожить сам ислам.

Чтобы контролировать все более успешный класс торговцев, последние османские султаны систематически депортировали и убивали своих греческих и армянских подданных, которые составляли около 90 % буржуазии. В 1908 г. младотуркам, движению модернизаторов, удалось свергнуть султана Абдул-Хамида II. Они усвоили антирелигиозный позитивизм западных философов вроде Огюста Конта (1798–1857) и новый «научный» расизм – детище эпохи разума, весьма пригодившееся в эпоху империи. В ходе Первой мировой войны младотурки с целью создать сугубо турецкое государство отдали приказ о депортации армянских христиан (под предлогом нелояльности последних). Это привело к первому геноциду ХХ в., и совершили его не религиозные фанатики, а ярые секуляристы. Погибло более миллиона армян: мужчин и молодежь убивали на месте, а женщин, детей и стариков увозили в пустыню, где насиловали, расстреливали, морили голодом, травили ядом, душили и сжигали{1435}. «Я родился турком, – заявил врач и губернатор Мехмет Решид. – Армянские предатели нашли себе укрытие на груди нашего отечества. Это опасные микробы. Разве это не обязанность врача – убить микробов?»{1436}

Придя к власти, Ататюрк завершил расовую чистку. Столетиями греки и турки жили рядом по обе стороны Эгейского моря. Ататюрк же разделил регион и организовал массовое переселение народов. Грекоязычных христиан, живших на территории нынешней Турции, выселили в земли нынешней Греции, а туркоязычных мусульман Греции – в противоположном направлении. Неудивительно, что у многих представителей мусульманского мира западный секуляризм и национализм будет всегда ассоциироваться с этническими чистками, глубокой нетерпимостью и жестоким разрушением исламских институтов.

В Иране Реза-хан обхаживал вестернизированные верхи и средние классы, но не выказывал интереса к крестьянским массам, которые в итоге стали больше обычного полагаться на улема. По сути в стране формировались две нации: одна – модернизированная и другая – не только отлученная от благ современности, но и жестоко лишенная религиозных традиций, которые придавали смысл ее жизни. Вознамерившись строить государственную идентичность, основываясь не на исламе, а на древней персидской культуре, Реза-хан запретил Ашуру (день поминовения имама Хусейна), не позволял иранцам совершать хадж и ограничил полномочия шариатских судов. Аятолла Модаррис пытался возражать, но его арестовали и казнили{1437}. В 1928 г. Реза-хан издал закон о единообразии платья, и его солдаты штыками срывали с женщин накидки и рвали на куски прямо на улице{1438}. В Ашуру 1929 г. полиция окружила престижное медресе Файзия в Куме, и когда студенты вышли на улицу после занятий, их насильно переодели из традиционных одежд в западные. В 1935 г. полиции было приказано открыть огонь по мирной демонстрации в святилище восьмого имама в Машхаде: собравшиеся выступали против законов об одежде. Погибли сотни безоружных иранцев{1439}. На Западе секулярное национальное государство было призвано ограничить религиозное насилие, а многим тысячам людей на Ближнем Востоке секулярный национализм казался кровавой и губительной силой, лишающей их духовной поддержки и опоры.

Так Ближний Восток пережил жестокую инициацию в новую систему насилия и угнетения, созданную в колониальный период. Бывшие провинции могущественной Османской империи были грубо и почти в одночасье превращены колонистами в зависимый блок. Их законы заменяли иностранными кодексами, их древние ритуалы отменяли, а духовенство казнили, доводили до нищеты и публично унижали. Окруженные современными зданиями, институтами и улицами в западном стиле, люди не узнавали свои страны. Словно дорогого друга обезображивает у тебя на глазах смертельная болезнь… Особенно сложный переход к современности выдался у Египта, который всегда был одним из лидеров арабского мира: прямое западное правление в нем продолжалось дольше, чем во многих других ближневосточных странах. Постоянное иностранное присутствие вкупе с нехваткой духовного и морального лидерства создали в этой стране глубокое чувство тревоги и унижения, до которого ни англичанам, ни новым египетским властям не было дела. Некоторые реформаторы, принадлежавшие к традиционной египетской элите, пытались противостоять этому растущему отчуждению. Например, азхарский шейх Мухаммад Абдо (1849–1905) предлагал увязать современные законодательные и конституционные порядки с традиционными исламскими нормами, сделав их более понятными. Ведь люди были настолько озадачены секулярной юридической системой, что Египет, по сути, превращался в страну без закона!{1440} Однако лорд Кромер, который полагал, что социальная система ислама «в политическом и социальном смысле отжила свой век», и слушать об этом не хотел{1441}. Аналогичным образом Рашид Рида (1865–1935), биограф Абдо, хотел организовать колледж, наравне с исламским правом знакомящий студентов с современной юриспруденцией, социологией и наукой: в этом случае они смогут модернизировать шариат, не выхолащивая его дух, а также построить законы на подлинной мусульманской традиции, а не чужеземной идеологии{1442}.

Однако этим реформаторам не удалось вдохновить учеников, которые продолжили бы их идеи. Значительно больший успех имел Хасан аль-Банна (1906–1949), основатель ассоциации «Братья-мусульмане» и один из наиболее позитивных лидеров, заполнивших духовный вакуум, созданный модернизаторами{1443}. Школьный учитель, изучавший современную науку, аль-Банна знал, что без модернизации не обойтись. Однако он полагал, что у египтян, с их глубокой религиозностью, она может быть успешной лишь в сочетании с духовной реформацией. Их собственные культурные традиции послужат им лучше, чем чужеземные (и по большому счету чуждые) идеологии. Аль-Банну и его друзей потрясало и расстраивало политическое и социальное смятение в Египте, а также разительный контраст между роскошными жилищами англичан и лачугами египетских рабочих в зоне Суэцкого канала. Однажды ночью в марте 1928 г. шесть учеников упросили аль-Банну перейти к действиям, красноречиво сформулировав охватившую многих растерянность:

Мы не знаем, как на деле стяжать славу исламу и послужить благополучию мусульман. Мы устали от жизни в унижениях и запретах. Мы видим, что арабы и мусульмане лишены статуса и достоинства. Они не более чем наемники у чужеземцев… Мы не способны видеть путь действия так, как видишь его ты, и знать дорогу служения отчизне, религии и умме{1444}.

Той же ночью аль-Банна создал ассоциацию «Братья-мусульмане», которая положила начало широкой реформации мусульманского общества.

Ассоциация явно оказалась востребована: она превратилась в один из основных факторов египетской политики. К моменту убийства аль-Банны (1949 г.) она насчитывала 2000 отделений по всему Египту, причем была единственной египетской организацией, которая включала все социальные группы: государственных служащих и студентов, городских рабочих и крестьян{1445}. Никакой воинственности: делался акцент на социальной работе. «Братья-мусульмане» строили школы для детей рядом с мечетями и основали скаутское движение «Скитальцы», ставшее самым популярным молодежным движением в стране. Они организовали ночные школы для рабочих и курсы подготовки к экзаменам на право занимать государственные должности. В селах строили клиники и больницы, а скауты пытались улучшить санитарные условия в бедных районах, занимались медицинским просвещением жителей. Были основаны профсоюзы, знакомившие рабочих с их правами, – и на фабриках, где появлялись «Братья-мусульмане», рабочие могли молиться в мечети и получали достойную зарплату, медицинскую страховку и оплачиваемый отпуск. Все эти усилия показывали, что ислам не пережиток прошлого, а может стать серьезной силой, причем не только в духовном плане, но и в плане развития общества. Впрочем, это была палка о двух концах: деятельность «Братьев-мусульман» подчеркивала, что правительство не слишком печется об образовании и условиях труда. Поэтому они стали восприниматься не как помощь, а как угроза режиму.

Конечно, ассоциация не была совершенной: не хватало гибкости, самокритики и уважения к интеллектуальной сфере, а отношение к Западу было искажено колониальным опытом. Ее лидеры не терпели инакомыслия. Хуже того, со временем появилось террористическое крыло. После возникновения государства Израиль беды палестинских беженцев стали тревожным символом бессилия мусульман в современном мире, и некоторым показалось, что надо браться за оружие. Анвар Садат, будущий президент Египта, основал «общество убийц» для борьбы с англичанами в зоне Суэцкого канала{1446}. Другие военизированные группировки были связаны с дворцом и партией «Вафд», поэтому было, по сути, неизбежно, что некоторые «Братья» сформировали «тайный аппарат» («аль-джихаз ас-сирри»), который насчитывал около тысячи человек и был настолько засекречен, что большинство «Братьев» даже не слышали о нем{1447}. Аль-Банна осудил его, но контролировать был не в состоянии, а впоследствии «аппарат» внес мутную струю в ассоциацию и поставил под угрозу ее дальнейшее существование{1448}. Когда «аппарат» убил премьер-министра Махмуда ан-Нукраши 28 декабря 1948 г., «Братья» жестко осудили убийство, однако правительство воспользовалось случаем, чтобы принять меры против них. 12 февраля 1949 г. аль-Банна был застрелен на улице (почти наверняка по приказу нового премьер-министра).

Когда Насер захватил власть (1952 г.), ассоциация перегруппировалась, но единства не обрела. В прежние дни Насер, еще малопопулярный, обхаживал «Братьев», хотя и был убежденным секуляристом и другом Советского Союза. Но когда стало ясно, что Насер не собирается создавать исламское государство, члены «аппарата» совершили покушение на него во время митинга. Насер выжил, а его мужество во время покушения принесло ему колоссальную популярность. Отныне у него были развязаны руки, и в конце 1954 г. более тысячи «Братьев» попали под суд. Еще многие, зачастую виновные лишь в распространении листовок, без всякого обвинения просидели в тюрьме пятнадцать лет. После конфликта с Западом во время Суэцкого кризиса (1956 г.) Насер стал героем в арабском мире, и тогда он усилил попытки секуляризировать страну. Однако государственное насилие лишь породило более крайнюю форму ислама, которая призывала к вооруженной борьбе с режимом.

Религиозный экстремизм часто развивается в симбиозе с агрессивным секуляризмом. Среди задержанных в 1954 г. был Сайид Кутб (1906–1966), главный пропагандист ассоциации{1449}. В молодости он не ощущал противоречия между своей верой и секулярной политикой, но его ужаснула безжалостность английской политики и шокировали расовые предрассудки, с которыми он столкнулся во время визита в Соединенные Штаты. Тем не менее его взгляды оставались умеренными и осторожными, радикальными же стали после ареста. Кутба пытали, а однажды на его глазах убили 20 узников. Пыткам и казням подверглись и десятки других людей, причем палачами были не чужеземцы, а соотечественники. Секуляризм уже не казался благородным: он виделся жестоким, агрессивным и безнравственным. В тюрьме Кутб решил, что взгляды Маудуди нуждаются в доработке. Услышав, что Насер поклялся преобразовать ислам по западному образцу, и понаблюдав за ужасами тюремной жизни, Кутб пришел к мысли, что даже мусульманский правитель может пребывать в джахилии не меньше, чем западные правители. Потрясенный, как и остальные, насилием и произволом, Кутб разработал дуалистическую идеологию, которая делила мир на два лагеря: одни принимают власть Божию, а другие – нет. Через Мухаммада Бог явил практическую программу по созданию хорошо организованного общества. Во-первых, по велению Божьему Пророк создал «партию» (джамаат) справедливости и равенства, обособившуюся от языческого истеблишмента. Во-вторых, во время хиджры он полностью отделил верных от безбожных. В-третьих, Мухаммад основал исламское государство в Медине. В-четвертых, он объявил джихад Мекке с ее джахилией, и в итоге она склонилась перед Богом.

Кутб сформулировал эти взгляды в книге «Знаки на пути»: ее контрабандой вынесли из тюрьмы и ее читали широкие массы. Кутб был образованным человеком, но «Знаки на пути» – не богословский труд, а крик человека, доведенного до края. Его программа искажала исламскую историю, ибо даже не упоминала о ненасильственной политике Мухаммада в Худайбие (поворотный момент конфликта с Меккой). После унижений, чужеземных завоеваний и секулярной агрессии все виделось в очень мрачном свете. У Кутба развилась паранойя: прошлое он видел как сплошные попытки уничтожения ислама врагами – язычниками, иудеями, крестоносцами, монголами, коммунистами, капиталистами, колониалистами и сионистами{1450}. Он не успел разработать практическую реализацию своей программы: в 1966 г. его казнили. И все же, в отличие от некоторых своих последователей, Кутб, видимо, осознавал, что мусульманам требуется долгая духовная, социальная и политическая подготовка, прежде чем они будут готовы к вооруженной борьбе. Однако после его смерти политическая обстановка на Ближнем Востоке накалилась. Рост насилия и последующее отчуждение означали, что взгляды Кутба найдут отклик у обездоленной молодежи, особенно тех «Братьев», которые также ожесточились в египетских тюрьмах и полагали, что надо не ждать, а действовать. Когда их выпустили на свободу в начале 1970-х гг., они принесли идеи Кутба обществу и попытались осуществить их на деле.

После Шестидневной войны между Израилем и его арабскими соседями в июне 1967 г. регион пережил религиозное возрождение. И это случилось не только в мусульманских странах, но и в Израиле. Как мы уже сказали, поначалу сионизм носил глубоко секулярный характер, а военные кампании еврейского государства не имели религиозного содержания; жестокое угнетение палестинцев стало результатом секулярного национализма, а не религиозного императива. Перед войной, слушая, как Насер клянется сбросить их в море, многие израильтяне решили, что начинается еще одна попытка уничтожить их. Они отреагировали моментально и достигли блестящей победы: отобрали Голанские высоты у Сирии, Синайский полуостров – у Египта, а Западный берег реки Иордан и Иерусалим – у Иордании.

Хотя о религии здесь речи не было, многие израильтяне восприняли такой поворот судьбы как чудо – сродни переходу через Чермное море{1451}. Особенное значение они придавали завоеванию Старого города, закрытого для израильтян с 1948 г. Когда в 1898 г. сионистский идеолог Теодор Герцль посетил Стену Плача, последний остаток Иродова храма, ему было неприятно видеть, как евреи малодушно льнут к ее камням{1452}. Однако в июне 1967 г. опаленные боями десантники и их атеистические офицеры прижимались к Стене и плакали – сакральная география мигом преобразила их секулярность. Как мы уже видели, национализм легко переходит в квазирелигиозный пыл, особенно в минуты повышенного напряжения и эмоционального накала. Преданность Иерусалиму тысячелетиями играла огромную роль в еврейской идентичности. Задолго до того, как люди научились картографировать местность, они определяли свое место в мире через духовные и эмоциональные ориентиры, ощущая неодолимое притяжение к некоторым местам. Израильский опыт 1967 г. показывает, что мы не полностью десакрализовали мир{1453}. «Верования» солдат не изменились, но Стена Плача пробудила в них нечто сродни переживанию сакрального: «нечто большое, страшное, неотмирное»{1454}, но и «узнаваемое подобно старому другу»{1455}. У Стены была судьба, похожая на их судьбу: она также едва избежала гибели. «Больше уничтожения не будет, – сказал солдат, целуя камни, – и Стену больше никогда не оставят»{1456}. «Больше никогда» – после холокоста эти слова повторялись евреями вновь и вновь. Сейчас их повторили генералы и солдаты. И впервые в сионистской риторике заговорили о «священном городе». А ведь согласно древней сакральной ближневосточной географии, «священным городом» никто владеть не вправе, ибо он принадлежит божеству: Мардуку, Ваалу или Яхве. «Градом Давидовым» правил Яхве со своего престола в Храме, царь же был его помазанным представителем. Иерусалим не становился частной собственностью правителя, а оставался «святым» (кадóш), «отделенным» для Яхве. Однако, когда эмоции, связанные с сакральной географией, смешались с израильским секулярным национализмом, с его упором на территориальную целостность, политики уверенно декларировали, что Иерусалим принадлежит только израильскому государству. «Мы вернулись в наши самые святые места, – сказал секулярный военный Моше Даян, – мы вернулись и больше не оставим их»{1457}. Это закрыло путь компромиссам. Хотя международное право запрещало постоянную оккупацию территории, захваченной во время вооруженного конфликта, Абба Эвен (посол Израиля в ООН) заявил, что Иерусалим «лежит за пределами всяких секулярных соображений; он предшествует им, стоит над ними и будет после них»{1458}.

Сакральная география Израиля также имела выраженный нравственный и политический аспект. Израильтяне называли Иерусалим городом «шалома» (то есть мира, целостности), но, согласно Псалмам, в Иерусалиме не будет мира без справедливости (цéдек). О царе сказано: «Да судит нищих народа, да спасет сынов убогого и смирит притеснителя»{1459}. На Сионе Божьем не должно быть насилия и угнетения: он должен стать безопасной гаванью для бедняков (эвьоним). Но когда «святость» Иерусалима смешалась с секулярным национальным государством, его палестинские жители стали уязвимым меньшинством, а их присутствие – помехой. 10 июня 1967 г., после подписания перемирия, 619 палестинским жителям квартала Мограби, примыкавшего к Стене Плача, дали три часа на эвакуацию. Затем, в нарушение международного права, пригнали бульдозеры и срыли этот исторический район, один из самых старых иерусалимских вакуфов. 28 июня израильский кнессет формально аннексировал Старый город и Восточный Иерусалим, объявив их частью государства Израиль.

Секулярный национализм эксплуатировал и искажал религиозные идеалы, однако религиозная санкция современному национальному государству была чревата не меньшими опасностями. Задолго до 1967 г. ортодоксальные евреи придавали сакральное значение секулярному государству Израиль. Религиозная версия сионизма, пусть даже несколько презираемая, всегда сосуществовала с секулярным национализмом большинства израильтян{1460}. Она стала несколько более значимой в 1950-е гг., когда группа молодых ортодоксов (в частности, Моше Левингер, Шломо Авинер, Яаков Ариэль и Элиэзер Вальдман) попала под влияние стареющего рабби Цви Иехуды Кука, который считал секулярное государство Израиль «божественной сущностью» и Царством Божьим на земле{1461}. В изгнании не получалось соблюдать заповеди, связанные со Священной землей, а теперь такая возможность возникла. Кукисты (как стали называть последователей Кука) не только не исключили сакральное из политической жизни, но и хотели, чтобы оно снова охватило «всякое время и всякую область»{1462}. Поэтому политическая деятельность стала «восхождением к вершинам святости»{1463}. Кукисты превратили Землю обетованную в идола, имеющего абсолютный статус и требующего безусловной верности и почитания, которые раньше подобали лишь Богу. «Сионизм есть дело небесное, – настаивал Кук. – Государство Израиль есть божественная сущность, исполненная святости и величия»{1464}. Кук воспринимал каждый клочок израильской почвы как святой, а израильские институты – как божественные. Оружие израильских солдат было для него не менее священным, чем молитвенные покрывала. А ведь Израиль, подобно любому государству, был далек от идеала и виновен в структурном и военном насилии! В прошлом пророки бросали вызов системной несправедливости государства, а священники обличали даже религиозные войны. Однако для кукистов секулярный Израиль был выше критики и необходим для спасения мира. Возникновение Израиля положило начало мессианскому искуплению: «Каждый еврей, который приезжает в Эрец Исраэль; каждое дерево, посаженное в почву Израиля; каждый новый солдат в армии Израиля представляет собой новую духовную стадию, новую стадию в процессе избавления»{1465}.

Если Древний Израиль с самого начала смотрел косо на государственное насилие, кукисты дали ему высшую санкцию. Но когда национальное государство обретает высшую ценность (вспомним слова лорда Эктона), ему прощается все что угодно. Возвысив государство до божественного уровня, кукисты также дали священную санкцию на темную сторону национализма – нетерпимость к меньшинствам. Они говорили: пока евреи не займут всю Палестину, Израиль будет неполноценным – а значит, аннексия арабской территории есть высший религиозный долг{1466}. Через несколько дней после Шестидневной войны лейбористское правительство предложило вернуть арабам некоторые оккупированные земли (включая некоторые библейские места на Западном берегу реки Иордан) в обмен на мир и признание. Кукисты резко выступили против этого плана и, к своему изумлению, впервые обнаружили секулярных сторонников. Группа израильских поэтов, философов и армейских офицеров, воодушевленная победой, желала оспорить это решение и предложила кукистам моральную и финансовую поддержку. Секулярные националисты выступили единым фронтом с доселе презираемыми религиозными сионистами: цели-то общие.

Воодушевившись поддержкой, в апреле 1968 г. Моше Левингер повел небольшую группу семей праздновать Пасху на Западный берег реки Иордан. Он и его сторонники вселились в «Парк-отель» и, к недовольству лейбористского правительства, отказались уходить. Однако их нахальство задело лейбористов за живое, ибо напомнило дерзость «халуцим», которые еще до возникновения государства Израиль селились на земле, выделенной арабам{1467}. Опять-таки секулярные и религиозные сантименты образовали опасную смесь. Для кукистов Хеврон был местом погребения Авраама, Исаака и Иакова – оскверненным присутствием палестинцев (хотя последние также чтили этих пророков.) Теперь они отказывались вовремя покидать Пещеру патриархов, мешая совместной молитве мусульман, а также шумно блокировали выходы и вывешивали у святилища израильский флаг в День независимости{1468}. Когда один палестинец бросил ручную гранату, израильское правительство неохотно создало за пределами Хеврона анклав, охраняемый Израильскими силами обороны; и к 1972 г. Кирьят-Арба насчитывала 5000 поселенцев. Кукисты рассматривали ее как аванпост на границе с демоническим миром («Другой стороной»).

И все же лейбористы отказывались аннексировать территории. После войны Судного дня (1973 г.), когда Египет и Сирия вторглись на Синайский полуостров и Голанские высоты, но были (с большим трудом) изгнаны, ряд кукистов, раввинов и агрессивных секуляристов сформировали «Гуш Эмуним» (Союз верных). Это была не столько партия, сколько инициативная группа с весьма масштабной целью: «полное освобождение Израиля и всего мира»{1469}. Как «святой народ», Израиль не обязан соблюдать резолюции ООН и международное право. «Гуш Эмуним» желал колонизировать весь Западный берег реки Иордан и переселить на оккупированные земли сотни тысяч евреев. Чтобы заявить о своей позиции, они устраивали марши и митинги на Западном берегу, а в День независимости 1975 г. почти 20 000 вооруженных евреев устроили своего рода «пикник», пройдясь воинственным маршем{1470}.

«Гуш Эмуним» воспринимал свои марши, стычки и незаконные захваты как ритуалы, которые давали ощущение экстаза и освобождения{1471}. Однако наличие значительной секулярной поддержки означало, что тут примешивались и националистические страсти, которые были присущи и вовсе нерелигиозным израильтянам. Представители «Гуш Эмуним» также могли опереться на западную традицию естественных прав человека, которая издавна полагала, что, если народу угрожает опасность (а кто после войны Судного дня усомнится, что израильтяне в опасности?), он вправе занять «пустую» землю. Священная задача состояла в том, чтобы сделать землю пустой. Когда партия «Ликуд», возглавляемая Менахемом Бегином, победила лейбористов на выборах 1977 г. и объявила о намерении устроить израильские поселения по обе стороны Иордана, кукисты усмотрели в этом действие Божие. Однако «медовый месяц» был недолгим. 20 ноября 1977 г. египетский президент Анвар Садат совершил свой исторический визит в Иерусалим, чтобы начать мирные переговоры. А на следующий год Бегин и Садат – оба бывшие террористы – подписали Кэмп-Дэвидские соглашения: Израиль возвращает Египту Синайский полуостров в обмен на признание своего государства. При виде такого неожиданного поворота событий многие европейцы и американцы решили, что секулярный прагматизм все-таки восторжествует.

Однако эти надежды пошатнула Иранская революция. Западные политики считали шаха Резу Пехлеви прогрессивным и поддерживали его режим, но собственный народ был от него не в восторге. Да и какие восторги, если подход «есть Запад, а есть все остальные» проявился в самой острой форме: независимость, демократия, права человека и национальное самоопределение – для Запада, а для иранцев – насилие, угнетение, эксплуатация и тирания. В 1953 г. ЦРУ и английские спецслужбы организовали переворот, в ходе которого свергли секулярного националистического премьера Мохаммеда Мосаддыка (он пытался национализировать иранскую нефтяную промышленность) и вернули на престол шаха. Это показало иранцам, сколь мало они влияют на ход событий в родной стране. После 1953 г. Соединенные Штаты, как и англичане до них, держали под контролем и монарха, и нефтяные ресурсы Ирана, требуя дипломатических привилегий и торговых льгот. В страну хлынули американские бизнесмены и консультанты, но от возникшего бума выгадали лишь очень немногие иранцы. В 1962 г. шах начал свою Белую революцию: распустил меджлис, а непопулярные реформы осуществлял при поддержке САВАК – тайной полиции, которую готовили ЦРУ и израильский МОССАД. Реформы вызвали восторг на Западе, ибо устанавливали капитализм, ликвидировали феодализм в деревне, содействовали повышению грамотности и расширению прав женщин. Но они были выгодны богачам и ориентировались на горожан, а крестьянством пренебрегали{1472}. Проявились обычные симптомы слишком быстрой модернизации: сельское хозяйство пришло в упадок, а крестьяне хлынули в города, селясь в бедных кварталах и пытаясь найти работу в качестве носильщиков и продавцов{1473}. Из-за САВАК иранцы чувствовали себя в своей стране как в тюрьме. Появились тайные повстанческие группировки марксистского и исламистского толка. Они находились в оппозиции к секулярному режиму, жестоко подавлявшему всякую оппозицию.

Однако у одного малоизвестного клирика хватило мужества публично выступить против деспотического режима. В 1963 г. аятолла Рухолла Хомейни (1902–1989), профессор этики в медресе Файзия в Куме, развернул последовательную критику шаха, обличая использование пыток, роспуск меджлиса, угодничество перед Соединенными Штатами и поддержку Израиля, притом что палестинцам отказывали в фундаментальных правах человека. Однажды он встал с Кораном в одной руке и Конституцией 1906 г. в другой руке и сказал, что шах предал и то и другое{1474}. 22 марта 1963 г., в годовщину мученичества шестого имама, сотрудники САВАК ворвались в медресе, арестовали Хомейни и убили нескольких студентов. Впоследствии аятоллу выпустили, но он продолжал обличения. В ходе обрядов Ашуры, в похвальном слове Хусейну, он сравнил шаха с халифом, виновником трагедии в пустыне Кербела (680 г.){1475}. Хомейни арестовали снова, и тогда тысячи иранцев вышли на улицы: как муллы, так и миряне. САВАК получил приказ открыть огонь на поражение, но клирики в белой одежде мучеников смело шли навстречу солдатам, демонстрируя готовность, подобно Хусейну, сложить голову в борьбе с тиранией. К тому времени, когда был восстановлен мир, погибли сотни мирных жителей{1476}.

По словам Хомейни, режим организовал геноцид собственного народа. Аятолла всегда помогал беднякам, основным жертвам системного насилия, а шаха призывал выйти из дворца и посмотреть на ужасные условия жизни в трущобах. Иран, сказал Хомейни 27 октября 1964 г., фактически превратился в американскую колонию. Богатая страна – а люди вынуждены спать на улицах. Десятилетиями чужеземцы забирали иранскую нефть на таких условиях, что иранцам это не приносило выгоды. «Не знаю, как бедняки будут жить следующей зимой. Боже упаси, но боюсь, многие умрут от холода и голода, – заключил он, – улема должны подумать о них и принять меры, чтобы не повторилась прошлая зима»{1477}. После этой речи Хомейни выслали из страны, и он отправился в Ирак, но в одночасье стал в Иране героем, символом несгибаемой шиитской оппозиции гнету. Марксистская и либеральная идеология была близка лишь немногим иранцам, но все, особенно городская беднота, чтили память Хусейна. Мы, жители Запада, привыкли к экстравертным политикам, любезничающим с толпой, и нам сложно понять, чем людям нравился Хомейни. Однако иранцам было по душе, что он держится замкнуто, как бы пребывая сам в себе. А его монотонные речи воспринимали как признак «трезвого» мистика, который обрел полный контроль над своими чувствами{1478}. Пребывая в изгнании в Наджафе, возле гробницы имама Али, Хомейни стал теснее ассоциироваться с двенадцатью имамами и благодаря современной системе коммуникаций продолжал руководить событиями издалека (чем не «скрытый имам»!).

На Западе многие считают Хомейни фанатиком, а его успех – торжеством суеверий над разумом. Однако его решительная оппозиция системному насилию и призывы ко всеобщей справедливости глубоко созвучны западным религиозным тенденциям того времени. В своем учении он напоминает папу Иоанна XXIII (понтификат 1958–1963 гг.), чья энциклика «Mater et Magistra» («Мать и наставница», 1961 г.) говорила о недопустимости и безнравственности необузданного капитализма – «во всех формах экономической деятельности необходимо руководствоваться принципами социальной справедливости и милосердия». Папа также призвал ко всеобщему равенству. Национального процветания недостаточно: «Целью должна быть социальная справедливость на национальном и международном уровне… при которой всякая экономическая деятельность осуществляется не только ради частной выгоды, но и в интересах общего блага»{1479}. А в своей энциклике «Pacem in Terris» («Мир на земле», 1963 г.) Иоанн XXIII настаивал, что в основе международных отношений должны лежать права человека, а не экономическая выгода. Это звучало явной критикой в адрес эксплуататорской западной политики в неразвитых странах.

Хомейни обличал шаха, а тем временем католическая церковь в Латинской Америке разрабатывала «теологию освобождения». Священники и монахини собирали маленькие общины бедняков для изучения Библии и желали исправить системное насилие бразильского общества. В 1968 г. латиноамериканские епископы встретились в Медельине (Колумбия), чтобы поддержать идеи этого нового движения: Христос на стороне бедняков и угнетенных; христиане должны бороться за справедливость и равенство. В Латинской Америке, как и в Иране, это богословское направление стало серьезной угрозой политической и экономической элите. На священников, придерживавшихся теологии освобождения, навесили ярлык «коммунисты». Как и иранских клириков, их сажали в тюрьмы, пытали и казнили. И все лишь потому, что они объявили во всеуслышание: экономический порядок, навязанный странам «третьего мира» колониальным Западом, несет с собой насилие:

Столетиями Латинская Америка была полна насилия. Мы говорим о насилии, к которому со времен колониального периода прибегало привилегированное меньшинство, чтобы эксплуатировать подавляющее большинство населения. Мы говорим о насилии голода, беспомощности и бедности… незаконного, но существующего рабства, а также социальной, интеллектуальной и экономической дискриминации{1480}.

Они убеждали: поскольку страны экономически взаимозависимы, Северная Америка может комфортно жить лишь за счет того, что другие люди (например, в бразильских трущобах) влачат нищенское существование. Американцы покупают товары по бросовым ценам, ибо производство этих товаров связано с эксплуатацией{1481}.

Однако и в Соединенных Штатах религия обрела революционное звучание. Впервые за всю историю ХХ в. она воспротивилась политике американского правительства{1482}. Если президенты Джон Кеннеди и Линдон Джонсон старались держать религию подальше от политики, либеральные католики, протестанты и иудеи вели кампании от имени своей веры против структурного и военного насилия Соединенных Штатов. Подобно шиитским мусульманам Ирана, они выходили на улицы. Они возвышали голос против войны во Вьетнаме. Они присоединялись к Мартину Лютеру Кингу и его движению за гражданские права, которое боролось с расовой дискриминацией у них на родине. В 1962 г. Национальный совет церквей призвал Кеннеди к «решительным усилиям по борьбе с бедностью, и на родине, и за рубежом»{1483}.

На Западе Хомейни часто считают подстрекателем к беспорядкам. А ведь он не призывал к насилию. Люди, выходившие с протестом на улицы, были безоружными, и их гибель обличала жестокость шахского секулярного режима. Убийство Мартина Лютера Кинга, который говорил, что ненасильственная реакция на обиды «абсолютно необходима для нашего выживания… и является ключом к проблемам нашего мира»{1484}, также выявило скрытое насилие американского общества. Кинг согласился бы с призывом Хомейни ко всеобщей справедливости. Он плохо относился к печально закончившейся колониальной операции, проведенной Кеннеди в Заливе Свиней (1961 г.), и, хотя Джонсон дал афроамериканцам больше, чем предыдущие президенты, Кинг отказывался поддержать войну во Вьетнаме. Однако в конце 1970-х гг., когда началась Иранская революция, настроения на Западе изменились. В 1978 г. папой (Иоанном Павлом II) стал консервативный краковский епископ Кароль Войтыла, заклятый противник теологии освобождения. В американской религиозной жизни громко заявило о себе фундаменталистское «Моральное большинство», а демократический президент Джимми Картер, глубоко верующий христианин и сторонник прав человека, поддерживал диктатуру шаха.

В 1970-е гг. Западу казалось, будто Иран процветает. Однако государство богатело за счет нации. Миллионы людей оставались без работы, местную торговлю разрушил приток иностранных товаров, росла ненависть к заезжим американцам{1485}. После изгнания Хомейни шах стал еще авторитарнее и энергичнее проводить секуляризацию. Он отбирал вакафы и устанавливал жесткий бюрократический контроль над медресе{1486}. Когда аятолла Риза Саиди обличил режим, его запытали до смерти, и тысячи демонстрантов вышли на улицы Кума{1487}. Революционное пламя среди молодых вестернизированных иранцев поддерживал Али Шариати (1933–1977), учившийся в Сорбонне{1488}. Он говорил, что если они будут слишком сильно подстраиваться под западные идеалы и оставят шиитское учение, то потеряют себя. Пример Али и Хусейна вдохновлял мусульман подниматься и давать отпор несправедливости, принуждению и тирании. Шариати посадили в тюрьму и пытали, потом выслали из страны, а его скорая смерть почти наверняка была делом рук агентов САВАК. В 1971 г. в Наджафе Хомейни опубликовал аргументы в пользу исламского правительства: править государством должны улема. Его доктрина велаят-е факих («правление [мусульманского] законоведа»), казалось, бросала вызов всей западной современности и шокировала даже многих шиитов: столетиями клирики отказывались занимать официальные должности, ибо в отсутствие «скрытого имама» любая власть испорчена. Однако идеи Хомейни были созвучны воззрению тех интеллектуалов третьего мира, которые говорили нет мировому структурному насилию. Хомейни был несгибаемо убежден, что ислам – «религия людей воинствующих, которые преданы вере и справедливости. Это религия тех, кто жаждет свободы и независимости. Это школа тех, кто борется с империализмом»{1489}.

В тот момент никто, даже Хомейни, не верил, что можно свергнуть шаха. Однако события развивались быстрее, чем он ожидал. В ноябре 1977 г. в Ираке был убит его сын Мостафа (опять же, скорее всего, агентами САВАК){1490}, и шах запретил траурные церемонии. Это сделало еще более тесными ассоциации между Хомейни и шиитскими имамами, ибо его сын, подобно Хусейну, был убит нечестивым правителем. Шах же вновь сравнивался с Язидом. В этот самый момент далеко не лучшую роль избрал для себя американский президент Джимми Картер. В ноябре 1977 г., когда Иран еще оплакивал Мостафу Хомейни, шах посетил Вашингтон, и Картер прочувствованно говорил об «особых отношениях» между Соединенными Штатами и Ираном, «островком стабильности в неспокойном уголке мира»{1491}. Тем самым в драме Кербелы он как бы отождествился с шайтаном, «искусителем», который соблазняет шаха идти за Соединенными Штатами в ущерб собственному народу.

Революция началась 8 января 1978 г., когда полуофициальная газета «Эттелаат» опубликовала материал с недостойными нападками на Хомейни{1492}. На следующий день 4000 безоружных студентов в Куме потребовали введения Конституции 1906 г., а также свободы слова, освобождения политзаключенных и возвращения Хомейни. Все время иранцы показывали, что глубоко усвоили современный этос: требовали независимости, свободы и конституционного правления, в котором им постоянно отказывало и секулярное правительство шаха, и международное сообщество. Семьдесят из этих студентов были убиты. Но такой расправой режим перешел черту. К тому же наметилась тенденция: через сорок дней после кумской резни толпы собрались для традиционного плача по погибшим – и снова некоторых застрелили. Еще спустя сорок дней прошли собрания в память о новых мучениках. Марксисты, секуляристы и либералы, выступавшие против шаха, но знавшие, что не имеют поддержки в народе, объединились с религиозно мыслящими революционерами. Однако жестокого бунта не было. Нападали на кинотеатры, банки и винные магазины – символы «великого шайтана», а не на людей{1493}. К этому моменту тюрьмы были полны политзаключенных, а растущее число жертв показало миру, что секулярный режим шаха, расхваленный на Западе в качестве мирного и прогрессивного, убивает собственный народ.

Революция стала событием не только политическим, но и религиозным. Демонстранты, убежденные, что в своей борьбе с угнетателями следуют Хусейну, выходили с плакатами: «Всюду Кербела, и каждый день – Ашура»{1494}. Для них революция была очищением и преображением. Они словно избавлялись от разлагающего душу яда и обретали самих себя{1495}. Многие жили с ощущением, что сам Хусейн ведет их и что Хомейни, подобно «скрытому имаму», направляет их издалека{1496}. В последнюю ночь Рамадана, 4 сентября, огромные толпы простерлись на улицах в молитве, но – важный поворотный момент – на сей раз войска не стреляли. Более того, к протестам стали присоединяться и средние классы, выходя на улицы с плакатами «Независимость, свобода и исламское правительство!»{1497}. В шесть часов утра 8 сентября было введено военное положение, но 20 000 демонстрантов, уже собравшиеся на площади Жале, не знали этого. И когда они отказались разойтись, солдаты открыли огонь. По-видимому, в тот день полегло около 900 человек{1498}.

В тот вечер Картер позвонил шаху из Кэмп-Дэвида, заверил в своей поддержке. Белый дом сожалел о жертвах, но подтвердил свои особые отношения с Ираном. Свобода и независимость, за которые сражались американские революционеры, явно были не для всех. В первые три ночи Мухаррама некоторые надевали белые одежды мучеников и ходили по улицам, нарушая комендантский час. Другие выкрикивали с крыш лозунги против шаха. В одни только эти дни, по оценкам Би-би-си, иранской армией и полицией было убито около 700 человек{1499}. Однако в ответ не вспыхнуло стихийное насилие. 9 сентября шесть часов длилась гигантская процессия. Люди спокойно шли по четыре человека в ряд. В разное время в ней участвовало от 300 000 до 1,5 млн человек. Еще два миллиона прошли маршем в день Ашуры. Они несли зеленые, красные и черные флаги, символизирующие ислам, мученичество и шиизм{1500}.

Через месяц все было кончено. Шах и королевская семья бежали в Египет, а 1 февраля 1979 г. в Тегеран вернулся Хомейни. Его возвращение стало одним из тех событий, которые, подобно взятию Бастилии, казалось, изменили мир. Убежденные либеральные секуляристы считали это кошмаром и торжеством безрассудства над разумом, однако для многих мусульман (не только шиитов, но и суннитов) блеснул луч надежды. Когда Хомейни ехал по улицам Тегерана, толпы его приветствовали, словно «скрытого имама». Возникало ощущение новой эпохи. Таха Хеджази написал стихотворение, исполненное глубокой надежды на правосудие, в котором шах и международное сообщество отказывали народу:

Когда Имам вернется,

Иран – эта разоренная и израненная мать –

Навеки освободится

От оков тирании и невежества,

От цепей грабежа, пыток и тюрьмы{1501}.

Хомейни любил цитировать хадис, в котором Пророк объявил после битвы, что возвращается от малого джихада к «большому джихаду», то есть осуществлению в обществе подлинно исламских ценностей, – борьбе гораздо более сложной, чем политическая. Взирая на экстатические толпы, он не мог не чувствовать, сколь многие сложности сулит ему этот новый джихад…

И сложности не заставили себя ждать. Почти сразу стала распадаться хрупкая коалиция марксистов, либералов и религиозных деятелей. Новая Конституция столкнулась с оппозицией, в 1980 г. были разоблачены четыре независимых друг от друга заговора против режима, а на улицах регулярно происходили столкновения между военизированными группировками секуляристов и революционной стражей Хомейни. Начался террор, чем-то напоминающий последствия революций во Франции и России: революционные советы, неподконтрольные властям, казнили сотни людей за «неисламское поведение». И новый удар: 22 сентября 1980 г. иракская армия Саддама Хусейна вторглась на юго-запад Ирана. В эти нелегкие дни Хомейни улыбнулась удача. 4 ноября 1979 г. 3000 иранских студентов ворвались в американское посольство в Тегеране и захватили в плен 90 человек. Неясно, знал ли Хомейни об этих планах заранее, но все ожидали, что он сразу освободит заложников. Однако вернуться в Америку разрешили только женщинам и охране. Остальные 52 дипломата получили эту возможность лишь через 444 дня. На Западе эта неприятная история стала восприниматься как знак исламского радикализма.

А ведь для Хомейни дело здесь было не в исламе, а в политических соображениях. Он предвидел, что борьба против «великого шайтана» сплотит вокруг него иранцев в трудный час. Он объяснял своему министру Банисадру:

Здесь множество плюсов. Американцы не хотят, чтобы у нас установилась Исламская Республика. Мы удерживаем заложников, заканчиваем наши внутренние дела – и тогда только отпускаем их. Это объединило народ. А наши враги не отважатся действовать против нас. Значит, можно будет спокойно провести голосование по Конституции, президентские и парламентские выборы. Когда закончим со всем этим, отпустим и заложников{1502}.

Как только в заложниках отпала необходимость, их освободили. Произошло это 20 января 1981 г., в день инаугурации нового американского президента Рональда Рейгана и, соответственно, отставки его «сатанинского» предшественника Джимми Картера. Без сомнения, захват заложников противоречил идеалам исламской революции и повредил ее репутации. Многие иранцы были этим недовольны, хотя и осознавали символическое значение такой акции. Национальные посольства считаются суверенными территориями. Поэтому некоторые считали, что американских граждан надо держать в посольстве (как и сами иранцы десятилетиями ощущали себя плененными в собственной стране – с молчаливого согласия Соединенных Штатов). Однако желание отомстить взяло верх, и жестокое обращение с заложниками стало нарушением основных принципов всех религиозных традиций, в том числе исламской. Что же выгадал режим этими действиями? Определенная степень стабильности была достигнута. Но за нее пришлось расплачиваться еще многие годы отношением западного мира.

Великий гений шиизма состоит в его интуитивном прозрении, что невозможно полностью воплотить религиозные идеалы в политической сфере, неизбежно связанной с насилием. Ашока осознал это еще раньше, чем шиитские имамы, когда начал проповедовать сострадание, но оказался не в состоянии распустить армию. В лучшем случае верующие могут лишь свидетельствовать об этих ценностях (как делал Хомейни, когда обличал режим Пехлеви в 1960-е гг.) или предложить альтернативу, которая бросит вызов государственному насилию (или смягчит его). Однако, как мы уже неоднократно видели, даже самым гуманным традициям не удается воплотить эти идеалы, если лидеры этих движений идут на компромисс с государственными идеологиями, которые неизменно опираются на силу. Хомейни верил, что революция была бунтом против рационального прагматизма современного мира. Цель его учения о велаят-е факих состояла в том, чтобы институционализировать шиитские ценности: главный «законовед» (факих) и улема из Совета Стражей смогут налагать вето на любой закон, нарушающий принципы исламской справедливости{1503}. Однако на практике Хомейни снова и снова приходилось упрекать «стражей» за использование власти в корыстных интересах. Да и сам он цинично придерживался «реальной политики» в истории с захватом заложников.

Мы уже видели, что революции могут развиваться долгое время. Подобно Французской революции, Иранская революция прошла немалый путь, который еще не закончен.

Как и во Франции, были опасения, что режим уничтожат сильные внешние враги. Летом 1983 г. иракцы применили против иранских войск горчичный газ, а в следующем году – нервно-паралитический{1504}. Хомейни был убежден, что Америка собирается свергнуть его, как свергла Мосаддыка в 1953 г. Между тем, поскольку Иран был в контрах с Западом, ему не хватало важного оборудования, запасных частей и технических консультаций; инфляция оставалась высокой, а к 1982 г. уровень безработицы составил 30 % от общего населения и 50 % городского населения{1505}. Беднякам, права которых отстаивал Хомейни, при революционном режиме жилось немногим лучше, чем раньше. Впрочем, западные наблюдатели признавали, что, несмотря на растущее недовольство со стороны прозападных иранцев, Хомейни не утратил любви к народу. Ему были дороги и толпы на базарах, и студенты медресе, и скромные улема, и бедняки{1506}. Эти люди, до которых не было дела шаху с его программой модернизации, все еще мыслили и разговаривали на традиционном религиозном языке, попросту непонятном многим европейцам. Ведь это был язык прежних эпох.

После Иранской революции один американский чиновник в отчаянии воскликнул: «Кто же относился к религии серьезно?!»{1507} Со времен Просвещения повелось считать, что революции случаются, когда секулярность достигает зрелости и обретает достаточно сил, чтобы возвестить о своей независимости от веры{1508}. Сама идея, что народ восстанет и установит религиозное государство, никак не вязалась с традиционными стереотипами; на Западе многие видели тут лишь дикость и атавизм. И не желали замечать, что своекорыстной политической и экономической политикой, которая причиняла вред иранскому народу, западные правительства сами взрастили новый вид религии. Они были слепы к проблемам постколониального государства и изъянам модернизации, которая навязывается извне, а не возникает в результате естественных процессов{1509}. Осуждая же новую теократию, не замечали интересный парадокс: западный идеал свободы воспламенил мечты иранцев и вдохновил на борьбу за основные свободы, но западный секулярный идеал в их глазах оставался безнадежно скомпрометированным своекорыстием и жестокостью, с которыми он внедрялся. Соединенные Штаты уверяли, что Бог поручил им миссию распространять свободу по всему миру. Однако эта свобода явно не включала иранцев. «Мы не ожидали, что Картер будет защищать шаха. Ведь он же верующий человек и сам говорил о необходимости отстаивать права человека, – объяснял аятолла в интервью после революции. – Как Картер, верующий христианин, может защищать шаха?»{1510} Это удивление показывает, сколь странной была для людей, воспитанных в досовременном ключе, концепция религии как сугубо частного дела.

Иранская революция кардинально изменила ситуацию в Персидском заливе. Шах был одним из столпов американской политики в данном регионе, открывая за умеренную цену доступ к огромным нефтяным ресурсам. В декабре 1979 г. Советский Союз попытался воспользоваться тем, что позиции американцев ослабли, и вторгся в близлежащий Афганистан. Эта холодная война между сверхдержавами укрепляла идеи всемирного джихада, который впоследствии ударит и по Соединенным Штатам, и по их союзникам. Однако Запад далеко не сразу осознает опасность. В 1980-х и 1990-х гг. его будут больше волновать теракты и насилие на Ближнем Востоке и Индийском субконтиненте, якобы вызванные только лишь «религией».

Глава 12

Священный террор

18 ноября 1978 г. в сельскохозяйственной колонии Джонстаун (Гайана) 913 американских граждан покончили жизнь самоубийством, отравившись цианидом{1511}. Впервые в истории Соединенных Штатов погибло такое число мирных жителей одновременно. Все эти мужчины, женщины и дети принадлежали к «Храму народов», основанному в 1950-е гг. в Индианаполисе (штат Индиана) харизматическим проповедником Джеймсом Уорреном Джонсом (1931–1978). Благодаря своей приверженности расовому и социальному равенству это движение было особенно привлекательно для американской рабочей бедноты (как белых, так и афроамериканцев). Люди жили общинной жизнью, взяв за основу то, что Джонс называл «апостольским социализмом» Деяний Апостолов. В 1965 г. Джонсу было видение, что Чикаго уничтожит ядерная бомба, и он убедил последователей перебраться с ним и его семьей в Калифорнию. «Храм» открыл свои учреждения в Сан-Франциско и Лос-Анджелесе и завоевал репутацию движения политически прогрессивного. Он предлагал своим членам юридическую помощь, присмотр за детьми, жилье, бесплатное медицинское обслуживание, а также реабилитацию больных алкоголизмом. Численность возросла до тысячи человек, и в 1976 г., чтобы избежать (как было сказано) системного насилия и несправедливости Соединенных Штатов, «Храм» переселился в Гайану.

На историю в Джонстауне часто ссылаются в доказательство того, что религия принесла больше смертей и страданий, чем любая другая человеческая деятельность. Но, хотя Джонс был рукоположенным методистским пастором, часто ссылался на Евангелия и использовал религиозный антураж, он же был, по собственному признанию, атеистом и коммунистом, а традиционное христианство высмеивал. Слухи о нехороших порядках в «Храме» поползли еще в 1972 г.: люди, покинувшие его, рассказывали об избиениях, грубости и эмоциональной жестокости. Членов сурово наказывали за расистские и сексистские замечания, жалобы на условия общинной жизни и перерасход пищи. Виновников подвергали жестокому физическому наказанию и публичному унижению, поэтому община жила в постоянном страхе. При этом Джонс всячески расписывал пыточные методы ЦРУ, нацистские концлагеря и расправы ку-клукс-клана. В 1972 г., еще находясь в Калифорнии, он объявил, что правительство Соединенных Штатов

…собирается загнать людей нашей страны в концлагеря. Они отправят их в газовые печи, как евреев… Они посадят вас в концлагеря, которые уже построены в Тьюл-Лейке, Калифорнии, под Бирмингемом, возле Эль-Рино, в Оклахоме. Все туда попадут… У них еще есть концлагеря. Они сделали это с японцами и сделают с нами{1512}.

«Говорю вам, – уверял Джонс, – нам угрожает корпоративная диктатура… большое фашистское государство, большое коммунистическое государство»{1513}.

Настоящий кошмар начался в 1978 г., когда члены «Храма» принялись репетировать массовое самоубийство. В «белые ночи» их внезапно будили и говорили, что вот-вот нападут американские агенты и ничего не остается, кроме самоубийства. После этого несчастные выпивали напиток, который считали отравленным, и дожидались смерти. 18 ноября 1978 г. общину посетил американский конгрессмен Лео Райан. Он приехал расследовать сообщения о нарушении прав человека. После отъезда Райана Джонс послал своих людей убить его на аэродроме, а затем созвал общину в павильон. Там врачи подали общинникам цианистый калий, растворенный в безалкогольном напитке Flavor-Aid. Родители сначала напоили им детей, потом выпили его сами. Судя по всему, большинство умерли добровольно, но 200 детей явно были убиты, и еще сотне стариков, возможно, ввели яд насильно.

Свои последние слова они записали на аудиопленку. Концепцию «революционного самоубийства» Джонс позаимствовал у Хьюи Ньютона, одного из вождей Партии черных пантер{1514}. «Я принял решение совершить революционное самоубийство. Мое решение хорошо продумано, – сказал один из обитателей Джонстауна. – И умирая, я надеюсь, что моя смерть послужит дальнейшему освобождению»{1515}. «Было приятно участвовать со всеми вами в этой революционной борьбе, – сказала одна женщина. – Никаким другим путем не хочу идти, кроме как отдать жизнь за социализм и коммунизм»{1516}. Люди, убежденные, что не имеют голоса в собственном обществе, поверили, что их услышат, если они наложат на себя руки подобным образом! Последним принял яд Джонс. «Мы сказали – тысяча людей сказала! – нам не нравится, каков этот мир. И мы совершили не самоубийство, мы совершили революционное самоубийство в знак протеста против условий бесчеловечного мира»{1517}.

Без сомнения, уклад жизни в Джонстауне был непростым, да и фактов у нас маловато. Однако религию нельзя считать главной причиной трагедии. Скорее, многое напоминает случаи «революционного самоубийства», выраженные в религиозных категориях. «Храм» стал протестом против структурного насилия американского общества. Сюда стекались люди с непростой судьбой, на чьи несчастья, как жаловались члены общины, государство не обращало ни малейшего внимания. Поэтому Джонстаун – и протест, и критика. Члены «Храма» обвинили в своей смерти Соединенные Штаты: мол, из-за системного насилия жизнь стала невыносимой и лучше уж умереть. Конечно, Джонса трудно назвать психическим здоровым человеком. Но он верил, что участвует в неравной борьбе со сверхдержавой, у которой все козыри на руках. Все эти элементы всплывут на волне религиозно мотивированного терроризма, которая начнется в 1980-е гг.

Многое тревожит в джонстаунской драме. И в частности, следующее: она проливает свет на нигилистическое начало в современной культуре. Вспомним, какие образы терзали членов «Храма»: концлагерь и ядерный гриб. Зигмунд Фрейд (1856–1939) полагал, что люди столь же сильно мотивированы инстинктом смерти, сколь и стремлением родить потомство. Французский экзистенциалист Жан-Поль Сартр (1905–1980) говорил, что в человеческом сознании есть «дыра размером с Бога» и эта пустота составляет средоточие современной культуры. К середине ХХ в. эту жуткую пустоту заполнила страшная реальность. Между 1914 и 1945 гг. 70 млн человек в Европе и Советском Союзе погибли ужасной смертью{1518}. Некоторые из самых кошмарных зверств были совершены немцами, жившими в одной из самых цивилизованных стран Европы. Холокост сокрушил оптимистическую веру Просвещения в то, что образование покончит с варварством: оказалось, что концлагерь может находиться неподалеку от знаменитого университета. Сам масштаб нацистского геноцида открывает его опору на Новое время: для прежних цивилизаций такая грандиозная схема уничтожения была попросту невозможна. Для убийств нацисты использовали многие средства и достижения индустриальной эпохи: заводы, железнодорожные пути, химическую промышленность. Они прибегали к современному научному и рациональному планированию, при котором все подчинено единой, четкой и ясной цели{1519}. Детище современного научного расизма, холокост стал крайней формой социальной инженерии и крайней демонстрацией неспособности терпеть меньшинства. Он показал, что может случиться, когда теряется ощущение сакральности каждого человека – ощущение, ключевое в традиционных религиях. Квазирелигиозные системы не способны или не хотят возвратить такую веру.

6 августа 1945 г. на Хиросиму была сброшена 3600-килограммовая атомная бомба, которая моментально убила около 140 000 человек. Через три дня еще одна атомная бомба (плутониевая) была сброшена на Нагасаки. Она унесла жизни 24 000 человек{1520}. Столетиями люди грезили о том, как в ходе завершающего апокалипсиса Бог расправится со своими врагами. Теперь человечество получило оружие массового уничтожения, и возникло ощущение, что для апокалиптического эффекта Бог не нужен. Нация стала высшей ценностью, и международное сообщество признало легитимность ядерной бомбардировки для ее защиты, невзирая на перспективу тотального уничтожения. Можно ли вообразить более убедительную иллюстрацию влечения к смерти, описанного Фрейдом? Однако так вскрывается изъян сугубо секулярного идеала, который устраняет «святость» из политики. Ощущение трансцендентного – Бога, дао, Брахмана, нирваны – в лучшем случае помогало людям осознать человеческую ограниченность. Но если нация становится абсолютной ценностью (выражаясь религиозным языком, «идолом»), есть все основания убивать тех, кто покушается на нее.

Однако инстинкт смерти был присущ не только безбожному насилию секулярного национализма, но и тому насилию конца ХХ в., которое было связано с религией. Жителей Запада справедливо ужасали иранские дети-мученики, погибшие на полях сражений ирано-иракской войны. Как только война была объявлена, подростки из лачуг и трущоб хлынули в мечети, умоляя послать их на фронт. Радикализованные революцией, они хотели сбежать от однообразия мрачного быта. Как и в традиционных обществах прошлого, манила возможность испытать в войне экстаз и сильные чувства. Правительство издало указ, разрешающий мальчикам с 12 лет записываться в добровольцы без согласия родителей. Они стали стражами ислама, и им обещали место в раю. Десятки тысяч подростков в темно-красных повязках, знаках мучеников, наводнили зону войны. Некоторые, пытаясь расчистить минные поля, бежали впереди войск и были разорваны на куски. Другие становились террористами-смертниками, используя тактику, которая еще с XI в. применялась в асимметричных боевых действиях. На фронт посылали писцов, чтобы они записывали последнюю волю мучеников. Эта воля часто выражалась в письмах к имаму и о том, сколь радостно сражаться «рядом с друзьями по дороге в рай»{1521}. Дети-мученики вернули Хомейни веру в революцию: подобно Хусейну, говорил он, они умирают во имя свидетельства о суверенности Бога. Но ведь их также использовали в интересах нации!

Однако милитаризм с религиозной окраской – удел отнюдь не только тех обществ, которые придерживаются старых религиозных взглядов. На секулярном Западе он проявился в реакции на страхи, особенно на страх перед высокотехнологичной войной. В начале 1980-х гг. некоторые американские протестанты, боясь ядерного нападения со стороны СССР (шел особенно напряженный период холодной войны), строили укрепленные цитадели в дальних районах северо-запада. Но эти боровшиеся за выживание люди, которые проходили военную подготовку и запасались амуницией и продуктами питания, ощущали угрозу не только со стороны безбожного советского блока, но и со стороны американского правительства. Эти группы объединялись (весьма слабо) расплывчатой «Христианской идентичностью» и имели мало общего с ортодоксальными христианскими церквями{1522}. Претендуя на прямое происхождение от двенадцати колен Израилевых (тут поработала безграмотная этнография, известная как «британский израилизм»), они верили в превосходство белых, а федеральное правительство с его мерзким плюрализмом считали смертельной угрозой. Точную оценку численности этих групп оценить сложно («Христианская идентичность» была и остается лишь сетью организаций), но едва ли она составляла больше 100 000 членов{1523}. Да и заботы у них были разные: в их число затесались и абсолютно секулярные люди, которые просто боялись ядерной катастрофы{1524}. Однако присутствует и религиозный оттенок у некоторых экстремистов: на языке веры они выражали свои страхи, тревоги и надежды (широко распространенные, хотя и не высказываемые открыто в обществе).

А последствия бывали недобрыми. Именно идеология «Христианской идентичности» подвигла Тимоти Маквея устроить взрыв в федеральном здании имени Альфреда Марра в Оклахома-Сити 19 апреля 1995 г. Однако Маквей считал себя агностиком! Подобно некоторым вождям «Идентичности», он отслужил в американской армии и питал патологическую страсть к насилию. Во время войны в Персидском заливе (1991 г.) он помог убить группу попавших в засаду иракских солдат и сделал фотографии их трупов для частной коллекции. Официально он и не принадлежал к «Идентичности», хотя читал ее информационный бюллетень, общался по телефону с ее сотрудниками и даже побывал в ее штабе на границе Оклахомы и Арканзаса{1525}.

Что же такое терроризм как вид насилия?

Терроризму, как и религии, сложно дать определение. Противоречивых и взаимоисключающих формулировок столь много, что, по мнению одного исследователя, «в терминологическом плане все запуталось»{1526}. Отчасти проблема состоит в том, что термин очень эмоциональный. В нашем языке мало понятий, которые столь жестко указывают на насилие. Это предельное осуждение любого акта насилия{1527}. Мы никогда не высказываемся так о собственных действиях, разве лишь в порядке смиренного раскаяния. Это слово получило слишком широкий смысл и перестало быть конкретным и информативным, особенно когда такое обвинение выдвигают друг против друга, с одинаковой страстностью, обе стороны конфликта. Оно призвано не столько дать четкое определение, сколько оскорбить{1528}.

Возможная дефиниция: это «сознательное использование насилия (или угроза использования) против невинных людей с целью запугать их (или еще кого-то) и склонить к действиям, которые те иначе бы не предприняли». Однако это относится и ко многим обычным войнам{1529}. Более того, многие ученые считают, что некоторые крупномасштабные акты террористического насилия против мирных жителей совершаются государствами, а не независимыми группами и индивидами{1530}. В ходе национальных войн ХХ в. сотни тысяч мирных жителей погибли под бомбами, от напалма и в газовых печах. Во Второй мировой войне союзники тщательно подсчитывали, какими должны быть снаряды и с какой стороны должен дуть ветер, чтобы возникли опустошительные огненные смерчи в густонаселенных районах немецких и японских городов – как раз с целью терроризировать население{1531}.

Впрочем, все согласны, что терроризм носит глубоко политический характер, даже если налицо имеются и другие мотивы (религиозные, экономические, социальные){1532}. Это всегда вопрос о «власти: как ее получить или сохранить»{1533}. По словам одного из ведущих специалистов в данной области, «все террористические организации – ставят ли они своей долгосрочной политической целью революцию, или национальное самоопределение, или восстановление статус-кво, или реформу – борются за политическую власть против правительства, на которое они хотят влиять и которое хотят заменить»{1534}. Утверждение, что первичная мотивация носит политический характер, может показаться самоочевидным, но не тем, кто вбил себе в голову, будто такие акты насилия попросту «бессмысленны». Многие сторонники последней точки зрения во всем винят религию как воплощение иррациональности. Взять хотя бы Ричарда Докинза. Он пытается доказать, что «лишь религиозная вера представляет собой силу, которая способна породить столь явное безумие в здравых и достойных людях»{1535}. Это чудовищное упрощение обусловлено непониманием как религии, так и терроризма. Перед нами типичная предубежденность современных секуляристов, которые считают «религию» жестокой и неразумной силой и стремятся исключить ее из политики цивилизованных наций{1536}. При этом упускается из виду, что все великие религиозные традиции признают в качестве основного правила необходимость обращаться с окружающими как с самим собой. Да, зачастую религиозный фактор в терактах имел место. Но нужно не делать из религии козла отпущения, а попытаться понять, что происходит на самом деле.

Первым актом исламского терроризма, который привлек всемирное внимание, стало убийство президента Анвара Садата – лауреата Нобелевской премии мира и героя Кэмп-Дэвидских соглашений, которого на Западе считали прогрессивным мусульманским лидером. Западные страны были ошеломлены жестокостью теракта: 6 октября 1981 г., во время парада в честь годовщины окончания арабо-израильской войны 1973 г., первый лейтенант Халед аль-Исламбули спрыгнул с грузовика и открыл автоматный огонь по правительственной трибуне. В итоге погибло восемь человек, включая президента, и двадцать восемь было ранено. Политической мотивацией покушения, несомненно, было желание сменить режим, но революционный пыл смешивался с исламским. На суде аль-Исламбули дал три объяснения своего поступка: страдание мусульман при тираническом правлении Садата, Кэмп-Дэвидские соглашения и арест исламистов месяцем раньше.

На похороны Садата съехались многие западные политики и знаменитости, но не было ни одного арабского лидера, а каирские улицы опустели (как тут не сравнить с плачем на похоронах Насера!). Западные политики восхищались мирными инициативами Садата, а в Египте многие считали их своекорыстием и оппортунизмом, тем более что за три года после Кэмп-Дэвидских соглашений положение палестинцев не улучшилось. Садат также завоевал одобрение Запада, заняв «правильную» сторону в холодной войне: выслал полторы тысячи советских советников, приглашенных Насером в 1972 г., и объявил политику «открытых дверей», призванную сделать Египет частью капиталистического свободного рынка{1537}. Однако, как и в Иране, обогатилось очень небольшое число предпринимателей, а местный бизнес был разрушен притоком импортных товаров. Лишь 4 % молодежи могли найти себе приличную работу, а жилье было настолько дорогим, что женихи и невесты ждали годами, прежде чем вступить в брак. Тысячам египтян оказалась не по карману жизнь в собственной стране, и они уезжали на заработки в Саудовскую Аравию и страны Персидского залива{1538}. Социальная неустроенность, вызванная резкой модернизацией, порождала тревогу. Как пытался объяснить один наблюдатель, египетский крестьянин не может сохранить свое достоинство «как носитель культуры в собственной культуре», если он весь день вкалывает под палящим солнцем, потом стоит в очереди за морожеными американскими цыплятами, а вечер проводит за американскими мыльными операми перед телевизором, купленным на зарплату сына, работающего в Саудовской Аравии{1539}.

Верующие люди особенно остро ощущали, что Садат предал их. Поначалу, желая подчеркнуть свое отличие от Насера, он обхаживал их: освободил из тюрем «Братьев-мусульман», поощрял ассоциации мусульманских студентов отбирать кампусы у социалистов и сторонников Насера и прикидывался «благочестивым президентом». Однако в политике «открытых дверей» не было ничего исламского. Это было чистой воды структурное насилие, и оно показало, что благочестие Садата не стоит и гроша, коль скоро он создал неравенство, напрямую осужденное Кораном. Президент же убедился, что своими экономическими и политическими действиями он, сам того не желая, породил враждебные и опасные для режима исламские движения.

Одним из этих движений было «Общество мусульман», основанное в 1971 г. Шукри Мустафой, членом «Братьев-мусульман», после освобождения из тюрьмы{1540}. Шукри Мустафа – одна из наиболее мрачных фигур, которые заполнили вакуум, возникший с падением авторитета улема. К 1976 г. «Общество» насчитывало около 2000 членов (мужчин и женщин). Они были убеждены, что Бог велит им выстроить чистую умму на развалинах садатовской джахилии. Развивая программу Кутба из «Знаков на пути», Шукри объявил: в отступничество впало все египетское население, а не только Садат. Поэтому он и его последователи удалились от основного общества и жили либо в пещерах пустыни недалеко от Каира, либо в самых бедных кварталах. Их эксперимент закончился аморальным и смертоносным насилием: они стали казнить отпавших сторонников, а Шукри убил уважаемого судью, который вынес приговор «Обществу». И все же при всей ошибочности своего направления «Общество» являло собой зеркало, в котором отражалась мрачная сторона государственного режима. Конечно, идея Шукри обвинить в отступничестве весь Египет выглядит странной, но с точки зрения Корана системное насилие Садата и впрямь было джахилией. Хиджра в самые убогие кварталы Каира отражала тяжелое положение многих египтян, которые чувствовали, что им нет места в собственной стране. «Общество» поддерживалось молодыми людьми, которые, подобно многим прочим, отправились на заработки в страны Персидского залива. Всякое светское образование его члены считали потерей времени, и их можно понять: служанка в доме иностранца заработает больше преподавателя.

Более конструктивными были «джамаат аль-исламия», студенческие организации, – заметное явление времен Садата. Коль скоро властям не было дела до нужд молодежи, студенты пытались что-то сделать сами{1541}. К 1973 г. они устроили летние лагеря почти во всех крупных университетах. Там студенты имели возможность погрузиться в исламскую среду, изучать Коран, совершать ночные бдения, слушать проповеди о Пророке, посещать занятия спортом и самообороной – одним словом, создавать исламскую альтернативу секулярному государству{1542}. Для девушек организовали возможность сидеть отдельно на лекциях, чтобы защитить их от приставаний: раньше места учебы были плохо оборудованы, и нередко люди сидели по несколько человек на одном сиденье. Договорились и о возможности проводить часть занятий в мечети, где было тише, чем в переполненных аудиториях. Студенты из провинции, которым жизнь в современном городе была в диковинку, могли освоиться с современностью в знакомой исламской обстановке.

По мере того как Садат дрейфовал в сторону Запада и автократии, студенческие протесты делались агрессивнее. Скажем, студенты университета Миньи устроили погром в христианских храмах, которые у них ассоциировались с западным империализмом, и нападали на тех, кто носил западное платье{1543}. А Садат в 1980 г. издал «Закон о пороке», по которому любые отклонения – словом или делом – от установленных норм карались утратой гражданских прав, конфискацией паспортов и имущества. Гражданам было запрещено вступать в любую группу, угрожающую «национальному единству и социальному миру», а также участвовать в подобных телепередачах и выступать с подобными публикациями. Наказанием была чревата любая случайная реплика, даже у себя дома{1544}. Потом Садат закрыл «джамаат», но репрессии почти всегда придают больший радикализм таким движениям, и некоторые студенты сформировали тайные группировки, взявшие курс на вооруженный джихад. Халед аль-Исламбули учился в университете Миньи и примкнул к одной из таких группировок. В сентябре 1981 г., незадолго до гибели, Садат арестовал более 1500 представителей оппозиции, включая не только исламистов (одним из которых был Мухаммад, брат Халеда), но и министров, политиков, интеллектуалов, журналистов и улема{1545}.

Идеология убийц Садата была сформирована Абд ас-Салямом Фараджем, духовным руководителем «Сети джихада», который был казнен вместе с Халедом в 1982 г. Его книга «Забытый долг» тайно читалась членами этой организации, а после убийства Садата была опубликована. Этот однообразный, неуклюжий и невежественный документ показывает, сколь глупо поступили секулярные реформаторы, лишив народ адекватного религиозного руководства. Фарадж был очередным самоучкой: учился на инженера, а не на исламского законоведа. Однако похоже, что к 1980-м гг. его вольнодумные идеи распространились, не сдерживаемые улема, весьма широко. Они пришлись по душе многим{1546}. «Забытым долгом» именовался воинственный джихад. На мусульман, считал Фарадж, слишком повлияли бесхребетные апологеты ненасилия. Вот мусульмане и живут в подчинении и унижении, потому что вернуть себе достоинство можно только оружием. Садат не лучше неверных, ибо правит с помощью нечестивых законов, навязанных умме колониалистами{1547}. При всей своей кажущейся ортодоксальности Садат и его присные – отступники и заслуживают смерти. Фарадж ссылался на фетву Ибн Таймийи против монгольских правителей, которые, подобно Садату, были мусульманами лишь формально. Во времена аш-Шафии мусульмане боялись нападения извне, а сейчас неверные, по сути, правят уммой. Значит, чтобы создать подлинно исламское государство, необходимо объявить джихад долгом каждого дееспособного мусульманина (фард айн).

На примере Фараджа видно, что в некоторых формах политического исламизма «идолопоклонства» не меньше, чем в секуляризме, ведь он объявил высшей ценностью умму. «Каждый мусульманин обязан бороться за возвращение халифата», – полагал Фарадж. И каждый, кто этого не делает, «не умирает как мусульманин»{1548}. В прошлом о правоте ислама свидетельствовал его успех. До начала Нового времени казалось, что власть уммы отражает тезис Корана: если община живет правильно, она будет процветать. В богословском плане внезапное падение уммы потрясло некоторых мусульман не меньше, чем иных христиан – эволюционная теория Дарвина. Стыд и унижение тем острее, чем выше было величие. Значительная часть современного исламизма представляет собой отчаянную попытку повернуть часы истории вспять. Однако мечта о славном восстановлении уммы стала абсолютом и самоцелью. И как таковая оправдывала агрессивный джихад (скажем, политическое убийство). Между тем в исламском богословии это именуется «ширк», идолопоклонством, которое ставит нечто (в данном случае политический идеал) на одну доску с Аллахом. Как заметил один комментатор, идеал джихада не только не давал добро на беззаконное насилие, но и первоначально отражал важное понимание: «Последняя истина человека состоит не в далекой и светлой утопии, а в напряженной борьбе, когда он пытается применить свои идеалы к непокорному и сопротивляющемуся материалу мирской скорби»{1549}.

Примитивность выкладок Фараджа хорошо заметна, когда он объясняет, почему важнее сражаться с Садатом, чем с израильтянами: если в Египте возникнет подлинно мусульманское государство, в Иерусалиме автоматически начнется мусульманское владычество! В Коране Бог обещает мусульманам, что придет им на помощь и навлечет бесчестие на их врагов. Забыв и современную науку, которую он изучал, и требование Корана пользоваться собственным разумом, Фарадж обратился к чрезвычайно наивной форме вечной философии и доморощенному магизму: если мусульмане возьмут инициативу в свои руки, Бог «вмешается и изменит законы природы». Могут ли воины ожидать чуда? Фарадж отвечал: да, могут{1550}. Наблюдатели удивлялись, что за убийством Садата не последовало заранее спланированное восстание. Но Фарадж верил, что Бог вмешается и сам сделает остальное{1551}. Не вмешался. Без особых проблем президентом стал Хосни Мубарак, чья секулярная диктатура просуществовала еще 30 лет.

Зачастую мусульманский терроризм возникал, когда границы нации не совпадали с границами государства, как их очертили колониальные власти{1552}. Особенно неудачно определили территорию Ливана. К тому же он унаследовал экономическое неравенство и особенные, трагические и неразрешимые проблемы. Его шиитские жители населяли плодородные земли между Тиром и Сидоном, которые до 1920 г. входили в Великую Сирию, поэтому у них не было исторических связей с суннитскими мусульманами и маронитскими христианами севера и они не участвовали в процессе модернизации. Процветающая буржуазия превратила Бейрут в интеллектуальную столицу Ближнего Востока. Однако южный Ливан сильно отставал в развитии, ибо Конституция сделала каждую конфессиональную общину ответственной за собственное благополучие и социальные институты. Шииты жили в нищете: в большинстве из их 300 деревень не было ни больниц, ни систем орошения. А из-за повальной неграмотности они были мало представлены в национальном правительстве. В 1950-е гг. тысячи людей, неспособные прокормиться землей, переселились в Бейрут, где жили в трущобах Маслаха и Карантины («поясе нищеты»). Они так и не ассимилировались, и люди пообразованнее смотрели на них свысока.

Однако в 1959 г. из Наджафа, где группа улема создала ревизионистскую форму шиизма, прибыл яркий и космополитический иранский клирик по имени Муса Садр. Используя шиитские идеи, чтобы помочь людям понять политическую и социальную ситуацию, Садр начал трансформировать отсталое сообщество в одну из ведущих группировок Ливана. По его мнению, маргинализация шиитов отчасти была обусловлена их традиционной пассивностью. Шестой имам некогда избрал эту линию – своего рода сакральный секуляризм, – чтобы защитить подопечных от гонений со стороны Аббасидов. Однако времена изменились, и шиитам пора вернуться к духу имама Хусейна и взять судьбу в свои руки. В Хусейне можно найти образец отваги и политической решимости{1553}. Садр ругал улема и феодальных землевладельцев за то, что они не заботятся об общине. Вместе с аятоллой Мухаммадом Фадл-аллахом (еще одним членом наджафского кружка) он обеспечивал общину социальной помощью и начал выстраивать культуру шиитской самодостаточности и сопротивления системной несправедливости{1554}.

Таким образом, в Ливане оказались налицо все элементы структурного насилия, которые обычно способствуют возникновению исламских движений. Между прозападной привилегированной элитой и простым народом лежала пропасть; урбанизация осуществлялась слишком быстро; существовали социальное неравенство, физическая и социальная дислокация. Масла в огонь подлил нескончаемый арабо-израильский конфликт. После Каирского соглашения 1969 г. Организации освобождения Палестины (ООП) разрешили разместить базы в южном Ливане, откуда можно нападать на Израиль. И после того, как их изгнали из Иордании в 1970 г., Ливан стал главным оплотом ООП. Израильтяне начали наносить ответные удары, многие мирные шииты с юга Ливана погибли. И в целом демографическая ситуация в стране изменилась. Уровень рождаемости среди шиитов резко повысился, а с ним возросла и численность этой группы населения: со 100 000 в 1921 г. до 750 000 в 1975 г. Поскольку уровень рождаемости среди суннитов и маронитов, напротив, снизился, к середине 1970-х гг. шииты составили 30 % населения и превратились в крупнейшую религиозную общину Ливана{1555}. Когда суннитские и шиитские мусульмане потребовали изменить структуру политических институтов (сообразно переменам), вспыхнула катастрофическая гражданская война (1975–1978 гг.). Ливан превратился в чрезвычайно опасное место, где без оружия и не выжить.

Шиитский ислам пришел к воинственности в результате бесконечных войн и системного угнетения в ливанском обществе. Садр и раньше организовывал лагеря, в которых шиитскую молодежь учили самообороне, а после начала гражданской войны основал «Когорту ливанского сопротивления» («Амаль»). В «Когорте» бедняки сплотились с «новыми людьми» (шиитскими бизнесменами и специалистами, сумевшими вскарабкаться по социальной лестнице). Они боролись с засильем маронитов вместе с друзами, небольшой шиитской сектой. По-видимому, во время гражданской войны шииты пострадали больше других групп. Их трущобы были уничтожены христианскими отрядами; тысячи людей остались без крова, и еще тысячи бежали на юг страны в ходе бесконечных стычек между Израилем и ООП. Когда Израиль вторгся в южный Ливан (1978 г.), чтобы вытеснить ООП, шиитские дома были разрушены и сотни тысяч беженцев искали приюта в Бейруте.

В этот важный момент Муса Садр отправился в Сирию и исчез, возможно, убитый агентами Каддафи. Тем самым он превратился в ливанского «скрытого имама», но эта потеря расколола «Амаль»: одни последовали за Наби Берри – секуляристом и человеком западной образованности, сторонником мира, а другие (часто более образованные) – за Фадл-аллахом, ученым, чьи идеи вызвали среди авторитетов оживленные споры. Его книга «Ислам и использование насилия» (1976 г.) доказывала – в контексте общества, раздираемого конфликтами, – что при необходимости мусульмане должны быть готовы сражаться и даже умереть, подобно Хусейну, в бою за равенство и справедливость. И мученичество не только благочестивый поступок, но и революционный политический акт, отказ склонить голову перед угнетением и жестокостью. При правильном применении насилие позволяет человеку принять ответственность за свою жизнь. В нашем жестоком мире только так и можно жить достойно:

Насилие означает, что мир дает тебе ресурсы и богатство; напротив, в ситуации слабости человек деградирует, попусту расходует силы, подвергается удушению и параличу. История – история войны и мира, науки и богатства – есть история сильных{1556}.

Мусульмане должны не избегать экономического успеха и современных технологий, а использовать их для борьбы с несправедливостью и маргинализацией. Это не означает рабского подражания Западу: ведь шииты не сделают национальное государство инструментом рыночной экономики, а построят гуманное государство, основанное на ценностях общины и самоуважении. Таким образом, цели здесь исламские, а средства – новые.

В 1979 г., воодушевясь Иранской революцией и получив от Тегерана деньги и помощь в подготовке бойцов, Фадл-аллах основал «Хезболлу» (Партию Бога). Жители Запада не могли взять в толк, почему революция не охватила шиитские общины ближе к Ирану, в Персидском заливе и Саудовской Аравии, зато почти сразу нашла отклик в далеком Ливане{1557}. А ведь у Ирана с Ливаном долгая история взаимоотношений. В XVI в., когда Сефевиды основали шиитскую империю в Иране (тогда преимущественно суннитском), они попросили шиитских ученых из Ливана наставлять и обучать их. Поэтому для ливанских шиитов было вполне естественно примкнуть к иранской революционной сети. «Хезболла» впервые привлекла мировое внимание во время израильского вторжения (1982 г.) и последующей американской интервенции (1983–1984 гг.), когда 25 октября 1983 г. террорист-смертник взорвал грузовик со взрывчаткой около казармы, находившейся неподалеку от Бейрутского аэропорта. Погибли 241 американских и 58 французских военнослужащих из миротворческого контингента. За этим терактом последовали новые теракты (в частности, у американского посольства и американской базы).

Свои действия «Хезболла» объясняла так: Соединенные Штаты выступают против Хомейни, а также поддерживают Саддама Хусейна, Израиль и христиан маронитов. Фадл-аллах говорил о «высокомерном молчании» западных держав перед лицом страданий третьего мира{1558}. Эти операции не только были вызваны религиозным рвением, но и преследовали ясную политическую цель: заставить иностранных оккупантов покинуть Ливан. Чем не «революционное самоубийство»? Что касается методов, Фадл-аллах полагал, что шииты ведут неравную борьбу:

Угнетенные народы не обладают такой технологией и таким смертельным оружием, как Америка и Европа. Они должны сражаться своими методами… Мы не считаем терроризмом то, как угнетенные мусульмане своими примитивными и нестандартными средствами противостоят агрессивным державам. На наш взгляд, это законная война с мировыми империями{1559}.

Это не произвольные, фанатичные и иррациональные акты, а «юридические обязанности, диктуемые правилами», которые нельзя нарушать{1560}. Одно из правил запрещало выбирать в качестве жертв мирных жителей – таков постулат исламского права! – хотя «Хезболла» захватывала в заложники американских, английских, французских и немецких граждан, чтобы добиться освобождения тех или иных шиитских пленных. На Западе террористы-смертники немедленно вызвали ассоциацию с ассасинами: последние символизировали фанатизм, который жители Запада издавна приписывали исламу. Но хотя «Хезболла» действительно первой применила этот сомнительный метод на Ближнем Востоке, в 1980-е гг. большинство террористов-смертников были секуляристами. Согласно одному исследованию, «Хезболла» осуществила семь таких операций, Сирийская – две операции, а социалистическая партия «Баас» – десять{1561}.

Однако к 1986 г. большинство представителей духовенства осудили акты террористов-смертников и взятие заложников как противоречащие исламу. У многих сложилось убеждение, что «Хезболле» надо переориентироваться, ибо ее операции зачастую безответственны и контрпродуктивны: влекут за собой многочисленные жертвы и раскалывают шиитскую общину. У «Хезболлы» сложились непростые отношения с «Амаль», а в селах сопротивлялись попыткам «Хезболлы» навязать исламские правила{1562}. К этому моменту Фадл-аллах и сам пришел к выводу, что от насилия толку нет: чего достигла ООП своим терроризмом, который потряс весь мир? Теперь он предлагал ливанским шиитам избрать новую линию действий, «сообразно объективным и реальным обстоятельствам»{1563}. Фадл-аллах понимал, что установить исламское государство в Ливане невозможно, и в 1989 г. даже заявил, что иранцам пора начать «нормализацию отношений с остальным миром»: подобно любому политическому движению, революции проходят через разные стадии и меняются вместе с меняющимся миром.

Как и все революции, включая Французскую революцию, поначалу Исламская революция не придерживалась реалистического курса. На тот момент она создала государство, объявила мобилизацию, новый и религиозный образ мышления и жизни, с целью дать мусульманам автономию и независимость от сверхдержав{1564}.

Поэтому «Хезболла» отвергла терроризм и стала политической партией, подотчетной электорату. Основной упор она сделала на социальную деятельность и преобразования на местах.

Она уже начала дистанцироваться от воинственной шиитской милиции, создавать сеть ячеек и разрабатывать духовный подход, призванный заменить «колонизированный мозг» (выражение Хомейни) сознанием, независимым от западных стереотипов{1565}. Все лидеры «Хезболлы» поныне изучают философию, чтобы выработать навык независимого критического мышления. Подобно американским борцам за права человека, они работают с маленькими группами в деревнях с целью выявить, каков может быть оптимальный вклад каждого человека в общину: одних готовят к бизнесу, других – к элитной милиции. Их цель, напоминающая конфуцианский идеал, состоит в создании такой шиитской общины, в который каждый дает и получает свою меру уважения, ощущая себя нужным и востребованным. После войны с Израилем (2006 г.) «Хезболла» особенно сосредоточилась на управлении гневом: «Мы хотим переключить гнев с деструкции на что-то политически полезное – скажем, организацию сопротивления или общественно-созидательную деятельность»{1566}.

В ходе этого конфликта «Хезболла» стала по-новому решать проблему ассиметричной войны{1567}. Еще раньше, предвидя подобные события, она построила подземные туннели и бункеры (подчас больше чем на десятиметровую глубину), где милиция могла отсиживаться во время израильских авианалетов, а затем выходить и вести долгие ракетные обстрелы. Они знали, что не нанесут серьезного урона мощной военной машине Израиля, но длительные изматывающие обстрелы подорвали дух израильтян. Цель у них была такая: спровоцировать Израиль на военное вторжение, и тогда хорошо подготовленные партизанские соединения «Хезболлы», детально знакомые с местностью, смогут эффективно поражать израильские бронированные танки из переносных зенитно-ракетных комплексов. А еще сноровкой и дипломатией они добились того, что многие израильские журналисты открыто говорили: с «Хезболлой» легче общаться, чем с Армией обороны Израиля. В итоге им удалось вынудить израильтян ретироваться. И это показало, что терроризм не единственный способ отпугнуть врага, имеющего военное превосходство.

Впрочем, терроризм значительно чаще вдохновлялся национализмом, чем религией. Как показывают события в Египте и Ливане, отрицание за народом права на национальное самоопределение и оккупация его земли иностранными войсками дают самый сильный толчок к возникновению террористических организаций, религиозного или секулярного толка{1568}. В Израиле мы наблюдали своеобразную динамику: секулярный национализм толкал религиозную традицию в более воинственном направлении; национальное государство часто становилось высшей ценностью, ради сохранения и целостности которой дозволены любые действия, даже самые крайние. В мае 1980 г. (после убийства шестерых студентов йешивы в Хевроне) члены «Гуш Эмуним» Менахем Ливни и Иехуда Эцион заминировали автомобили пяти арабских мэров, причем с расчетом не убить жертвы, а изувечить, превратить в живое напоминание о последствиях любой оппозиции Израилю{1569}. Однако эта операция была далеко не главной. В апреле 1984 г. израильские спецслужбы разоблачили еврейский заговор с целью взорвать Купол Скалы (и тем самым положить конец переговорам в Кэмп-Дэвиде).

Чтобы обуздать агрессию, способную поставить под угрозу жизнь народа, раввины Талмуда учили: Храм может быть восстановлен только Мессией. На протяжении веков это подчеркивалось снова и снова. Однако еврейским экстремистам не давал покоя Купол Скалы – третья по значению святыня мусульманского мира: считалось, что она стоит на месте Соломонова Храма. Величественный купол, возвышающийся над Восточным Иерусалимом и органично вписывающийся в окружающую среду, постоянно напоминал о столетиях исламского владычества в Святой земле. Представители же «Гуш Эмуним» усматривали в этом символе мусульманского меньшинства нечто бесовское. Ливни и Эцион назвали его «мерзостью» и «глубинной причиной всех духовных ошибок нашего поколения». Йешуа бен Шошан, духовный советник подполья, считал Купол притоном темных сил, которые вызвали переговоры в Кэмп-Дэвиде{1570}. Все трое были убеждены: согласно вечной философии Каббалы, их действия на земле спровоцируют события на небе и Бог начнет мессианское избавление{1571}. Ливни – армейский эксперт по взрывчатым веществам изготовил 28 высокоточных бомб, чтобы разрушить Купол, но не повредить соседние здания{1572}. Мешало одно: не удавалось найти раввина, который благословит операцию. Этот заговор – еще одно проявление современного влечения к смерти. Разрушение Купола Скалы почти наверняка повлекло бы за собой военный конфликт, который впервые в истории сплотил бы против Израиля весь мусульманский мир. Вашингтонские стратеги опасались, что в пору холодной войны, когда СССР стоял за арабов, а США – за Израиль, подобный ход событий мог даже спровоцировать третью мировую войну{1573}. Стало быть, выживание и территориальная целостность государства Израиль имели для подполья такую важность, что, по сути, оправдывали даже гибель человечества!

Заметим, однако, что такие убеждения не вытекали из религиозной традиции, а шли кардинально вразрез с учением раввинистического иудаизма. Ибо раввины снова и снова подчеркивали: насилие по отношению к людям равносильно отрицанию Бога, который создал людей по своему образу и подобию, – а значит, убийство еще и акт кощунства. Бог сотворил Адама, всего лишь одного человека, чтобы показать: кто губит хотя бы одну жизнь, губит целый мир (и понесет соответствующее наказание){1574}.

Когда Купол Скалы стали рассматривать как знак еврейского унижения, угнетения и истребления, возникли ассоциации с другими травмами еврейской истории, а так и до беды недалеко. Ведь евреи нанесли ответный удар и создали на Ближнем Востоке сверхдержаву, некогда казавшуюся немыслимой. Но члены «Гуш Эмуним» считали, что мирный процесс сдает все с трудом завоеванные евреями позиции. Как и у монахов, сносивших языческие храмы после попытки Юлиана разделаться с христианством, их инстинктивной реакцией было: «Больше никогда». Поэтому еврейские радикалы – с одобрения раввинов или без него – продолжали заигрывать с опасными идеями Ливни, будучи убеждены, что их политические замыслы укоренены в высшей истине. «Правоверные Храмовой горы» составили планы еврейского храма, который однажды заменит Купол Скалы, и выставляли эти планы в музее неподалеку от Харам аль-Шарифа (а к ним в придачу ритуальные сосуды и обрядовые одежды, подготовленные для культовых целей). В глазах многих еврейский Иерусалим, восставший, подобно фениксу, из пепла Освенцима, обрел символическую ценность, которая не допускает компромиссов.

История Иерусалима показывает, что святое место всегда становится дороже людям, если они утратили или считают, что могут утратить его. И после заговора Ливни Харам аль-Шариф стал ценнее в глазах палестинцев. Когда ислам обладал могуществом на мировой арене, у мусульман хватило мужества проявить терпимость в своем почитании этого места. Называя Иерусалим «священным» (аль-Кудс), они понимали, что святыня принадлежит Богу и не может быть исключительной собственностью государства. Когда Умар завоевал город, он оставил христианские храмы в целости и сохранности и евреев, давно изгнанных из него, пригласил вернуться. А сейчас палестинские мусульмане увидели, что теряют город, и настроения среди них изменились. Поэтому еврейско-мусульманский конфликт нередко выливается в насилие в этом священном месте. В 2000 г. провокационное посещение воинственным израильским политиком Ариэлем Шароном зданий на Храмовой горе – с ним были также его спутники из правого крыла – вызвало палестинское восстание, именуемое второй интифадой.

Рабби Меир Кахане также планировал уничтожение «языческой мерзости» на Храмовой горе{1575}. Большинство израильтян были в ужасе, когда ему дали место в кнессете{1576}. (Его движение получило на выборах 1,2 % голосов.) Кахане считал священным долгом противостоять любому язычнику, который представляет хоть малейшую угрозу еврейскому народу. В Нью-Йорке он основал Лигу защиты евреев, чтобы дать отпор хулиганским нападениям юных афроамериканцев на евреев. Однако, приехав в Израиль и поселившись в Кирьят-Арбе, он создал партию «Ках» («Так!») с основной целью: заставить палестинцев покинуть страну. Идеология Кахане знаменует «миниатюризацию» идентичности, часто ведущую к насилию{1577}. В своем крайнем фундаментализме он сводил иудаизм к одной заповеди. «В иудаизме нет нескольких учений, – говорил он, – ибо учение лишь одно»: Бог хочет, чтобы евреи «приехали в эту страну и создали еврейское государство»{1578}. Израилю заповедано быть народом «святым», отделенным от других народов, поэтому «Бог заповедует нам жить в нашей стране независимо, отдельно от других и как можно меньше контактируя со всем чужеземным»{1579}. В библейские времена культ святости побуждал писателей-священников чтить «инаковость» каждого человека. Он призывал евреев любить чужеземца, поселившегося на их земле, а о своих былых страданиях помнить не для оправдания гонений, а для сочувствия тяготам лишенного родины язычника. Однако Кахане воплощал крайний вариант секулярного национализма, чья неспособность терпеть меньшинства принесла такие беды его собственному народу. С его точки зрения, «святость» означает изоляцию евреев, которые должны выгнать палестинцев и жить обособленно на своей земле.

Некоторые евреи считают, что опыт холокоста «призывает нас соблюдать демократию, бороться с расизмом и защищать права человека»{1580}. Однако многие израильтяне решили, что, коль скоро мир позволил случиться геноциду, необходимо создавать сильное в военном плане государство. Соответственно, к мирным переговорам они были не склонны. Кахане же и вовсе считал, что мессианское искупление началось после Шестидневной войны. Если бы Израиль аннексировал территории, изгнал арабов и разрушил Купол Скалы, избавление совершилось бы безболезненно. Однако, поскольку израильское правительство желало угодить международному сообществу и воздержалось от решительных действий, избавление совершится через страшное антисемитское бедствие, значительно хуже холокоста, которое вынудит всех евреев покинуть диаспору{1581}. Тема холокоста вышла на первый план. Кахане считал государство Израиль не столько даром евреям, сколько Божьей местью язычникам: Бог «больше не мог попустить осквернение своего Имени, и насмешки, и бесчестье, и гонения на свой народ»{1582}. Поэтому любые нападки на евреев равносильны кощунству, а любые акты еврейского возмездия – суть освящение имени Божьего (Киддуш га-Шем): «еврейский кулак в лицо изумленного язычника, который не видал такого две тысячи лет»{1583}. Эта идеология вдохновила Баруха Гольдштейна, жителя Кирьят-Арбы, расстрелять 29 молящихся палестинцев в хевронской Пещере Патриархов на праздник Пурим, 25 февраля 1994 г. Это было местью за убийство 59 евреев в Хевроне 24 августа 1929 г. Гольдштейн и сам погиб в перестрелке, и израильские сторонники крайних правых взглядов видят в нем мученика. Но его поступок вдохновил первую волну терактов, совершенных мусульманскими смертниками в Израиле и Палестине.

Коллективная память об унижении и угнетении времен империи вызывала желание укреплять национальный характер и в Индии{1584}. Прошлое индусы оценивают по-разному. Одни воспринимают как настоящий рай сосуществование индусов и мусульман и культуру, в которой это было возможно. Индусские же националисты склонны рассматривать период мусульманского владычества как конфликт цивилизаций: воинствующий ислам навязывал свою культуру угнетенному индусскому большинству{1585}. Структурное насилие империи всегда вызывает боль у завоеванных народов и может пережить самих империалистов. Основанная в начале 1980-х гг. «Бхаратия джаната парти» (БДП), «Индийская народная партия», политическое крыло организации «Раштрия сваямсевак сангх», пестует эти обиды и в них черпает свое право. Она борется за усиление военного могущества Индии, развитие ядерного потенциала (боеголовки названы в честь индусских богов!) и сохранение национальной самобытности. Поначалу она была не слишком признана, но ее популярность резко возросла в 1989 г., когда на первые страницы газет снова попала история с мечетью Бабура{1586}. В Индии, как и в Израиле, сакральная география нередко вспоминается в связи с темой бесчестья нации. Вот и здесь вид мусульманского святилища, установленного на месте разрушенного храма, всколыхнул нешуточные страсти: он был слишком уж ярким символом коллективной памяти об исламском имперском владычестве. В феврале 1989 г. активисты решили построить на месте мечети новый храм Раме и собирали с бедных каст пожертвования по всей Индии. Из многих маленьких деревень привезли кирпичи для нового святилища и освятили их. Следует ли удивляться тому, что в северных районах отношения между мусульманами и индусами накалились, и Раджив Ганди, пытавшийся выступить посредником, потерпел поражение на выборах!

Однако БДП добилась больших успехов на выборах, и на следующий год ее президент Лал Кришна Адвани начал «парад колесниц» (ратх ятра): 30-дневное путешествие с западного побережья в Айодхью, которое должно было увенчаться восстановлением храма Рамы. Его «тойота» была расписана так, что и в самом деле напоминала колесницу: подразумевалась колесница Арджуны в последней битве Махабхараты. На всем протяжении маршрута ее пылко приветствовали толпы{1587}. Паломничество стартовало в Сомнатхе, где, по преданию, султан Махмуд, властитель среднеазиатского государства Газневидов, в XI в. убил тысячи индусов, уничтожил храм Шивы и разграбил его сокровища. В Айодхью Адвани так и не попал: 23 октября 1990 г. его арестовали. Однако тысячи индусских националистов со всей Индии уже собрались на этом месте, грозя разрушить мечеть. Многие из них были застрелены полицией и воспеты как мученики, после чего по всей стране начались стычки между индусами и мусульманами. Мечеть Бабура наконец разобрали в декабре 1992 г. на глазах у представителей прессы и армии. Мусульмане восприняли это событие как угрозу истребления ислама на субконтиненте. Последовали новые волнения, в том числе нападение мусульман на поезд, который вез индусских паломников в Айодхью. В ответ на последнюю акцию индусы перерезали мусульман в Гуджарате.

Как и исламистов, индусских националистов манит мечта о восстановлении былого величия: той славной цивилизации, которая существовала до мусульманского завоевания. Они убеждают себя, что дорогу в утопию блокируют остатки цивилизации Моголов, ранившей тело матери-Индии. Бесчисленное множество индусов восприняли разрушение мечети Бабура как освобождение от «рабства». Другие говорили, что рано радоваться: надо уничтожить великие мечети в Матхуре и Варанаси{1588}. Впрочем, многие верующие индусы были в ужасе от трагедии в Айодхье, поэтому нельзя списывать ее на некую жестокость индуизма, явления очень многообразного, в котором нет единого подхода к насилию. Скорее, индусская мифология и индусское благочестие смешались здесь со страстями секулярного национализма (в частности, его нетерпимость к меньшинствам).

Все это означало, что для индусских националистов новый храм Рамы стал символом освобожденной Индии. Чувства многих верующих красноречиво выразила Ритхамбра – знаменитый аскет, в Хайдарабаде в апреле 1991 г. Эту речь она произнесла в чарующих рифмованных куплетах, свойственных индийской эпической поэзии{1589}. Храм будет не просто зданием, и Айодхья важна не только как место рождения Рамы: «Храм Рамы – наша честь. Это наше самоуважение. Это образ индусского единства. Мы построим храм!»{1590} В каком-то смысле Раму можно считать олицетворением массового сознания: он был богом низших каст – рыбаков, сапожников и мойщиков{1591}. Индусы оплакивали утерянные достоинство, честь и духовность. Новое же индусское «Я» можно воссоздать только через разрушение антитетического «другого». Мусульманин – противоположность терпимому и благожелательному индусу: человек фанатически нетерпимый, разрушитель святилищ и тиран. Мрачные образы приводит Ритхамбра: изувеченные трупы, отрезанные руки, грудные клетки, рассеченные как у лягушек; тела, изрезанные, сожженные, изнасилованные и поруганные, – все это напоминает мать-Индию, оскверненную и разоренную исламом. Едва ли могут быть социально и экономически угнетены сразу 800 млн индусов! Однако индусские националисты часто прибегают к таким образам, настаивая на том, что сильную индусскую идентичность получится восстановить лишь крутыми и решительными мерами.

До 1980-х гг. палестинцы сторонились религиозного возрождения в остальной части Ближнего Востока. ООП Ясира Арафата была секулярной националистической организацией. Большинство палестинцев восхищались им, но секуляризм ООП был по душе главным образом прозападной палестинской элите, а благочестивые мусульмане почти не участвовали в терактах{1592}. Когда ООП была запрещена в секторе Газа в 1971 г., шейх Ахмед Ясин основал «конгресс» («Муджама»), как ветвь «Братьев-мусульман», сосредоточившийся на социальной работе. К 1987 г. «Муджама» открыла по всей Газе больницы, реабилитационные центры для наркоманов, молодежные клубы, спортивные центры и кружки по изучению Корана. Деньги на это давали не только мусульмане, но и израильское правительство (в надежде подорвать позиции ООП). В то время вооруженная борьба еще не интересовала Ясина. ООП назвала его израильской марионеткой, а он за словом в карман не полез: мол, их-то секулярный этос и губит палестинскую самобытность{1593}. «Муджама» была значительно популярнее «Исламского джихада», основанного в 1980-е гг.: последний пытался применить идеи Кутба к палестинской трагедии и считал себя авангардом мировой борьбы с «силами джахилии и колониальным врагом на всей планете»{1594}. «Исламский джихад» совершал теракты против израильских военных, но редко ссылался на Коран: его риторика была откровенно секулярной. Парадоксальным образом в этой организации религиозным было лишь название. Возможно, поэтому в народе она и не имела поддержки{1595}.

Все изменило начало первой интифады (1987–1993 гг.), которая возглавлялась молодыми секулярными палестинцами. Устав от коррумпированности и неэффективности «Фатаха», ведущей группировки в ООП, они призвали все население восстать против израильской оккупации. Женщины и дети кидали камнями в израильских солдат, а те, кого солдаты застрелили, считались мучениками. Интифада произвела сильное впечатление на международное сообщество: Израиль давно подавал себя как отважного Давида, борющегося с арабским Голиафом, а здесь на глазах у всего мира тяжеловооруженные израильские солдаты гонялись за безоружными детьми. Ицхак Рабин, сам человек военный, осознал, что преследование женщин и детей подорвет армейский дух, и, став премьер-министром в 1992 г., решил вести переговоры с Арафатом. На следующий год Израиль и ООП подписали Соглашения в Осло. ООП признала существование Израиля (в границах 1948 г.) и обещала прекратить восстание. В свою очередь палестинцам предлагали ограниченную автономию на Западном берегу и в секторе Газа на пятилетний период, после чего должны были начаться окончательные переговоры по вопросу об израильских поселениях, компенсации палестинским беженцам и будущем Иерусалима.

Нечего и говорить, что кукисты были возмущены. Когда в июле 1995 г. начался отвод израильских войск, пятнадцать раввинов из «Гуш Эмуним» велели солдатам отказаться выполнять приказы начальства (поступок, чреватый гражданской войной!). Другие раввины из «Гуш Эмуним» объявили Рабина «гонителем» (родéф), по еврейскому закону достойным смерти за то, что его действия ставят под угрозу жизнь евреев{1596}. 4 ноября 1995 г. Игаль Амир, армейский ветеран и студент Университета имени Бар-Илана, буквально выполнил это постановление раввинов и застрелил Рабина в Тель-Авиве во время митинга в поддержку мирного процесса{1597}.

Благодаря успеху интифады молодые члены «Муджамы» осознали, что социальные программы недостаточно эффективно решают палестинскую проблему. Они сформировали ХАМАС. Слово «хамас» представляет собой аббревиатуру от «Харакат аль-мукавама аль-исламия» («Исламское движение сопротивления») и означает «усердие». Было решено бороться и с ООП, и с израильскими оккупантами. В движение хлынула молодежь, которая сочла эгалитарный этос Корана более близким, чем секуляризм палестинской элиты. Многие добровольцы происходили из небогатой интеллигенции, учившейся в палестинских университетах и не желавшей низкопоклонствовать перед традиционными авторитетами{1598}. Шейх Ясин обещал им свою поддержку, и в политическое крыло ХАМАС вошли некоторые из его ближайших соратников. ХАМАС не стал опираться на западную идеологию, а вдохновлялся как историей секулярного палестинского сопротивления, так и исламской историей; религия и политика здесь были нераздельно переплетены{1599}. В своих коммюнике ХАМАС славил победу пророка над еврейскими племенами в битве при Хайбаре{1600}, победу Саладина над крестоносцами и духовный статус Иерусалима в исламе{1601}. Хартия ХАМАС пробуждала в памяти благородную традицию «добровольчества», когда призывала палестинцев стать «стражами границ» (мурабитун){1602}, а борьбу палестинцев изображала как классический оборонительный джихад: «Когда наши враги захватывают земли, джихад становится обязанностью всех мусульман (фард айн)»{1603}.

Впрочем, поначалу о боях думали мало; Хартия не цитирует ни одно из классических упоминаний Корана о джихаде{1604}. Во главе угла ставили «большой джихад»: битву каждого за то, чтобы стать настоящим мусульманином. По мнению ХАМАС, палестинцев ослабило усвоение ООП западного секуляризма, когда, согласно Хартии, «ислам исчез из жизни. Правила нарушались, учения очернялись, ценности изменялись… Родные земли были захвачены, и люди покорены»{1605}. ХАМАС не прибегал к насилию до 1993 г., когда были подписаны Соглашения в Осло и 17 палестинцев были убиты на Харам аль-Шарифе. Тогда активисты ХАМАС провели серию операций возмездия против израильских военных объектов и палестинских пособников израильтян. После Осло воинствующие исламские группировки пользовались поддержкой лишь 13 % палестинского населения, но затем поддержка возросла до 30 % населения, когда палестинцы увидели, что им навязывают жесткие и несправедливые правила, а Израиль сохранит полный контроль над сектором Газа и Западным берегом{1606}.

Переломным моментом стала хевронская резня. После сорокадневного плача террорист-смертник из ХАМАС убил семь израильских граждан в Афуле, то есть уже в самом Израиле. За этим последовало четыре операции в Иерусалиме и Тель-Авиве, самой кровавой из которых был взрыв автобуса в Тель-Авиве 19 октября 1994 г. Этот взрыв унес жизни 23 человек, около 50 были ранены. Морально неприемлемые поступки – убийство невинных граждан и использование подростков-смертников – снизили симпатию к палестинскому делу за рубежом и раскололи движение. Одни лидеры ХАМАС говорили, что, докатившись до такого, движение сыграло на руку Израилю{1607}. Другие отвечали, что ХАМАС лишь отвечает на израильскую агрессию против мирных палестинцев, которая возросла после начала второй интифады: участились бомбежки, ракетные обстрелы и убийства палестинских лидеров. Разошлись во мнениях и улема за пределами страны. Шейх Тантави, великий муфтий Египта, заявил, что акты террористов-смертников были единственным способом палестинцев противостоять военной мощи Израиля. Также и шейх аль-Карадави из Йемена усмотрел здесь законную самозащиту{1608}. Однако шейх аль-Шейх, великий муфтий Саудовской Аравии, возразил: Коран строго запрещает самоубийство, а исламское право запрещает убивать мирных жителей. В 2005 г. ХАМАС отказался от акций террористов-смертников и сосредоточился на создании обычного военного аппарата в Газе.

Некоторые западные аналитики пытаются доказать, что акты террористов-смертников глубоко укоренены в исламской традиции{1609}. Но если так, почему «революционные самоубийства» были неизвестны в суннитском исламе до ХХ в.? Почему более воинственные исламские правительства не использовали данную тактику? Почему от нее отказались и ХАМАС, и «Хезболла»?{1610} Конечно, ХАМАС ссылался на Коран и хадисы, воодушевляя смертников мечтами о рае. Однако акты террористов-смертников были изобретены «Тамильскими тиграми» с Шри-Ланки – националистической сепаратистской группировкой, которой не было дела до религии и которая за два десятилетия взяла на себя ответственность более чем за 260 подобных операций{1611}. Роберт Пейп из Чикагского университета изучил каждую акцию террористов-смертников, совершенную где-либо в мире в период 1980–2004 гг., и пришел к выводу: «Между актами террористов-смертников и исламским фундаментализмом (да и какой-либо религией вообще) почти нет связи». К примеру, из 38 подобных актов в Ливане в 1980-е гг. восемь были совершены мусульманами, три – христианами и 27 – секуляристами и социалистами{1612}. Зато все эти акты объединяет стратегическая цель: «заставить либеральные демократии убрать свои войска с территории, которую террористы считают своей родиной». Таким образом, акты террористов-смертников представляют собой политическую реакцию на военную оккупацию{1613}. Как показывает статистика Армии обороны Израиля, из всех таких актов ХАМАС лишь 4 % были совершены против мирных жителей в самом Израиле: жертвой остальных стали поселенцы на Западном берегу и израильская армия{1614}.

Разумеется, ХАМАС – движение не только национальное, но и религиозное. Просто сочетание этих элементов – сугубо современное новшество. Экзальтированная любовь к отечеству, не имеющая корней в исламской культуре, напиталась мусульманским пылом{1615}. Поэтому исламские и националистические темы идут рука об руку в последних видеопосланиях смертников из ХАМАС. Например, 20-летний Абу Сура начал с традиционного мусульманского призыва: «Это день встречи с Господом миров и свидетельства о его Посланнике». Затем он воззвал ко «всем святым и моджахедам Палестины и всего мира», незаметно перейдя от святых к палестинским националистам, а затем вновь ко всему миру. Мученики проливали кровь

…ради Аллаха и из любви к родине, и за честь этого народа, чтобы Палестина осталась исламской, а ХАМАС остался факелом, освещающим путь всех запутавшихся, измученных и угнетенных, и чтобы Палестина была освобождена{1616}.

Подобно иранцам, палестинцы считали свой джихад против израильской оккупации частью борьбы третьего мира с империализмом. Более того, при всем недовольстве секулярными властями Палестины с ними членов ХАМАС объединяют националистические страсти: и те и другие считают честью умереть за Палестину и ненавидят врага со злостью, которая присуща всякому ультранационалисту во время войны{1617}.

Видеозаписи видеозаписями – в них много клише, а сложно понять, о чем думают террористы-смертники в тот момент, когда направляют грузовики в здание или закладывают взрывчатку на людной площади. Полагать, что они делают это единственно во имя Бога или исламского учения, – значит закрывать глаза на многогранность любых человеческих побуждений. Психиатры-криминалисты, обследовавшие выживших, говорят, что сильным фактором является желание стать героем и достичь загробного блаженства. Кого-то влечет экстаз битвы, дающий жизни цель и смысл, – как мы видели, чувство, близкое к религиозной экзальтации, но не религиозное в собственном смысле слова. Более того, быть может, рядовые члены ХАМАС живут и умирают «не за политику, не за идеологию, не за религию… а за экстатическое братство перед лицом смерти “на пути Аллаха”»{1618}. Многим добровольцам опостылела жизнь под оккупацией. Казалось, что вместо унылых будней в лагерях беженцев в Газе можно обрести счастье за гробом и славу на земле. И ведь все сообщества в истории воздавали хвалу воинам, умирающим за свой народ{1619}. Чтят палестинцы и случайных жертв конфликта с Израилем: и они – шахиды, как ясно из хадиса, ибо любая безвременная кончина «свидетельствует» о человеческой бренности и о бедственном положении народа{1620}.

Вопрос о вере и терроризме осложняет то обстоятельство, что не только исламская традиция содержит рассказы о героях, которые предпочитали погибнуть вместе с врагом. Вспомним историю Самсона – судьи, который погиб, обрушив на филистимских вождей храм Дагона. Библейский автор не копается в его мотивах, а лишь славит его мужество{1621}. Как говорит благочестивый пуританский поэт Джон Мильтон в поэме «Самсон-борец»: «…завершив геройски свой путь геройский»{1622}.

Не надо ж ни биенья в грудь, ни воплей,

Ни слабости презренной. Говорите

И делайте лишь то, что облегчит

Нам скорбь о мертвеце столь благородном{1623}.

Конец Самсона вовсе не вызывает ужас.

Так отомстил творец вселенной

Гонителям избранника его

И снова возвратил покой блаженный

Сынам народа своего{1624}.

Неслучайно Израиль называет свой ядерный потенциал «Выбором Самсона»: удар, который неизбежно вызовет гибель нации, есть почетный долг и путь, сознательно выбранный еврейским государством{1625}. По мнению Талала Асада, террорист-смертник лишь осуществляет такой же жуткий сценарий в миниатюре, а значит, «принадлежит к современной западной традиции вооруженного конфликта во имя защиты свободного политического сообщества. Чтобы спасти традицию (или основать государство) в борьбе с опасным врагом, иногда необходимо отбросить обычные моральные ограничения»{1626}.

Мы справедливо осуждаем акты террористов-смертников, направленные против мирных жителей, и оплакиваем их жертвы. Но ведь на войне и государство порождает такие жертвы. Более того, за ХХ в. число потерь среди мирного населения резко возросло и сейчас составляет 90 % всех смертей{1627}. На Западе подходят серьезно к потерям среди регулярных войск и чтут память воинов, отдавших жизнь за свою страну. Значительно реже упоминается о погибших по нашей вине мирных жителях, и серьезного последовательного протеста на Западе эти жертвы не вызывают. Нас потрясают последствия терактов, но разве они ужаснее того факта, что тысячи детей у себя на родине ежегодно гибнут от наземных мин? А «побочные потери» при ударах беспилотников? «Жители Запада не только меньше возмущаются, когда с воздуха сбрасывают кассетные бомбы. Они видят здесь знак нравственного превосходства, – замечает английский психолог Жаклин Роуз. – Однако непонятно, почему разделить со своей жертвой смерть – худший грех, чем убить, а самому остаться невредимым»{1628}. Колониальная политика Запада создала двухуровневую иерархию, в которой одни слишком многое получили за счет всех остальных. Просвещение возвещало равенство всех людей, но западная политика в развивающихся странах зачастую отличалась двойным стандартом: мы не обращались с другими так, как хотим, чтобы обращались с нами. Мы заботились о благе нации и не смогли выработать глобальный подход, который столь необходим нашему все более тесному миру. Мы должны осуждать каждую акцию, в ходе которой льется невинная кровь или сеется страх ради страха. Однако необходимо также признать и искренне оплакать кровь, которую мы сами пролили, преследуя национальные интересы. Иначе нам не оправдаться от обвинений в «высокомерном молчании» при виде чужой боли и в создании такого мирового порядка, при котором жизнь одних людей ценится больше, чем жизнь других людей.

Глава 13

Всемирный джихад

В начале 1980-х гг. молодые арабы непрерывным потоком стекались в северо-западный Пакистан, у афганской границы, чтобы присоединиться к джихаду против Советского Союза. Харизматичный палестинский ученый Абдулла Аззам призвал мусульман с оружием в руках поддержать афганских братьев{1629}. Подобно «боевым ученым», отправлявшимся к границам в классический период, Аззам был твердо уверен: каждый дееспособный мусульманин обязан дать отпор советской оккупации. Он объявил: «Я убежден, что мусульманская умма несет ответственность за честь каждой мусульманки, которая подвергается насилию в Афганистане, и за каждую каплю невинной крови»{1630}. Проповеди и лекции Аззама взбудоражили поколение, которое сопереживало единоверцам, страдало от неспособности им помочь и с юношеской горячностью желало изменить ситуацию. К 1984 г. добровольцы прибывали из Саудовской Аравии, стран Персидского залива, Йемена, Египта, Алжира, Судана, Индонезии, Филиппин, Малайзии и Ирака. Число их постоянно увеличивалось{1631}. Одним из добровольцев был Усама бен Ладен, наследник огромного состояния. Он стал главным спонсором «Бюро услуг» в Пешаваре, которое поддерживало соратников, организовало набор новобранцев, а также обеспечивало афганских сирот и беженцев медицинской помощью, едой и кровом.

Президент Рональд Рейган также назвал афганскую кампанию «священной войной». В 1983 г., выступая перед Национальной ассоциацией евангельских христиан, он заклеймил Советский Союз как «империю зла». «В мире есть грех и зло, – сообщил он своей чуткой аудитории, – Писание и Господь Иисус призывают нас противостать ему всеми силами»{1632}. Рейган и Уильям Кейси (директор ЦРУ и благочестивый католик) сочли уместным поддержать мусульманских моджахедов в их борьбе с атеистическими коммунистами. Ежегодная американская помощь составляла 600 млн американских долларов. А ведь большие суммы поступали также из Саудовской Аравии и стран Персидского залива! Это превратило афганские партизанские группировки в мощную силу, которая сражалась с советскими войсками не менее решительно, чем их предки с англичанами в XIX в. Некоторые из афганских бойцов учились в Египте и находились под влиянием Кутба и Маудуди, но большинство происходили из деревни и в своем суфийском почитании святых и святилищ были совершенно не затронуты современной исламской мыслью.

Американцы также обеспечивали всякой мыслимой помощью «арабо-афганцев» (как называли иностранных добровольцев). Последние получали деньги от арабских миллионеров вроде бен Ладена, оружие – от американцев, а боевую подготовку – от пакистанских войск{1633}. В тренировочных лагерях Пешавара они действовали заодно с афганскими партизанами, но их вклад не следует преувеличивать. Лишь немногие непосредственно участвовали в боях, большинство ограничивалось гуманитарной помощью, не покидая Пешавар, а некоторые уезжали через несколько недель. В регионе почти никогда не находилось более 3000 арабских бойцов одновременно. Некоторые проводили таким своеобразным образом летние отпуска: устраивались «туры с джихадом», включавшие поездку к Хайберскому проходу для фотосессии. Известные как «бригада странников», арабо-афганцы держались сами по себе. Пакистанцы и арабы считали их несколько нелепыми.

Ведущие мусульманские улема смотрели на Аззама косо, но его принципиальность сильно импонировала молодым арабо-афганцам, разочарованным коррупцией и лицемерием лидеров у себя на родине. Они знали: Аззам живет в соответствии со своим учением, сочетая штудии с политической деятельностью. Он примкнул к «Братьям-мусульманам» в 18 лет, изучая шариат в Сирии; сражался в Шестидневной войне, а во время учебы в Азхаре руководил молодежным братством. Когда он был лектором в университете короля Абдул-Азиза в Джидде (Саудовская Аравия), среди его учеников был и молодой бен Ладен. «Жизнь мусульманской уммы, – объявил Аззам, – зависит только от чернил ее ученых и крови ее мучеников»{1634}. Духовные силы уммы укреплялись не только ученостью, но и самопожертвованием воинов: ведь ни одной нации не возвыситься без сильной армии. «История пишет свои строки только кровью, – был убежден Аззам. – Честь и уважение можно построить лишь на фундаменте калек и трупов».

Империи, славные народы, государства и общества не создать без примеров. А те, кто полагает, что способны изменить реальность или общества без крови, жертв и инвалидов – без чистых и невинных душ, – не понимают сути этого дина (ислама. – К. А.) и не знают метода лучших Посланников{1635}.

Мученичество славили и другие мусульманские лидеры, но не каждый раз услышишь настолько прямолинейную констатацию неприглядных фактов. Общество, неспособное постоять за себя, считал Аззам, падет перед захватчиками. И надо воспитать ученых-воинов, которые своим самопожертвованием вдохновят умму{1636}. С его точки зрения, джихад – это шестой столп ислама, наряду с шахадой, молитвой, милостыней, постом в месяц Рамадан и хаджем. Если мусульманин пренебрегает джихадом, он ответит за это перед Всевышним в День Суда{1637}.

Свою теорию Аззам не выдумал с нуля. Он следовал классической теории аш-Шафии, который в VIII в. постановил: если дар аль-ислам захвачен чужеземцами, джихад становится фард айн, обязанностью каждого дееспособного мусульманина, живущего недалеко от границы. А поскольку с нынешними средствами сообщения любой мусульманин может доехать до границ Афганистана, джихад, полагал Аззам, «обязателен для каждого мусульманина на земле». Освободив Афганистан, арабо-афганцы должны не останавливаться и вернуть все земли, отбитые у уммы немусульманскими государствами: Палестину, Ливан, Бухару, Чад, Эритрею, Сомали, Филиппины, Бирму, Южный Йемен, Ташкент и Испанию{1638}.

В своих лекциях и письменных трудах Аззам идеалистически описывал афганцев как неиспорченных людей, которых не коснулась бесчеловечная механизация современной джахилии. В своей борьбе с советским Голиафом они напоминают пастушка Давида{1639}. Его рассказы об афганцах и арабах, мученически отдавших жизнь в этой войне, вдохновляли мусульман всего мира. Однако мученики Аззама не были террористами-смертниками (да и вообще террористами). Они не налагали на себя руки и не убивали мирных жителей, а лишь погибали как солдаты в борьбе против советских войск. Более того, Аззам был убежденным противником терроризма и на этой почве в конце концов разошелся с бен Ладеном и египетским радикалом Айманом аз-Завахири. Аззам твердо стоял на ортодоксальной позиции: убивать мирных жителей или собратьев-мусульман (вроде Садата) запрещено фундаментальными учениями ислама. Он даже верил, что о божественной истине можно «свидетельствовать», умерев своей смертью в постели{1640}.

Классический джихадизм Аззама был осужден некоторыми учеными, но нравился многим молодым суннитам, которых смутил успех шиитской революции в Иране. Конечно, не все добровольцы были благочестивыми мусульманами, а некоторые и в мечеть толком не ходили. Тем не менее в Пешаваре на многих повлияли жесткие исламисты вроде аз-Завахири, который пережил в Египте арест, тюрьму и пытки, ибо якобы участвовал в убийстве Садата. Таким образом, Афганистан вошел в число новых исламских центров. Молодых бойцов из Восточной Азии и Северной Африки отправляли на фронт, чтобы укрепить их решимость. А правительство Саудовской Аравии даже поощряло молодежь записываться в добровольцы{1641}.

Чтобы понять саудовское влияние, необходимо вникнуть в парадоксальную ситуацию. С одной стороны, после Иранской революции 1979 г. Королевство Саудовская Аравия стало одним из главных союзников Америки в данном регионе. С другой стороны, оно придерживалось крайне узкой формы ислама, разработанной в XVIII в. арабским реформатором Мухаммадом ибн Абд аль-Ваххабом (1703–1792). Ибн Абд аль-Ваххаб проповедовал возвращение к первоначальному исламу Пророка и отвергал поздние наслоения в виде шиизма, суфизма, фальсафы и фикха (юриспруденции), на которые опирались остальные мусульманские улема. Его особенно удручало народное почитание святых и их гробниц, в чем он видел идолопоклонство. Тем не менее ваххабизм по сути своей не был склонен к насилию. Более того, ибн Абд аль-Ваххаб отказывался санкционировать войны своего покровителя, ибн Сауда из Наджда, который хотел лишь богатства и славы{1642}. Но после его ухода ваххабиты стали агрессивнее и даже разрушили храм Хусейна в Кербеле (1802 г.) и ряд памятников в Аравии, связанных с Мухаммадом и его спутниками. В тот же период секта объявила «кафирами» (неверными) всех мусульман, которые не согласны с их учением{1643}. В XIX в. ваххабиты включили в канон тексты ибн Таймийи, а важной частью своих обычаев сделали такфир (обвинение в неверии других мусульман), хотя сам ибн Абд аль-Ваххаб выступал против такой практики{1644}.

В результате нефтяного эмбарго, объявленного странами Персидского залива в ходе войны Судного дня (1973 г.), цены на нефть подскочили, и у Саудовской Аравии оказалось вдоволь нефтедолларов, чтобы поискать способы навязать ваххабизм всей умме{1645}. Глубоко встревоженные успехом шиитской революции в Иране, которая угрожала их гегемонии в мусульманском мире, саудовцы усилили борьбу с иранским влиянием и в качестве основного союзника заменили Иран Соединенными Штатами. Всемирная исламская лига со штаб-квартирой в Саудовской Аравии открыла отделения во всех регионах, где живут мусульмане, а саудовское Министерство по делам религии печатало и распространяло переводы Корана, ваххабитские вероучительные тексты, а также работы ибн Таймийи, Кутба и Маудуди, в мусульманских общинах Ближнего Востока, Африки, Индонезии, Соединенных Штатов и Европы. Во всех этих местах они финансировали строительство мечетей в саудовском стиле, создавая международную эстетику, порывавшую с местными архитектурными традициями, и основывали медресе с бесплатным образованием для бедняков (и конечно, ваххабитской программой). В то же время молодые мужчины из более бедных мусульманских стран (в частности, Египта и Пакистана), приезжавшие на заработки в Залив, ассоциировали свое новое благополучие с ваххабизмом{1646}. Возвращаясь домой, они предпочитали селиться поближе к саудовским мечетям и торговым центрам с сегрегацией полов. В обмен на свою щедрость саудовцы требовали религиозной ортодоксальности. Ваххабитское отрицание не только других религий, но и всех других форм ислама, глубоко проникло как в Пакистан, Иорданию и Сирию, так и в английский Брэдфорд и американский Буффало, и всюду оно подрывало традиционный исламский плюрализм. Сам того не желая, Запад внес лепту в этот всплеск нетерпимости: ведь Соединенные Штаты приветствовали саудовскую оппозицию Ирану, и самим своим выживанием королевство во многом обязано американским войскам{1647}.

Столкновение с современностью у саудовцев было совсем иным, чем у египтян, пакистанцев и палестинцев. Богатый Аравийский полуостров не подвергался колонизации и секуляризации. Поэтому саудовские исламисты не боролись с тиранией и коррупцией на родине, а занялись тяготами мусульман в других странах, причем их панисламизм был по духу близок всемирному джихаду Аззама. Согласно Корану, мусульмане должны брать на себя ответственность друг за друга. Именно в этих категориях король Фейсал и понимал свою поддержку палестинцев, а Всемирная исламская лига (повторимся: со штаб-квартирой в Саудовской Аравии) и организация «Исламская конференция» регулярно выражали солидарность с теми государствами-членами, которые находились в конфликте с немусульманскими режимами. В своих комфортабельных домах саудовцы смотрели по телевизору, как страдают мусульмане Палестины и Ливана. Они видели, как израильские бульдозеры срывают палестинские дома и как в сентябре 1982 г. христиане-марониты при молчаливом одобрении израильских войск убили 2000 палестинцев в лагерях беженцев Сабра и Шатила. При таких страданиях мусульман в разных странах в 1980-е гг. панисламистские настроения окрепли, и правительство вполне устраивало, чтобы подданные думали о других странах, а не о внутренних проблемах королевства{1648}. Именно по этой причине саудовцы поощряли молодежь участвовать в афганском джихаде, предлагая авиабилеты со скидками, а государственная пресса славила приграничные победы. Между тем ваххабитский клерикальный истеблишмент не одобрял суфийские практики афганцев и считал джихад делом правителя, а не личной ответственностью каждого верующего. Но это не мешало саудовскому гражданскому правительству оказывать в своих интересах временную поддержку учению Аззама.

Как показывает изучение саудовских добровольцев, сначала сражавшихся за Афганистан, а затем воевавших в Боснии и Чечне, большинство из них желали помочь своим мусульманским братьям и сестрам{1649}. Насир аль-Бахри, впоследствии телохранитель бен Ладена, очень точно и проникновенно объяснил эти чувства:

Нас глубоко потрясли трагедии и события, которые мы наблюдали: плачущие дети, овдовевшие изнасилованные женщины. Когда мы начали джихад, мы столкнулись с горькой реальностью. Мы увидели такие ужасы, о которых и помыслить не могли, к которым нас не подготовили слухи и СМИ. Мы были словно «кошка с закрытыми глазами», у которой открылись глаза на эти беды{1650}.

По его словам, это было политическое пробуждение. Добровольцы стали ощущать себя всемирной и наднациональной уммой. «В нашем сознании начала возникать идея уммы. Мы осознали себя нацией (уммой) с особым местом среди наций… И даже не думали о национализме, ибо смотрели шире, нас волновала умма»{1651}. В исламе благополучие уммы всегда было вопросом не только политическим, но и духовным. Поэтому беды собратьев-мусульман затронули глубочайшие струны исламской идентичности. Многие устыдились, видя, что мусульманские лидеры не предпринимают адекватных мер. «После всех этих лет унижения они могли бы чем-то помочь своим мусульманским братьям», – объяснял один респондент{1652}. Еще один человек говорил, что «с глубочайшим сочувствием слушал новости о своих братьях и хотел помочь им хоть чем-нибудь». Друг одного добровольца вспоминал: «Мы часто сидели и разговаривали о том, как убивают мусульман. И его глаза наполнялись слезами»{1653}.

Исследователи также обнаружили почти в каждом случае больше сочувствия к жертвам, чем ненависти к угнетателям. И хотя Соединенные Штаты поддерживали Израиль, антиамериканские настроения не были сильны. «Мы пошли не из-за американцев», – твердил Насир аль-Бахри{1654}. Некоторые новобранцы жаждали славы мученичества, но многих влекло и упоение войны, возможность совершить подвиг, а также товарищество братьев по оружию. Как всегда, выход за рамки повседневности был чем-то сродни переживаниям верующего. Насир аль-Бахри вспоминал, что добровольцы становились героями в глазах всех: «Когда моджахеды шли по улицам Джидды, Мекки и Медины в своей афганской одежде, у нас было чувство, что мы глядим на торжествующих спутников Пророка. Мы видели в этих людях пример»{1655}.

Когда Советский Союз сначала вывел войска из Афганистана (февраль 1989 г.), а затем распался (1991 г.), у арабо-афганцев возникло пьянящее, но иллюзорное чувство победы над мировой сверхдержавой. Им пришло в голову, что можно исполнить мечты Аззама и вернуть все утраченные мусульманские земли. Казалось, будто во всем мире политический ислам находится на подъеме. ХАМАС стал серьезным вызовом «Фатаху». В Алжире Исламский фронт спасения (ИФС) одержал решающую победу над секулярным Национальным фронтом освобождения (НФО) на муниципальных выборах 1990 г., а в Судане пришел к власти исламский идеолог Хасан ат-Тураби. После вывода советских войск бен Ладен основал «Аль-Каиду». Она задумывалась поначалу скромно – как ветеранская организация для арабо-афганцев, которые хотели продолжать джихад. В тот момент у этой организации, чье название означает лишь «основа», еще не было ни единой идеологии, ни четкой цели. Некоторые из ее членов отправились домой и задались целью самостоятельно низложить коррумпированные секулярные режимы и заменить их исламскими правительствами. Другие, все еще верные классическому джихадизму Аззама, присоединялись к местным мусульманам в их борьбе с русскими в Чечне или с сербами в Боснии. К своему огорчению, они обнаруживали, что им не удается превратить эти национальные конфликты в «подлинный джихад». А в Боснии они оказались не только лишними, но и помехой.

Боснийская война (1992–1995 гг.) сопровождалась одним из последних геноцидов ХХ в. В отличие от турецкого геноцида и холокоста, массовая резня была осуществлена на основе религиозной, а не этнической идентичности. На Западе многие полагают, что разделения на Балканах имеют давние корни и насилия было не избежать из-за сильного «религиозного» элемента. На самом деле такая общинная нетерпимость имеет относительно недавнее происхождение. Евреи, христиане и мусульмане мирно сосуществовали в течение пяти столетий при османском владычестве и продолжали сосуществовать после падения Османской империи в 1918 г., когда сербы, словенцы, славянские мусульмане и хорваты образовали мультирелигиозную федерацию Югославия. Югославия была расформирована нацистской Германией в 1941 г., но возрождена после Второй мировой войны коммунистическим лидером Иосипом Броз Тито (1945–1980 гг.) под лозунгом «Братство и единство». К сожалению, после его смерти страну стали раздирать радикальный сербский национализм Слободана Милошевича и не менее агрессивный хорватский национализм Франьо Туджмана. Босния же оказалась между молотом и наковальней. Славянский национализм имел выраженно христианскую тональность: сербы православные, а хорваты католики. Между тем Босния (со своим мусульманским большинством, сербскими, хорватскими, еврейскими и цыганскими общинами) взяла курс на секулярное государство и уважение ко всем религиям. Не имея возможностей защититься военным способом, боснийские мусульмане знали, что их будут преследовать, если они останутся частью Сербии, и в апреле 1992 г. провозгласили независимость. Соединенные Штаты и Европейский союз признали Боснию и Герцеговину суверенным государством.

Милошевич называл Сербию «крепостью, защищающей европейскую культуру и религию» от исламского мира. Представители сербского духовенства и науки также видели в своей нации оплот против азиатских полчищ{1656}. Еще один сербский националист, Радован Караджич, предупредил боснийскую ассамблею: если они объявят независимость, то поведут нацию «в ад», а «мусульманский народ исчезнет»{1657}. Однако ненависть к исламу возникла лишь в XIX в., когда сербские националисты создали миф, смешавший христианство с национальными чувствами, основанными на этнической принадлежности: князь Лазарь, побежденный османами в 1389 г., воспринимался как христоподобная фигура, а турецкий султан – как христоубийца. Славяне, обратившиеся в ислам, считались «отуреченными». Усвоив нехристианскую религию, они предали свое славянство и стали азиатами. Сербская нация же не поднимется, доколе не устранит этих чужаков{1658}. И все же привычка к мирному сосуществованию была столь сильна, что неустанная пропаганда Милошевича лишь через три года породила смертельную смесь секулярного национализма, религии и расизма. Показательный факт: война началась с безумной попытки уничтожить документальные свидетельства о том, что веками евреи, христиане и мусульмане мирно жили вместе. Через месяц после подписания боснийской декларации о независимости обстрелами сербских войск был уничтожен Институт востоковедения в Сараево, в котором находилось крупнейшее на Балканах собрание исламских и еврейских рукописей. Истребление ожидало и многие коллекции подобных манускриптов. От обстрелов сгорела Национальная библиотека и сильно пострадал Национальный музей. По ходу дела сербские и хорватские националисты уничтожили около 1400 мечетей, а на их месте устроили парки и парковки: да изгладится память о неудобном прошлом{1659}.

Сербская милиция и тяжеловооруженная Югославская народная армия заняли Боснию, и осенью 1992 г. начался процесс, который Караджич называл «этнической чисткой»{1660}. Милошевич открыл тюрьмы и набирал в милицию бандитов, позволив им безнаказанно грабить, насиловать, сжигать и убивать{1661}. Мусульман не щадили, и всякий боснийский серб, который отказывался сотрудничать, также должен был умереть. Мусульман сгоняли в концлагеря, где они – в антисанитарных условиях, грязные, истощенные и запуганные – утрачивали человеческое достоинство и в своих собственных глазах, и в глазах мучителей. Руководители милиции притупляли чувства своих подчиненных алкоголем и склоняли их к групповым изнасилованиям, убийствам и пыткам. Когда Сребреницкий анклав, назначенный ООН «зоной безопасности», был взят сербской армией летом 1995 г., было убито как минимум 8000 мальчиков и мужчин. В районе Баня-Луки к осени последние мусульмане были либо убиты, либо изгнаны{1662}.

Международное сообщество пришло в ужас, но не потребовало немедленного прекращения убийств. Более того, господствовало ощущение, что в равной степени виновны все стороны{1663}. «Мне плевать на Боснию. Абсолютно плевать, – заявил Томас Фридман, колумнист из The New York Times. – Люди сами напросились на неприятности. Так и пусть режут друг друга, и проблема решится»{1664}. Надо отдать должное арабо-афганцам: они были единственными, кто предоставил военную помощь. Однако боснийские мусульмане считали их нетерпимыми, поражались идее всемирного джихада и наотрез отказывались создавать исламское государство. К сожалению, присутствие арабо-афганцев создало в других странах впечатление, что и боснийские сербы относятся к фундаменталистам. На самом деле многие из них были довольно поверхностны в своем исламе. Возможно, именно расхожие страхи перед исламом и боязнь получить исламское государство под носом у Европы поспособствовали нежеланию Запада вмешиваться. Когда Сербия говорила, что защищает Запад от ислама, некоторые европейцы и американцы относились к этому с одобрением. Тем не менее в августе 1995 г. НАТО вмешалось и нанесло серию авиаударов по позициям сербов, что положило конец трагическому конфликту. 21 ноября 1995 г. в Дейтоне (штат Огайо) было подписано мирное соглашение. Однако тяжелая память о событиях осталась. Ибо снова в Европе были созданы концлагеря – и на сей раз для мусульман. Сколько раз после холокоста звучали слова: «Больше никогда!» Но к европейским мусульманам это не относилось…

Другие арабо-афганские ветераны, возвращаясь домой, обнаруживали, что слишком радикальны для местных мусульман, которые не прошли Афганистан. Подавляющее большинство резко отвергали такую безжалостную воинственность. В Алжире афганские ветераны надеялись создать исламское государство, поскольку ИФС, казалось, обеспечена победа на всенародных выборах 1992 г. Однако в самый последний момент произошел военный переворот, и президент Шадли Бенджедид, либеральный секулярист из НФО, запретил ИФС и посадил в тюрьму его руководство. Если бы демократический процесс был нарушен подобным неконституционным образом в Иране или Пакистане, последовало бы возмущение во всем мире. Но поскольку переворот помешал создать исламское правительство, в западной прессе некоторые даже высказали радость. Почему-то получалось, что недемократическая акция приуготовила Алжир к демократии. Впоследствии французское правительство оказывало поддержку президенту Ламину Зеруалю из НФО и укрепилось в своем нежелании поддерживать диалог с ИФС.

Мы уже знаем: когда подобные движения запрещают, они почти всегда обретают крайнюю форму. Более радикальные члены ИФС откололись и создали Вооруженную исламскую группу (ВИГ), причем к ним присоединилась часть арабо-афганцев. Поначалу военная подготовка ветеранов встречала одобрение, но затем их жестокие методы потрясли алжирцев. Они начали кампанию террора в горах к югу от Алжира, убивая монахов, журналистов, секулярных и религиозных интеллектуалов, а также жителей деревень. Впрочем, судя по некоторым данным, военные не только потакали этим расправам, но и участвовали в них с целью истребить население, сочувствующее ИФС, и дискредитировать ВИГ. А вот и еще один предвестник будущих бед: сторонники ВИГ угнали самолет, летевший во Францию, с целью направить его в одно из зданий в центре Парижа и тем самым выразить протест против поддержки алжирского режима французским правительством. К счастью, в Марселе французским спецслужбам удалось перехватить самолет{1665}.

Арабо-афганцы, вернувшиеся в Египет, также увидели, что слишком радикальны для соотечественников. Аз-Завахири основал группировку «Исламский джихад» с целью перебить все правительство Мубарака и создать исламское государство. В июне 1995 г. члены группировки совершили неудачную попытку покушения на президента. В апреле 1996 г. убили 30 греческих туристов, ехавших в автобусе: целились в израильтян, которые в последний момент сменили автобус. Кроме того, желая нанести урон туристической индустрии и тем самым ослабить экономику, члены «Исламского джихада» расстреляли 60 человек, большей частью иностранных гостей, в Луксоре в ноябре 1997 г. Однако они ошиблись насчет реакции населения. Египтяне сочли фанатичное желание создать исламское государство идолопоклонством, идущим вразрез с основными мусульманскими ценностями. И их настолько потрясла резня в Луксоре, что аз-Завахири осталось лишь «составить компанию» бен Ладену в Афганистане и соединить свой «Исламский джихад» с «Аль-Каидой».

Ничуть не успешнее иных ветеранов оказался и бен Ладен по возвращении в Саудовскую Аравию{1666}. Когда Саддам Хусейн вторгся в Кувейт (1990 г.), бен Ладен предложил королевской семье помощь арабо-афганских бойцов в защите нефтяных месторождений. Однако, к его негодованию, власти предпочли помощь американской армии. Это положило начало отдалению бен Ладена от саудовского режима. Когда же в 1994 г. саудовские власти запретили реформистскую ненасильственную партию «Сахва» («Пробуждение»), выступавшую против использования американских войск в Аравии, он полностью разочаровался и решил, что от пассивного сопротивления толку нет. Четыре года он провел в Судане, организуя финансовую поддержку арабо-афганских проектов. Однако в 1996 г. Соединенные Штаты и Саудовская Аравия нажали на правительство Тураби и заставили выслать бен Ладена. Тогда он вернулся в Афганистан, где только что власть захватил «Талибан».

После вывода советских войск Запад утратил интерес к этому региону. Афганистан и Пакистан были совершенно обессилены затянувшимся конфликтом. Долгие годы в Пакистан из Соединенных Штатов и стран Персидского залива стекался гигантский поток денег и оружия. Этот поток давал экстремистским группам доступ к современному вооружению, которое попросту разворовывалось в процессе разгрузки. Таким образом, хорошо вооруженные экстремисты нарушали монополию государства на насилие и получали возможность действовать вне закона. Чтобы защититься, почти все группировки страны, религиозные и секулярные, создали собственные военные образования. Более того, после Иранской революции Саудовская Аравия, учитывая присутствие существенной шиитской общины в Пакистане, увеличила помощь деобандским медресе, чтобы создать противовес шиитскому влиянию. Это позволило деобандцам обучать большее число людей из бедных слоев общества. Они принимали детей бедных крестьян, которые были арендаторами у шиитских землевладельцев: такие юноши приходили в медресе с антишиитскими предубеждениями, которые затем увеличивались в ходе образования.

Изолированные от остального пакистанского общества, эти «студенты» (талибы) сплотились с 3 млн афганских детей, осиротевших в ходе войны и попавших в Пакистан как беженцы. Все они были травмированы войной и нищетой и воспитаны в жесткой, формалистической и крайне нетерпимой форме ислама. Они не умели критически мыслить, были укрыты от внешнего влияния и пропитывались сильными антишиитскими настроениями{1667}. В 1985 г. деобандцы основали в Пакистане группировку «Солдаты спутников пророка», призванную устрашать шиитов, а в середине 1990-х гг. появилось два еще более воинственных деобандских течения: «Армия Джагнви», которая специализировалась на убийстве шиитов, и «Партизанское движение», которое боролось за освобождение Кашмира. В ответ на агрессию шииты сформировали группировку «Солдаты Пророка в Пакистане» убили немало суннитов. Подумать только: веками шииты и сунниты жили мирно в этих местах. Но из-за холодной войны, которую вели Соединенные Штаты в Афганистане, и саудовско-иранского противостояния конфликт между ними дошел почти до гражданской войны.

Афганский «Талибан» сочетал пуштунский племенной шовинизм с деобандским ригоризмом, агрессивной и гибридной формой ислама, крайне нетерпимой к иным идеологиям. После вывода советских войск Афганистан погрузился в хаос, и когда талибам удалось захватить власть, пакистанцы и американцы усмотрели в них приемлемую альтернативу анархии. Их лидер мулла Омар был убежден, что люди по природе своей хороши и, если их направить на правильный путь, не потребуется ни государственного принуждения, ни даже системы социального обеспечения и здравоохранения. Поэтому централизованного правительства не было, а население управлялось местными талибскими комитетами. Последние налагали столь драконовские наказания за малейшие нарушения исламского права, что частичный порядок быстро восстановился. Глубоко враждебный современности (которая пришла в эту страну в форме советских танков и авианалетов), «Талибан» руководствовался традиционными племенными нормами, которые считал уставами Божьими. Интересовали его лишь местные дела, а до глобальных замыслов бен Ладена дела не было. Однако мулла Омар был признателен арабо-афганцам за поддержку в ходе войны, и когда бен Ладена изгнали из Судана, он принял его в Афганистане. В ответ бен Ладен поспособствовал улучшению инфраструктуры в этой стране{1668}.

Другие бесприютные радикалы собирались вокруг бен Ладена в Афганистане, а также вокруг Завахири и его египетских сторонников{1669}. Однако «Аль-Каида» все еще играла незначительную роль в исламистской политике. Как признался один бывший военный в интервью компании Эй-би-си, он провел десять месяцев в тренировочных лагерях, которыми руководили помощники бен Ладена, но и слыхом не слыхивал об этой организации{1670}. Когда арабо-афганский ветеран Рамзи Юзеф устроил взрыв в здании Всемирного торгового центра в Нью-Йорке (1993 г.) или когда в Эр-Рияде взрыв грузовика унес жизни пяти американцев, бен Ладен одобрял обе операции, но, видимо, участия в них не принимал{1671}. Однако «Аль-Каида» стала идеологической опорой для афганских ветеранов, которые изрядно пали духом{1672}. Мало того, что не задались наступления на трех основных фронтах (Босния, Алжир и Египет): к концу 1990-х гг. политический ислам вообще находился в упадке{1673}. Взять хотя бы Иран: худжат аль-ислам (религиозный ранг у шиитов) Сейед Мохаммад Хатами пошел на выборы 1997 г. с реформистскими лозунгами и одержал полную победу. После этого он сразу дал понять, что хочет более позитивных отношений с Западом, и дистанцировался от фетвы Хомейни против Салмана Рушди. Или Алжир: в правительство президента Абделя Азиза Бутефлики вошли не только умеренные исламисты, но и воинствующие секуляристы. Пакистан: секулярный военный Первез Мушарраф устроил переворот и сместил Наваза Шарифа, патрона исламистских партий. Турция: исламистский премьер-министр Неджметтин Эрбакан был вынужден подать в отставку всего лишь через год после вступления в должность. И наконец, в Судане произошел военный переворот. Бен Ладен видел все большую необходимость в том, чтобы снова зажечь пламя джихада какой-то яркой операцией, которая привлекла бы внимание всего мира.

В августе 1996 г. он провозгласил «декларацию войны» против Соединенных Штатов и Израиля («альянса крестоносцев и сионистов»), которых обвинял в «агрессии, нечестии и несправедливости против мусульман»{1674}. Он осудил американское военное присутствие на Аравийском полуострове, уподобив его израильской оккупации Палестины, а также американскую поддержку, оказываемую коррумпированным правительствам исламского мира. Его критику вызвали антииракские санкции Израиля и Соединенных Штатов, по его словам, повлекшие за собой смерть миллиона иракцев. В феврале 1998 г. он создал «Всемирный исламский фронт против сионистов и крестоносцев», заявив, что на всех мусульманах лежит религиозная обязанность нападать на Соединенные Штаты и их союзников «в любой стране, где это возможно» и изгнать американские войска из Аравии{1675}. В идеологии бен Ладена обозначились три совершенно новые темы{1676}. Во-первых, основным врагом он назвал Соединенные Штаты, а не русских, сербов или мусульманских «правителей-отступников». Во-вторых, он призвал атаковать Соединенные Штаты и их союзников повсюду (в том числе в Америке) – необычный шаг, ибо террористы обычно избегали операций за пределами собственной страны, которые стоили бы им международной поддержки. В-третьих, хотя бен Ладен никогда полностью не отходил от терминологии Кутба, он развивал преимущественно панисламские темы и особенно сосредотачивался на тяготах, которые переносят мусульмане во всем мире.

Последнее было особенно важно для бен Ладена и позволяло ему утверждать, что его джихад носит оборонительный характер{1677}. В своей «декларации войны» он развивал складывавшуюся в мусульманском мире культуру обид и утверждал, что веками «народ ислама страдал от агрессии, нечестия и несправедливости, которые совершал альянс крестоносцев и сионистов»{1678}. В пропагандистских роликах «Аль-Каиды» эти слова пускали в сопровождении хорошо подобранных кадров: израильские солдаты гонятся за палестинскими детьми; груды трупов в Ливане, Боснии и Чечне; палестинский ребенок, застреленный в Газе; разбомбленные и срытые бульдозерами дома; слепые и искалеченные пациенты недвижно лежат в больничных палатах. Как показал опрос людей, завербованных «Аль-Каидой» после 1999 г., большинством из них все еще руководило желание помочь страждущим{1679}. «Я не знал, чем именно могу помочь, – сказал один саудовский пленный в Гуантанамо, – но я шел не сражаться, а помогать людям»{1680}. Фейсал аль-Духайиль не был благочестивым мусульманином, но его настолько ужаснула телепередача о бедственном положении чеченских женщин и детей, что он немедленно пошел в добровольцы{1681}. Несмотря на антиамериканскую риторику бен Ладена, ненависть к Соединенным Штатам не была основным чувством его новобранцев. По-видимому, она появлялась позже, в ходе «промывки мозгов» в пакистанских лагерях «Аль-Каиды», куда посылали всех, и даже тех, кто хотел воевать в Чечне. Мусульмане из Буффало (штат Нью-Йорк), известные как «лакаваннская шестерка», впоследствии объясняли, что покинули тренировочный лагерь в 2001 г., ибо были шокированы антиамериканизмом{1682}.

Ссылки бен Ладена на «альянс крестоносцев и сионистов» эксплуатировали конспирологические страхи, распространенные в мусульманских странах, где непрозрачность правительства затрудняет получение точной информации{1683}. Эта теория объясняет масштаб бедствий, иначе, казалось бы, необъяснимый. Исламисты часто цитируют хадис, который в классический период был не слишком известен, но обрел популярность во время нашествий крестоносцев и монголов{1684}. «Народы соберутся против вас со всех частей света», – сказал Пророк своим спутникам. И мусульмане будут беспомощны, ибо «слабость (вахн) поселится в ваших сердцах». Но что такое «вахн»? «Любовь к миру сему и страх перед смертью», – ответил Мухаммад{1685}. Мусульмане стали мягкотелыми и оставили джихад, ибо боятся умирать. Однако единственная их надежда состоит в том, чтобы вернуть мужество сердцу ислама. Отсюда и важность акций, связанных с мученичеством: они показывают миру, что мусульманам больше не страшно. Беды столь тяжелы, что выбор невелик: сражаться или погибнуть. Кроме того, радикалы любят цитировать коранический рассказ о Давиде и Голиафе, который завершается словами: «Сколько малочисленных отрядов победило многочисленные отряды по воле Аллаха!»{1686} Значит, чем могущественнее враг, тем более героический характер носит борьба. Конечно, убивать мирных жителей жалко, но – полагают бойцы – крестоносцы и сионисты также проливали невинную кровь. А Коран заповедует возмездие{1687}. Поэтому мученик должен держаться отважно, стоически в себе подавляя жалость и нравственное отвращение к ужасным поступкам, которые он трагически вынужден совершить{1688}.

Вожди «Аль-Каиды» планировали «зрелищную» атаку, состоявшуюся в итоге 11 сентября 2001 г., довольно длительное время. Им не сразу удалось найти подходящих исполнителей. Ведь нужны были люди, разбирающиеся в технике, знакомые с западным обществом и способные действовать независимо{1689}. В ноябре 1999 г. Мохаммед Атта, Рамзи Биналшибх, Марван аль – Шеххи и Зиад Джаррах направлялись (как они думали) в Чечню. Однако по дороге их перенаправили на конспиративную квартиру в Кандагаре. Они происходили из хороших семей, изучали инженерное дело и технологию в Европе (Джаррах и аль-Шеххи были инженерами, а Атта – архитектором) и легко могли вписаться в американское общество, проходя подготовку как пилоты. Они принадлежали к группе, ныне именуемой «гамбургская ячейка». Из всех четырех только Биналшибх хорошо знал Коран. Никто из них не учился в медресе (которые часто винят в мусульманском терроризме) – ходили в светские школы. А Джаррах, пока не познакомился с этой группой, и особо верующим-то не был{1690}. К аллегорезе и символическим толкованиям они не привыкли и со своим научным образованием тяготели не к скептицизму, а к буквалистскому пониманию Корана, сильно отличающемуся от традиционной мусульманской экзегезы. Не было у них и подготовки в области традиционной юриспруденции. Поэтому их познания в области магистрального мусульманского права можно назвать в лучшем случае поверхностными.

Изучая исполнителей теракта 11 сентября и тех, кто с ними тесно работал (в общей сложности 500 человек), психиатр-криминалист Марк Сейджман выяснил, что лишь у 25 % из них было традиционное исламское воспитание; две трети склонялись к секуляризму, пока не познакомились с «Аль-Каидой»; остальные были новообращенными{1691}. Какое уж тут знание ислама! Многие были самоучками, а некоторые всерьез взялись за Коран уже в тюрьме. Быть может, полагает Сейджман, проблема не в исламе, а в незнании ислама{1692}. Саудовцы, которые участвовали в теракте 11 сентября, получили ваххабитское образование, но находились под влиянием не столько ваххабизма, сколько панисламистских идеалов, которые зачастую вызывали недовольство у ваххабитских улема. Видеопослания Ахмеда аль-Газнави (погиб в самолете, который рухнул в Пенсильвании) и Абдулазиза аль-Омари (был в первом самолете, врезавшемся во Всемирный торговый центр) делают сильный акцент на страданиях мусульман во всем мире. Однако, хотя Коран заповедует мусульманам приходить на выручку своим братьям, закон шариата запрещает насилие против мирных жителей и использование огня в ходе военных действий, как и атаки на страну, в которой мусульманам разрешено свободно исповедовать свою религию.

Мохаммед Атта, глава «гамбургской ячейки», вдохновлялся глобальной концепцией Аззама, полагая, что всякий дееспособный мусульманин обязан защищать своих братьев и сестер в Чечне и Таджикистане{1693}. Однако террористическая деятельность, к которой склонилась данная группа, была бы чужда Аззаму. Когда умеренные члены уходили из ячейки, их заменяли другие, разделявшие взгляды Атты. По мнению Сейджмана, в таких закрытых группах, изолированных от иных мнений, «дело» становится средой, в которой ее члены живут и дышат{1694}. Они привязывались друг к другу, делили еду и кров, вместе молились и смотрели бесконечные видеосюжеты о чеченских баталиях{1695}. Более того, они глубоко сопереживали тяготам мусульман в далеких краях. Благодаря современным средствам массовой информации люди в одной части света могут находиться под влиянием далеких от них событий – нечто невозможное в былые эпохи! – и проецировать эти далекие истории на собственные проблемы{1696}. Это крайне искусственное состояние сознания.

История исполнителей теракта 11 сентября к настоящему моменту хорошо известна. Однако и сейчас, годы спустя, эти события ужасают. Наша задача в данной книге состоит в том, чтобы понять, какую роль играла в них религия. На Западе многие были убеждены, что вся беда в исламе, который, дескать, отличается особой воинственностью. Несколько недель спустя в статье под названием «Это религиозная война» американский журналист Эндрю Салливан цитировал «декларацию войны» бен Ладена:

Призыв к войне с Америкой прозвучал, поскольку Америка стала инициатором крестового похода против исламской нации, посылая тысячи отрядов в Землю двух святых мечетей, снова и снова вмешиваясь в саудовские дела и политику. Она поддерживала деспотичный, коррумпированный и тиранический режим, который находится у власти{1697}.

Салливан обращал внимание читателей на слово «крестовый поход» («сугубо религиозное понятие») и отмечал: «У бен Ладена счеты с американскими войсками, оскверняющими землю Саудовской Аравии, “Земли двух святых мечетей” в Мекке и Медине»{1698}. Упоминаний о «крестовом походе» и «мечетях» оказалось достаточно, чтобы убедить Салливана: перед нами война религиозная. Отсюда он перешел к хвале западной либеральной традиции. По его мнению, еще в XVII в. Запад осознал, сколь опасно смешивать религию с политикой, а мусульманский мир, к сожалению, еще не усвоил сей важный урок. Между тем Салливан не затронул два очень конкретных и глубоко политических аспекта американской внешней политики, упомянутых бен Ладеном в данном отрывке: вмешательство во внутренние дела Саудовской Аравии и поддержка деспотического саудовского режима{1699}.

А ведь даже такие «сугубо религиозные понятия», как «крестовый поход» и «святые мечети», имеют политические и экономические коннотации. С начала ХХ в. арабское слово «аль-салибийя» (крестовый поход) стало политическим термином, часто применявшимся к колониализму и западному империализму{1700}. Размещение американских войск в Саудовской Аравии не только оскверняло сакральное пространство, но и унизительным образом демонстрировало, что королевство зависит от Соединенных Штатов и что Америка в этом регионе главная. Американцы вовлекли королевство в дорогостоящие сделки с поставками оружия и при наличии такой базы имели легкий доступ к саудовской нефти, а заодно и возможность наносить военные удары по суннитским мусульманам в ходе войны в Заливе{1701}.

Сами террористы наверняка считали свои действия религиозным актом. Однако к нормативному исламу это не имело отношения. В чемодане Атты была найдена программа с молитвой и размышлениями, призванными укрепить в испытании{1702}. Если считать психоз «неумением прозревать взаимоотношения», перед нами явные симптомы. Основной императив исламской духовности – таухид («бытийное единение»): мусульмане смогут полностью осознать единство Божие, лишь если интегрируют все свои мысли и поступки. У Атты же все дробится, распадается на небольшие сегменты: «последняя ночь», поездка в аэропорт, посадка на самолет и т. д. – причем страшная цель выпадает из виду. Террористам сказано уповать на рай и вспоминать о временах Пророка – по сути, думать о чем угодно, кроме преступления, которое они совершают в настоящем{1703}. Живя настоящим, они не думают об ужасном конце. Поражают и молитвы. Как и все мусульманские тексты, в начале документа идет басмала («во Имя Бога, Милостивого, Милосердного»), но дальше сказано о действиях, которые начисто лишены милости и милосердия. Более того, басмала переходит во фразу, которую, мне кажется, большинство мусульман сочтут идолопоклонством: «Во имя Бога, меня и моей семьи»{1704}. Террористу велено отсекать чувство жалости к пассажирам и страх за собственную жизнь. Колоссальные усилия требуются, чтобы войти в это ненормальное состояние! Необходимо «сопротивляться» этим импульсам, «укрощать», «очищать» и «убеждать» свою душу, «возбуждать» ее и «сделать ее понимающей»{1705}.

Подражание Мухаммаду играет очень важную роль в исламском благочестии: подражая его поведению, мусульмане надеются обрести и соответствующие внутренние качества, полную покорность Богу. Однако документ Атты отвлекает внимание террористов от внутреннего мира, патологически сосредотачиваясь на внешних событиях. Акты благочестия становятся примитивными и суеверными. Пакуя багаж, террористы должны прошептать себе в руки стихи из Корана, а затем коснуться этими руками багажа, личного имущества, ножей и паспорта{1706}. Одежда должна сидеть тесно, как у Пророка и его спутников{1707}. Когда начнется схватка с пассажирами и экипажем, в знак решимости террористы должны «стиснуть зубы, как делали благочестивые предки перед битвой»{1708} и «разить, как победители, которые не желают возвращаться в мир сей, и воскликнуть: “Аллаху акбар!” Ибо этот крик вселяет страх в сердца неверных»{1709}. Они не должны «делаться мрачными», но читать во время схватки стихи из Корана, «как благочестивые предки сочиняли стихи среди битв, чтобы успокоить своих братьев, и позволить спокойствию и радости войти в их души»{1710}. А ведь испытывать спокойствие и радость в таких обстоятельствах означает психотическую неспособность соотнести свою веру с реальностью поступка.

Мы видим здесь магизм того же плана, что и у Фараджа в «Забытом долге». Проходя через металлодетектор в аэропорту, надо читать стих, который у радикалов был чуть ли не Символом веры{1711}. Он содержится в отрывке Корана о битве при Ухуде, когда более малодушные мусульмане уговаривали собратьев отсидеться дома, а те ответили: «Нам достаточно Аллаха, и как прекрасен этот Попечитель и Хранитель!» И благодаря своей вере «вернулись с милостью от Аллаха и щедротами. Зло не коснулось их»{1712}. Если террористы будут твердить эти слова, то, согласно документу, случится следующее: «Вы увидите, что проблемы решатся, и [Божия] защита будет окружать вас, и никакая сила не одолеет». Чтение данного стиха не только позволит превозмочь страх, но и снимет всякие физические препятствия: «Из всех их средств ни металлодетекторы, ни технология не спасут [американцев]»{1713}. Одно лишь повторение первой части шахады («нет бога, кроме Бога») обеспечит место в раю. Террористам велено «помнить об этих грозных словах», когда они будут сражаться с американцами, а также не забывать, что в арабском письме данный стих записан «без огласовок – это знак совершенства и полноты, ибо огласованные слова и буквы снижают его силу»{1714}.

Через год после теракта 11 сентября Луис Атият Аллах, посмотрев видеопослание аль-Омари, написал статью для веб-сайта о джихаде. Его пышное славословие Всевышнему выглядит несколько нелепым: террористы («горы мужества, звезды мужественности и галактики достоинства») плачут от радости, когда самолеты врезаются в цель{1715}. Однако статья явно написана как ответ на широкую критику в адрес теракта. А критика звучала не только со стороны «умеренных»: судя по всему, даже ряд радикальных мусульман отмечали, что Коран запрещает самоубийство, и вообще террористы повели себя безответственно. Ведь акция оказалась контрпродуктивной: весь мир стал сочувствовать Америке, а позиции палестинцев ослабли, ибо связь Израиля с Соединенными Штатами стала более тесной. В своей статье Атият Аллах выдвигает контрдоводы: никакого самоубийства, да и не были исполнители теракта «просто безумцами, которые взяли и угнали самолеты». Нет, здесь была ясная политическая цель: «Сокрушить основы тирана и разбить идол века сего – Америку»{1716}. Кроме того, террористы нанесли удар по структурному насилию Ближнего Востока, находящегося под пятой американцев, отвергнув «глупых [правителей] ибн Сауда и Хосни [Мубарака] и прочих слабоумных, которые ложно называют себя “обладающими влиянием”» (Коран 4:59), а сами «лишь щупальца осьминога, голова которого – в Нью-Йорке и Вашингтоне»{1717}. Цель операции состояла в том, чтобы совершить «устрашающий исторический скачок, который… одним махом выведет мусульман из унижения, зависимости и рабства»{1718}.

Без сомнения, эти политические задачи занимали бен Ладена непосредственно после теракта 11 сентября, хотя ссылался он и на волю Божию. В своем видеопослании, выпущенном 7 октября 2001 г., он хвастался: «Бог поразил Америку в один из ее жизненно важных органов. Ее величайшие здания уничтожены»{1719}. Это были здания, которые «олицетворяли военную и экономическую мощь Америки»{1720}. Пять раз бен Ладен применил к Соединенным Штатам слово «кафир» (неверный), хотя имел в виду не религиозные воззрения, а нарушение мусульманского суверенитета в Аравии и Палестине{1721}. В тот же день президент Джордж Буш объявил о начале операции «Несокрушимая свобода» – войны с «Талибаном» в Афганистане. Как и в случае с первым крестовым походом против ислама, много говорилось о свободе: «Мы защищаем не только наши драгоценные свободы, но и свободу людей повсюду»{1722}. Он заверил народ Афганистана, что Соединенные Штаты ничего против него не имеют, а поражать будут лишь военные цели. Обещал авиапоставки еды, лекарств и предметов первой необходимости. А всего лишь через неделю после теракта Буш дал понять, что Америка не собирается воевать с исламом: «Лицо террора – это не подлинная вера ислама. Ислам не таков. Ислам есть мир. Эти террористы несут не мир. Они несут зло и войну»{1723}. Подобно бен Ладену, Буш в своей речи, старательно выдержанной в секулярных тонах, разделил мир на два лагеря: добро и зло. «В этом конфликте не может быть нейтральной стороны. Если какое-либо правительство спонсирует преступников и убийц невинных людей, оно само становится преступником и убийцей»{1724}.

Манихейские воззрения Буша отражали подход неоконсерваторов, игравших важную роль в его администрации и питавших почти мистическое убеждение: ничто не должно сдерживать уникальную историческую миссию Америки в XXI в. «Война террору» означает войну с любыми силами, которые угрожают американской гегемонии на планете. Вообще в неоконсерватизме иногда усматривают нечто религиозное, поскольку он требует абсолютной верности своей доктрине и не допускает никаких отклонений от нее{1725}. Так политика секулярной нации оказалась пропитанной квазирелигиозным пылом и убеждением. На Соединенных Штатах лежит миссия развивать повсюду всемирный свободный рынок, единственную правильную экономическую систему. Такая установка звучит не слишком религиозно, но она находила отклик у ста миллионов американских евангеликов, сторонников Буша, которые все еще считали Америку «градом на холме».

В первые три месяца войны с Афганистаном, где «Талибан» дал приют «Аль-Каиде», казалось, что все идет замечательно. «Талибан» был побежден, члены «Аль-Каиды» рассеяны, а Соединенные Штаты устроили крупные военные базы в Баграме и Кандагаре. Однако появились и зловещие предзнаменования. Хотя Буш приказал обращаться с пленниками гуманно и в соответствии с Женевской конвенцией, на практике войскам разрешалось «несколько отходить от правил» (коль скоро на террористов не распространяются правила, касающиеся военнопленных). Буш подчеркивал, что это не война с исламом, но на деле все выглядело иначе, ибо с религиозными чувствами не слишком считались. Скажем, 26 сентября 2002 г. в Тахаре захватили в плен группу моджахедов. Согласно одному мусульманскому отчету, американцы «подвесили одного моджахеда за руки на шесть дней, допрашивая об Усаме бен Ладене». Наконец, сдались и стали спрашивать о его вере. Он ответил, что… верит в Аллаха, Пророка Мухаммада и святой Коран. Услышав это, американские военные сказали: «Твоего Аллаха и Мухаммада здесь нет, а Коран есть. Посмотрим, что он сделает нам». После этого один американский солдат принес святой Коран и стал мочиться на него. К нему присоединились другие солдаты Штатов и Северного альянса{1726}.

Презрение американских войск к исламу было очевидным. Однако это не означает, что они считали себя участниками войны с исламом. Скорее, необычный характер кампании («война с террором», «война особого рода») изменил правила игры. При такой терминологии Соединенные Штаты считали себя свободными от правил, которые существуют в обычном конфликте{1727}. Судя по всему, действующие войска полагали, что на террористов не распространяется защита, полагающаяся обычным солдатам.

С 11 сентября Соединенные Штаты, которые все еще считают себя милостивым гегемоном, при поддержке союзников на неопределенное время задерживали людей, отрицающих прямое участие в каком-либо конфликте, проводили жестокие и унизительные допросы и посылали узников в страны, практикующие пытки. Уже в декабре 2001 г. сотни узников – через процедуру под названием «чрезвычайная выдача заключенных» – оказались в Гуантанамо и Диего-Гарсия, где подвергались «стрессу и физическому принуждению» (пыткам){1728}. Сообщения об издевательствах в американских тюрьмах стали частыми и почти рутинными. Они наводят на мысль, что военные и политические власти попустительствуют систематической жестокости{1729}. И еще одно тревожное явление в «войне с террором»: большое число жертв среди мирного населения. В первые три месяца погибло 3000 мирных граждан – примерно столько же жизней унес теракт 11 сентября в Нью-Йорке, Пенсильвании и Вашингтоне. Впоследствии еще тысячи афганцев, потерявших дом, умерли в лагерях для беженцев{1730}. А война все продолжалась, и потери все росли и росли: в период 2006–2012 гг. погибло 16 179 мирных афганцев{1731}.

Началась вторая волна терактов, руководимых «вторым поколением» «Аль-Каиды». В декабре 2001 г. британец Ричард Рейд попытался взорвать самолет, пронеся бомбу в ботинке. Эта попытка не удалась, но были и удачные: взрыв на острове Джерба в Тунисе (апрель 2002 г.) и взрывы около ночных клубов на острове Бали, унесшие жизни более двух сотен человек (октябрь 2002 г.). Правда, после неудачной попытки Иймана Фариса уничтожить Бруклинский мост большая часть центрального командования «Аль-Каиды» была либо уничтожена, либо взята в плен. Поэтому крупные теракты прекратились{1732}. Казалось, что ситуация улучшается. Однако в марте 2003 г. Соединенные Штаты, Великобритания и их союзники вторглись в Ирак, невзирая на громкие протесты международного сообщества и мусульманского мира. Основанием для вторжения стало подозрение, что Саддам Хусейн обладает оружием массового уничтожения и поддерживает «Аль-Каиду». Впоследствии выяснилось, что оба обвинения были беспочвенными.

Это не мешало Соединенным Штатам выдавать себя за носителя свободы. «Если мы должны использовать силу, – обещал Буш американскому народу, – Соединенные Штаты и наша коалиция готовы помочь гражданам освобожденного Ирака»{1733}. «Мы не стремимся создать империю, – настаивал он в другой раз. – Наша нация ищет свободы для себя и для других»{1734}. Подбадриваемый неоимпериалистическими интеллектуалами вроде Ниалла Фергюсона, режим Буша уверился: ради освобождения можно использовать и колониальные методы вторжения и оккупации{1735}. Америка насильно сделает Ирак частью свободной всемирной экономики и изменит политическую ситуацию на Ближнем Востоке, создав либеральное, демократическое и прозападное государство. Это государство будет поддерживать Израиль, перейдет на рыночный капитализм, а по ходу дела обеспечит Соединенные Штаты военной базой и доступом к обширным нефтяным ресурсам.

1 мая 2003 г. Буш приземлился на самолете «Викинг» на палубу американского авианосца «Авраам Линкольн», где возвестил о победном конце иракской войны{1736}. «Мы сражались за свободу и мир во всем мире, – сообщил он собравшимся войскам, – благодаря вам тиран пал и Ирак свободен». В этой политической речи слышались отголоски священной войны. Ибо военными действиями американского народа руководил сам Бог: «Все вы – все в этом поколении наших вооруженных сил – исполнили высочайшее историческое призвание». Буш процитировал пророка Исаию: «Куда бы вы ни шли, вы несете весть о надежде – весть древнюю и одновременно новую. Вы говорите узникам “Выходите”, и тем, которые во тьме, “Покажитесь”»{1737}. Используя эти библейские слова, которые Иисус применял к собственной миссии{1738}, Буш показал, что его администрация считает свою политику в чем-то мессианской.

Зловещая ирония – эти слова об освобождении узников. Ибо в октябре 2003 г. СМИ опубликовали чудовищные фотографии: американская военная полиция пытает иракских пленных в Абу-Грейб, одной из печально известных тюрем Саддама. Впоследствии выяснилось, что почти такие же пытки имели место в тюрьмах, которыми заведовали британцы. Эти снимки показали иракскую войну с более неприглядной стороны, чем официальные американские реляции. Раздетые, с закрытыми лицами, корчащиеся на полу иракцы выглядели потерявшими человеческий облик и абсолютно беспомощными перед силой Америки{1739}. Солдаты словно давали понять: «Мы стоим высоко, а они – низко; мы чистые, а они – грязные; мы сильные и смелые, а они – слабые и трусливые; мы величественные, а они – как животные; мы богоизбранные, а они чужды всему божественному»{1740}. «На фотографиях – мы», – сказала покойная Сьюзен Зонтаг. Нацисты были не единственными, кто совершал зверства. Американцы также на это способны, «если уверуют, что пытают тех, кто принадлежит к низшей и презренной расе и религии»{1741}. Солдаты явно не считали свое поведение недостойным и не боялись наказания. «Для потехи же», – сказал рядовой Линди Ингленд, который на фотографиях тащит за собой узника, как собаку. Официальное расследование заключило: солдаты вели себя подобным образом «просто потому, что имели такую возможность»{1742}.

Не минуло и месяца после речи Буша на палубе авианосца, как Ирак скатился в хаос. Большинство иракцев не доверяли высокопарным словам Буша и полагали, что Соединенным Штатам понадобилась иракская нефть и военный плацдарм для защиты Израиля. Может, они и были рады избавиться от Саддама, но уж точно не считали освободителями американские и английские войска. «Это как сапогами по сердцу», – сказал один житель Багдада. «От чего нас освобождают? – вопрошал другой. – У нас свои традиции, правила и обычаи»{1743}. Иракский клирик Шейх Мухаммад Башир жаловался: может, американцы и принесли свободу стране, но не иракцам.

Это свобода оккупантов делать что они хотят… Никто не может спросить их, что они делают, ибо они защищены своей свободой… Никто не может наказать их, ни у нас в стране, ни у них в стране. Это свобода насиловать, раздевать и унижать{1744}.

«Арабским 11 сентября» иногда называют американское нападение на Фаллуджу, «город мечетей». Погибли сотни мирных жителей, и 200 000 остались без крова. К следующему году число потерь среди гражданского населения в Ираке составило 24 000 человек, и 70 000 получили ранения{1745}. Оккупанты не принесли этой земле мир. Зато они всколыхнули восстания иракцев и моджахедов из Саудовской Аравии, Сирии и Иордании. Подобно другим повстанцам, о которых шла речь выше, они ответили на иностранное вторжение операциями террористов-смертников, в результате чего был побит даже старый рекорд «Тамильских тигров»{1746}.

А угроза всемирного терроризма? Ситуация стала еще хуже, чем перед Иракской войной{1747}. Бен Ладена убили в 2011 г., а «Аль-Каида» процветает. Ведь ее сила всегда была более концептуальной, чем организационной. Она состоит в глобальном революционном пыле, сочетающем политическую воинственность с сомнительными притязаниями на божественную санкцию. Ее филиалы, в частности, иракский (сейчас все более активно действующий в Ираке и в Сирии, охваченной гражданской войной), сомалийский и йеменский, продолжают называть восстановление халифата конечной целью своего вмешательства в местную политику. Кроме того, во многих местах земного шара, где нет хорошо организованных террористических сетей, найдутся тысячи желающих совершать теракты самостоятельно. Это самоучки без четко выраженной политической цели, плохо образованные и почерпнувшие радикальные взгляды из чатов. Таковы, в частности, Майкл Адеболаджо и Майкл Адебовале, убившие английского солдата Ли Ригби в юго-восточном Лондоне (2013 г.). Они выросли в Великобритании и в какой-то момент приняли ислам. Убийство совершили из мести за невинных мусульман, погибших от рук английских войск. Подобно Мохаммеду Буйери, который убил голландского режиссера Тео ван Гога (2004 г.), и исполнителям терактов в мадридских поездах, унесших жизни 191 человека, они не были напрямую связаны с «Аль-Каидой»{1748}. Правда, некоторые предприимчивые люди ищут выход на «Аль-Каиду», чтобы она обеспечила им руководство и, возможно, отправила в места важных операций. Однако создается впечатление, что пакистанские инструкторы предпочитают отсылать их на родину, чтобы они дестабилизировали обстановку в западных странах. Так и происходит: например, 7 июля 2005 г. прогремели взрывы в Лондоне. Серьезные теракты были предотвращены в ноябре 2005 г. в Австралии и в июне 2006 г. в Торонто. В августе 2006 г. британцам удалось помешать взрыву нескольких самолетов над Атлантикой.

Все эти террористы-одиночки почти не знают Коран. Поэтому бессмысленно спорить об их толковании Писания или винить ислам в их преступлениях{1749}. Более того, Марк Сейджман, который беседовал с некоторыми из них, убежден, что нормальное религиозное образование могло бы удержать их от терактов{1750}. Вообще, согласно его выводам, они мотивированы преимущественно желанием избавиться от удушающего чувства собственной незначительности и ненужности в секулярных национальных государствах, пытающихся поглотить иностранные меньшинства. Ими движет старинная мечта о военной славе: будто бы, умерев такой доблестной смертью, они станут местными героями{1751}. Пожалуй, в этих случаях пресловутый «исламский терроризм» превращается из политического акта (воспламененного речами благочестивыми, но противными учению ислама) в жестокий протест разгневанной молодежи. Может, такие люди и выступают от имени ислама, но, когда новичок в музыке начинает играть сонату Бетховена, мы слышим лишь какофонию.

Одна из задач бен Ладена состояла в том, чтобы увлечь мусульман всего мира своей концепцией джихада. Но хотя в чьих-то глазах он и стал харизматическим народным героем, эдаким саудовским Че Геварой, в этой главной задаче он потерпел неудачу. Показательны опросы Института Гэллапа, проведенные в период 2001–2007 гг. в 35 странах с большинством мусульманского населения. Лишь 7 % респондентов считали теракты 11 сентября «полностью оправданными»; при этом имелись в виду сугубо политические мотивы; 93 % респондентов осудили эти теракты, причем ссылались на Коран: убийству невинных людей нет места в исламе{1752}. Интересно, была бы мусульманская оппозиция террору еще более сплоченной, если бы не политика, избранная Соединенными Штатами после теракта? Ведь даже в Тегеране прошли демонстрации солидарности с Америкой! И в это самое время Буш и Блэр начали свой жестокий ответ, который увенчался трагическим и незаконным вторжением в Ирак в 2003 г. И что получилось? Мир увидел новые картины страдания мусульман, причем Запад был в них уже не просто соучастником, а непосредственным виновником. Обсуждая несгибаемость «Аль-Каиды», следует помнить: ни одна фанатичная теория джихада не привлекла в лагеря Пешавара так много молодых мусульман, как вид страдающих собратьев по вере.

Мы часто и справедливо осуждаем терроризм, который убивает мирных жителей во имя Бога. Однако наша нравственная позиция оказывается скомпрометированной, если мы пренебрегаем страданиями и смертью тысяч мирных жителей, которые составляют «сопутствующие потери» в наших войнах. Древние религиозные мифы помогали людям возвысить голос против государственного насилия, а нынешние национальные идеологии закрывают глаза на реальность и ожесточают сердце. Показательны слова Мадлен Олбрайт, сказанные ею, когда она еще была постоянным представителем Соединенных Штатов в ООН. Впоследствии она взяла их назад, но множеству людей на всей планете они не забылись. А именно, в 1996 г. в телешоу «60 минут» на Си-би-эс Лесли Шталь задала ей вопрос, не слишком ли дорого обошлись международные санкции против Ирака: «Говорят, погибло полмиллиона детей. Это больше, чем в Хиросиме… Разве победа стоила такой цены?» Олбрайт ответила: «Думаю, это очень нелегкий выбор. Но, на наш взгляд, эту цену следовало заплатить»{1753}.

24 октября 2012 г., когда 68-летняя Мамана Биби собирала овощи на большом семейном участке в Северном Вазиристане (Пакистан), ее убил американский беспилотник. Вовсе не террористка: акушерка, а ее муж – пенсионер, раньше школьный учитель. Но ее на глазах у девяти внуков разорвал на куски американский снаряд. Некоторые из ее детей получили множественные ранения, а семья, потерявшая весь скот, не могла позволить себе врачей. И до сих пор дети от страха плачут ночами… Кто был реальной целью, не известно. Но хотя американское правительство утверждает, что каждый удар впоследствии анализируется, оно не извинилось, не предложило компенсацию семье и даже не сообщило американскому народу о случившемся. Некогда Джон Бреннан, директор ЦРУ, уверял, что удары беспилотников не ведут к жертвам среди гражданского населения. Недавно поправился: ведут, но очень редко. Между тем организация «Международная амнистия» изучила 45 авиаударов в данном регионе, выявив факты гибели мирных жителей. Как она сообщает, в нескольких случаях удары по мирным жителям были явно незаконными{1754}. «Бомбы создают лишь ненависть в сердцах людей. Ненависть и гнев порождают больше терроризма, – сказал сын Биби, – никто не спросил нас, кого убили и ранили в тот день. Ни Соединенные Штаты, ни мое собственное правительство. Никто не пришел расследовать, и никого не призвали к ответственности. Грубо говоря, всем наплевать»{1755}.

«Разве я сторож брату своему?» – сказал Каин, убив своего брата Авеля. Мы живем в столь тесном мире, что все причастны судьбам и трагедиям друг друга. Осуждать террористов, которые убивают невинных людей, необходимо. Однако мы должны также признать нашу ответственность за Маману Биби, ее семью и сотни тысяч мирных жителей, которые погибли или были покалечены лишь потому, что оказались в неправильном месте в неправильное время.

Послесловие

От религии, как и от погоды, «чего только ни жди». У нее нет единой, неизменной и жестокой сущности. Одни и те же религиозные верования и обычаи вдохновляли людей на совершенно разные поступки.

• В ветхозаветные времена девтерономисты и священнические авторы размышляли над одними и теми же рассказами, но девтерономисты резко ополчились на чужеземные народы, а священнические авторы искали примирения.

• Китайские даосы, легисты и военные стратеги имели один и тот же набор идей и медитативных упражнений, но использовали их совершенно по-разному.

• Учение Иисуса о любви подчеркивается и евангелистом Лукой, и авторами Иоаннова корпуса, но Евангелие от Луки обращено к изгоям общества, а иоанниты ограничивали любовь собственной группой.

• Свободу от мирских попечений искали и святой Антоний, и сирийские «пасущиеся», но святой Антоний всю жизнь пытался избавить сознание от гнева и ненависти, а сирийские монахи поддались агрессивным импульсам рептильного мозга.

• Жертвами монгольского нашествия были и ибн Таймия, и Руми. Однако ислам они понимали совершенно по-разному.

• Столетиями трагическая смерть имама Хусейна вдохновляла шиитов уходить от политической деятельности (в знак протеста против системной несправедливости). В последние десятилетия она же подтолкнула их принять участие в политической борьбе и сказать нет тирании.

До Нового времени религия охватывала все стороны жизни, включая политику и войну, не потому, что властолюбивые попы соединили несоединяемое, а потому, что люди хотели наделить смыслом все свои действия. Всякая государственная идеология была религиозной. Европейские короли, желавшие освободиться из-под власти папы, не были «секуляристами», а имели полубожественный статус. Каждая успешная империя заявляла о своей божественной миссии и полезности, а также о том, что ее враги – злые, или деспотичные, или придерживаются ошибочных взглядов. А поскольку эти государства и империи создавались и поддерживались силой, религия оказывалась причастной к насилию. Лишь в XVII–XVIII вв. религию стали устранять из политической сферы на Западе. Поэтому, когда кто-то говорит, что религия принесла больше войн, угнетений и страданий, чем любой другой человеческий институт, необходимо спросить: больше чем что? До революций в Америке и во Франции «секулярных» обществ не существовало. И нам столь глубоко присущ импульс «сакрализовать» политическую деятельность, что французские революционеры, едва оттеснив в сторону католическую Церковь, создали новую национальную религию. В Соединенных Штатах, первом секулярном государстве, государство всегда имело религиозную ауру, а также убеждение в собственной божественной миссии.

Джон Локк полагал, что отделение Церкви от государства станет ключом к миру. Однако национальные государства не прославились миролюбием. И дело не в той многогранной деятельности, которую мы называем «религией», а в том, что насилие глубоко присуще человеческой природе и природе государства, которое изначально требовало насильственного подчинения как минимум 90 % населения. Уже Ашока осознал: даже если правитель пытается избежать государственной агрессии, он не может распустить армию. «Махабхарата» скорбела о трагической участи короля-воина, обреченного провести жизнь в сражениях. И древние китайцы поняли, что цивилизации не выстоять без определенной меры насилия. Древний Израиль поначалу пытался избежать форм жизни аграрного государства, но израильтяне быстро пришли к выводу: как бы они ни ненавидели жестокость и эксплуатацию, они не могут без них обойтись. А значит, им придется стать «как другие народы». Иисус проповедовал терпимое и сострадательное Царство, антитезу имперскому этосу, и был за это распят. Мусульманская умма возникла как альтернатива несправедливости и джахилии коммерческой Мекки, но в итоге была вынуждена стать империей, ибо в те времена абсолютная монархия была не только лучшим, но и, пожалуй, единственным способом сохранить мир. Современные военные историки согласны, что без профессиональных и серьезных армий человеческое общество осталось бы в первобытном состоянии или скатилось в хаос междоусобных конфликтов.

До возникновения национального государства люди мыслили о политике в религиозном ключе. Империя Константина показала, что может случиться, когда мирная по своему происхождению традиция слишком тесно соединится с властью. Христианские императоры насаждали «христианский мир» (Pax Christiana) столь же жестоко, сколь их языческие предшественники насаждали «римский мир» (Pax Romana). Крестовые походы не только вдохновлялись религиозным фанатизмом, но и носили глубоко политический характер. Папа Урбан II натравливал христианских рыцарей на мусульманский мир, чтобы распространить власть Церкви на Восток и создать папскую монархию, которая подчинит христианскую Европу. Инквизиция была глубоко неудачной попыткой навести порядок в Испании после гражданской войны. Религиозные войны и Тридцатилетняя война усугублялись сектантскими спорами Реформации, но в них рождалось и современное национальное государство.

Когда мы сражаемся, мы дистанцируемся от противника. А поскольку религия играла чрезвычайно важную роль в государстве, ее обряды и мифы изображали врагов злыми чудовищами, которые угрожают космическому и политическому порядку. В Средние века христиане называли евреев детоубийцами, мусульман – «презренным и гнусным племенем», а катаров – опухолью на теле христианского мира. Да, эта ненависть была религиозно мотивирована. Однако она также была реакцией на социальные неурядицы, которые сопутствуют началу модернизации. В своей тревоге по поводу денежной экономики христиане делали евреев козлами отпущения, а папы переносили на катаров собственную неспособность жить по Евангелию. По ходу дела они создали воображаемых врагов, которые были искаженным зеркальным отражением их самих. Однако избавление от религии не положило конец предрассудкам. В Новое время возник «научный расизм», который опирался на застарелую религиозную ненависть и проложил путь к геноциду армян и гитлеровским лагерям смерти. Секулярный национализм, бесцеремонно навязанный колонизаторами, часто сливался с местными религиозными традициями, где религия еще не отделилась от политики. В результате эти религиозные традиции нередко искажались, и в них появлялась агрессивная струя.

В доказательство хронической нетерпимости религии часто ссылаются на сектантскую ненависть, которая присуща некоторым религиозным традициям. Действительно, эти внутренние конфликты бывали ожесточенными. Но почти всегда они имели и политический аспект. Христианских «еретиков» преследовали за то, что они, ссылаясь на Евангелия, обличали системную несправедливость и насилие аграрного государства. Даже сложные дебаты о природе Христа в Восточной церкви подогревались политическими амбициями «епископов-тиранов». Кроме того, гонения на еретиков часто начинались, когда нация испытывала страх перед нападением извне. Ксенофобская теология девтерономистов была разработана, когда царство Иудейское столкнулось с опасностью политического уничтожения. Ибн Таймия ввел в практику такфир, когда ближневосточным мусульманам угрожали крестоносцы с Запада и монголы с Востока. Инквизиция возникла на фоне османской угрозы и религиозных войн, а сентябрьская резня и эпоха террора в революционной Франции были спровоцированы страхом перед иностранным вторжением.

Лорд Эктон точно предсказал, что либеральное национальное государство будет преследовать этнические и культурные «меньшинства». И действительно, последние оказались в роли «еретиков». В Ираке, Пакистане и Ливане традиционные сложности в отношениях между суннитами и шиитами были усилены национализмом и проблемами постколониального государства. В прошлом суннитские мусульмане не желали называть своих единоверцев «отступниками»: они верили, что лишь Бог знает сердце человеческое. Однако практика такфир стала расхожей в наши дни, когда мусульмане снова боятся чужеземных врагов. Когда мусульмане нападают на храмы и синагоги в наши дни, ими движет вовсе не ислам. Коран заповедует мусульманам уважать веру «людей Писания»{1756}. Один из стихов Корана, которым часто обосновывают джихад, гласит: «Если бы Аллах не позволил одним людям защищаться от других, то были бы разрушены кельи, церкви, синагоги и мечети, в которых премного поминают имя Аллаха»{1757}. Новая агрессия по отношению к религиозным меньшинствам в национальном государстве есть преимущественно следствие политических конфликтов, возникших в результате западного империализма (ассоциируемого с христианством) и палестинской проблемы{1758}.

Утверждение, будто «религия» всегда агрессивна, не соответствует истине. Иногда она даже обуздывает насилие:

• В IX в. до н. э. индийские ритуалисты исключили из богослужения всякое насилие и создали идеал ахимсы (ненасилия).

• В Средние века Pax Dei и treuga Dei заставляли рыцарей отказываться от преследования бедняков и запрещали сражаться с вечера среды до утра понедельника.

• Самый яркий пример: после восстания Бар Кохбы раввины переосмыслили Священное Писание таким образом, что еще тысячу лет евреи воздерживались от политической агрессии.

Впрочем, это редкие успехи. Государствам, в которых мы живем, насилие присуще в такой степени, что в лучшем случае пророкам и мудрецам удавалось лишь показать альтернативу. Буддийская Сангха не имела политической власти, но стала значимым фактором в Древней Индии и даже влияла на императоров. В своих надписях, помещенных по всей Индии, Ашока проповедовал идеалы ахимсы, терпимости, доброты и уважения. До революции конфуцианцы поддерживали в правительстве имперского Китая идеал гуманности (жэнь). Столетиями эгалитарный кодекс шариата был контркультурным вызовом аристократии Аббасидов. Халифы часто уклонялись от него, но все же признавали его законом Божьим.

Другие мудрецы и мистики создавали духовные практики, чтобы помочь людям обуздать агрессию и уважать друг друга. В Индии аскеты практиковали йогу и ахимсу, искореняя эгоистической мачизм. Другие культивировали идеалы анатта («не-Я») и кеносиса (опустошения), чтобы избавиться от желания ставить себя на первое место, столь часто ведущего к насилию. Они искали «невозмутимости», в которой человек не может считать себя выше других, и учили, что в каждом человеке есть священное начало, а любить нужно даже своих врагов. Пророки и псалмопевцы напоминали: город не может быть «святым», если правящий класс не заботится о нищих и обездоленных. Священники наставляли соотечественников вспоминать о своих прошлых страданиях, не с тем, чтобы кого-то гнать и преследовать, а чтобы помогать другим людям в их тяготах. Все они так или иначе объясняли: общество обречено, если люди не выработают «заботу о каждом» и не будут обращаться с окружающими так, как хотели бы, чтобы обращались с ними. Если бы колониальные власти соблюдали в своих колониях золотое правило, политических проблем сейчас было бы значительно меньше.

Всюду религия делала упор на важность общины. До Нового времени религия и община были нераздельны. Люди достигали просветления и спасения, учась гармонично жить вместе. Мудрецы, пророки и мистики не создавали дистанцию между собой и окружающими (подобно воинам), а помогали людям выстраивать отношения с теми, кого те обычно не считали близкими себе. И не только выстраивать отношения, но и брать за них ответственность. Они разрабатывали медитации, в которых сознательно распространяли свою доброту до всех концов земли и желали всем счастья. Они учили соотечественников чтить святость каждого человека и искали практические способы смягчить страдания мира. Как показала нейронаука, буддийские монахи, которые практиковали эту сострадательную медитацию, старательно активизировали те области мозга, которые связаны с эмпатией. Джайны создали удивительное учение об общности всех живых существ. Мусульмане стремились к «исламу» («покорности»), беря на себя ответственность друг за друга и делясь всем необходимым с нуждающимися. В Павловых общинах богачи и бедняки должны были сидеть за одним столом и есть одну и ту же пищу. Клюнийские монахи учили мирян во время паломничества жить, подобно монахам, совместно: значит, опять богачи и бедняки делили одни тяготы. Евхаристия была не просто соединением отдельного человека со Христом, но и обрядом, сплачивавшим политическое сообщество.

С глубокой древности пророки и поэты помогали людям осмыслить трагичность жизни и не закрывать глаза на вред, причиняемый окружающим. В древнем Шумере автор поэмы об Атрахасисе не знал, как избавиться от социальной несправедливости, на которой строилась цивилизация, но показал эту несправедливость. Гильгамешу пришлось лицом к лицу столкнуться с ужасом смерти, лишающим войну фальшивого блеска и благородства. Пророки Израиля обличали правителей в страданиях, причиненных беднякам, и в военных преступлениях. Священнические авторы Ветхого Завета жили в жестоком обществе и не могли отказаться от насилия. Однако они верили, что воины осквернены своим насилием, даже если военную кампанию благословил Бог. Вот почему Давиду не дано было построить храм Яхве. Арии любили войну и чтили воинов; битвы и набеги играли важную роль в скотоводческой экономике, но на воине всегда была скверна. Китайские стратеги признавали, что военный образ жизни есть «путь обмана» и должен быть исключен из гражданской жизни. Они обращали внимание на неудобный факт: даже идеалистическое государство сохраняет в своем сердце институт, занимающийся убийствами, ложью и предательством.

На Западе секуляризм стал частью идентичности. Здесь есть изрядные плюсы: в частности, тесная связь с власть имущими может создать опасные компромиссы для религиозной традиции. Однако секуляризм также сопряжен с насилием. Секуляризация во Франции проводилась путем принуждения, вымогательства и кровопролития; впервые на войну было мобилизовано все общество. Секуляризм же стимулировался агрессией против религии, которую поныне разделяют многие европейцы. Соединенные Штаты не заклеймили позором веру, и в них религия процветала. Между тем их ранняя история связана с агрессией: концепция прав человека не применялась ни к американским индейцам, ни к африканским рабам. В развивающемся мире секуляризация воспринималась как явление смертоносное, насильственное и враждебное. Людей убивали в святилищах; представителей духовенства пытали, арестовывали, убивали, лишали ресурсов, достоинства и статуса.

Поэтому секуляризация иногда наносила урон религии. Даже в относительно благожелательной обстановке протестантские фундаменталисты Соединенных Штатов преисполнились ксенофобии и страха перед современностью. Ужасы насеровской тюрьмы сделали из Сайида Кутба человека крайних взглядов: его либерализм сменился параноидальными настроениями, когда враги виделись повсюду. Хомейни также часто говорил о заговорах евреев, христиан и империалистов. Деобандцы, травмированные тем, как англичане положили конец империи Моголов, создали жесткую законническую форму ислама, откуда вышел и почти пародийный «Талибан» – ядовитая смесь деобандской твердолобости, племенного шовинизма и агрессии человека, обездоленного войной. На Индийском субконтиненте и на Ближнем Востоке чуждая идеология национализма преобразила традиционные религиозные символы и мифы, придав им агрессивное содержание…

Впрочем, взаимосвязь между современностью и религией не всегда была полностью антагонистической. Некоторые движения (в частности, два «великих пробуждения» и «Братья-мусульмане») даже помогали людям усвоить современные идеалы, подавая их в близкой им форме.

Религиозное насилие не есть нечто чужеродное нашему миру, а составляет естественную его часть. Мы создали взаимозависимый мир. Да, человечество опасным образом поляризовано. Однако между нами образовались и необычайно тесные связи. Когда котировки акций падают в одном регионе, следует обвал на рынках по всей планете. То, что сегодня происходит в Палестине или Ираке, может завтра отозваться в Нью-Йорке, Лондоне и Мадриде. Благодаря Интернету фотографии, сделанные в иракских тюрьмах или разоренных сирийских селах, моментально облетают мир. Мы стоим перед угрозой экологической и ядерной катастрофы. Однако мы еще не осознали реальное положение вещей, и мы, жители развитых стран, относим себя к особой привилегированной категории. Между тем наша политика спровоцировала во всем мире гнев и обиду. И мы на Западе несем часть ответственности за те страдания мусульман, которыми сумел воспользоваться бен Ладен. «Разве я сторож брату моему?» Да, сторож.

Есть хорошие слова:

Война – это психоз, порожденный чьим-то неумением прозревать взаимоотношения вещей. Наши взаимоотношения с ближними своими. С экономикой, историей. Но прежде всего – с ничто. Со смертью{1759}.

Нам нужны идеологии, религиозные или секулярные, которые помогут взглянуть в лицо неизбывным дилеммам экономической и исторической ситуации, как это делали пророки древности. У нас больше нет необходимости мириться с эксплуатацией и несправедливостью аграрной империи, но в мире еще много неравенства и несправедливости. Между тем обездоленные перестали быть беззащитными крестьянами: они научились давать сдачи. Если мы хотим создать удобный для жизни мир, мы должны взять на себя ответственность за страдания людей и научиться слушать мнения, которые идут вразрез с нашими представлениями о самих себе. Все это требует самоотдачи, самоотверженности и сострадания, которые играли в истории религии не менее важную роль, чем крестовые походы и джихад.

Все мы боремся – на секулярный или религиозный лад – с «ничто», с пустотой в сердце современной культуры. Еще со времен Зороастра религиозные движения, которые пытались решить проблему насилия своего времени, сами отчасти усваивали агрессию. Протестантский фундаментализм возник в Соединенных Штатах, когда евангельские христиане осмысляли беспрецедентную резню Первой мировой войны. Их апокалиптизм представлял собой лишь религиозную версию фантазий о «будущей войне», которыми была полна Европа. Религиозные фундаменталисты и экстремисты используют язык веры, чтобы выразить страхи, терзающие и секуляристов. Мы видели, что некоторые из наиболее жестоких и саморазрушительных движений отчасти были реакцией на холокост или ядерную угрозу. Группировки, подобные той, которую создал Шукри Мустафа в Египте времен Садата, являют собой искаженное отражение структурного насилия современной культуры. Не только верующие, но и секуляристы становились террористами-смертниками. Отчасти так проявляется инстинкт смерти, присущий современной культуре. У религиозных людей и секуляристов могут быть общие чаяния. Скажем, кукизм был религиозной формой секулярного национализма и показал себя способным на тесное сотрудничество с израильским секуляризмом. Мусульмане, которые присоединялись к джихаду против Советского Союза, возрождали старый исламский обычай «добровольчества». Однако они ощущали тот же самый импульс, который толкал сотни европейцев оставлять уютные дома и принимать участие в Гражданской войне в Испании (1936–1939 гг.), а евреев – спешить из диаспоры на поддержку Израилю в Шестидневной войне.

Сталкиваясь с насилием нашего времени, естественно ожесточить сердце и закрыться от всемирной боли и лишений, которые вселяют в нас дискомфорт, депрессию и растерянность. Однако необходимо искать пути осмысления этих тревожных фактов современной жизни, иначе мы утратим лучшую часть человеческой природы. Мы должны понять, как сделать то, что религия (в своих лучших проявлениях) делала веками: выстроить всемирное сообщество, взрастить «невозмутимость» с почтением ко всем и каждому; взять на себя ответственность за страдания в мире. Ни одно государство в истории, сколь угодно великое, не миновало скверны воина. Все мы, люди верующие и неверующие, несем ответственность за нынешнее состояние мира. И позор международному сообществу, что сын Маманы Биби восклицает: «Грубо говоря, всем наплевать!» Ритуал с козлом отпущения был попыткой общины отделаться от мысли о своих грехах. Однако он не может быть выходом в наши дни.

Благодарности

Эта книга посвящена Джейн Гарретт, моей подруге и редактору из издательства Knopf, с которой мы работаем уже двадцать лет. С самого начала твоя поддержка и энтузиазм давали мне силы не оставлять мой джихад – написание книг. Работать с тобой – честь и радость.

Мне также повезло с редакторами Джорджем Андреу и Йоргом Хенгсеном, чьи скрупулезные и тщательные труды над рукописью позволили поднять работу на новый уровень, за что я искренне признательна. Хочу поблагодарить и всех, кто с таким глубоким профессионализмом помог работать над книгой. Это Стюарт Уильямс (издательский директор), Джо Пикеринг (агент по рекламе), Кэтрин Эйлз (помощник редактора), Джеймс Джонс (дизайнер обложки), Бет Хамфриз (литературный редактор) и Мэри Чемберлен (корректор) в Bodley Head; Ромео Энрикес (производственный менеджер), Эллен Фельдман (выпускающий редактор), Ким Торнтон (агент по рекламе), Оливер Мандей (дизайнер обложки), Кассандра Паппас (дизайнер текста), Джанет Биль (литературный редактор) и Терезия Чичелова в Knopf; Луис Деннис (издатель) и Шейла Кей (агент по рекламе) в Knopf Canada. Со многими из вас я лично не знакома, но можете быть уверены: для меня очень важно все, что вы делаете для меня.

Как всегда, я должна поблагодарить своих агентов Фелисити Брайн, Питера Гинсберга и Эндрю Нурнберга за неустанную поддержку, преданность и особенно за постоянную веру в меня. На сей раз я бы точно без вас не справилась. Благодарю также Мишель Топэм, Джеки Хед и Кэрол Робинсон из офиса Фелисити Брайан за то, что они жизнерадостно помогали мне справляться с повседневными трудностями писательской жизни – от бухгалтерских сложностей до неполадок с компьютером. Приношу искреннюю благодарность своей помощнице Нэнси Робертс за терпение, которое она проявляла в переписке со мной, и неколебимую твердость, с которой она помогала мне найти время и место для работы.

Большое спасибо Салли Кокберн, чьи рисунки отчасти помогли мне понять, о чем я буду писать. И наконец, спасибо Еве, Гари, Стейси и Эми Мотт, а также Мишель Стивенсон из My Ideal Dog за то, что замечательно присматривали за Поппи в последние годы и позволили мне работать. Книга также с любовью посвящается памяти Гари, который видел многие вещи глубоко и, мне кажется, одобрил бы содержание.

Библиография

ABDEL HALEEM, M. A. S., trans., The Qur’an: A New Translation (Oxford and New York, 2004)

ABELARD, Peter, A Dialogue of a Philosopher with a Jew and a Christian, trans. P. J. Payer (Toronto, 1979)

ABULAFIA, David, Frederick II: A Medieval Emperor (New York and Oxford, 1992)

ADAMS, Charles, ‘Mawdudi and the Islamic State’, in John L. Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam (New York and Oxford, 1983)

ADAMS, Dickenson W., ed., Jefferson’s Extracts from the Gospels (Princeton, NJ, 1983)

ADAMS, R. M., Heartlands of Cities: Surveys on Ancient Settlements and Land Use on the Central Floodplains of the Euphrates (Chicago, 1981)

AGEMBEN, Giorgio, State of Exception, trans. Kevin Attell (Chicago and London, 2005) The Kingdom and the Glory: For a Theological Genealogy of Economy and Government, trans. Lorenzo Chiesa (with Matteo Mandarini) (Stanford, 2011)

AHLSTROM, Gosta W., The History of Ancient Palestine (Minneapolis, 1993)

AHMAD, Kharshid and Zafar USHAQ, Islamic Perspectives (Leicester, 1979)

AHMAD, MUMTAZ, ‘Islamic Fundamentalism in South Asia: The Jamaat-i-Islami and the Tablighi Jamaat’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991)

AHMED, Rafiuddin, ‘Redefining Muslim Identity in South Asia: The Transformation of the Jamaat-i-Islami’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, Accounting for Fundamentalisms: The Dynamic Character of Movements (Chicago and London, 1994)

AHO, James A., Religious Mythology and the Art of War: Comparative Religious Symbolisms of Military Violence (Westport, Conn., 1981)

AKHAVI, Shahrough, Religion and Politics in Contemporary Iran: Clergy – State Relations in the Pahlavi Period (Albany, NY, 1980) ‘Shariati’s Social Thought’, in Nikki R. Keddie, ed., Religion and Politics in Iran: Shiism from Quietism to Revolution (New Haven, Conn., and London, 1983)

AL-AZMEH, Aziz, Muslim Kingship: Power and the Sacred in Muslim, Christian and Pagan Politics (London and New York, 1997) Islams and Modernities, 3rd ed. (London and New York, 2009)

ALGAR, Hamid, Religion and State in Iran, 1785–1906 (Berkeley, 1984) Wahhahism: A Critical Essay (Oneonta, NY, 2002) ‘The Oppositional Role of the Ulema in Twentieth-Century Iran’, in Nikki R. Keddie, ed., Scholars, Saints and Slips: Muslim Religious Institutions in the Middle East since 1500 (Berkeley, Los Angeles and London, 1972)

ALLAH, Louis Atiyat, ‘Moments Before the Crash, By the Lord of the 19’, in David Cook, Understanding Jihad (Berkeley, Los Angeles and London, 2005)

ALLEN, J. W., A History of Political Thought in the Sixteenth Century (London, 1928)

ALLEN, William, Apologie of the English College (Douai, 1581)

ALTER, Robert and Frank KERMODE, eds, A Literary Guide to the Bible (London, 1987)

ANDERSON, Benedict, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism (London and New York, 2003)

ANDERSON, Perry, Lineages of the Absolutist State (London, 1974) Passages from Antiquity to Feudalism (London, 1974)

ANDRAE, Tor, Muhammad: The Man and His Faith, trans. Theophil Menzel (London, 1936)

ANDRESKI, Stanislav, Military Organization and Society (Berkeley, 1968)

ANGEL, J. L., ‘Paleoecology, Paleogeography and Health’, in S. Polgar, ed., Population, Ecology and Social Evolution (The Hague, 1975)

ANNESLEY, George, The Rise of Modern Egypt: A Century and a Half of Egyptian History (Durham, UK, 1997)

ANONYMOUS, ‘Final Instructions to the Hijackers of September 11’, in Bruce Lincoln, Holy Terrors: Thinking about Religion after September 11, 2nd ed. (Chicago and London, 2003, 2006)

ANONYMOUS, ed., Fast Day Sermons or The Pulpit on the State of the Country (Charleston, SC, 2009 ed.)

APPLEBY, R. Scott, ed., Spokesmen of the Despised: Fundamentalist Leaders of the Middle East (Chicago, 1997) The Ambivalence of the Sacred: Religion, Violence and Reconciliation (Lenham, Md., 2000)

ARAN, Gideon, ‘The Roots of Gush Emunim, ’ Studies in Contemporary Jewry, 2 (1986) ‘Jewish Zionist Fundamentalism’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991)

‘The Father, the Son and the Holy Land: The Spiritual Authorities of Jewish-Zionist Fundamentalism in Israel’, in R. Scott Appleby, ed., Spokesmen of the Despised: Fundamentalist Leaders of the Middle East (Chicago, 1997)

ARDAGH, Sir John, Speech in The Proceedings of the Hague Peace Conference (London, 1920)

ARENDT, Hannah, On Revolution (London, 1963) On Violence (San Diego, 1970) The Origins of Totalitarianism (San Diego, 1979)

ARISTOTLE, The Basic Works of Aristotle, ed. Richard McKeon (New York, 1941)

ASAD, Muhammad, trans., The Message of the Qur’an (Gibraltar, 1980)

ASAD, Talal, Genealogies of Religion, Discipline and Reasons of Power in Christianity and Islam (Baltimore and London, 1993) Formations of the Secular: Christianity, Islam, Modernity (Stanford, 2003) On Suicide Bombing: The Wellek Lectures (New York, 2007)

ATHANASIUS, ‘Life of Antony’, in R. C. Gregg, trans., The Life of Antony and the Letter to Marcellinus (New York, 1980)

AUGUSTINE, Aurelius, On the Free Choice of the Will, trans. Thomas Williams (Indianapolis, 1993)

AVALOS, Hector, Fighting Words: The Origins of Religious Violence (Amhurst, NY, 2005)

AZZAM, Abdullah Yusuf, ‘The Last Will of Abdullah Yusuf Azzam, Who Is Poor Unto His Lord’ (Birmingham, UK, n. d.)

Join the Caravan (Birmingham, UK, n. d.)

The Defence of Muslim Lands (Birmingham, UK, n. d.)

BACHRACH, David S., Religion and the Conduct of War, c. 300–1215 (Woodbridge, UK, 2003)

BAER, Yitzhak, A History of the Jews in Christian Spain, 2 vols (Philadelphia, 1966)

BAINTON, Ronald H., Christian Attitudes toward War and Peace (Nashville and New York, 1960)

BAIRD, Robert D., ed., Religion in Modern India (Delhi, 1981)

BAMMEL, F., and C. F. D. MOULE, eds, Jesus and the Politics of His Day (Cambridge, UK, 1981)

BAMYEH, Mohammed A., The Social Origins of Islam: Mind, Economy, Discourse (Minneapolis, 1999)

BARBER, Malcolm, The New Knighthood: A History of the Order of the Templars (Cambridge, 1995)

BARBER, Richard, The Knight and Chivalry (New York, 1970)

BARING, Evelyn, Lord Cromer, Modern Egypt, 2 vols (New York, 1908)

BARKER, Margaret, The Gate of Heaven: The History and Symbolism of the Temple in Jerusalem (London, 1991)

BARKUN, Michael, Religion and the Racist Right: The Origins of the Christian Identity Movement (Chapel Hill, 1996)

BARNIE, John, War in Medieval English Society: Social Values and the Hundred Years War (Ithaca, NY, 1974)

BASHEAR, S.,‘Apocalyptic and Other Materials on Early Muslim-Byzantine Wars’, Journal of the Royal Asiatic Society, Series 3, 1 (1991)

BAUMAN, Zygmunt, Modernity and the Holocaust (Cambridge, 1992)

BEBBINGTON, D. W., Evangelicalism in Modern Britain: A History from the 1730s to the 1980s (London, 1989)

BEECHER, Henry W., Patriotic Addresses (New York, 1887)

BEEMAN, Richard, Stephen BOTEIN and Edward E. CARTER III, eds, Beyond Confederation: Origins of the Constitution in American Identity (Chapel Hill, 1987)

BEEMAN, William, ‘Images of the Great Satan: Representations of the United States in the Iranian Revolution’, in Nikki R. Keddie, ed., Religion and Politics in Iran: Shiism from Quietism to Revolution (New Haven, Conn., and London, 1983)

BEHR, John, Irenaeus of Lyons: Identifying Christianity (Oxford, 2013)

BEINART, Haim, Conversos on Trial: The Inquisition in Ciudad Real (Jerusalem, 1981)

BELL, Catherine, Ritual Theory, Ritual Practice (New York, 1992)

BELL, H., I. V. MARTIN, E. G. TURNER and D. VAN BURCHEM, The Abinnaeus Archive (Oxford, 1962)

BEN DOV, Meir, The Western Wall (Jerusalem, 1983)

BENDIX, Reinhard, Kings or People: Power and the Mandate to Rule (Berkeley, 1977)

BENSON, Larry, ed. and trans., King Arthur’s Death: The Middle English Stanzaic Morte d’Arthur and the Alliterative Morte d’Arthur (Kalamazoo, Mich., 1994)

BENVENISTI, Meron, Jerusalem: The Torn City (Jerusalem, 1975)

BERCHANT, Heinz, ‘The Date of the Buddha Reconsidered’, Indologia Taurinensen, 10, n. d.

BERGER, Michael S., ‘Taming the Beast: Rabbinic Pacification of Second-Century Jewish Nationalism’, in James K. Wellman, Belief and Bloodshed: Religion and Violence across Time and Tradition (Lanham, Md., 2007)

BERGER, Peter, The Sacred Canopy: Elements of Sociological Theory (New York, 1967)

BERMAN, Joshua, Biblical Revolutions: The Transformation of Social and Political Thought in the Ancient Near East (New York and Oxford, 2008)

BERMAN, Paul, Terror and Liberalism (New York, 2003)

BERNARD of Clairvaux, In Praise of the New Knighthood: A Treatise on the Knights Templar and the Holy Places of Jerusalem, trans. M. Conrad Greenia; introduction by Malcolm Barber (Collegeville, Minn., 2008)

BICKERMAN, Elias J., From Ezra to the Last of the Maccabees (NewYork, 1962)

BLACK, Jeremy, ‘Warfare, Crisis and Absolutism’, in Euan Cameron, ed., Early Modern Europe: An Oxford History (Oxford, 1999)

BLAKE, E. O., ‘The Formation of the Crusade Idea’, Journal of Ecclesiastical History, 21, 1 (1970)

BLANNING, T. C., ‘Epilogue: The Old Order Transformed’, in Euan Cameron, ed., Early Modern Europe: An Oxford History (Oxford, 1999)

BLOCH, Marc, Feudal Society, trans. L. A. Manyon (London, 1961)

BLOCH, Ruth H., Visionary Republic: Millennial Themes in American Thought, 1756–1800 (Cambridge, UK, 1985)

BLOCKMANS, Wim, Emperor Charles V, 1500–1558 (London and New York, 2002)

BLOXHAM, David, The Great Game of Genocide: Imperialism, Nationalism and the Destruction of the Ottoman Armenians (Oxford, 2007)

BOAK, A. E. and H. C. HARVEY, The Archive of Aurelius Isidore (Ann Arbor, Mich., 1960)

BODDE, Derk, Festivals in Classical China and Other Annual Observances during the Han Dynasty, 206 b c e to a d 220 (Princeton, NJ, 1975) ‘Feudalism in China’, in Rushton Coulborn, ed., Feudalism in History (Hamden, Conn., 1965)

BONNER, Michael, Aristocratic Violence and the Holy War: Studies in Jihad and the Arab-Byzantine Frontier (New Haven, Conn., 1996) Jihad in Islamic History (Princeton and Oxford, 2006)

BONNEY, Richard, Jihad: From Qur’an to Bin Laden (New York, 2004)

BORG, Marcus, Jesus: Uncovering the Life, Teachings, and Relevance of a Religious Revolutionary (New York, 2006)

BOROWITZ, Albert, Terrorism for Self-Glorification: The Herostratos Syndrome (Kent, Ohio, 2005)

BORUJERDI, Mehrzad, Iranian Intellectuals and the West: The Tormented Triumph of Nativism (Syracuse, NY, 1996)

BOSSY, John, Christianity in the West, 1400–1700 (Oxford, 1985) ‘Unrethinking the Wars of Religion’, in Thomas Kselman, ed., Belief in History: Innovative Approaches to European and American Religion (Notre Dame, Ind., 1991)

BOURKE, Joanna, An Intimate History of Killing: Face to Face Killing inTwentieth– Century Warfare (New York, 1999) ‘Barbarization vs Civilization in Time of War’, in George Kassimeris, ed., The Barbarization of Warfare (London, 2006)

BOUSTAN, Ra’anau S., Alex P. JASSEN and Calvin J. ROETZAL, eds, Violence, Scripture and Textual Practice in Early Judaism and Christianity (Leiden, 2010)

BOWERSTOCK, G. W., Hellenism in Late Antiquity (Ann Arbor, Mich., 1990)

BOWKER, John, The Religious Imagination and the Sense of God (Oxford, 1978)

BOYCE, Mary, Zoroastrians: Their Religious Beliefs and Practices, 2nd ed. (London and New York, 2001) ‘Priests, Cattle and Men’, Bulletin of the School of Oriental and African Studies, 1998

BOYER, Paul, When Time Shall Be No More: Prophecy Belief in Modern American Culture (Cambridge, Mass., 1992)

BRACE, F. F. ‘Render to Caesar’, in F. Bammel and C. F. D. Moule, eds, Jesus and the Politics of His Day (Cambridge, UK, 1981)

BRASS, Paul R., Communal Riots in Post-Independence India (Seattle, 2003)

BRENNER, Jan N., ‘Secularization: Notes toward the Genealogy’, in Henk De Vries, ed., Religion beyond a Concept (New York, 2008)

BRIGDON, Susan, London and the Reformation (Oxford, 1989)

BRIGGS, Robin, ‘Embattled Faiths: Religion and Natural Philosophy’, in Euan Cameron, ed., Early Modern Europe: An Oxford History (Oxford, 1999)

BRISCH, Nicole, ed., Religion and Power: Divine Kingship in the Ancient World and Beyond (Chicago, 2008)

BRODIE, Bernard and Fawn

BRODIE, From Crossbow to H-Bomb (Bloomington, Ind., 1972)

BRONOWSKI, Jacob, The Ascent of Man (Boston, 1975)

BROOKS, E. W., trans., The Sixth Book of the Select Letter of Severus, Patriarch of Antioch (London, 1903)

BROWN, John Pairman, ‘Techniques of Imperial Control: Background of the Gospel Event’, in Normal Gottwald, ed., The Bible of Liberation: Political and Social Hermeneutics (Maryknoll, NY, 1985)

BROWN, Judith M., ed., Mahatma Gandhi: Essential Writings (London and New York, 2008)

BROWN, Peter, The World of Late Antiquity, a d 150–750 (London, 1971, 1989)

The Making of Late Antiquity (Cambridge, Mass., and London, 1973)

The Cult of the Saints: Its Rise and Function in Latin Christianity (Chicago and London, 1981)

Society and the Holy in Late Antiquity (Berkeley, Los Angeles and London, 1982)

The Body and Society: Men, Women and Sexual Renunciation in Early Christianity (London and Boston, 1988)

Power and Persuasion in Late Antiquity: Towards a Christian Empire (Madison, Wis., and London, 1992)

Authority and the Sacred: Aspects of the Christianization of the Roman World (Cambridge, 1995)

The Rise of Western Christendom: Triumph and Diversity, a d 20 0–10 0 0 (Oxford and Malden, Mass., 1996)

Poverty and Leadership in the Later Roman Empire (Hanover and London, 2002) ‘Religious Dissent in the Later Roman Empire: The Case of North Africa’, History, 46 (1961)

‘Religious Coercion in the Later Roman Empire: The Case of North Africa’, History, 48 (1961)

‘The Rise of the Holy Man in Late Antiquity’, Journal of Roman Studies, LXI (1971)

BROWN, Richard Maxwell, Strains of Violence: Historical Studies of American Violence and Vigilantism (New York, 1975)

BRUMBERG, Daniel, ‘Khomeini’s Legacy: Islamic Rule and Islamic Social Justice’, in R. Scott Appleby, ed., Spokesmen for the Despised: Fundamentalist Leaders of the Middle East (Chicago, 1997)

BRUNS, Gerald L., ‘Midrash and Allegory: The Beginnings of Scriptural Interpretation’, in Robert Alter and Frank Kermode, eds, A Literary Guide to the Bible (London, 1987)

BRYANT, Edwin, The Quest for the Origins of Vedic Culture: The Indo-Aryan Debate (Oxford and New York, 2001)

BRYCE, T., The Kingdom of the Hittites (Oxford, 1998)

BURG, S.,‘The International Community and theYugoslav Crisis’, in Milton 4 Eshman and Shibley Telham, eds., International Organizations and Ethnic Conflict (Ithaca, NY, 1995)

BURKE, Jason, Al-Qaeda (London, 2003)

BURKE, Victor Lee, The Clash of Civilizations: War-Making and State Formation in Europe (Cambridge, UK, 1997)

BURKERT, Walter, Structure and History in Greek Mythology and Ritual (Berkeley, Los Angeles and London, 1980) Homo Necans: The Anthropology of Ancient Greek Sacrificial Ritual and Myth, trans. Walter Bing (Berkeley, 1983)

BURLEIGH, Michael, Earthly Powers: Religion and Politics in Europe from the Enlightenment to the Great War (London, New York, Toronto and Sydney, 2005)

BURMAN, Edward, The Assassins: Holy Killers of Islam (London, 1987)

BURTON-CHRISTIE, Douglas, The Word in the Desert: Scripture and the Quest for Holiness in Early Christian Monasticism (New York and Oxford, 1993)

BUSBY, Keith, trans., Raoul de Hodence, Le Roman des Eles: The Anonymous Ordere de Cevalerie (Philadelphia, 1983)

BUSHNELL, Howard, Building Eras in Religion (New York, 1981)

BUSSMANN, Klaus and Heinz SCHILLING, eds, War and Peace in Europe, 3 vols (Munster, 1998)

BUTLER, Jon, Awash in a Sea of Faith: Christianizing the American People (Cambridge, Mass., and London, 1990)

BUTZER, Karl W., Environment and Archaeology: An Ecological Approach to Prehistory (Chicago, 1971) Early Hydraulic Civilization in Egypt: A Study in Cultural Ecology (Chicago, 1976)

CALVIN, John, The Commentaries of John Calvin on the Old Testament, 30 vols (1643–48)

CAMERON, Euan, ed., Early Modern Europe: An Oxford History (Oxford, 1999) ‘The Power of the Word: Renaissance and Reformation’ in ibid.

CAMPBELL, Joseph, Historical Atlas of World Mythologies, 2 vols (New York, 1988) (with Bill Moyers) The Power of Myth (London and New York, 1988)

CANER, Daniel, Wandering Begging Monks: Spiritual Authority and the Promotion of Monasticism in Late Antiquity (Berkeley, Los Angeles and London, 2002)

CANTOR, Norman, The Sacred Chain: A History of the Jews (New York, 1994; London, 1995)

CARDINI, Franco, ‘The Warrior and the Knight’, in James Le Goff, ed., The Medieval World, trans. Lydia C. Cochrane (London, 1990)

CARLEN, Claudia, ed., The Papal Encyclicals, 1740–1981, 5 vols. (Falls Church, Va., 1981)

CARLYLE, Thomas, ed., Oliver Cromwell’s Letters and Speeches, 3 vols (New York, 1871)

CARMICHAEL, Calum M., The Laws of Deuteronomy (Eugene, Ore., 1974) The Spirit of Biblical Law (Athens, Ga., 1996)

CARRASCO, David, City of Sacrifice: The Aztec Empire and the Role of Violence in Civilization (Boston, 1999)

CARRITHERS, Michael, The Buddha (Oxford and New York, 1983)

CARTER, Warren, Matthew and the Margins: A Socio-Political and Religious Reading (Sheffield, 2000)

‘Construction of Violence and Identities in Matthew’s Gospel’, in Shelly Matthews and E. Leigh Gibson, eds, Violence in the New Testament (New York and London, 2005).

CAVANAUGH, William T., The Myth of Religious Violence (Oxford, 2009)

Migrations of the Holy: God, State and the Political Meaning of the Church (Grand Rapids, Mich., 2011)

CHANG, Kwang-chih, Archaeology of Ancient China (New Haven, Conn., 1968)

Shang Civilization (New Haven, Conn.,1980)

Art, Myth and Ritual: The Path to Political Authority in Ancient China (Cambridge, Mass., 1985)

CHILDS, John, Armies and Warfare in Europe, 1648–1789 (Manchester, UK, 1985)

CHING, Julia, Mysticism and Kingship in China: The Heart of Chinese Wisdom (Cambridge, UK, 1997)

CHOUEIRI, Youssef M., Islamic Fundamentalism (London, 1970)

CHURCHILL, Ward, A Little Matter of Genocide: Holocaust and Denial in the Americas, 1492 to the Present (San Francisco, 1997)

CIPOLLA, Carlo M., Before the Industrial Revolution: European Society and Economy, 1000–170 0 (New York, 1976)

CLARK, Peter, Zoroastrianism: An Introduction to an Ancient Faith (Brighton, UK, and Portland, Ore., 1998)

CLARKE, I. F., Voices Prophesying War: Future Wars 1763–3749, 2nd ed. (Oxford and New York, 1992)

CLEMENTS, R. E., ed., The World of Ancient Israel: Sociological, Anthropological and Political Perspectives (Cambridge, UK, 1989)

CLIFFORD, Richard J., The Cosmic Mountain in Canaan and the Old Testament (Cambridge, Mass., 1972)

COGAN, Mordechai and Israel EPHAL, eds, Studies in Assyrian History and Ancient Near Eastern Historiography (Jerusalem, 1991)

COHEN, Mark Nathan, The Food Crisis in Prehistory (New Haven, Conn., 1978)

COHN, Norman, Warrant for Genocide (London, 1967)

Europe’s Inner Demons: The Demonization of Christians in the Middle Ages (London, 1975)

Pursuit of the Millennium: Revolutionary Millenarians and Mystical Anarchists in the Middle Ages (London, 1984 ed.)

Cosmos, Chaos and the World to Come: The Ancient Roots of Apocalyptic Faith (New Haven, Conn., and London, 1993)

COLBY, Elbridge, ‘How to Fight Savage Tribes’, American Journal of International Law, 21, 2, 1927

COLLINS, Steven, Selfless Persons: Imagery and Thought in Theravada Buddhism (Cambridge, UK, 1982)

CONTAMINE, Philippe, War in the Middle Ages, trans. Michael Jones (Oxford, 1984)

CONZE, Edward, Buddhism: Its Essence and Development (Oxford, 1981) Buddhist Meditation (London, 1956)

COOK, David, Understanding Jihad (Berkeley, Los Angeles and London, 2005)

‘Jihad and Martyrdom in Islamic History’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011)

COOK, Jill, The Swimming Reindeer (London, 2010)

COOMARASWAMY, Ananda and Sister NIVEDITA, Myths of the Hindus and Buddhists (London, 1967)

COOPER, Thia, ‘Liberation Theology and the Spiral of Violence’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011)

COOTE, Robert and Keith E. WHITELAM, The Emergence of Early Israel in Historical Perspective (Sheffield, 1987)

COTTON, Bruce, Grant Takes Command (Boston, 1968)

COULBORN, Rushton, ed., Feudalism in History (Hamden, Conn., 1965)

COWDREY, H. E. J.,‘The Peace and Truce of God in the Eleventh Century’, Past and Present, 46 (1970)

‘Pope Gregory VII’s “Crusading” Plans of 1074’, in B. Z. Kedar, H. E. Mayer and R. C. Smail, eds, Outremer (Jerusalem, 1982)

CRECELIUS, Daniel, ‘Nonideological Responses of the Egyptian Ulema to Modernization’, in Nikki R. Keddie, ed., Scholars, Saints and Sufis: Muslim Religious Institutions in the Middle East since 150 0 (Berkeley, Los Angeles and London, 1972)

CREEL, H. G., Confucius: The Man and the Myth (London, 1951)

CRENSHAW, Martha, ed., Terrorism, Legitimacy and Power: The Consequences of Political Violence (Middletown, Conn., 1983)

‘Reflections on the Effects of Terrorism’, in ibid.

CRIBB, Roger, Nomads and Archaeology (Cambridge, UK, 1999)

CROOKE, Alastair, Resistance: The Essence of the Islamist Revolution (London, 2009)

CROSS, Frank Moore, Canaanite Myth and Hebrew Epic: Essays in the History of the Religion of Israel (Cambridge, Mass., and London, 1973)

CROSSAN, John Dominic, Jesus: A Revolutionary Biography (New York, 1994)

God and Empire: Jesus against Rome, Then and Now (New York, 2007)

CROUZET, Denis, Les guerriers de Dieu: La violence en temps des troubles de religion (Seyssel, 1990)

CRUSEMANN, Frank, The Torah: Theology and Social History of Old Testament Law, trans. Allen W. Mahnke (Minneapolis, Minn., 1996)

CURTIS, John, The Cyrus Cylinder and Ancient Persia: A New Beginning for the Middle East (London, 2013)

DALLEY, Stephanie, trans. and ed., Myths from Mesopotamia: Creation, the Flood, Gilgamesh, and Others (Oxford and New York, 1989)

DANIEL, Norman, The Arabs and Medieval Europe (London and Beirut, 1975)

Islam and the West: The Making of an Image, 2nd ed. (Oxford, 1993)

DAVIDSON, Basil, The African Slave Trade (Boston, 1961)

DAVIS, Natalie Zemon, ‘The Rites of Violence: Religious Riot in Sixteenth-Century France’, Past and Present, 59 (1973)

DAWKINS, Richard, The God Delusion (London, 2007)

DE BARY, Wm. Theodore, The Trouble with Confucianism (Cambridge, Mass., and London, 1996)

(with Irene Bloom) eds, Sources of Chinese Tradition, from Earliest Times to 1600, 2nd ed. (New York, 1999)

DE BEAUVOIR, Simone, Memoirs of a Dutiful Daughter (New York, 1974)

DE STE CROIX, G. E., ‘Why Were the Early Christians Persecuted? ’, in Michael Whitby and Joseph Street, eds, Martyrdom and Orthodoxy (New York, 1987)

DE TOCQUVILLE, Alexis, The Old Regime and the French Revolution, 2 vols, ed. and trans. François Furet and Françoise Melonio (Chicago, 1988)

Democracy in America, ed. and trans. Harvey Claflin Mansfield and Delba Winthrop (Chicago, 2000)

DE VRIES, Henk, ed., Religion beyond a Concept (New York, 2008)

DEARMAN, Andrew, ed., Studies in the Mesha Inscription and Moab (Atlanta, NY, 1989)

DELONG-BAS, Natana J., Wahhabi Islam: From Revival and Reform to Global Jihad (Cairo, 2005)

DEVER, William G., What Did the Biblical Writers Know and When Did They Know It? What Archaeology Can Tell Us about the Reality of Ancient Israel (Grand Rapids, Mich., and Cambridge, UK, 2001)

DIAKONOFF, Ancient Mesopotamia: Socio-Economic History (Moscow, 1969)

DIEFENDORT, Barbara, Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in Sixteenth – Century Paris (New York, 1991)

DONIGER, Wendy, The Hindus: An Alternative History (Oxford, 2009)

DONNE, John, Sermons of John Donne, ed. George R. Potter and Evelyn M. Simpson (Berkeley, 1959)

DONNER, F., The Early Islamic Conquests (Princeton, 1980)

‘The Origins of the Islamic State’, Journal of the American Oriental Society, 106 (1986)

DORRELL, P., ‘The Uniqueness of Jericho’, in R. Morrey and P. Parr, eds, Archaeology in the Levant: Essays for Kathleen Kenyon (Warminster, UK, 1978)

DOUGLAS, Mary, Leviticus as Literature (Oxford and New York, 1999)

In the Wilderness: The Doctrine of Defilement in the Book of Numbers (Oxford and New York, 2001)

DRAKE, Harold A., In Praise of Constantine: A Historical Study and New Translation of Eusebius’ Tricennial Orations (London and New York, 1997)

Constantine and the Bishops: The Politics of Intolerance (Baltimore, 2000)

DRONKE, Peter, Women Writers of the Middle Ages: A Critical Study of Texts from Perpetua (d. 203) to Marguerite de Parete (d. 1310) (Cambridge, Mass., 1984)

DUBUISSON, Daniel, The Western Construction of Religion: Myths, Knowledge, and Ideology, trans. William Sayers (Baltimore, 2003)

DUBY, Georges, The Early Growth of the European Economy: Warriors and Peasants from the Seventh to the Twelfth Century, trans. H. B. Clarke (Ithaca, NY, 1974)

The Chivalrous Society (London, 1977)

The Three Orders: Feudal Society Imagined (London, 1980)

The Knight, the Lady and the Priest (Harmondsworth, UK, 1983)

DUMEZIL, Georges, The Destiny of the Warrior, trans. Alf Hiltebeitel (Chicago and London, 1969)

DUMONT, Louis, ‘World Renunciation in Indian Religions’, Contributions to Indian Sociology, 4 (1960)

DUNDAS, Paul, The Jains, 2nd ed. (London and New York, 2002)

DUNN, Richard, The Age of Religious Wars, 1559–1689 (New York, 1970)

DURKHEIM, Emile, The Elementary Forms of the Religious Life, trans. Joseph Swain (Glencoe, Ill., 1915)

DUTTON, P. E., Carolingian Civilization (Peterborough, Ont., 1993)

DWIGHT, Timothy, A Valedictory Address to the Young Gentlemen Who Commenced Bachelor of Arts, July 27, 1776 (New Haven, Conn., 1776)

DWORKIN, Anthony, ‘The Laws of War in the Age of Asymmetric Conflict’, in George Kassimeris, ed., The Barbarization of Warfare (London, 2006)

DWYER, Philip G., Talleyrand (London, 2002)

EBERHARD, W., A History of China (London, 1977)

EDBURY, Peter W., ed., Crusade and Settlement (Cardiff, 1985)

EDWARDS, Mark, trans., Optatus: Against the Donatists (Liverpool, 1997)

EGERTON, Frazer, Jihad in the West: The Rise of Militant Salafism (Cambridge, 2011)

EHRENBERG, M., Women in Prehistory (London, 1981)

EHRENREICH, Barbara, Blood Rites: Origins and History of the Passions of War (New York, 1997)

EIBL-EIBESFELDT, I., The Biology of Peace and War: Man, Animals and Aggression (New York, 1979)

Human Ethology (New York, 1989)

EIDELBERG, Scholomo, trans. and ed., The Jews and the Crusaders: The Hebrew Chronicles of the First and Second Crusades (London, 1977)

EISEN, Robert, The Peace and Violence of Judaism: From the Bible to Modern Zionism (Oxford, 2011)

EISENSTADT, S. N., ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, NY, 1986)

EL-GUINDY, Fedwa, ‘The Killing of Sadat and After: A Current Assessment of Egypt’s Islamist Movement’, Middle East Insight, 2 (January / February 1982)

ELIADE, Mircea, The Sacred and the Profane: The Nature of Religion, trans. Willard R. Trask (San Diego, New York and London, 1957)

Patterns in Comparative Religion, trans. Rosemary Sheed (London, 1958)

Yoga, Immortality and Freedom, trans. Willard R. Trask (London, 1958)

A History of Religious Ideas, 3 vols, trans. Willard R. Trask (Chicago and London, 1978, 1982, 1985)

The Myth of the Eternal Return, Or, Cosmos and History, trans. Willard R. Trask (Princeton, 1991)

ELISSEEFF, N., Nur al-Din: un grand prince musulman de Syrie au temps des Croisades, 3 vols (Damascus, 1967)

ELKINS, Stanley, Slavery: A Problem of American Institutional and Intellectual Life (Chicago, 1976)

ELON, Amos, The Israelis: Founders and Sons, 2nd ed. (London, 1981)

ELVIN, Mark, ‘Was There a Transcendental Breakthrough in China? ’, in S. N. Eisenstadt, ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, 1986)

ENGLISH, Richard, Terrorism: How to Respond (Oxford and NewYork, 2009)

EPSZTEIN, Leon, Social Justice in the Ancient Near East and the People of the Bible, trans. John Bowden (London, 1986)

ERDMANN, C., The Origin of the Idea of Crusade, trans. M. W. Baldwin and W. Goffart (Princeton, 1977)

ERTMAN, Thomas, Birth of the Leviathan: Building States and Regimes in Early Modern Europe (Cambridge, UK, 1997)

ESHMAN, Milton and Shibley TELHAM, eds, International Organizations and Ethnic Conflict (Ithaca, NY, 1994)

ESPOSITO, John L., Unholy War: Terror in the Name of Islam (New York and Oxford, 2002)

ed., Voices of Resurgent Islam (New York and Oxford, 1983) ‘Islam and Muslim Politics’, in ibid.

(with John J. Donohue) eds, Islam in Transition: Muslim Perspectives (New York, 1982)

(with Dahlia Mogahed), Who Speaks for Islam? What a Billion Muslims Really Think; Based on Gallup’s World Poll – the Largest Study of its Kind (New York, 2007)

EUBES, Roxanne, ‘Killing (for) Politics: Jihad, Martyrdom, Political Action’, Political Theory, 30 (2002)

EUSEBIUS, Life of Constantine, trans. Averil Cameron and Stuart G. Hall (Oxford, 1999)

FAIRBANK, John King and Merle GOLDMAN, China: A New History, 2nd ed. (Cambridge, Mass., and London, 2006)

FAKHRY, Majid, A History of Islamic Philosophy (New York and London, 1970)

FALL, A., Medieval and Renaissance Origins: Historiographical Debates and Demonstrations (London, 1991)

FANDY, Mahmoun, Saudi Arabia and the Politics of Dissent (New York, 1999)

FATORIC, Clement, ‘The Anti-Catholic Roots of Liberal and Republican Conception of Freedom in English Political Thought’, Journal of the History of Ideas, 66 (January 2005)

FENSHAM, F. C., ‘Widows, Orphans and the Poor in Ancient Eastern Legal and Wisdom Literature’, Journal of Near Eastern Studies, 21 (1962)

FERGUSON, Niall, Empire: How Britain Made the Modern World (London, 2003)

Colossus: The Price of America’s Empire (New York, 2004)

‘An Empire in Denial: The Limits of U. S. Imperialism’, Harvard International Review, Fall 2003

FERNÁNDEZ-ARMESTO, Felipe, 1492: The Year Our World Began (New York, 2009)

FICHTE, Johann Gottlieb, Addresses to the German Nation, trans. and ed. Gregory Moore (Cambridge, 2008)

FINGARETTE, Herbert, Confucius – the Secular as Sacred (New York, 1972)

FINKELSTEIN, Israel, and Neil Asher SILBERMAN, The Bible Unearthed: Archaeology’s NewVision of Ancient Israel and the Origin of Its Sacred Text (New York, 2001)

FINLEY, M. I., ed., Studies in Ancient Society (London and Boston, 1974)

FINN, Melissa, Al-Qaeda and Sacrifice: Martyrdom, War and Politics (London, 2012)

FIRESTONE, Reuven, Jihad: The Origin of the Holy War in Islam (Oxford and New York, 1999)

Holy War in Judaism: The Fall and Rise of a Controversial Idea (Oxford and New York, 2012)

FISCH, Harold, The Zionist Revolution: A New Perspective (Tel Aviv and London, 1978)

FISCHER, Louis, ed., The Essential Gandhi (New York, 1962)

FISCHER, Michael J., Iran: From Religious Dispute to Revolution (Cambridge, Mass., and London, 1980)

‘Imam Khomeini: Four Levels of Understanding’, in John L. Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam (New York and Oxford, 1980)

FISHBANE, Michael, The Garments of Torah: Essays in Biblical Hermeneutics (Bloomington and Indianapolis, 1989)

FITZGERALD, Timothy, The Ideology of Religious Studies (Oxford, 2000)

ed., Religion and the Secular: Historical and Colonial Formations (Oakville, Conn., 2007)

FLOOD, Gavin, An Introduction to Hinduism (Cambridge, UK, and NewYork, 1996)

ed., The Blackwell Companion to Hinduism (Oxford, 2003)

FLOOR, Willem M., ‘The Revolutionary Character of the Ulema: Wishful Thinking or Reality? ’, in Nikki R. Keddie, ed., Religion and Politics in Islam: Shiism from Quietism to Revolution (New Haven, Conn., and London, 1983)

FORCE, Peter, Tracts (New York, 1844)

FOSSIER, Robert, ed., The Middle Ages, 2 vols, trans. Janet Sondheimer (Cambridge, 1989)

FOWDEN, Garth, Empire to Commonwealth: Consequences of Monotheism in Late Antiquity (Princeton, 1993)

FOWLES, John, The Magus. Revised Edition (London, 1997) FOX, Everett, trans., The Five Books of Moses (New York, 1990)

FRANKFORT, H. and H. A. FRANKFORT, eds, The Intellectual Adventure of Ancient Man: An Essay on Speculative Thought in the Ancient Near East (Chicago, 1946)

FRAYNE, Sean, Galilee from Alexander the Great to Hadrian, 323 b c e –135 c e: A Study in Second Temple Judaism (Notre Dame, Ind., 1980)

FREND, W. H. C., Martyrdom and Persecution in the Early Church: A Study of a Conflict from the Maccabees to Donatus (Oxford, 1965)

FRIED, M. H., The Evolution of Political Society: An Essay in Political Anthropology (New York, 1967)

FULCHER of Chartres, A History of the Expedition to Jerusalem, 1098–1127, trans. and ed. Frances Rita Ryan (Knoxville, 1969)

FULLER, Robert C., Naming the Antichrist: The History of an American Obsession (Oxford and New York, 1995)

FUNG, Yu Lan, A Short History of Chinese Philosophy, ed. and trans. Derk Bodde (New York, 1976)

GABRIELI, Francesco, ed., Arab Historians of the Crusades, trans. E. J. Costello (London, 1969)

GADDIS, Michael, There is No Crime for Those Who Have Christ: Religious Violence in the Christian Roman Empire (Berkeley, Los Angeles and London, 2005)

GAFFNEY, Patrick D., The Prophet’s Pulpit: Islamic Preaching in Contemporary Egypt (Berkeley, Los Angeles and London, 1994)

GALAMBUSH, Julia, The Reluctant Parting: How the New Testament Jewish Writers Created a Christian Book (San Francisco, 2005)

GARLAN, Yvon, War in the Ancient World: A Social History (London, 1975)

GARNSEY, Peter, Famine and Food Shortage in the Graeco-Roman World (Cambridge, UK, 1988)

GAUSTAD, Edwin S., Faith of Our Fathers: Religion and the New Nation (San Francisco, 1987)

GAUVREAU, Michael, ‘Between Awakening and Enlightenment’, in The Evangelical Century: College and Creed in English Canada from the Great Revival to the Great Depression (Kingston and Montreal, 1991)

GEARTY, C., Terrorism (Aldershot, 1996)

GELLNER, Ernst, Nations and Nationalism (New Perspectives on the Past), 2nd ed., with an Introduction by John Breuilly (Oxford, 2006)

GENTILI, Alberico, The Rights of War and Peace, in Three Books (London, 1738)

GEOFFROI de Charny, The Book of Chivalry of Geoffroi de Charny: Text, Context and Translation, trans. Richard W. Kaeuper and Elspeth Huxley (Philadelphia, 1996)

GEORGE, Andrew, The Epic of Gilgamesh: The Babylonian Epic Poem and Other Texts in Akkadian and Sumerian (London and New York, 1999)

GERASSI, J., ed., Revolutionary Priest: The Complete Writings and Messages of Camilo Torres (New York, 1971)

GERNET, Jacques, Ancient China: From the Beginnings to the Empire, trans. Raymond Rudorff (London, 1968) A History of Chinese Civilization, ed. and trans. J. R. Foster and Charles Hartman, 2nd ed. (Cambridge, UK, and New York, 1996)

GERTH, H. H. and C. WRIGHT MILLS, eds, From Max Weber (London, 1948)

GHOSE, Aurobindo, Essays on the Gita (Pondichery, 1972)

GHOSH, A., The City in Early Historical India (Simla, 1973)

GIDDENS, Anthony, The Nation-State and Violence (Berkeley, 1987)

The Consequences of Modernity (Cambridge, UK, 1991)

GIL, Moshe, A History of Palestine, 634–1099, trans. Ethel Broido (Cambridge, 1992)

GILBERT, Paul, The Compassionate Mind: A New Approach to Life’s Challenges (London, 2009)

GILLINGHAM, J., and J. C. Holt, eds, War and Government in the Middle Ages: Essays in Honour of J. O. Prestwich (Woodbridge, UK and Totowa, NY, 1984)

GIRARD, René, Violence and the Sacred, trans. Patrick Gregory (Baltimore, 1977)

GLATZER, Nahum, ‘The Concept of Peace in Classical Judaism’, in Essays on Jewish Thought (University, Ala., 1978)

GOLD, Daniel, ‘Organized Hinduisms: From Vedic Truth to Hindu Nation’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991)

GOLWALKER, M. S., We or Our Nationhood (Nagpur, 1939)

GOMBRICH, Richard F., Theravada Buddhism: A Social History from Ancient Benares to Modern Colombo (London and New York, 1988)

How Buddhism Began: The Conditioned Genesis of the EarlyTeachings (London and Atlantic Highlands, NJ, 1996)

GONDA, Jan, The Vision of the Vedic Poets (The Hague, 1963)

Change and Continuity in Indian Tradition (The Hague, 1965)

GOTTWALD, The Tribes of Yahweh (Maryknoll, NY, 1979)

The Hebrew Bible in Its Social World and in Ours (Atlanta, 1993)

The Politics of Ancient Israel (Louisville, 2001)

The Hebrew Bible: A Brief Socio-Literary Introduction (Minneapolis, 2009)

ed., The Bible of Liberation: Political and Social Hermeneutics (Maryknoll, NY, 1983)

GRAHAM, A. C., Disputers of the Tao: Philosophical Argument in Ancient China (La Salle, Ill., 1989)

Early Mohist Logic, Ethics and Science (Hong Kong, 1978)

GRANET, Marcel, Festivals and Songs of Ancient China, trans. E. D. Edwards (London, 1932)

Chinese Civilization, trans. Kathleen Innes and Mabel Brailsford (London and New York, 1951)

The Religion of the Chinese People, trans. and ed. Maurice Freedman (Oxford, 1975)

GRAYSON, A. K., Assyrian Royal Inscriptions, 2 vols (Wiesbaden, 1972)

GREER, Donald, The Incidence of Terror in the French Revolution (Gloucester, Mass., 1935)

GREGORY, Brad S., Salvation at Stake: Christian Martyrdom in Early Modern Europe (Cambridge, Mass., and London, 1999)

GREIL, Arthur L. and David G. BROMLEY, eds, Defining Religion: Investigating the Boundaries between the Sacred and the Secular (Oxford, 2003)

GRIFFITH, Ralph T. H., trans., The Rig Veda (reprinted New York, 1992)

GROSSMAN, Lt. Col. David, On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society, rev. ed. (New York, 2009)

GROTIUS, Hugo, Rights of War and Peace, in Ten Books (London, 1738)

GUELKE, A., The Age of Terrorism and the International Political System (London, 2008)

GUIBERT of Nogent, Monodies and On the Relics of Saints: The Autobiography and a Manifesto of a French Monk from the Time of the Crusades, ed. and trans. Joseph McAlhany and Jay Rubenstein (London and New York, 2011)

GUILLAUME, A., trans. and ed., The Life of Muhammad: A Translation of Ishaq’s Sirat Rasul Allah (London, 1955)

GUNN, David E., ‘Religion, Law and Violence’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011)

GUNN, Steven, ‘War, Religion and the State’, in Euan Cameron, ed., Early Modern Europe: An Oxford History (Oxford, 1999)

GUNNING, Jeroen, ‘Rethinking Religion and Violence in the Middle East’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011)

HADAS-LEBEL, Mireille, Jerusalem against Rome, trans. Robyn Freshunt (Leuven, 2006)

HADDAD, Yvonne K., ‘Sayyid Qutb: Ideologue of Islamic Revival’, in John L. Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam (New York and Oxford, 1980)

HAFKESBRINK, H., Unknown Germany: An Inner Chronicle of the First World War Based on Letters and Diaries (New Haven, Conn., 1948)

HALDON, John, Warfare, State and Society in the Byzantine World, 565–1204 (London and New York, 2005)

HARMON, C. C. Terrorism Today (London, 1998)

HARRIS, J., ed., The Anthropology of War (Cambridge, UK, 1990)

HARRIS, Marvin, Cannibals and Kings: The Origins of Cultures (New York, 1977)

Our Kind: Who We Are, Where We Come From, and Where We Are Going (New York, 1989)

HARRIS, William, War and Imperialism in Republican Rome (Oxford, 1979)

HARVEY, A. E., Strenuous Commands: The Ethic of Jesus (London and Philadelphia, 1990)

HASSIG, Ross, War and Society in Ancient Mesopotamia (Berkeley, 1992)

HATCH, Nathan O., The Sacred Cause of Liberty: Republican Thought and the Millennium in Revolutionary New England (New Haven, Conn., 1977) The Democratization of American Christianity (New Haven, Conn., 1989)

HAUSER, Henri, ‘Political Anarchy and Social Discontent’, in J. H. M. Salmon, ed., The French Wars of Religion: How Important Were Religious Factors? (Lexington, Mass., 1967)

HAYES, Carlton J. H., Essays on Nationalism (New York, 1926) Nationalism: A Religion (New York, 1960)

HAZONY, Yoram, The Philosophy of Hebrew Scripture (Cambridge, UK, 2012)

HEAD, Thomas and Richard LANDES, eds, The Peace of God: Social Violence and Religious Response in France around the Year 10 0 0 (Ithaca, NY, 1992)

HECK, Paul, L., ‘Jihad Revisited’, Journal of Religious Ethics, 32, 1, 2004

HEDGES, Chris, War is a Force That Gives Us Meaning (New York, 2003)

HEESTERMAN, J. C., The Inner Conflict of Tradition: Essays on Indian Ritual, Kingship and Society (Chicago and London, 1985)

The BrokenWorld of Sacrifice: An Essay in Ancient Indian Religion (Chicago and London, 1993)

‘Ritual, Revelation and the Axial Age’, in S. N. Eisenstadt, ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, 1986)

HEGEL, G. W. F., Elements of the Philosophy of Right, ed. Allen W. Wood (Cambridge, UK, 1991)

HEGGHAMMER, Thomas, Jihad in Saudi Arabia: Violence and Pan-Islamism since 1979 (Cambridge, UK, 2010)

HEIKAL, Mohamed, Autumn of Fury: The Assassination of Sadat (London, 1984)

HEILMAN, Samuel, ‘Guides of the Faithful: Contemporary Religious Zionist Rabbis’, in R. Scott Appleby, ed., Spokesmen for the Despised: Fundamentalist Leaders of the Middle East (Chicago, 1997)

HEIMART, ALAN, Religion and the American Mind: From the Great Awakening to the Revolution (Cambridge, Mass., 1968)

(with Andrew Delbanco) eds, The Puritans in America: A Narrative Anthology (Cambridge, Mass. and London, 1985)

HELLER, Henry, Iron and Blood: Civil Wars in Sixteenth-Century France (Montreal, 1991)

HENGEL, Martin, Judaism and Hellenism: Studies in Their Encounter in Palestine during the Early Hellenistic Period, 2 vols, trans. John Bowden (London, 1974)

HENRY of Lancaster, Le Livre de Seyntz Medicines: The Unpublished Treatises of Henry of Lancaster, trans. A. J. Arnold (Oxford, 1940)

HERBERT, Edward, Lord, De Veritate, trans. Mayrick H. Carre (Bristol, UK, 1937)

De Religio Laici, trans. and ed. Harold L. Hutcheson (New Haven, Conn., 1944)

HERRENSCHMIDT, Clarisse, ‘Designations de l’empire et concepts politiques de Darius Ier d’après inscriptions en Vieux Perse’, Studia Iranica, 5 (1976)

HERZL, Theodor, The Complete Diaries of Theodor Herzl, 2 vols, ed. R. Patai (London and New York, 1960)

HILL, Rosalind, trans., The Deeds of the Franks and Other Pilgrims to Jerusalem (London, 1962)

HILLENBRAND, Carole, The Crusades: Islamic Perspectives (Edinburgh, 1999)

HILLGARTH, J. N., Ramon Lull and Lullism in Fourteenth Century France (Oxford, 1971)

HILTEBEITEL, Alf, The Ritual of Battle: Krishna in the Mahabharata (Ithaca and London, 1976)

HILTERMANN, Joos R., A Poisonous Affair: America, Iraq and the Gassing of Halabja (Cambridge, UK, 2007)

HIMMELFARB, Gertrude, The Roads to Modernity (New York, 2001)

HOBBES, Thomas, Leviathan, ed. Richard Tuck (Cambridge, UK, 1991)

On the Citizen, ed. Richard Tuck and Michael Silverthorne (Cambridge, UK, 1998)

Behemoth; or, The Long Parliament, ed. Frederick Tönnies (Chicago, 1990)

HOBSBAWM, Eric J., Primitive Rebels (New York, 1965) Bandits, rev. ed. (New York, 1985)

HODGE, Charles, What is Darwinism? (Princeton, NJ, 1874)

HODGSON, Marshall G. S., The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilization, 3 vols (Chicago and London, 1974)

HOFFMAN, Bruce, Inside Terrorism (London, 1998)

HOFFNER, H., ‘History and the Historians of the Ancient Near East: The Hittites’, Orientalia, 49 (1980)

HOLT, Mack P., The French Wars of Religion, 1562–1629 (Cambridge, UK, 1995)

‘Putting Religion Back into the Wars of Religion’, French Historical Studies, 18, 2 (Autumn 1973)

HOLT, P. M., The Age of the Crusades (London, 1986)

HOMER, The Iliad of Homer, trans. Richard Lattimore (Chicago and London, 1951)

The Odyssey, trans. Walter Shewring, with an Introduction by G. S. Kirk (Oxford, 1980)

HOOKE, S. H., Middle Eastern Mythology: From the Assyrians to the Hebrews (Harmondsworth, UK, 1963)

HOPKINS, D. C., The Highlands of Canaan (Sheffield, 1985)

HOPKINS, Thomas J., The Hindu Religious Traditions (Belmont, Calif., 1971)

HORGAN, J., The Psychology of Terrorism (London, 2005)

HORSLEY, Richard A., Jesus and the Spiral of Violence: Popular Jewish Resistance in Roman Palestine (Minneapolis, 1993 ed.)

(with Jonathan A. Draper) Whoever Hears You Hears Me: Prophets, Performance and Tradition in Q (Harrisburg, Pa., 1999)

‘The Historical Context of Q’, in ibid.

HOSELITZ, Bert F., Sociological Aspects of Economic Growth (NewYork, 1960)

HOURANI, Albert, Arabic Thought in the Liberal Age, 1798–1939 (Oxford, 1962)

HOUSELY, Norman, The Later Crusades, 1274–1558: From Lyons to Alcazar (Oxford, 1992)

‘Crusades against Christians: Their Origin and Early Development’, in Peter W. Edbury, ed., Crusade and Settlement (Cardiff, 1985)

HOWARD, Michael, The Invention of Peace: Reflections on War and International Order (New Haven, Conn., 2000)

HOWE, Daniel Walker, ‘Religion and Politics in the Antebellum North’, in Mark A. Noll, ed., Religion and American Politics: From the Colonial Period to the 1980s (Oxford and New York, 1990)

HSU, C. Y., and K. M. LINDOFF, Western Chou Civilization (New Haven, Conn., 1988)

HUBERT, Henry and Marcel MAUSS, Sacrifice: Its Nature and Functions, trans. D. Halls (Chicago, 1964)

HUGHES, Anne, The Causes of the English Civil War (London, 1998)

HUIZINGA, Johan, Homo Ludens: A Study of the Play Element in Culture (Boston, 1955 ed.)

HUMBLE, Richard, Warfare in the Ancient World (London, 1980)

HUTCHINSON, William T. and William M. E. RAPHAEL, eds, The Papers of James Madison (Chicago, 1962)

HUTT, M. G., ‘The Role of the Curés in the Estates General of 1789’, Journal of Ecclesiastical History, 6 (1955)

IBRAHIM, Raymond, ed. and trans., The Al-Qaeda Reader (New York, 2007)

IDINOPULOS, Thomas A. and Bryan C. WILSON, eds, What is Religion? Origins, Definitions and Explanations (Leiden, 1998)

ISAMBERT, François-André, ed., Recueil général des anciens lois françaises depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789, 17 vols (Paris, 1820–30)

IZUTSU, Toshihiko, Ethico-Religious Concepts in the Qur’an (Montreal and Kingston, 2002)

JACKSON, Kent P., ‘The Language of the Mesha Inscription’, in Andrew Dearman, ed., Studies in the Mesha Inscription and Moab (Atlanta, NY, 1989)

JACOBI, Hermann, trans., Jaina Sutras (New York, 1968)

JACOBS, Louis, ed., The Jewish Religion: A Companion (Oxford, 1995)

JACOBSEN, Thorkold, ‘The Cosmic State’, in H. and H. A. Frankfort, eds, The Intellectual Adventure of Ancient Man: An Essay on Speculative Thought in the Near East (Chicago, 1946)

JAITNER, J., ‘The Pope and the Struggle for Power during the Sixteenth and Seventeenth Centuries’, in Klaus Bussman and Heinz Schilling, eds, War and Peace in Europe, 3 vols (Münster, 1998)

JAMES, E. O., The Ancient Gods: The History and Diffusion of Religion in the Ancient Near East and the Eastern Mediterranean (London, 1960)

JANSEN, Johannes J. G., trans. and ed., The Neglected Duty (NewYork, 1986)

JASPERS, Karl, The Great Philosophers: The Foundations, ed. Hannah Arendt, trans. Ralph Manheim (London, 1962)

The Origin and Goal of History, trans. Michael Bullock (London, 1953)

JAY, Peter, Road to Riches or The Wealth of Man (London, 2000)

JAYUSSI, May, ‘Subjectivity and Public Witness: An Analysis of Islamic Militance in Palestine’, unpublished paper, 2004

JEREMIAS, J., Jerusalem in the Time of Jesus (London and Philadelphia, 1969) The Lord’s Prayer (Philadelphia, 1973)

JOHN XXIII, Pope (Angelo Giuseppe Roncalli), Mater et Magistra and Pacem in Terris in Claudia Carlen, ed., The Papal Encyclicals, 1740–1981, 5 vols (Falls Church, Va., 1981)

JOHNSON, Paul, A History of the Jews (London, 1987)

JONES, A. H. M., The Later Roman Empire, 2 vols (Oxford, 1964)

JONES, Kenneth W., ‘The Arya Samaj in British India’, in Robert D. Baird, Religion in Modern India (Delhi, 1981)

JOSEPHUS, The Jewish War, trans. G. A. Williamson (Harmondsworth, 1967)

JUERGENSMEYER, Mark, Terror in the Mind of God: The Global Rise of Religious Violence (Berkeley, Los Angeles and London, 2001)

Global Rebellion: Religious Challenges to the Secular State from Christian Militias to Al-Qaeda (Berkeley, 2008)

The New Cold War? Religious Nationalism Confronts the Secular State (Berkeley, 1993)

ed., Violence and the Sacred in the Modern World (London, 1992)

KAEUPER, Richard W., Holy Warrior: The Religious Ideology of Chivalry (Philadelphia, 2009)

KAHANE, Meir, Listen World, Listen Jew (Tucson, 1978)

KAKAR, Sudhir, The Colors of Violence: Cultural Identities, Religion and Conflict (Chicago and London, 1996)

KALTENMARK, Max, Lao-Tzu and Taoism, trans. Roger Greaves (Stanford, 1969)

KAMEN, Henry, The Spanish Inquisition: An Historical Revision (London, 1997)

Empire: How Spain Became a World Power, 1492–1763 (New York, 2003)

KANT, Immanuel, Lectures on Ethics, trans. Lewis Infield, ed. Lewis White Beck (New York, 1963)

Critique of Pure Reason, trans. Norman Kemp Smith (London, 1993)

KANTOROWICZ, K., ‘Pro Patria Mori in Medieval Political Thought’, American History Review, 3 (1951)

KAPILA, Shruti and Faisal DEVJI, eds, Political Thought in Action: The Bhagavad Gita and Modern India (Cambridge, UK, 2013)

KASSIMERIS, George, ed., The Barbarization of Warfare (London, 2006)

KAUTSKY, John H., The Political Consequences of Modernization (New York, London, Sydney, Toronto, 1972)

The Politics of Aristocratic Empires, 2nd ed. (New Brunswick and London, 1997)

KEAY, John, India: A History (London, 2000)

KEDAR, Benjamin Z., Crusade and Mission: European Approaches toward Muslims (Princeton, 1984)

(with H. E. Mayer and R. C. Smail) eds, Outremer (Jerusalem, 1982)

KEDDIE, Nikki R., Roots of Revolution: An Interpretive History of Modern Iran (New Haven, Conn., and London, 1981)

(ed.) Scholars, Saints and Sufis: Muslim Religious Institutions in the Middle East since 150 0 (Berkeley, Los Angeles and London, 1972) (ed.) Religion and Politics in Iran: Shiism from Quietism to Revolution (New Haven, Conn., and London, 1983)

KEEGAN, John, The Face of Battle (London, 1976)

A History of Warfare (London and New York, 1993)

KEEN, Maurice, Chivalry (New Haven, Conn., and London, 1984)

KEIGHTLEY, David N., ed., The Origins of Chinese Civilization (Berkeley, 1983)

KENYON, Kathleen, Digging Up Jericho: The Results of the Jericho Excavations, 1953–56 (New York, 1957)

KEPEL, Gilles, The Prophet and Pharaoh: Muslim Extremism in Egypt, trans. Jon Rothschild (London, 1985)

Beyond Terror and Martyrdom: The Future of the Middle East, trans. Paschale Ghazaleh (Cambridge, Mass., and London, 2008)

Jihad: The Trail of Political Islam, trans. Anthony F. Roberts, 4th ed. (London, 2009)

(with Jean-Pierre Milleli) eds, Al-Qaeda in its OwnWords, trans. Paschale Ghazaleh (Cambridge, Mass., 2008)

KERR, Ronald Dale, ‘Why Should You Be So Furious? The Violence of the Pequot War’, Journal of American History, 85 (December 1998)

KERTZER, David I., Ritual, Politics and Power (New Haven, Conn., and London, 1988)

KHOMEINI, Sayeed Ruhollah, Islam and Revolution, trans. and ed. Hamid Algar (Berkeley, 1981)

KHROSROKHAVAR, Farhad, Suicide Bombers: Allah’s New Martyrs, trans. David Macey (London, 2005)

KIERMAN, Frank A., Jr., and John K. FAIRBANK, eds, Chinese Ways in Warfare (Cambridge, Mass., 1974)

KIMBALL, Charles, When Religion Becomes Evil (San Francisco, 2002)

KIMELMAN, K., ‘Non-violence in the Talmud, ’ Judaism, 17 (1968)

KING, Martin Luther, Jr., Strength to Love (Philadelphia, 1963)

KRAMER, Martin, ‘Hizbullah: The Calculus of Jihad’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms and the State: Rethinking Politics, Economies and Militance (Chicago and London, 1993)

KRAMER, Samuel N., Sumerian Mythology: A Study of the Spiritual and Literary Achievement of the Third Millennium b c (Philadelphia, 1944) History Begins at Sumer (Philadelphia, 1981)

KRAUSS, Hans-Joachim, Worship in Israel: A Cultic History of the Old Testament (Oxford, 1966)

KREISTER, Fritz, Four Weeks in the Trenches: The War Story of a Violinist (Boston and New York, 1915)

KREY, August C., ed. and trans., The First Crusade: The Accounts of Eye-Witnesses and Participants (Princeton, NJ and London), 1921

KRITZECK, James, Peter the Venerable and Islam (Princeton, NJ, 1964)

KSELMAN, Thomas, ed., Belief in History: Innovative Approaches to European and American Religion (Notre Dame, Ind., 1991)

KULKE, Hermann, ‘The Historical Background of India’s Axial Age’, in S. N. Eisenstadt, ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, NY, 1986)

KYDD, A. H. and B. F. WALTER, ‘The Stratagems ofTerrorism’, International Security, 31, 1 (Summer 2006)

LACTANTIUS, trans. William Fletcher, Lactantius: Works (Edinburgh, 1971)

LAL, Deepak, In Praise of Empires: Globalization and Order (New York, 2004)

LAMBERT, W. G. and A. R. MILLARD, trans. and eds, The Atra-Hasis: The Babylonian Story of the Flood (Oxford, 1969)

LANE FOX, Robin, Pagans and Christians (London, 1986)

LAU, D. C., trans. and ed., Tao Te Ching (London, 1963)

(trans. and ed.) Mencius (London, 1970)

LAWRENCE, T. E., The Mint (New York, 1963)

LE GOFF, Jacques, ed., The Medieval World, trans. Lydia C. Cochrane (London, 1990)

LE ROI-GOURHAN, Andre, Treasures of Prehistoric Art (New York, n. d.)

LE STRANGE, Guy, Palestine under the Moslems: A Description of Syria and the Holy Land from a d 650 to 150 0 (London, 1890)

LEA, H. C., A History of the Inquisition of the Middle Ages (Philadelphia, 1866)

LEED, Eric J., No Man’s Land: Combat and Identity in World War I (Cambridge, UK, 1979)

LEFEBUREM, Leo D., Revelation, the Religions and Violence (Maryknoll, NY, 2000)

LEFEBVRE, Georges, The Great Fear of 1789, trans. R. R. Farmer and Joan White (Princeton, NJ, 1973)

LEGGE, J., trans., The Ch’un Ts’ew and the Tso Chuen, 2nd ed. (Hong Kong, 1960)

(trans.) The Li Ki (Oxford, 1885)

LEICK, Gwendolyn, Mesopotamia: The Invention of the City (London, 2001)

LEMCHE, Niels P., Early Israel: Anthropological and Historical Studies on the Israelite Society before the Monarchy (Leiden, 1985)

LENSKI, Gerhard E., Power and Privilege: A Theory of Social Stratification (Chapel Hill and London, 1966)

LEVENE, Mark, Genocide in the Age of the Nation-State: The Rise of the West and the Coming of Genocide (London and New York, 2005)

LEVENSON, Joseph R. and Franz SCHURMANN, China: An Interpretive History – from the Beginnings to the Fall of Han (Berkeley, Los Angeles and London, 1969)

LEVINE, Lee I., ed., The Galilee in Late Antiquity (New York and Jerusalem, 1992)

LEVINSON, Bernard M., Deuteronomy and the Hermeneutics of Legal Innovation (Oxford and New York, 1998)

LEWIS, Bernard, The Assassins (London, 1967) ‘The Roots of Muslim Rage’, Atlantic Monthly, 1990

LEWIS, James R., ed., Violence and New Religious Movements (Oxford, 2011)

LEWIS, M., Ecstatic Religion: An Anthropological Study of Spirit Possession and Shamanism (Baltimore, 1971)

LEWIS, Mark Edward, Sanctioned Violence in Early China (Albany, 1990)

LIBANIUS, Select Orations, trans. A. F. Norman, 2 vols (Cambridge, Mass., 1969, 1970)

LIM, Richard, Public Disputation, Power and Social Order in Late Antiquity (Berkeley, 1995)

LINCOLN, Bruce, Death, War and Sacrifice: Studies in Ideology and Practice (Chicago and London, 1991)

Holy Terrors: Thinking about Religion after September 11, 2nd ed. (Chicago and London, 2006)

Religion, Empire and Torture: The Case of Achaemenian Persia, with a Postscript on Abu Graib (Chicago and London, 2007)

‘The Role of Religion in Achmenean Inscriptions’, in Nicole Brisch, ed., Religion and Power: Divine Kingship in the AncientWorld and Beyond (Chicago, 2008)

LINDBERG, David and Ronald L. NUMBERS, eds, God and Nature: Historical Essays on the Encounter between Christianity and Science (Berkeley, Los Angeles and London, 1986)

LING, Trevor, The Buddha: Buddhist Civilization in India and Ceylon (London, 1973)

LINGS, Martin, Muhammad: His Life Based on the Earliest Sources (London, 1983)

LIVVI-BACCI, Massimo, A Concise History of World Population (Oxford, 1997)

LOCKE, John, A Letter Concerning Toleration (Indianapolis, Ind., 1955)

Essays on the Law of Nature, ed. W. van Leyden (Oxford, 1970)

Two Treatises of Government, ed. Peter Laslett (Cambridge, UK, 1988)

Political Writings, ed. David Wootton (London, 1993)

LOVEJOY, David S., Religious Enthusiasm in the New World: Heresy to Revolution (Cambridge, Mass., and London, 1985)

LOWTH, Andrew, The Origins of Christian Mysticism: From Plato to Denys (London, 1975) Maximus the Confessor (London, 1996)

LUTHER, Martin, Selected Political Writings, ed. J. M. Porter (Philadelphia, 1974)

LUTTWICK, The Grand Strategy of the Roman Empire (Baltimore, 1976)

LYONS, M. C. and D. E. P. JACKSON, Saladin: The Politics of the Holy War (Cambridge, UK, 1982)

MAAGA, Mary, Hearing the Voices of Jonestown (Syracuse, NY, 1958)

MAALOUF, Amin, The Crusades through Arab Eyes, trans. Jon Rothschild (London, 1984)

MACARTNEY, C. A., National States and National Minorities (London, 1934)

MACGREGOR, Neil, A History of the World in 10 0 Objects (London and New York, 2010)

MACHINIST, Peter, ‘Distinctiveness in Ancient Israel’, in Mordechai Cogan and Israel Ephal, eds, Studies in Assyrian History and Ancient Near Eastern Historiography (Jerusalem, 1991)

MACMULLEN, Ramsey, Christianizing the Roman Empire, a d 100–400 (New Haven, Conn., 1984)

Christianity and Paganism in the Fourth to Eighth Centuries (New Haven, Conn., 1997)

The Second Church: Popular Christianity a d 200–400 (Leiden, 2009)

MALTBY, William, The Reign of Charles V (New York, 2002)

MARIUS, Richard, Martin Luther: The Christian Between God and Death (Cambridge, Mass., and London, 1999)

MARSDEN, George, Fundamentalism and American Culture: The Shaping of Twentieth-Century Evangelicalism, 1870–1925 (New York and Oxford, 1980)

‘Afterword’, in Mark A. Noll, ed., Religion and American Politics: From the Colonial Period to the 1980s (Oxford and New York, 1990)

MARSHALL, John W., ‘Collateral Damage: Jesus and Jezebel in the Jewish War’, in Shelly Matthews and E. Leigh Gibson, eds, Violence in the New Testament (New York and London, 2005)

MARTIN, James D., ‘Israel as a Tribal Society’, in R. E. Clements, ed., The World of Ancient Israel: Sociological, Anthropological and Political Perspectives (Cambridge, UK, 1989)

MARTY, Martin E., and R. Scott APPLEBY, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991)

eds, Fundamentalisms and Society: Reclaiming the Sciences, the Family and Education (Chicago and London, 1993)

eds, Fundamentalisms and the State: Remaking Politics, Economies, and Militance (Chicago and London, 1993)

eds, Accounting for Fundamentalisms: The Dynamic Character of Movements (Chicago and London, 1994)

eds, Fundamentalisms Comprehended (Chicago and London, 1995)

MASON, ‘Was Josephus a Pharisee? A Re-examination of the Life 10–12’, Journal of Jewish Studies, 40 (1989)

MASPARO, Henri, China in Antiquity, 2nd ed., trans. Frank A. Kiermann Jr (Folkestone, UK, 1978)

MASSELMAN, George, The Cradle of Colonialism (New Haven, Conn., 1963)

MASTNAK, Tomaz, Crusading Peace: Christendom, the Muslim World, and Western Political Order (Berkeley, Los Angeles and London, 2002)

MATARASSO, P. M., trans., The Quest of the Holy Grail (Harmondsworth, UK, 1969)

MATTERN, Susan, Rome and the Enemy: Imperial Strategy in the Principate (Berkeley, 1999)

MATTHEWS, Shelly and E. LEIGH GIBSON, eds, Violence in the New Testament (New York and London, 2005)

MAWDUDI, Abu Ala, The Islamic Way of Life (Lahore, 1979)

‘Islamic Government’, Asia, 20 (September 1981)

‘How to Establish Islamic Order in the Country’, The Universal Message (May 1983)

MAY, Henry F., The Enlightenment in America (New York, 1976)

MAYER, Hans Eberhard, The Crusades, trans. J. Gillingham, 2nd ed. (Oxford, 1993)

MCCALLEY, ‘Conference Archives’, in J. Harris, ed., The Anthropology of War (Cambridge, UK, 1990)

MCCUTCHEON, Russell, Manufacturing Religion: The Discourse on Sui Generis Religion and the Politics of Nostalgia (New York, 1997)

‘The Category “Religion” and the Politics of Tolerance’, in Arthur L. Greil and David G. Bromley, eds, Defining Religion: Investigating the Boundaries between the Sacred and the Secular (Oxford, 2003)

MCDANIEL, Charles A., ‘Violent Yearnings for the Kingdom of God: Münster’s Militant Anabaptism’, in James K. Wellman Jr, ed., Belief and Bloodshed: Religion and Violence across Time and Tradition (Lanham, Md, 2007)

MCDERMOTT, Timothy, Perfect Soldiers: The 9 / 11 Hijackers – Who They Were, Why They Did It (New York, 2005)

MCGINN, Bernard and John MEYENDORFF, eds, Christian Spirituality 1: Origins to the Twelfth Century (London, 1985)

MCKITTERICK, The Frankish Kingdoms under the Carolingians, 751–987 (London and New York, 1983)

MCNEILL, William H., The Pursuit of Power: Technology, Armed Force and Society since a d 1000 (Chicago, 1982)

Plagues and People (London, 1994)

MCPHERSON, James M., For Cause and Comrades: Why Men Fought in the Civil War (New York, 1997)

MCWHINEY, Grady and Perry D. JAMIESON, Attack or Die: The Civil War, Military Tactics and Southern Heritage (Montgomery, Ala., 1982)

MEIN, Andrew, Ezekiel and the Ethics of Exile (Oxford and New York, 2001)

MELLAART, James, Catal Huyuk: A Neolithic Town in Anatolia (New York, 1967)

The Neolithic of the Near East (London, 1975)

‘Early Urban Communities in the Near East, 9000–3400 bce’, in P. Mooney, ed.,The Origins of Civilization (Oxford, 1979)

MENDENHALL, George W., The Tenth Generation: The Origins of Biblical Tradition (Baltimore, 1973)

MERGUI, Raphael and Philippe SIMONNOT, Israel’s Ayatollahs: Meir Kahane and the Far Right in Israel (London, 1987)

MERONI, Ariel, ‘The Readiness to Kill or Die: Suicide Terrorism in the Middle East’, in Walter Reich, ed., The Origins of Terrorism (Cambridge, UK, 1990)

MICHELET, Jules, Historical View of the French Revolution from its Earliest Indications to the Flight of the King in 1791, trans. C. Cooks (London, 1888)

MIGNE, J. P., ed., Patrologia Latina (Paris, 1844–67)

MILL, John Stuart, Utilitarianism, Liberty, Representational Government (London, 1990)

MILLER, Perry, Errand into the Wilderness (Cambridge, Mass., and London, 1956)

Roger Williams: His Contribution to the American Tradition, 2nd ed. (New York, 1962)

MILTON, John, Major Works, ed. Stephen Orgel and Jonathan Goldberg (Oxford, 2008)

MILTON-EDWARDS, Beverley, Islamic Politics in Palestine (London and New York, 1996)

MIR, Mustansire, ‘Some Features of Mawdudi’s Tafhim al-Quran’, American Journal of Islamic Social Sciences, 2, 2 (1985)

MITCHELL, Joshua, Not by Reason Alone: Religion, History and Identity in Early Modern Political Thought (Chicago, 1993)

MITCHELL, Richard P., The Society of Muslim Brothers (London, 1969)

MITCHELL, Stephen, Gilgamesh: A New English Version (New York, London, Toronto and Sydney, 2004)

MOHAMEDOU, M. M. Ould, Understanding al-Qaeda: The Transformation of War (London, 2007)

MOIN, Baqer, Khomeini: Life of the Ayatollah (London, 1999)

MOLE, Marjan, Culte, mythe et cosmologie dans l’Iran ancient (Paris, 1963)

MOMEN, Moojan, An Introduction to Shii Islam: The History and Doctrines of Twelver Shiism (New Haven, Conn., and London, 1985)

MONROE, Lauren A., Josiah’s Reform and the Dynamics of Defilement: Israelite Rites of Violence and the Making of the Biblical Text (Oxford, 2011)

MONTAGU, Ashley, ed., Man and Aggression (New York, 1973)

MONTEFIORE, C. G. and H. LOEWE, eds, A Rabbinic Anthology (New York, 1974)

MONTER, William, Frontiers of Heresy: The Spanish Inquisition from the Basque Lands to Sicily (Cambridge, 1990)

MOONEY, P., The Origins of Civilization (Oxford, 1979)

MOORE, James R., ‘Geologists and the Interpreters of Genesis in the Nineteenth Century’, in David Lindberg and Ronald L. Numbers, eds, God and Nature: Historical Essays on the Encounter between Christianity and Science (Berkeley, Los Angeles and London, 1986)

MOORE, Lawrence, Religious Outsiders and the Making of America, 1880–1934 (University, Ala., 1982)

MOORE, Rebecca, ‘America as Cherry-Pie: The People’s Temple and Violence’, in Catherine Wessinger, ed., Millennialism, Persecution and Violence: Historical Circumstances (Syracuse, NY, 1986) ‘Narratives of Persecution, Suffering and Martyrdom in the People’s Temple and Jonestown’, in James R. Lewis, ed., Violence and the New Religious Movements (Oxford, 2011)

MOORE, R. I., The Formation of a Persecuting Society: Power and Deviance in Western Europe 950–1250 (Oxford, 1987)

MORE, Thomas, A Dialogue Concerning Heresies, ed. Thomas M. C. Lawlor (New Haven, Conn., 1981)

Utopia, ed. George M. Logan and Robert M. Adams (Cambridge, UK, 1989)

MORGAN, Edmund S., American Slavery, American Freedom: The Ordeal of Colonial Virginia (New York, 1975)

MORREY, R. and P. PARR, eds, Archaeology in the Levant: Essays for Kathleen Kenyon (Warminster, UK, 1978)

MORRIS, Christopher, The Papal Monarchy: The Western Church from 1050 to 1250 (Oxford, 1991)

MORRISON, Karl F., Tradition and Authority in the Western Church, 300–1140 (Princeton, NJ, 1969)

MOSS, Candida R., The Other Christs: Imitating Jesus in Ancient Christian Ideologies of Martyrdom (Oxford, 2010)

The Myth of Persecution: How Early Christians Invented a Story of Martyrdom (New York, 2013)

MURPHY, Andrew R., ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011) ‘Cromwell, Mather and the Rhetoric of Puritan Violence’, in ibid.

MURRIN, John M., ‘A Roof without Walls: The Dilemma of National Identity’, in Richard Beeman, Stephen Botein and Edward E. Carter III, eds, Beyond Confederation: Origins of the Constitution in American Identity (Chapel Hill, 1987)

MUSURILLO, H., trans., The Acts of the Christian Martyrs (Oxford, 1972)

NADELSON, Theodore, Trained to Kill: Soldiers at War (Baltimore, 2005)

NEFF, John U., War and Human Progress: An Essay on the Rise of Industrial Civilization (New York, 1950)

NESTORIUS, Bazaar of Heracleides, trans. G. R. Driver and Leonard Hodgson (Oxford, 1925)

NETANYAHU, Benzion, The Origins of the Inquisition in Fifteenth-Century Spain (New York, 1995)

NEUSNER, Jacob, From Politics to Piety (Englewood Cliffs, NJ, 1973)

NEWTON, Huey, Revolutionary Suicide (New York, 1973)

NICHOLLS, David, ‘The Theatre of Martyrdom in the French Reformation’, Past and Present, 121 (1998)

NICHOLSON, R. A., A Literary History of the Arabs (Cambridge, UK, 1953) The Mystics of Islam (London, 1963)

NIDITCH, Susan, War in the Hebrew Bible: A Study in the Ethics of Violence (New York and Oxford, 1993)

NOLL, Mark A., Religion and American Politics: From the Colonial Period to the 1980s (Oxford and New York, 1990)

America’s God: From Jonathan Edwards to Abraham Lincoln (Oxford and New York, 2002)

The Old Religion in a New World: The History of American Christianity (Grand Rapids, Mich., 2002)

The Civil War as a Theological Crisis (Chapel Hill, 2006)

‘The Rise and Long Life of the Protestant Enlightenment in America’, in William M. Shea and Peter A. Huff, eds, Knowledge and Belief in America: Enlightenment Traditions and Modern Religious Thought (New York, 1995)

NORTH, Jonathan, ‘General Hochte and Counterinsurgency’, Journal of Military History, 62 (2003)

NUMBERS, Ronald L., The Creationists: The Evolution of Scientific Creationism (Berkeley, Los Angeles and London, 1992)

O’CONNELL, Robert L., Of Arms and Men: A History of War, Weapons and Aggression (New York and Oxford, 1989)

Ride of the Second Horseman: The Birth and Death of War (New York and Oxford, 1995)

OLDENBURG, Hermann, Buddha: His Life, His Doctrine, His Order, trans. William Hoey (London, 1982)

OLDENBURG, Zoe, Le Bucher de Montsegur (Paris, 1959)

OLIVELLE, Patrick, ed. and trans., Samnyasa Upanisads: Hindu Scriptures on Asceticism and Renunciation (New York and Oxford, 1992)

‘The Renouncer Tradition’, in Gavin Flood, ed., The Blackwell Companion to Hinduism (Oxford, 2003)

ed. and trans., Upanisads (New York and Oxford, 1996)

OLIVER, Anne Marie and Paul F. STEINBERG, The Road to Martyrs’ Square: A Journey to the World of the Suicide Bomber (Oxford, 2005)

OLLENBURGER, Ben C., Zion, the City of the Great King: A Theological Symbol of the Jerusalem Cult (Sheffield, 1987)

OLMSTEAD, A. T., History of Assyria (New York, 1923)

OPPENHEIM, A. L., Ancient Mesopotamia: Portrait of a Dead Civilization (Chicago, 1977)

‘Trade in the Ancient Near East’, International Congress of Economic History, 5 (1976)

ORIGEN, Against Celsus, trans. Henry Chadwick (Cambridge, UK, 1980)

ORTEGA Y GASSET, J., Meditations on Hunting (New York, 1985)

OZMENT, Steven, The Reformation of the Cities: The Appeal of Protestantism to Sixteenth-Century Germany and Switzerland (New Haven, Conn., 1975)

PAINE, Tom, Common Sense and the Crisis (New York, 1975)

PALLADIUS, Dialogue on the Life of John Chrysostom, trans. Robert T. Meyer (New York, 1985)

PANNIKKAR, Raimundo, The Trinity and the Religious Experience of Man (London and New York, 1973)

PAPE, Robert, Dying to Win: The Strategic Logic of Suicide Terrorism (New York, 2005)

‘Dying to Kill Us’, New York Times, 22 September 2003

‘The Logic of Suicide Terrorism’, interview by Scott McConnell, The American Conservative, 18 July 2007

PAREEK, Radhey Shyam, Contribution of Arya Samaj in the Making of Modern India, 1975–1947 (New Delhi, 1973)

PARKER, Geoffrey, ed., The Thirty Years War (London, 1984)

PARSONS, Timothy H., The Rule of Empires: Those Who Built Them, Those Who Endured Them, and Why They Always Fail (Oxford, 2010)

PARTNER, Peter, God of Battles: Holy Wars of Christianity and Islam (London, 1997)

PATLAGEAN, Evelyne, Pauvreté économique et pauvreté sociale à Byzance, 4e–7e (Paris, 1977)

PELIKAN, Jaroslav, The Christian Tradition – A History of the Development of Doctrine 1: The Emergence of the Catholic Tradition (Chicago and London, 1971)

PERRIN, Norman, Rediscovering the Teachings of Jesus (New York, 1967)

Jesus and the Language of the Kingdom (Philadelphia, 1976)

PESTERIA, Carla Garden, Protestant Empire, Religion and the Making of the British Atlantic World (Philadelphia, 2004)

PETERS, F. E., The Distant Shore: The Islamic Centuries in Jerusalem (New York, 1993)

PETERSON, Derek and Darren WALHOF, eds, The Invention of Religion: Rethinking Belief in Politics and History (New Brunswick, NJ, and London, 2002)

PETITFRERE, Claude, ‘The Origins of the Civil War in the Vendée’, French History, 2 (1998)

PHILLIPS, Keith, The Cousins’ Wars: Religious Politics and the Triumph of Anglo-America (New York, 1999)

PIRENNE, Henri, Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade (Princeton, NJ, 1946)

Ecclesiastical and Social History of Europe (New York, 1956)

POLGAR, S., ed., Population, Ecology and Social Evolution (The Hague, 1975)

POLISKENSKY, J. V., War and Society in Europe, 1618–1848 (Cambridge, UK, 1978)

POSMAN, Ellen, ‘History, Humiliation and Religious Violence’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011)

POSTGATE, J. N., Mesopotamian Society and Economics at the Dawn of History (London, 1992)

POTTER, David, A History of France, 1460–1560: The emergence of a Nation State (London, 1995)

PRAWER, Joshua, The Latin Kingdom of Jerusalem: European Colonialism in the Middle Ages (London, 1972)

PRESCOTT, William H., History of the Conquest of Mexico and Peru (New York, 1936)

PRESTON, Andrew, Sword of the Spirit, Shield of Faith; Religion in American War and Diplomacy (New York and Toronto, 2012)

PRITCHARD, J. B., ed, Ancient Near Eastern Texts Relating to the Old Testament (Princeton, NJ, 1950)

PUETT, Michael J., To Become a God: Cosmology, Sacrifice and Self-Divination (Cambridge, Mass., and London, 2002)

PURCHAS, Samuel, Hakluytus Posthumous or Purchas His Pilgrim (Glasgow, 1905–06)

PUPPI, Lionello, Torment in Art: Pain, Violence and Martyrdom (New York, 1991)

QUTB, Sayed, Milestones (Ma’alim fi’l-tareeq), ed. and trans. A. B. al-Mehri (Birmingham, UK, 2006)

RADCLIFFE, A. R., The Andaman Islanders (New York, 1948)

RAVITSKY, Aviezer, The Roots of Kahanism: Consciousness and Political Reality, trans. Moshe Auman (Jerusalem, 1986)

Messianism, Zionism and Jewish Religious Radicalism, trans. Michael Swirsky and Jonathan Chapman (Chicago, 1996)

REDFIELD, Robert, Peasant Society and Culture: An Anthropological Approach to Civilization (Chicago, 1956)

REICH, Walter, ed., The Origins of Terrorism (Cambridge, UK, 1990)

REINBERG, Virginia, ‘Liturgy and Laity in Late Medieval and Reformation France’, Sixteenth-Century Journal, 23 (Autumn 1992)

RENFREW, Colin, The Puzzle of Indo-European Origins (London, 1987)

RENNA, Thomas J., ‘Kingship in the Disputatio inter clericum et militem’, Speculum, 48 (1973)

RENOU, Louis, Religions of Ancient India (London, 1953)

‘Sur la notion de brahman’, Journal Asiatique, 23 (1949)

RICHARDSON, H. G., The English Jewry under the Angevin Kings (London, 1960)

RICHARDSON, Louise, What Terrorists Want: Understanding the Terrorist Threat (London, 2006)

RIEFF, David, Slaughterhouse: Bosnia and the Failure of the West (NewYork, 1995)

RILEY-SMITH, Jonathan, The First Crusade and the Idea of Crusading (London, 1986)

The First Crusaders, 1095–1131 (Cambridge, UK, 1997)

(with Louise Riley-Smith) The Crusades: Idea and Reality, 1095–1274 (London, 1981)

‘Crusading as an Act of Love’, History, 65 (1980)

RINDOS, David, The Origins of Agriculture: An Evolutionary Perspective (Orlando, Fla., 1984)

RIVES, James B., Religion in the Roman Empire (Oxford, 2007)

‘The Decree of Decius and the Religion of Empire’, Journal of Roman Studies (1989)

ROBERT the Monk, Historia Iherosolimitana (Paris, 1846)

ROBERTS, Alexander and James DONALDSON, trans., The Nicene and Post-Nicene Fathers, 14 vols (Edinburgh, 1885)

ROBINSON, G., Building a Palestinian State: The Incomplete Revolution (Bloomington, Ind., 1997)

ROBINSON, I. S., ‘Gregory VII and the Soldiers of Christ’, Historia, 58 (1978)

ROGERS, Paul, ‘The Global War on Terror and Its Impact on the Conduct of War’, in George Kassimeris, ed., The Barbarization of Warfare (London, 2008)

ROMIER, Lucien, ‘A Dissident Nobility under the Cloak of Religion’, in J. H. H. Salmon, ed., The French Wars of Religion: How Important Were Religious Factors? (Lexington, Mass., 1967)

ROPP, Theodore, War in the Modern World (Durham, NC, 1959)

ROSE, Jacqueline, ‘Deadly Embrace’, London Review of Books, 26, 21 (4 November 2004)

ROSENAK, Michael, ‘Jewish Fundamentalism in Israeli Education’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms and Society: Reclaiming the Sciences, the Family and Education (Chicago and London, 1993)

ROTH, Norman, Conversos, Inquisition and the Expulsion of Jews from Spain (Madison, 1995)

ROUSSEAU, Jean-Jacques, Political Writings, ed. C. E. Vaughan (Cambridge, UK, 1915) The Social Contract, trans. Willmoore Kendall (South Bend, Ill., 1954)

Politics and the Arts, Letter to M. D’Alembert on the Theatre, trans. Alan Bloom (Ithaca, NY, 1960)

The Social Contract and Discourses, trans. and ed. G. D. H. Cole, rev. J. H. Brumfitt and John C. Hall (London, 1973)

The Social Contract and Other Later Political Writings, ed. Victor Gourevitch (Cambridge, UK, 1997)

ROUTLEDGE, Bruce, ‘The Politics of Mesha: Segmented Identities and State Formation in Iron Age Moab’, Journal of the Economic and Social History of the Orient, 43 (2000)

Moab in the Iron Age: Hegemony, Polity, Archaeology (Philadelphia, 2004)

RUFINUS, The Church History of Rufinus of Aquileia, trans. Philip R. Amidon (Oxford, 1997)

RUNCIMAN, Steven, A History of the Crusades, 3 vols (London, 1965)

RUTHVEN, Malise, A Fury for God: The Islamist Attack on America (London, 2003)

SACHEDINA, Abdulaziz Abdulhussein, ‘Ali Shariati: Ideologue of the Iranian Revolution’, in John L. Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam (New York and Oxford, 1980)

‘Activist Shi’ism in Iran, Iraq and Lebanon’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991)

SADAT, Anwar, Revolt on the Nile (New York, 1957)

SAGEMAN, Marc, Understanding Terror Networks (Philadelphia, 2004)

Leaderless Jihad: Terror Networks in the Twenty-First Century (Philadelphia, 2008)

SAGGS, H. W. F., The Might That Was Assyria (London, 1984)

‘Assyrian Warfare in the Sargonid Period’, Iraq, 25 (1963)

SAGI, Avi, ‘The Punishment of Amalek in Jewish Tradition: Coping with the Moral Problem’, Harvard Theological Review, 87, 3 (1994)

SALMON, J. H. M., Society in Crisis: France in the Sixteenth Century (New York, 1975)

ed., The French Wars of Religion: How Important Were Religious Factors? (Lexington, Mass., 1967)

SANDERS, N. K., trans. and ed., Poems of Heaven and Hell from Ancient Mesopotamia (London, 1971)

SAVAKAR, Vinayat Damdas, Hindutva (Bombay, 1969)

SAWYER, R. D., ed., The Seven Military Classics of Ancient China (Boulder, Co., 1993)

SAYERS, Dorothy L., trans., The Song of Roland (Harmondsworth, 1957)

SAYYID, Bobby, A Fundamental Fear: Eurocentrism and the Emergence of Islamism (London, 1997)

SCHAFER, Boyd C., Nationalism: Myth and Reality (New York, 1952)

SCHAUWECKER, Franz, The Fiery Way (London and Toronto, 1921)

SCHEIN, Seth, L., The Mortal Hero: An Introduction to Homer’s Iliad (Berkeley, Los Angeles and London, 1984)

SCHILLING, Heinz, ‘War and Peace at the Emergence of Modernity: Europe between State Belligerence, Religious Wars and the Desire for Peace in 1648’, in Klaus Bussman and Heinz Schilling, eds, War and Peace in Europe, 3 vols. (Münster, 1998)

SCHNEIDER, Tammi J., An Introduction to Ancient Mesopotamian Religion (Grand Rapids, Mich., and Cambridge, UK, 2011)

SCHNIEDEWIND, William M., How the Bible Became a Book: The Textualization of Ancient Israel (Cambridge, UK, 2004)

SCHORSKE, Carl, German Social Democracy, 1905–17 (Cambridge, Mass., 1955)

SCHUMPETER, Joseph A., Imperialism and Social Classes: Two Essays (New York, 1955)

SCHWARTZ, Benjamin I., The World of Thought in Ancient China (Cambridge, Mass., 1985)

SCHWARTZ, Regina, The Curse of Cain: The Violent Legacy of Monotheism (Chicago, 1997)

SECHER, Reynald, Le Génocide franco-français: La Vendée-vengé (Paris, 1986)

SEGAL, Alan F., Paul the Convert: The Apostolate and Apostasy of Saul the Pharisee (New Haven, Conn., and London, 1990)

SEGEV, Tom, The Seventh Million: The Israelis and the Holocaust, trans. Haim Watzman (New York, 1991)

SELENGUT, Charles, Sacred Fury: Understanding Religious Violence (Walnut Creek, Calif., 2003)

SELLS, Michael A., The Bridge Betrayed: Religion and Genocide in Bosnia (Berkeley, Los Angeles and London, 1996)

SEN, Amartya, Identity and Violence: The Illusion of Destiny (London, 2007)

SHEA, William M. and Peter A. Huff, eds, Knowledge and Belief in America: Enlightenment Traditions and Modern Religious Thought (New York, 1995)

SHEHAD, Anthony, Legacy of the Prophet: Despots, Democrats and the New Politics of Islam (Boulder, Co., 2011)

SHERWIN-WHITE, A. N., Roman Law and Roman Society in the New Testament (Oxford, 1963)

SICK, Gary, All Fall Down: America’s Fateful Encounter with Iran (London, 1985)

SIGAL, P. A., ‘Et les marcheurs de Dieu prirent leurs armes’, L’Histoire, 47 (1982)

SIVAN, Emmanuel, L’Islam et la Croisade (Paris, 1968) ‘The Crusades Described by Modern Arab Historiography’, Asian and African Studies, 8 (1972)

‘Genese de contre-croisade: une traité damasquine de debut du XIIe siècle’, Journal Asiatique, 254 (1966)

SKINNER, Quentin, The Foundations of Modern Political Thought, 2 vols (Cambridge, 1978)

SLIM, Hugo, ‘Why Protect Civilians? Innocence, Immunity and Enmity in War’, International Affairs, 79, 3 (2003)

SLINGERLAND, Edward, trans., Confucius: Analects, with Selections from Traditional Commentaries (Indianapolis, Ind., and Cambridge, UK, 2003)

SMITH, Brian K., Reflections on Resemblance, Ritual and Religion (Oxford and New York, 1989)

SMITH, Howard D., Chinese Religions (London, 1968)

SMITH, Huston, The World’s Religions: Our Great Wisdom Traditions (San Francisco, 1991)

SMITH, John, John Smith: Works, ed. Edwin Arber and A. C. Bradley (Edinburgh, 1910)

SMITH, John D., ed. and trans., The Mahabharata: An Abridged Translation (London, 2009)

SMITH, Jonathan Z., Map is Not Territory: Studies in the History of Religions (Chicago and London, 1978) Imagining Religion: From Babylon to Jonestown (Chicago and London, 1982)

SMITH, Mark S., The Early History of God: Yahweh and the Other Deities in Ancient Israel (New York and London, 1990)

The Origins of Biblical Monotheism: Israel’s Polytheistic Background and the Ugaritic Texts (New York and London, 2001)

SMITH, William Cantwell, Islam in Modern History (Princeton, NJ, and London, 1957) The Meaning and End of Religion: A New Approach to the Religious Traditions of Mankind (New York, 1962)

Belief in History (Charlottesville, Va., 1985)

Faith and Belief (Princeton, NJ, 1987) What is Scripture? A Comparative Approach (London, 1993)

SONTAG, Susan, ‘What have we done? ’ Guardian, 24 May 2005

SOUTHERN, R. W., Western Views of Islam in the Middle Ages (Cambridge, Mass., 1962) The Making of the Middle Ages (London, 1967)

Western Society and the Church in the Middle Ages (Harmondsworth, UK, 1970)

SOZOMEN, The Ecclesiastical History of Sozomon, trans. Chester D. Harnaft (Grand Rapids, Mich., 1989)

SPEAR, Percival, India (Ann Arbor, Mich., 1961)

SPERLING, S. David, The Original Torah: The Political Intent of the Bible’s Writers (New York and London, 1998)

‘Joshua 24 Re-examined’, Hebrew Union College Annual, 58 (1987)

SPIERENBERG, Peter, The Spectacle of Suffering: Executions and the Evolution of Repression – from a Pre-Industrial Metropolis to the European Experience (Cambridge, UK, 1984)

SPRINZAK, Ehud, The Ascendance of Israel’s Radical Right (New York, 1991)

‘Three Models of Religious Violence: The Case of Jewish Fundamentalism in Israel’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms and the State: Remaking Politics, Economies and Militance (Chicago and London, 1993)

SRIVASTA, Sushil, ‘The Ayodhya Controversy: A Third Dimension’, Probe India (January 1998)

STANNARD, David, American Holocaust: The Conquest of the New World (New York and Oxford, 1992)

STEINER, George, In Bluebeard’s Castle: Some Notes toward the Re-definition of Culture (New Haven, Conn.,1971)

STEVANS, G. W., With Kitchener to Khartoum (London, 1898)

STOUT, Henry S., ‘Rhetoric and Reality in the Early Republic: The Case of the Federalist Clergy’, in Mark A. Noll, ed., Religion and American Politics, From the Colonial Period to the 1980s (Oxford and New York, 1980)

STRAYER, Joseph R., On the Medieval Origin of the Modern State (Princeton, 1970) Medieval Statecraft and the Perspectives of History (Princeton, 1971)

‘Feudalism in Western Europe’, in Rushton Coulborn, ed., Feudalism in History (Hamden, Conn., 1965)

STROZIER, Charles B., David M. TERMAN and James W. JONES, eds, The Fundamentalist Mindset (Oxford, 2010)

STUART, Henry S. and Charles Reagan WOLFSON, eds, Religion and the American Civil War (New York, 1998)

SULLIVAN, Andrew, ‘This Is a Religious War’, New York Times Magazine, 7 October 2001

SUN TZU, The Art of War: Complete Texts and Commentaries, trans. Thomas Cleary (Boston and London, 1988)

SZASZ, Ferenc, The Divided Mind of Protestant America, 1880–1930 (University, Ala., 1982)

TABARI, Azar, ‘The Role of the Shii Clergy in Modern Iranian Politics’, in Nikki R. Keddie, ed., Religion and Politics in Iran: Shiism from Quietism to Revolution (New Haven, Conn., and London, 1983)

TACITUS, Cornelius, Agricola, Gemania, Dialogus, trans. M. Hutton and W. Peterson (Loeb Classical Library, 1989)

TAHERI, Amir, The Spirit of Allah: Khomeini and the Islamic Revolution (London, 1985)

THAPAR, Romila, Asoka and the Decline of the Mauryas (Oxford, 1961)

Early India: From the Origins to a d 130 0 (Berkeley and Los Angeles, 2002)

THEISSEN, Gerd, The First Followers of Jesus: A Sociological Analysis of the Earliest Christianity, trans. John Bowden (London, 1978)

The Miracle Stories: Early Christian Tradition (Philadelphia, 1982)

The Social Setting of Pauline Christianity: Essays on Corinth, ed. and trans. John H. Schutz (Eugene, Ore., 2004)

THOMPSON, James Westfall, Economic and Social History of the Middle Ages (New York, 1928)

The Wars of Religion in France, 1559–1576: Huguenots, Catherine de Medici, Philip II, 2nd ed. (New York, 1957)

TIBI, Bassam, The Crisis of Political Islam: A Pre-Industrial Culture in the Scientific-Technological Age (Salt Lake City, Utah, 1988)

TIERNY, Brian, The Crisis of Church and State, 1050–1300 (Toronto, 1988)

TILLY, Charles, ed., The Formation of Nation States in Western Europe (Princeton, NJ, 1975)

TRACY, James D., Emperor Charles V, Impresario of War: Campaign Strategy, International Finance and Domestic Politics (Cambridge, UK, 2002) ed., Luther and the Modern State in Germany (Kirbyville, Mo., 1986)

TU, Wei-ming, Confucian Thought: Selfhood as Creative Transformation (Albany, 1985)

TUCK, Richard, The Rights of War and Peace: Political Thought and the International Order from Grotius to Kant (Oxford, 1999)

TYERMAN, Christopher J., England and the Crusades, 1095–1588 (Chicago, 1988) ‘Sed nihil fecit? The Last Captians and the Recovery of the Holy Land’, in J. Gillingham and J. C. Holt, eds, War and Government in the Middle Ages: Essays in Honour of J. D. Prestwich (Woodbridge, UK, and Totowa, NJ 1980)

UR-REHMAN, Rafiq, ‘Please tell me, Mr President, why a US drone assas– sinated my mother’, theguardian.com, 25 October 2013

USSISHKIN, David, ‘King Solomon’s Palaces’, Biblical Archaeologist, 36 (1973)

VAN BUITENEN, J. A. B., ed. and trans., The Mahabharata, 3 vols (Chicago and London, 1973, 1975, 1978)

VEBLEN, Thorstein, The Theory of the Leisure Class: An Economic Study of Institutions (Boston, 1973)

VERNANT, Jean-Pierre, Myth and Society in Ancient Greece, trans. Janet Lloyd, 3rd ed. (New York, 1996)

VITORIA, Francisco de, Political Writings, ed. Anthony Pagden and Jeremy Lawrence (Cambridge, 1991)

VOGTS, Alfred, A History of Militarism, Civilian and Military, rev. ed. (New York, 1959)

VOLL, John O., ‘Fundamentalism in the Sunni Arab World: Egypt and the Sudan’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991)

WAIT, Gaston, ed. and trans., Nicholas Turc: Chronique d’Egypte, 1798–1804 (Cairo, 1950)

WALEY, Arthur, trans. and ed., The Analects of Confucius (New York, 1992)

WALLACE, Anthony F. C., Jefferson and the Indians: The Tragic Fate of the First Americans (Cambridge, Mass., 1999)

WALLACE-HADRILL, J. M., The Barbarian West: The Early Middle Ages, a d 400–1000 (New York, 1962) Early Medieval History (Oxford, 1975) The Frankish Church (Oxford, 1983)

WATSON, B., ed. and trans., Records of the Grand Historian of China (New York, 1961)

ed. and trans., Mo-Tzu; Basic Writings (New York, 1963)

ed. and trans. Han Fei Tzu: Basic Writings (New York, 1964)

ed. and trans., Xunzi: Basic Writings (New York, 2003)

WATT, W. Montgomery, Muhammad at Mecca (Oxford, 1953)

Muhammad at Medina (Oxford, 1956)

The Influence of Islam in Medieval Europe (Edinburgh, 1972)

Muhammad’s Mecca: History in the Qur’an (Edinburgh, 1988)

WEBER, Max, The Theory of Social and Economic Organization, trans. A. M. Henderson and Talcott Parsons (New York, 1947)

The Protestant Ethic and the Spirit of Capitalism, trans. Talcott Parsons (New York, 1958)

The Religion of China: Confucianism and Taoism, trans. Hans H. Gerth (Glencoe, Ill., 1949)

The Religion of India: The Sociology of Hinduism and Buddhism, trans. Hans H. Gerth and Don Martindale (Glencoe, Ill., 1958)

WEDGWOOD, C. W., The Thirty Years War (New Haven, Conn., 1939)

WEIGHLEY, Russell F. The Age of Battles (Bloomington, Ind., 1991)

WEINFELD, Moshe, Deuteronomy and the Deuteronomic School (Oxford, 1972)

WELCH, Claude E., Jr., Political Modernization (Belmont, Calif., 1967)

WELCH, Holmes, The Parting of the Way: Lao Tzu and the Taoist Movement (London, 1958)

WELLMAN, James K., Jr, ed., Belief and Bloodshed: Religion andViolence across Time and Tradition (Lanham, Md., 2007)

WENKE, K. J., Patterns of Prehistory: Humankind’s First Three MillionYears (New York, 1961) The Origins of Civilizations (Oxford, 1979)

WENSINCK, Jan, Concordance et indices de la tradition musulmane, 5 vols (Leiden, 1992)

WESSINGER, Catherine, How the Millennium Comes Violently: Jonestown to Heaven’s Gate (New York, 2000) ed., Millennialism, Persecution and Violence: Historical Circumstances (Syracuse, NY, 1986)

WHITAKER, Jarrod L., Strong Arms and Drinking Strength: Masculinity, Violence and the Body in Ancient India (Oxford, 2011)

WHITBY, Michael and Joseph STREET, eds, Martyrdom and Orthodoxy (New York, 1987)

WHITTAKER, D. H., ed., The Terrorist Reader (London, 2001)

WICKHAM, Lionel R., Hilary of Poitiers: Conflicts of Conscience and Law in the Fourth Century (Liverpool, 1997)

WILLIAMSON, H. G. M., ‘The Concept of Israel in Transition’, in E. E. Clements, ed., The World of Ancient Israel: Sociological, Anthropological and Political Perspectives (Cambridge, UK, 1989)

WILSON, E. O., On Human Nature (Cambridge, Mass., 1978)

WILSON, John F., ‘Religion, Government and Power in the New American Nation’, in Mark A. Noll, ed., Religion and American Politics: From the Colonial Period to the 1980s (Oxford and New York, 1990)

WIRT, Sherwood Eliot, ed., Spiritual Awakening: Classic Writings of the Eighteenth-Century Devotions to Inspire and Help the Twentieth-Century Reader (Tring, UK, 1988)

WITTFOGEL, Karl A., Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power (New Haven, Conn., 1957)

WITZEL, Michael, ‘Vedas and Upanisads’, in Gavin Flood, ed., The Blackwell Companion to Hinduism (Oxford, 2003)

WORLD COUNCIL OF CHURCHES, Violence, Nonviolence and the Struggle for Social Justice (Geneva, 1972)

WRIGHT, Lawrence, The Looming Tower: Al-Qaeda’s Road to 9 / 11 (New York, 2006)

WRIGHT, Louis B., Religion and Empire: The Alliance between Piety and Commerce in the English Expansion, 1558–1625 (Chapel Hill, 1943)

WRIGHT, Quincy, A Study of War, 2nd ed. (Chicago, 1965)

WYATT, Don J., ‘Confucian Ethical Action and the Boundaries of Peace and War’, in Andre R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011)

YADIN, Yigal, The Art of Warfare in Biblical Lands: In Light of Archaeological Study, 2 vols (New York, 1963)

YAO, Xinzhong, An Introduction to Confucianism (Cambridge, UK, 2000)

YOVEL, Yirmanyahu, Spinoza and Other Heretics. Vol. 1: The Marrano of Reason; Vol. 2: Adventures of Immanence (Princeton, NJ, 1989)

ZAEHNER, R. C., Hinduism (London, New York and Toronto, 1962)

ZINN, Howard, A People’s History of the United States: From 1492 to the Present, 2nd ed. (London and New York, 1996)

ZWEIG, Stefan, The World of Yesterday: An Autobiography (New York, 1945)

Сноски

1

Библейские цитаты в русском тексте обычно даются по Синодальному переводу. В отдельных местах в перевод внесены изменения, отражающие понимание текста К. Армстронг. – Прим. пер.

2

Значение глагола religio – «связывать», и римляне исталковывали religio как связь между людьми и богами. – Прим. ред.

3

В авестийском языке санскритские «дэвы» стали «дайвами».

4

Нарамсин (Наран-Суэн) не сын, а внук Саргона. – Прим. ред.

5

Асура – санскритский аналог авестийского понятия «ахура» («владыка»).

6

Эквивалент санскритского понятия «нирвана» на палийском диалекте, который, видимо, и был языком Будды. Буквально это слово означает «угасание».

7

Экзегеза – истолкование священных текстов. – Прим. ред.

Комментарии

1

Лев. 16:21–22

2

René Girard, Violence and the Sacred, trans. Patrick Gregory (Baltimore, 1977), p. 251 (Жирар Р. Насилие и священное. – М.: НЛО, 2010.)

3

Stanislav Andreski, Military Organization in Society (London, 1968); Robert L. O’Connell, Ride of the Second Horseman: The Birth and Death of War (New York and Oxford, 1995), pp. 6–13, 106–10,128–29; O’Connell, Of Arms and Men: A History of War, Weapons and Aggression (New York and Oxford, 1989), pp. 22–25; John Keegan, A History of Warfare (London, 1993), pp. 223–29; Bruce Lincoln, ‘War and Warriors: An Overview’, in Death, War and Sacrifice: Studies in Ideology and Practice (Chicago and London, 1991), pp. 138–40; Johan Huizinga, Homo Ludens: A Study of the Play Element in Culture (Boston, 1955 ed.), pp. 89–104 (Хейзинга Й. Homo Ludens. Человек играющий. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015.); Mark Juergensmeyer, Terror in the Mind of God: The Global Rise of Religious Violence (Berkeley, Los Angeles and London, 2001), p. 90; Malise Ruthven, A Fury for God: The Islamist Attack on America (London, 2002), p. 101; James A. Aho, Religious Mythology and the Art of War: Comparative Religious Symbolisms of Military Violence (Westport, Conn., 1981), pp. xi – xiii, 4–35; Richard English, Terrorism: How to Respond (Oxford and New York, 2009), pp. 27–55

4

Thomas A. Indinopulos & Bryan C. Wilson, eds, What is Religion? Origins, Definitions and Explanations (Leiden, 1998); Wilfred Cantwell Smith, The Meaning and End of Religion: A New Approach to the Religious Traditions of Mankind (New York, 1962); Talal Asad, ‘The Construction of Religion as an Anthropological Category’, in Genealogies of Religion: Discipline and Reasons of Power in Christianity and Islam (Baltimore, 1993); Derek Peterson & Darren Walhof, eds, The Invention of Religion: Rethinking Belief in Politics and History (New Brunswick, NJ, & London, 2002); Timothy Fitzgerald, ed., Religion and the Secular: Historical and Colonial Formations (London & Oakville, 2007); Arthur L. Greil & David G. Bromley, eds., Defining Religion: Investigating the Boundaries between the Sacred and Secular (Oxford, 2003); Daniel Dubuisson, The Western Construction of Religion: Myths, Knowledge and Ideology, trans. William Sayers (Baltimore, 1998); William T. Cavanaugh, The Myth of Religious Violence (Oxford, 2009)

5

Dubuisson, Western Construction of Religion, p. 168

6

H. J. Rose, ‘Religion, terms relating to’, in M. Carey, ed., The Oxford Classical Dictionary (Oxford, 1949)

7

Smith, Meaning and End of Religion, pp. 50–68

8

Louis Jacobs, ed., The Jewish Religion: A Companion (Oxford, 1995), p. 418

9

Smith, Meaning and End of Religion, pp. 23–25

10

Ibid., pp. 29–31

11

Ibid., p. 33

12

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 72–85

13

Mircea Eliade, The Myth of Eternal Return, Or, Cosmos and History, trans. Willard R. Trask (Princeton, NJ, 1991 ed.), pp. 1–34. (Элиаде М. Миф о вечном возвращении. – М.: Ладомир, 2000.)

14

Ibid., pp. 32–34; Karl Jaspers, The Origin and Goal of History, trans. Michael Bullock (London, 1953), p. 40. (Ясперс К. Смысл и назначение истории. – М.: Республика, 1994.)

15

Paul Gilbert, The Compassionate Mind: A New Approach to Life’s Challenges (London, 2009).

16

P. Broca, ‘Anatomie compare des circonvolutions cérébrales: le grand lobe limbique’, Revue anthropologie, 1, 1868

17

Gilbert, Compassionate Mind, pp. 170–71

18

Mencius, The Book of Mencius, 2A. 6. (Мэн-цзы. – СПб.: Петербургское востоковедение, 1999.)

19

Walter Burkert, Homo Necans: The Anthropology of Greek Sacrificial Ritual, trans. Peter Bing (Berkeley, Los Angeles & London, 1983), pp. 16–22

20

Mircea Eliade, A History of Religious Ideas, 3 vols, trans. Willard R. Trask (Chicago & London, 1978, 1982, 1985), 1, pp. 7–8, 24 (Элиаде М. История веры и религиозных идей. – М.: Академический проект, 2014.); Joseph Campbell, Historical Atlas of World Mythologies, 2 vols (New York, 1988), 1, pp. 48–49; Campbell, & Bill Moyers, The Power of Myth (New York, 1988), pp. 70–72, 85–87

21

André Leroi-Gourhan, Treasures of Prehistoric Art (New York, n. d.), p. 112

22

Jill Cook, The Swimming Reindeer (London, 2010)

23

Neil MacGregor, A History of the World in 100 Objects (London, 2001), p. 22. (Макгрегор. История мира в 100 предметах. – М.: Эксмо, 2012.)

24

Ibid., p. 24

25

J. Ortega y Gasset, Meditations on Hunting (New York, 1985), p. 3

26

Walter Burkert, Structure and History in Greek Mythology and Ritual (Berkeley, Los Angeles and London, 1980), pp. 54–56; Burkert, Homo Necans, pp. 42–45

27

O’Connell, Ride of Second Horseman, p. 33

28

Chris Hedges, War is a Force That Gives Us Meaning (New York, 2003 ed.), p. 10

29

Theodore Nadelson, Trained to Kill: Soldiers at War (Baltimore, 2005), p. 64

30

Ibid., pp. 68–69

31

Hedges, War is a Force, p. 3

32

I. Eibl-Eibesfeldt, Human Ethology (New York, 1989), p. 405

33

Lt. Col. Dave Grossman, On Killing: The Psychological Cost of Learning to Kill in War and Society, rev. ed. (New York, 2009), pp. 3–4

34

Joanna Bourke, An Intimate History of Killing: Face to Face Killing in Twentieth– Century Warfare (New York, 1999), p. 67

35

Peter Jay, Road to Riches or The Wealth of Man (London, 2000), pp. 35–36

36

K. J. Wenke, Patterns of Prehistory: Humankind’s First Three Million Years (New York, 1961), p. 130; John Keegan, A History of Warfare (London, 1993), pp. 120–21; O’Connell, Ride of Second Horseman, p. 35

37

M. H. Fried, The Evolution of Political Society: An Essay in Political Anthropology (New York, 1967), pp. 101–02; C. McCalley, ‘Conference Archives’, in J. Harris, ed., The Anthropology of War (Cambridge, UK, 1990), p. 11

38

Lenski, Power and Privilege: A Theory of Social Stratification (Chapel Hill and London, 1966), pp. 189–90

39

O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 57–58

40

J. L. Angel, ‘Paleoecology, Pleodeography and Health’, in S. Polgar, ed., Population, Ecology and Social Evolution (The Hague, 1975); David Rindos, The Origins of Agriculture: An Evolutionary Perspective (Orlando, Fla., 1984), pp. 186–87

41

E. O. James, The Ancient Gods: The History and Diffusion of Religion in the Ancient Near East and the Eastern Mediterranean (London, 1960), p. 89; S. H. Hooke, Middle Eastern Mythology: From the Assyrians to the Hebrews (Harmondsworth, UK, 1963), p. 83

42

K. W. Kenyon, Digging up Jericho: The Results of the Jericho Excavations, 1953–1956 (New York, 1957)

43

Jacob Bronowski, The Ascent of Man (Boston, 1973), pp. 86–88; J. Mellaert, ‘Early Urban Communities in the Near East, 9000 to 3400 BCE’, in P. Mooney, ed., The Origins of Civilization (Oxford, 1979), pp. 22–25; P. Dorell, ‘The Uniqueness of Jericho’, in R. Morrey & P. Parr, eds, Archaeology in the Levant: Essays for Kathleen Kenyon (Warminster, UK, 1978)

44

Robert Eisen, The Peace and Violence of Judaism: From the Bible to Modern Zionism (Oxford, 2011), p. 12

45

World Council of Churches, Violence, Nonviolence, and the Struggle for Social Justice (Geneva, 1972), p. 6

46

Gerhard E. Lenski, Power and Privilege, pp. 105–14; O’Connell, Ride of Second Horseman, p. 28; E. O. Wilson, On Human Nature (Cambridge, Mass., 1978), p. 140; M. Ehrenburg, Women in Prehistory (London, 1989), p. 38

47

A. R. Radcliffe, The Andaman Islanders (New York, 1948), p. 43

48

Ibid., p. 177

49

John H. Kautsky, The Politics of the Aristocratic Empire, 2nd ed. (New Brunswick and London, 1997), p. 374

50

Ibid., p. 177

51

Keegan, History of Warfare, pp. 384–86; John Haldon, Warfare, State and Society in the Byzantine World (London and New York, 2005), pp. 10–11

52

Bruce Lincoln, ‘The Role of Religion in Achmenean Imperialism’, in Nicole Brisch, ed., Religion and Power: Divine Kingship in the Ancient World and Beyond (Chicago, 2008)

53

Cavanaugh, Myth of Religious Violence

54

Эпос о Гильгамеше, 1.2.26. Здесь и далее, за исключением оговоренных случаев, см.: английский перевод: Stephen Mitchell, trans., The Epic of Gilgamesh: A New English Version (New York, London, Toronto, Sydney, 2004). [Здесь и далее перевод И. Дьяконова. Цит. по изд.: Эпос о Гильгамеше («О все видавшем»). – СПб.: Наука, 2006. – Прим. пер.]

55

Ibid., 1.1.16–18

56

Ibid., 1.2.8–10

57

Древнейшие из сохранившихся текстов относятся к концу III тыс. до н. э. Старовавилонский эпос соединяет их в одном произведении (ок. 1700 г. до н. э.). Поэма Син-Леке (ок. 1200 г. до н. э.) представляет стандартный вариант, на котором основано большинство современных переводов

58

Эпос о Гильгамеше, 1.2.23. см.: перевод Митчелла и поправки в: Andrew George, trans., The Epic of Gilgamesh: The Babylonian Epic Poem in Akkadian and Sumerian (London, 1999)

59

George, Epic of Gilgamesh, p. xlvi

60

John Keegan, A History of Warfare (London, 1993), pp. 126–30; Robert L. O’Connell, Ride of the Second Horseman: The Birth and Death of War (New York and Oxford, 1995), pp. 88–89

61

R. M. Adams, Heartlands of Cities: Surveys of Ancient Settlements and Land Use on the Central Floodplains of the Euphrates (Chicago, 1981), pp. 60, 244; William H. McNeill, Plagues and People (London, 1994), p. 47

62

McNeill, Plagues and People, pp. 54–55

63

Gerhard E. Lenski, Power and Privilege: A Theory of Social Stratification (Chapel Hill and London, 1966), p. 228

64

A. L. Oppenheim, Ancient Mesopotamia: Portrait of a Dead Civilization (Chicago, 1977), pp. 82–83; O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 93–95

65

Samuel N. Kramer, Sumerian Mythology: A Study of the Spiritual and Literary Achievement of the Third Millennium BC (Philadelphia, 1944), p. 118. [Цит. по изд.: Крамер С. История начинается в Шумере. – М.: Наука, 1965. – Прим. пер.]

66

Ibid., с. 145. [Цит. по изд.: Крамер С. История начинается в Шумере. – М.: Наука, 1965. – Прим. пер.]

67

Gottwald, The Politics of Ancient Israel (Louisville, 2001), pp. 118–19

68

O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 91–92

69

Georges Dumézil, The Destiny of the Warrior, trans. Alf Hiltebeitel (Chicago and London, 1969), p. 3

70

Thorkild Jacobsen, ‘The Cosmos as State’, in H. and H. A. Frankfort, eds, The Intellectual Adventure of Ancient Man: An Essay on Speculative Thought in the Ancient Near East (Chicago, 1946), pp. 148–51

71

Эпос о Гильгамеше, 1.2.1

72

Более подробно об этом см.: мою книгу: Армстронг К. Краткая история мифа. – М.: Открытый мир, 2005.

73

Jacobsen, ‘Cosmos as State’, pp. 145–48; 186–97; George, Epic of Gilgamesh, pp. xxxvii – xxxviii

74

Jacobsen, ‘Cosmos as State’, pp. 186–91; Tammi J. Schneider, An Introduction to Ancient Mesopotamian Religion (Grand Rapids, Mich. & Cambridge, UK, 2011), pp. 66–79; George, Epic of Gilgamesh, pp. xxxviii – xxxix

75

Schneider, Introduction, p. 5; Jacobsen, ‘Cosmos as State’ p. 203

76

John Kautsky, The Politics of Aristocratic Empire, 2nd. ed., pp. 15–16; 107

77

Thomas Merton, Faith and Violence (Notre Dame, Ind., 1968), pp. 7–8

78

Walter Benjamin, ‘Theses on the Philosophy of History’, in Illuminations (London, 1999), p. 248

79

Max Weber, The Theory of Social and Economic Organization, trans. A. M. Henderson & Talcott Parsons (New York, 1947), pp. 341–48

80

Эпос о Гильгамеше, 1.2.24–26

81

Сказание об Атрахасисе, 1.1. Здесь и далее см.: английский перевод в: Stephanie Dalley, Myths from Mesopotamia: Creation, the Flood, Gilgamesh, and Others (Oxford and New York, 1989), p. 10. [Здесь и далее перевод В. Афанасьевой. Цит. по изд.: Я открою тебе сокровенное слово: литература Вавилонии и Ассирии / Сост. В. Афанасьева и И. Дьяконова. – М.: Художественная литература, 1981. – Прим. пер.]

82

Ibid., 1.38–39

83

Ibid., 1.146–149

84

Ibid., 1.177–179

85

Ibid., 1.180

86

Ibid. 2.5.16–18. (Армстронг соединяет два эпизода – чумы и голода: по наступленье третьего года черты людей исказил голод. По наступленье четвертого года короткими стали их длинные ноги. – Прим. пер.)

87

Ibid., 3.7

88

W. G. Lambert & A. R. Millard, Atra-Hasis: The Babylonian Story of the Flood (Oxford, 1969), pp. 31–39.

89

Schneider, Ancient Mesopotamian Religion, p. 45

90

Keegan, History of Warfare, p. 128

91

Эпос о Гильгамеше, 3.26–27 (старовавилонская версия)

92

Ibid., 1.4.47.–1.5.3

93

Ibid., 3.1.19–20 (старовавилонская версия)

94

O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 96–97

95

A. L. Oppenheimer, ‘Trade in the Ancient Near East’, International Congress of Economic History, 5, 1976

96

Kautsky, Politics of Aristocratic Empires, p. 178

97

Thorstein Veblen, The Theory of the Leisure Class: An Economic Study of Institutions (Boston, 1973), pp. 41, 45; выделено мной. (Веблен Т. Теория праздного класса. – М.: Либроком, 2015.)

98

Ibid., p. 30

99

Эпос о Гильгамеше, 3.3.5–7 (старовавилонская версия)

100

Kautsky, Politics of Aristocratic Empires, pp. 170–72, 346

101

Эпос о Гильгамеше, 3.4.10, 13–15 (старовавилонская версия)

102

Ibid., 3.4.6–8, 23–25

103

Ibid., 3.2.10

104

Chris Hedges, War is a Force That Gives Us Meaning (New York, 2003), p. 21

105

Эпос о Гильгамеше, 5.31–32 (старовавилонская версия)

106

Ibid., 7.303–305

107

R. Cribb, Nomads and Archaeology (Cambridge, UK, 1999), pp. 18, 136, 215

108

O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 67–68

109

K. C. Chang, The Archaeology of Ancient China (New Haven, 1968), pp. 152–54

110

O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 77–78

111

Ibid.

112

Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии, 14 [Перевод А. Бобович. Цит. по изд.: Тацит К. Сочинения в двух томах. Т. 1. Анналы. Малые произведения. – Л.: Наука, 1969. – Прим. пер.]. см.: Kautsky, Politics of Aristocratic Empires, p. 178

113

Veblen, Theory of the Leisure Class, p. 45

114

Bruce Lincoln, ‘Indo-European Religions: An Introduction’, in Death, War and Sacrifice: Studies in Ideology and Practice (Chicago and London, 1991), pp. 1–10

115

Mary Boyce, ‘Priests, Cattle and Men’, Bulletin of the School of Oriental and African Studies, 1988, pp. 508–26.

116

См., напр., зороастрийский богослужебный текст Ясна 30:7c; 32; 49: 4b; 50: 7a; 30: 106; 44: 4d; 51:96; Bruce Lincoln, ‘Warriors and Non-Herdsmen: A Response to Mary Boyce’, in Death, War and Sacrifice, pp. 147–60

117

Lincoln, ‘Indo-European Religions’, pp. 10–13

118

Ibid., p. 12

119

Bruce Lincoln, ‘War and Warriors: An Overview’, in Death, War and Sacrifice, pp. 138–40

120

Гомер, Илиада XII 310–315. см.: английский перевод: Richard Lattimore, The Iliad of Homer (Chicago and London, 1951). [Перевод Н. Гнедича. Здесь и далее цит. по: Гомер. Илиада. – М.: Правда, 1984. – Прим. пер.]

121

Lincoln, ‘War and Warriors’, p. 143

122

Georges Dumézil, The Destiny of the Warrior, trans. Alf Hiltebeitel (Chicago and London, 1969), pp. 64–74

123

Илиада ХХ 490–494

124

Илиада ХХ: 495–503; Seth L. Schein, The Mortal Hero: An Introduction to Homer’s Iliad (Berkeley, Los Angeles and London), pp. 145–46

125

Lincoln, ‘Indo-European Religions’, p. 4

126

Dumézil, Destiny of the Warrior, pp. 106–07

127

Илиада IV 482–488

128

Одиссея XI 488–491. см.: английский перевод в: Walter Shewring, Homer: The Odyssey (Oxford and New York, 1980). [Перевод В. Жуковского. Цит. по: Гомер. Илиада, Одиссея. – М.: Художественная литература, 1967. – Прим. пер.]

129

James Mellaart, The Neolithic of the Near East (London, 1975), pp. 119, 167, 206–07; O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 74–81

130

J. N. Postgate, Early Mesopotamia: Society and Economy at the Dawn of History (London, 1992), p. 251.

131

O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 132–42

132

Keegan, History of Warfare, pp. 130–31

133

John Romer, People of the Nile: Everyday Life in Ancient Egypt (New York, 1982), p. 115

134

Keegan, History of Warfare, pp. 133–35

135

Yigal Yadin, The Art of Warfare in Biblical Lands, 2 vols (New York, 1963), I, pp. 134–35; Robert Adams, The Evolution of Urban Society: Early Mesopotamia and Prehispanic Mexico (Chicago, 1966), p. 149

136

Kramer, Sumerian Mythology, p. 123

137

Ibid., p. 120

138

Kautsky, Politics of Aristocratic Empires, p. 108; ср. Carlo M. Cipolla, Before the Industrial Revolution: European Society and Economy, 1000–1700 (New York, 1976), pp. 129–30, 151

139

Robert L. O’Connell, Of Arms and Men: A History of War: Weapons and Aggression (New York, p. 38); Ride of Second Horseman, pp. 100–01; William H. McNeill, The Pursuit of Power: Technology, Armed Force and Society since AD 1000 (Chicago, 1982), pp. 2–3; Schneider, Ancient Mesopotamian Religion, pp. 22–23; A. L. Oppenheim, Ancient Mesopotamia, pp. 153–54; Gwendolyn Leick, Mesopotamia: The Invention of the City (London, 2001), pp. 85–108

140

Joseph A. Schumpeter, Imperialism and Social Classes: Two Essays (New York, 1955), p. 25: Perry Anderson, Lineages of the Absolutist State (London, 1974), p. 32. (Андерсон П. Родословная абсолютистского государства. – М.: Территория будущего, 2010.)

141

Anderson, Lineages, p. 31

142

Kautsky, Politics of Aristocratic Empires, pp. 148–52

143

Marc Bloch, Feudal Society (Chicago, 1961), p. 298. (Блок М. Феодальное общество. – М.: Издательство имени Сабашниковых, 2003.)

144

Leick, Mesopotamia, p. 95. Морем «наверху» и морем «внизу» названы соответственно Средиземное море и Персидский залив

145

Ibid., p. 100

146

Кодекс Хаммурапи, введение. См. J. B. Pritchard, ed., Ancient Near Eastern Texts Relating to the Old Testament (Princeton, 1969), p. 164. [Цит. по: Хрестоматия по истории Древнего Востока. Ч. I / Под ред. М. А. Коростовцева, И. С. Кацнельсона, В. И. Кузищина. – М.: Высшая школа, 1980. – Прим. пер.]

147

См. F. C. Frensham, Social Justice in Ancient Israel and in the Ancient Near East (Minneapolis, 1995), p. 193

148

Кодекс Хаммурапи, заключение; выделено мной. см.: Pritchard, Ancient Near Eastern Texts, p. 178

149

Marshall G. S. Hodgson, The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilization (Chicago and London, 1974), 3 vols, 1, pp. 108–10

150

Schneider, Ancient Mesopotamian Religion, pp. 105–06. Смысл и этимология слова «Акиту» не известны; Jacobsen, ‘Cosmos as State’, p. 169

151

N. K. Sanders, ed. and trans., ‘The Babylonian Creation Hymn’, in Poems of Heaven and Hell from Ancient Mesopotamia (London, 1971), pp. 44–60

152

Jonathan Z. Smith, ‘A Pearl of Great Price and a Cargo of Yams: A Study in Situational Incongruity’, in Jonathan Z. Smith, Imagining Religion: From Babylon to Jonestown (Chicago and London, 1982), pp. 90–96; Mircea Eliade, A History of Religious Ideas, trans. Willard R. Trask, 3 vols, (Chicago, 1978), 1, pp. 72–76; Sanders, ‘Babylonian Creation Hymn’, pp. 47–51

153

Smith, ‘Pearl of Great Price’, p. 91

154

Sanders, ‘Babylonian Creation’, p. 73. [Перевод. В. Афанасьевой. Цит. по: Я открою тебе сокровенное слово… – М.: Художественная литература, 1981. – Прим. пер.]

155

Ibid.

156

Ibid., p. 79

157

O’Connell, Ride of Second Horseman, pp. 141–42

158

Leick, Mesopotamia, pp. 198–216

159

A. K. Grayson, Assyrian Royal Inscriptions, 2 vols (Wiesbaden, 1972, 1976), 1, pp. 80–81

160

H. W. F. Saggs, The Might That Was Assyria (London, 1984), pp. 48–49; Дьяконов И. // Ancient Mesopotamia: Socio-economic history: A collection of studies by Soviet scholars. – Moscow, 1969, pp. 221–22

161

Grayson, Assyrian Royal Inscriptions, pp. 123–24

162

Saggs, Might That Was Assyria, p. 62

163

Ibid., p. 61

164

Песнь о невинном страдальце, 76. см.: Jacobsen, ‘Cosmos as State’, pp. 212–14. [Перевод В. Шилейко. Цит. по: Ассиро-вавилонский эпос / Сост. В. В. Емельянов. – СПб.: Наука, 2007. – Прим пер.]

165

Ясна 46. Norman Cohn, Cosmos, Chaos and the World to Come: The Ancient Roots of Apocalyptic Faith (New Haven and London, 1993), p. 77; Mary Boyce, Zoroastrians: Their Religious Beliefs and Practices, 2nd ed. (London and New York), p. xliii (Бойс М. Зороастрийцы. Верования и обычаи. – М.: Наука, 1987.); Peter Clark, Zoroastrians: An Introduction to an Ancient Faith (Brighton and Portland, Oreg., 1998), p. 19

166

Ясна 30

167

Boyce, Zoroastrians, pp. 23–24

168

Lincoln, ‘Warriors and Non-Herdsmen’, p. 153

169

Ясна 44

170

Lincoln, ‘Warriors and Non-Herdsmen’, p. 158

171

Jarrod L. Whitaker, Strong Arms and Drinking Strength: Masculinity, Violence and the Body in Ancient India (Oxford, 2011), pp. 152–53

172

Ригведа, III 32: 1–4, 9–11. см.: английский перевод: Ralph T. Griffith, The Rig Veda (London, 1992). [Перевод Т. Елизаренковой. Цит. по: Ригведа. Мандалы I–IV. – М.: Наука, 1999. – Прим. пер.]

173

Edwin Bryant, The Quest for the Origins of Vedic Culture: The Indo-Aryan Debate (Oxford and New York, 2001); Colin Renfrew, The Puzzle of Indo-European Origins (London, 1987); Romila Thapar, Early India: From the Origins to AD 1300 (Berkeley and Los Angeles, 2002), pp. 105–07

174

Whitaker, Strong Arms, pp. 3–5; Wendy Doniger, The Hindus: An Alternative History (Oxford, 2009), pp. 111–13.

175

Louis Renou, Religions of Ancient India (London, 1953), p. 20; Michael Witzel, ‘Vedas and Upanishads’, in Gavin Flood, ed., Blackwell Companion to Hinduism (Oxford, 2003), pp. 70–71; J. C. Heesterman, ‘Ritual, Revelation and the Axial Age’, in S. N. Eisenstadt, ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, NY, 1986), p. 398

176

J. C. Heesterman, ‘Ritual, Revelation and the Axial Age’, pp. 396–98; Heesterman, The Inner Conflict of Tradition: Essays on Indian Ritual, Kingship and Society (Chicago and London, 1985), p. 206; John Keay, India: A History (London, 2000), pp. 31–33; Thapar, Early India, pp. 126–30

177

Ригведа, 1.32.5

178

Шатапатха Брахмана (ШБ), 6.8.11. см.: английский перевод в: J. C. Heesterman, The Broken World of Sacrifice: An Essay in Ancient Indian Religion (Chicago and London, 1993), p. 123

179

Ригведа, 8.16.1; 8.95.6; 10.38.4

180

Whitaker, Strong Arms, pp. 3–5; 16–23; Catherine Bell, Ritual Theory, Ritual Practice (New York, 1992), pp. 180–81, 221

181

Renou, Religions of Ancient India, p. 6; Witzel, ‘Vedas and Upanishads’, p. 73

182

Whitaker, Strong Arms, pp. 115–17

183

Ср. Ригведа, 2.22.4

184

Ригведа, 3.31; 10.62.2

185

Witzel, ‘Vedas and Upanishads’, p. 72

186

Doniger, Hindus, p. 114

187

Heesterman, ‘Ritual and Revelation, ’ p. 403

188

ШБ 7.1.1.1–4, см.: Mircea Eliade, The Myth of the Eternal Return or Cosmos and History, trans. Willard R. Trask (Princeton, 1974), pp. 10–11

189

Майтраяни-самхита, 4.2.1.23.2; см.: Heesterman, Broken World, pp. 23–24; 134–37

190

ШБ 2.2.2.8–10; Heesterman, Broken World, p. 24

191

Georges Dumézil, The Destiny of the Warrior, trans. Alf Hiltebeitel (Chicago and London, 1970), pp. 76–78

192

John H. Kautsky, The Political Consequences of Modernization (New Brunswick and London, 1997), pp. 25–26

193

Whitaker, Strong Arms, p. 158

194

Louis Renou, ‘Sur la Notion de “brahman” ’, Journal Asiatique, 237 (1949); Jan Gonda, Change and Continuity in Indian Religion (The Hague, 1965), p. 200

195

Ригведа, 1.164.46. Гарутмант – это солнце

196

Ригведа, 10.129. 6–7

197

Jan Gonda, The Vision of the Vedic Poets (The Hague, 1963), p. 18

198

Renou, Religions of Ancient India, pp. 220–25; R. C. Zaehner, Hinduism (London, New York and Toronto, 1962), pp. 219–25

199

Ригведа, 10. 90

200

Ibid., 10.90. [Перевод Т. Елизаренковой. Цит. по: Ригведа. Мандалы IХ – X. – М.: Наука, 1999. – Прим. пер.]

201

Bruce Lincoln, ‘Indo-European Religions: An Introduction’, in Death, War and Sacrifice: Studies in Ideology and Practice (Chicago and London, 1991), p. 8

202

Bruce Lincoln, ‘Sacrificial Ideology and Indo-European Society’, in Death, War and Sacrifice, p. 173

203

Thapar, Early India, p. 123

204

Lincoln, ‘Sacrificial Ideology’, pp. 174–75

205

Ibid., pp. 143–47

206

Reinhard Bendix, Kings or People: Power and the Mandate to Rule (Berkeley, 1977), p. 228

207

Max Weber, The Religion of India: The Sociology of Hinduism and Buddhism, trans. and ed. Hans H. Gerth and Don Martindale (Glencoe, Ill., 1951), p. 65

208

Alfred Vogts, A History of Militarism: Civilian and Military, rev. ed. (New York, 1959), p. 42

209

Панчавимша-брахмана (ПБ), 7.7: 9–10, см.: Heesterman, Broken World, p. 62

210

ШБ 6.8.14; Heesterman, ‘Ritual, Revelation and the Axial Age’, p. 402

211

J. C. Heesterman, The Inner Conflict of Tradition: Essays on Indian Ritual, Kingship and Society (Chicago and London, 1993) pp. 68, 84–85

212

Ригведа, 1.162.20–21; ср. английский перевод Гриффитса

213

Таиттирия-самхита (ТС), 6.4.8.1; см.: Heesterman, Inner Conflict, p. 209

214

Таиттирия-брахмана (ТБ), 3.7.7.14; см.: Heesterman, Broken World, p. 34

215

Witzel, ‘Vedas and Upanisads’, p. 82

216

Шатапатха Брахмана, 10.6.5.8; см.: Heesterman, Broken World, p. 57

217

Zaehner, Hinduism, pp. 59–60; Renou, Religions of Ancient India, p. 18; Witzel, ‘Vedas and Upanisads’, p. 81 Brian K. Smith, Reflections on Resemblance, Ritual and Religion (Oxford and New York, 1989), pp. 30–34, 72–81

218

Jonathan Z. Smith, ‘The Bare Facts of Ritual’, in Imagining Religion: From Babylon to Jonestown (Chicago and London, 1982), p. 63

219

Doniger, Hindus, pp. 137–42; Gavin Flood, An Introduction to Hinduism (Oxford, 2003), pp. 80–81

220

Thapar, Early India, pp. 150–52

221

Законы Ману, 7.16–22; см.: перевод G. Buhler (Delhi, 1962). [Перевод С. Эльмановича, проверенный и исправленный Г. Ильиным. Цит. по: Законы Ману. – М.: Наука, 1992. – Прим. пер.]

222

Thapar, Early India, pp. 147–49; Doniger, Hindus, pp. 165–66.

223

Thapar, Early India, p. 138.

224

Hermann Kulke, ‘The Historical Background of India’s Axial Age’, in S. N. Eisenstadt, ed., The Origins and Diversity of Axial Age Civilizations (Albany, NY, 1986), p. 385

225

Thapar, Early India, p. 154

226

Richard Gombrich, Theravada Buddhism: A Social History from Ancient Benares to Modern Colombo (London and New York, 1988), pp. 55–56

227

Ibid., pp. 58–59; William H. McNeill, Plagues and Peoples (Garden City, NY, 1976), p. 60; Patrick Olivelle, ed. and trans., Samnayasa Upanisads: Hindu Scriptures on Asceticism and Renunciation (New York and Oxford, 1992), p. 34; Doniger, Hindus, p. 171

228

Thomas J. Hopkins, The Hindu Religious Tradition (Belmont, Calif.,1971), pp. 50–51; Doniger, Hindus, p. 165

229

Чхандогья Упанишада, 5.10.7. Английский перевод Упанишад см.: в: Patrick Olivelle, ed., Upanisads (Oxford and New York). Ср. Брихадараньяка Упанишада, 4.4.23–35; Thapar, Early India, p. 130

230

Olivelle, Samnayasa Upanisads, pp. 37–38

231

Olivelle, Upanisads, p. xxix; Witzel, ‘Vedas and Upanisads’, pp. 85–86

232

Брихадараньяка Упанишада, 1.4.6. [Перевод А. Сыркина. Здесь и далее Цит. по: Брихадараньяка Упанишада. – М.: Наука, 1992. – Прим. пер.]

233

Брихадараньяка Упанишада, 1.4.10

234

Брихадараньяка Упанишада, 4.4.6

235

Брихадараньяка Упанишада, 4.4.23

236

Чхандогья Упанишада, 8:7–12

237

Чхандогья Упанишада, 6.12.1–3

238

Чхандогья Упанишада, 6.9

239

Чхандогья Упанишада, 6.13

240

Чхандогья Упанишада, 6.10

241

Thapar, Early India, p. 132

242

Flood, Introduction to Hinduism, p. 91; Patrick Olivelle, ‘The Renouncer Tradition’, in Gavin Flood, ed., The Blackwell Companion to Hinduism (Oxford, 2003) p. 271

243

Steven Collins, Selfless Persons: Imagery and Thought in Theravada Buddhism (Cambridge, UK, 1982), p. 64 Paul Dundas, The Jains, 2nd ed. (London and New York, 2002), p. 64

244

Heesterman, Broken World, pp. 164–74; Gonda, Change and Continuity, pp. 228–35; 285–94

245

Gonda, Change and Continuity, pp. 380–84; Patrick Olivelle, ‘The Renouncer Tradition’, pp. 281–82

246

Дигха-никая; см.: Olivelle, Samnyasa Upanisads, p. 43

247

Нарадапаравриджка Упанишада, 143; см.: Olivelle, Samnyasa Upanisads, p. 108

248

Ibid., p. 185

249

A. Ghosh, The City in Early Historical India (Simla, 1973), p. 55; Olivelle, Samnyasa Upanisads, pp. 45–46

250

Mircea Eliade, Yoga, Immortality and Freedom, trans. Willard Trask (London, 1958) pp. 59–62. (Элиаде М. Йога. Бессмертие и свобода. – М.: Академический проект, 2014.)

251

Патанджали, Йога-сутра, 2.42; см.: Eliade, Yoga, p. 52

252

Dundas, Jains, pp. 28–30

253

Ibid., pp. 106–07

254

Ачаранга-сутра, 1.4.1.1–2, см.: Dundas, Jains, pp. 41–42

255

Ачаранга-сутра, 1.2.3, ibid.

256

Авашьяка-сутра, 32, ibid., p. 171

257

Раньше западные исследователи полагали, что Будда родился около 563 г. до н. э. Однако современная наука склоняется к мысли, что он жил примерно столетием позже. см.: Heinz Berchant, ‘The Date of the Buddha Reconsidered’, Indologia Taurinensin, 10, n. d.

258

Маджхима-никая, 38. Дальнейшие цитаты из буддийских текстов будут даны по моим собственным переводам, если не указано обратного

259

Я полнее рассказала о духовном методе Будды в книге: Buddha: A Penguin Life (Армстронг К. Будда. – М.: Альпина нон-фикшн, 2008.). См. также: Richard F. Gombrich, How Buddhism Began: The Conditioned Genesis of the Early Teachings (London and Atlantic Highlands, NJ, 1966); Michael Carrithers, The Buddha (Oxford and New York, 1993); Karl Jaspers, The Great Philosophers: The Foundations, ed. Hannah Arendt, trans. Ralph Manheim (London, 1962), pp. 99–105 (Ясперс К. Великие философы. – М.: ИФРАН, 2007); Trevor Ling, The Buddha: Buddhist Civilization in India and Ceylon (London, 1973)

260

Edward Conze, Buddhism: Its Essence and Development (Oxford, 1951), p. 102 (Конзе Э. Буддизм: сущность и развитие. – М.: Наука, 2003.); Hermann Oldenberg, Buddha: His Life, His Doctrine, His Order, trans. William Hoeg (London, 1882), pp. 299–302 (Ольденберг Г. Будда: его жизнь, учение и община. – Издание Д. П. Ефимова, 1898.)

261

Сутта-Нипата, 118. [Перевод Ю. Алихановой. Цит. по: Поэзия и проза Древнего Востока. – М.: Художественная литература, 1973. В перевод внесены незначительные изменения, отражающие понимание текста К. Армстронг. – Прим. пер.]

262

Виная, Махавагга, 1.2; Ling, The Buddha, p. 134

263

Ангуттара-Никая, 1.211

264

Ангуттара-Никая, 1.27; Сутта-Нипата, 700; см.: Bikkhu Nanamoli, ed., The Life of the Buddha, according to the Pali Canon (Kandy, Sri Lanka, 1992), p. 134

265

Маджхима-никая, 89

266

Thapar, Early India, pp. 174–98

267

Patrick Olivelle, ed., Asoka, in History and Historical Memory (Delhi, 2009), p. 1

268

Большой наскальный эдикт, XIII. см.: английский перевод в: Romila Thapar, Asoka and the Decline of the Mauryas (Oxford, 1961), pp. 255–56

269

Ibid.

270

Olivelle, Asoka, p. 1

271

Колонный эдикт, VII; см.: Thapar, Asoka, p. 255

272

Большой наскальный эдикт, XII, ibid.

273

Большой наскальный эдикт, XI, ibid., p. 254

274

Ananda K. Coomaraswamy and Sister Nivedita, Myths of the Hindus and Buddhists (New York, 1967), p. 118 (Кумарасвами А. и Нобель М. Мифы буддизма и индуизма. – М.: Центрполиграф, 2010.

275

Shruti Kapila and Faisal Devji, eds., Political Thought in Action: The Bhagavad Gita and Modern India (Cambridge, 2013)

276

Doniger, Hindus, pp. 262–64

277

Thapar, Early India, p. 207

278

Махабхарата, 7.70.44. См. J. A. B. van Buitenen, trans. and ed., The Mahabharata: Volume 3: Book 4: The Book of Virata; Book 5: The Book of the Effort (Chicago and London, 1978).

279

Махабхарата, 5.70.46–66, см.: перевод ван Бёйтенена. [Перевод В. Кальянова. Цит. по: Махабхарата. Книга Пятая. Удьйогапарва, или Книга о старании. – Ленинград: Наука, 1976. – Прим. пер.]

280

Ibid., 7.165.63.

281

Ibid., 9.60.59–63. см.: английский перевод в: John D. Smith, trans. and ed., The Mahabharata: An Abridged Translation (London, 2009). [Перевод В. Кальянова. Цит. по: Махабхарата. Книга девятая. Шальяпарва или книга о Шальве. – М.: Ладомир, 1996. – Прим. пер.]

282

Ibid. 10.8.41. [Перевод В. Кальянова. Цит. по: Махабхарата. Книга десятая. Сауптикапарва, или Книга об избиении спящих воинов. Книга одиннадцатая. Стрипарва, или Книга о женах. – М.: Янус-К, 1998. – Прим. пер.]

283

Ibid. 10.15.32

284

Махабхарата, 12.15. см.: английский перевод в: Doniger, Hindus, p. 270

285

Ibid., 17.3. [См. перевод В. Кальянова в изд.: Махабхарата. Заключительные книги XV–XVIII. – СПб.: Наука, 2005. – Прим. пер.]

286

Бхагавадгита, 1:33–34, 36–37. см.: английский перевод в: The Bhagavad-Gita: Krishna’s Counsel in Time of War, trans. Barbara Stoler Miller (New York, Toronto and London, 1986). [Перевод Б. Л. Смирнова. Здесь и далее Цит. по: Бхагавадгита. – Ашхабад: Ылым, 1978. – Прим. пер.]

287

Ibid., 2.9

288

Ibid., 4.20

289

Ibid., 9.9

290

Ibid., 11.32–33

291

Ibid., 11.55

292

Лецзы, 2, in Mark Edward Lewis, Sanctioned Violence in Early China (Albany, NY, 1990), p. 200. [Перевод Л. Позднеевой. Цит. по: Мудрецы Китая. Ян Чжу, Лецзы, Чжуанцзы. – СПб.: Петербург – XXI век, 1994. – Прим. пер.]

293

Ibid., pp. 167–72

294

Ibid., pp. 176–79

295

Marcel Granet, Chinese Civilization, trans. Kathleen Innes and Mabel Brailsford (London and New York, 1951), pp. 11–12 (Гране М. Китайская цивилизация. – М.: Алгоритм, 2013.); Granet, The Religion of the Chinese People, trans. and ed. Maurice Freedman (Oxford, 1975), pp. 66–68

296

Тайпин Юлань, 79. см.: английский перевод в: Lewis, Sanctioned Violence, p. 203

297

Ibid.

298

Ibid., p. 201

299

Granet, Chinese Civilization, pp. 11–16; Henri Maspero, China in Antiquity, 2nd ed., trans. Frank A. Kiermannn, Jr. (Folkestone, 1978), pp. 115–19

300

John King Fairbank and Merle Goldman, China: A New History, 2nd ed. (Cambridge, Mass., and London, 2006), p. 34

301

Jacques Gernet, A History of Chinese Civilization, 2nd ed., trans. J. R. Foster and Charles Hartman (Cambridge, UK and New York, 1996), pp. 39–40

302

Ibid., pp. 41–50; Jacques Gernet, Ancient China: From the Beginnings to the Empire, trans. Raymond Rudorff (London, 1968), pp. 37–65 (Жерне Ж. Древний Китай. – М.: АСТ, 2004); Wm. Theodore De Bary and Irene Bloom, eds, Sources of Chinese Tradition: From Earliest Times to 1600, 2nd ed. (New York, 1999), pp. 3–25; D. Howard Smith, Chinese Religions (London, 1968), pp. 1–11

303

Gernet, History of Chinese Civilisation, pp. 45–46; Gernet, Ancient China, pp. 50–53; Granet, Religion of the Chinese People, pp. 37–54

304

The Book of Songs, trans. and ed. Arthur Waley (London, 1937), 35, 167, 185

305

Sima Qian, Records of a Master Historian, 1. 56, 79; Granet, Chinese Civilization, p. 12.

306

Gernet, Chinese Civilization, p. 49

307

Marshall G. S. Hodgson, The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilization, 3 vols (Chicago and London, 1974), 1, pp. 281–82

308

Lewis, Sanctioned Violence, pp. 15–27; Fairbank and Goldman, China, pp. 49–50

309

Fairbank and Goldman, China, p. 45

310

K. C. Chang, Art, Myth and Ritual: The Path to Political Authority in Ancient China (Cambridge, Mass., 1985), pp. 95–100; Fairbank and Goldman, China, pp. 42–44

311

Walter Burkert, Homo Necans: The Anthropology of Ancient Greek Sacrificial Ritual and Myth, trans. Walter Bing (Berkeley, 1983), p. 47

312

David. N. Keightley, ‘The Late Shang State: When, Where, What? ’, in Keightley, ed., The Origins of Chinese Civilization (Berkeley, 1983), pp. 256–59

313

Michael J. Puett, To Become a God: Cosmology, Sacrifice and Self-Divinization in Early China (Cambridge, Mass., and London, 2002), pp. 32–76

314

Oracle 23 in De Bary and Bloom, Sources, p. 12

315

Lewis, Sanctioned Violence, pp. 26–27

316

Мо-цзы, 3.25. см.: английский перевод в: Gernet, Ancient China, p. 65

317

Шаогао; текст включен в конфуцианский классический текст Шу-цзин («Книга документов»). Цит. по: De Bary and Bloom, Sources, pp. 35–37

318

H. G. Creel, Confucius: The Man and the Myth (London, 1951), pp. 19–25; Benjamin I. Schwarz, The World of Thought in Ancient China (Cambridge, Mass., and London, 1985), pp. 57–59. см.: также замечания Жака Жерне в: Jean-Pierre Vernant, Myth and Society in Ancient Greece, 3rd ed., trans. Janet Lloyd (New York, 1996), pp. 80–90

319

Gernet, Ancient China, pp. 71–75

320

Granet, Chinese Civilization, pp. 97–100

321

Fung Yu-lan, A Short History of Chinese Philosophy, trans. Derk Bodde (New York, 1978), pp. 32–37

322

Шу-цзин («Канон Яо и канон Шуня»). См. английский перевод в: De Bary and Bloom, Sources, p. 29.

323

Ли-цзи, 2.263. см.: английский перевод в: James Legge, trans., The Li Ki (Oxford, 1885)

324

Ibid., 2.359; см.: перевод Легге.

325

Granet, Chinese Civilization, pp. 297–308

326

Ли-цзи, 1.215; см.: перевод Легге

327

Granet, Chinese Civilization, pp. 310–43

328

Gernet, Ancient China, p. 75

329

Granet, Chinese Civilization, pp. 261–84; Gernet, History of Chinese Civilization, pp. 261–79; Gernet, Ancient China, p. 75; Holmes Welch, The Parting of the Way: Lao Tzu and the Taoist Movement (London, 1958), p. 18.

330

Цзо-чжуань («Комментарии Цзо»), 1.320. Цит. по: James Legge, trans., The Ch’un Ts’ew and the Tso Chuen, 2nd ed. (Hong Kong, 1960)

331

Ibid., 1.635; см.: перевод Легге

332

Ibid., 2.234; см.: перевод Легге

333

Ibid., 1.627; см.: перевод Легге

334

James A. Aho, Religious Mythology and the Art of War: Comparative Religious Symbolism of Military Violence (Westport, Conn., 1981), pp. 110–11

335

Чуньцю («Вёсны и осени»), X. 17. 4. см.: английский перевод в: J. Legge, The Ch’un Ts’ew and Tso Chuen, 2nd ed. (Hong Kong, 1960). Чуньцю – это хроника государства Лу (722–481 гг. до н. э.) и пятый текст конфуцианского Пятикнижия

336

Ibid., 1.9.6

337

Fingarette, Confucius: The Secular as Sacred (New York, 1972)

338

Benjamin L. Schwartz, The World of Thought in Ancient China (Cambridge, Mass., 1985), p. 62; Fung, Short History, p. 12

339

Wm. Theodore De Bary, The Trouble with Confucianism (Cambridge, Mass., and London, 1996), pp. 24–33

340

Аналекты, 12.3. см.: английский перевод в: Edward Slingerland, trans. and ed., Confucius: Analects (New York, 2003). [Перевод В. А. Кривцова. Здесь и далее Цит. по: Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Том 1. – М.: Мысль, 1978. В перевод внесены небольшие изменения в соответствии с переводами, которыми пользуется К. Армстронг. – Прим. пер.]

341

Аналекты, 15.24; см.: английский перевод Слингерлэнда

342

Аналекты, 4.15; 15.23. см.: английский перевод в: Arthur Waley, trans. and ed., The Analects of Confucius (New York, 1992).

343

Аналекты, 6.30; см.: перевод Слингерлэнда

344

Ibid.; см.: перевод Уэйли

345

De Bary, Trouble with Confucianism, p. 30

346

Schwartz, World of Thought, pp. 155, 157–58.

347

Аналекты, 12.1; см.: перевод. ibid., p. 77

348

Ibid.; см.: перевод Слингерлэнда

349

Аналекты, 5.4

350

Fingarette, Confucius, pp. 1–17; 46–79

351

Аналекты, 12.3

352

Аналекты, 7.30

353

Tu Wei-ming, Confucian Thought: Selfhood as Creative Transformation (Albany, NY, 1985), pp. 115–16.

354

Ibid., pp. 57–58; Huston Smith, The World’s Religions: Our Great Wisdom Traditions (San Francisco, 1991), pp. 180–81

355

Аналекты, 13.30

356

Don J. Wyatt, ‘Confucian Ethical Action and the Boundaries of Peace and War’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, 2011)

357

Аналекты, 12.7; см.: перевод Слингерлэнда

358

Аналекты, 16.2

359

Ibid.

360

Аналекты, 2.3

361

Мэн-цзы, III. A. 4, in D. C. Lau, trans., Mencius (London, 1975). [Перевод Л. И. Думана. Цит. по: Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Том 1. – М.: Мысль, 1978. – Прим. пер.]

362

Xinzhong Yao, An Introduction to Confucianism (Cambridge, UK, 2000), p. 28

363

Мэн-цзы, VII. B. 4; см.: перевод Лау

364

Ibid.

365

Мэн-цзы, VII. B. 2; см.: перевод Лау; Wyatt, ‘Confucian Ethical Action’, pp. 240–44

366

Мэн-цзы, II. A. 1; см.: перевод Лау. [Перевод В. С. Колоколова. Цит. по: Мэн-цзы. – СПб.: Петербургское Востоковедение, 1999. – Прим. пер.]

367

A. C. Graham, Later Mohist Logic, Ethics, and Science (Hong Kong, 1978), p. 4; Gernet, Ancient China, pp. 116–17

368

Мо-цзы, 3.16. см.: английский перевод в: Fung Yu-lan, Short History, p. 55

369

Мо-цзы, 15:11–15. см.: английский перевод в: B. Watson, trans. and ed., Mo-Tzu: Basic Writings (New York, 1963)

370

A. C. Graham, Disputers of the Tao: Philosophical Argument in Ancient China (La Salle, Ill., 1989), p. 41.

371

Мо-цзы, 15

372

Graham, Later Mohist Logic, p. 250

373

Lewis, Sanctioned Violence, pp. 56–61

374

Цзо-чжуань, 2.30; см.: перевод Легге

375

R. D. Sawyer, The Seven Military Classics of Ancient China (Boulder, Co., 1993), p. 254

376

Ibid., p. 243

377

Ibid., pp. 97–118; John Keegan, A History of Warfare (London, 1993), pp. 202–08; Robert L. O’Connell, Ride of the Second Horseman: The Birth and Death of War (New York and Oxford, 1989), pp. 171–73; R. D. Sawyer, The Military Classics of Ancient China (Boulder, Colo., 1993)

378

Сунь-цзы. см.: английский перевод в: Thomas Cleary, Sun Tzu: The Art of War (Boston and London, 1988), p. 56. [Перевод. Н. И. Конрада. Здесь и далее Цит. по: Сунь-цзы. У-цзы. Трактаты о военном искусстве. – М.: Terra Fantastica, 2002. – Прим. пер.]

379

Сунь-цзы, глава 3

380

Ibid.

381

Сунь-цзы, глава 1. см.: английский перевод в: De Bary and Bloom, Sources of Chinese Tradition, p. 217.

382

Ibid.; см.: перевод Клири

383

Ibid.

384

Ibid.; см.: перевод Бари и Блума

385

Fairbank and Goldman, China, pp. 53–54

386

Graham, Disputers of the Tao, pp. 172; Schwartz, World of Thought, pp. 215–36; Fung Yu-lan, Short History, pp. 104–17

387

Graham, Disputers of the Tao, pp. 170–213; Schwartz, World of Thought, pp. 186–215; Max Kaltenmark, Lao Tzu and Taoism, trans. Roger Greaves (Stanford, 1969), pp. 93–10

388

Дао дэ цзин, 37. см.: английский перевод в: D. C. Lau, trans., Lao Tzu: Tao Te Ching (London, 1963). [Перевод Ян Хин-шуна. Здесь и далее Цит. по: Древнекитайская философия. Собрание текстов в двух томах. Том 1. – М.: Мысль, 1978. – Прим. пер.]

389

Ibid., 16; см.: перевод Лау

390

Ibid., 78; см.: перевод Лау

391

Ibid., 6; см.: перевод Лау

392

Ibid., 31; см.: перевод Кальтенмарка

393

Ibid., 68; см.: перевод Кальтенмарка

394

Ibid. 22. см.: перевод в: De Bary and Bloom, Sources of Chinese Tradition

395

Шан цзюнь шу. см.: английский перевод в: Lewis, Sanctioned Violence, p. 64

396

Schwartz, World of Thought, pp. 321–23

397

Lewis, Sanctioned Violence, pp. 61–65

398

Graham, Disputers of the Tao, pp. 207–76; Schwartz, World of Thought, pp. 321–43; Fung Yu-lan, Short History, pp. 155–65; Julia Ching, Mysticism and Kingship in China: The Heart of Chinese Wisdom (Cambridge, UK, 1997), pp. 236–41

399

Шан цзюнь шу. см.: перевод в: Mark Elvin, ‘Was There a Transcendental Breakthrough in China? ’ in S. N. Eisenstadt, ed., The Origins and Diversity of the Axial Civilizations (Albany, NY, 1980), p. 352

400

Шан цзюнь шу; см.: Graham, Disputers of the Tao, p. 290

401

Сюнь-цзы, 15.72. см.: перевод в:. Watson, ed. and trans., Hsun-Tzu: Basic Writings (New York, 1963)

402

Ibid.

403

Ibid., 10; см.: Graham, Disputers of the Tao, p. 238

404

Хань Фэй; см.: перевод Уотсона. [Перевод А, И. Иванова. Здесь и далее цит. по: Иванов А. И. Материалы по китайской философии. – СПб., 1912. – Прим. пер.]

405

Ibid.

406

Ching, Mysticism and Kingship, p. 171

407

Сюнь-цзы, 21: 34–38. см.: перевод в: Xunzi, Basic Writings, trans. Barton Watson (New York, 2003)

408

Fairbank and Goldman, China, p. 56; Derk Bodde, ‘Feudalism in China’, in Rushton Coulbourn, ed., Feudalism in History (Hamden, Conn., 1965), p. 69

409

Сыма Цянь, Исторические записки, 6.239 (Сыма Цянь. Исторические записки. – М.: Худлит, 1956.)

410

Ibid., 6.87

411

Lewis, Sanctioned Violence, pp. 99–101

412

Сыма Цянь. Исторические записки, введение. Цит. по: Lewis, Sanctioned Violence, p. 141

413

Schwartz, World of Thought, pp. 237–53

414

Lewis, Sanctioned Violence, pp. 145–57; Derk Bodde, Festivals in Classical China: New Year and Other Annual Observances during the Han Dynasty, 206 BC to AD 220 (Princeton, 1975)

415

Lewis, Sanctioned Violence, p. 147

416

Сыма Цянь. Исторические записки, 8.1, in Fung Yu-lan, Short History, p. 215

417

Fung Yu-lan, Short History, pp. 205–16; Graham, Disputers of the Tao, pp. 313–77; Schwartz, World of Thought, pp. 383–406

418

Fairbank and Goldman, China, pp. 67–71

419

Joseph R. Levenson and Franz Schurman, China: An Interpretive History – from the Beginnings to the Fall of Han (Berkeley, Los Angeles and London, 1969), p. 94

420

De Bary, Trouble with Confucianism, pp. 48–49

421

Янь те лунь, 19. см.: английский перевод в: De Bary and Bloom, Sources of Chinese Tradition, p. 223. [Перевод Ю. Л. Кроля. Цит. по: Хуань Куань, Спор о соли и железе (Янь те лунь). Т. II. – М.: Восточная литература, 2001. – Прим. пер.]

422

Hu Shih, ‘Confucianism’, in Encyclopaedia of Social Science (1930–35) IV, pp. 198–201; Ching, Mysticism and Kingship, p. 85

423

De Bary, Trouble with Confucianism, p. 49; Fairbank and Goldman, China, p. 63

424

Быт. 2:7–3:24

425

Быт. 3:17–19

426

Быт. 4:10–11

427

Быт. 4:17–22

428

Быт. 4:9

429

Быт. 12:1–3

430

Israel Finkelstein and Neil Asher, The Bible Unearthed: Archaeology’s New Vision of Ancient Israel and the Origins of its Sacred Texts (New York and London, 2001), pp. 103–07; William G. Dever, What Did the Biblical Writers Know and When Did They Know It? What Archaeology Can Tell Us About the Reality of Ancient Israel (Grand Rapids, Mich., and Cambridge, UK, 2001), pp. 110–18

431

George W. Mendenhall, The Tenth Generation: The Origins of Biblical Tradition (Baltimore and London, 1973); P. M. Lemche, Early Israel: Anthropological and Historical Studies on the Israelite Society before the Monarchy (Leiden, 1985); D. C. Hopkins, The Highlands of Canaan (Sheffield, 1985); James D. Martin, ‘Israel as a Tribal Society’, in R. E. Clements, ed., The World of Ancient Israel: Sociological, Anthropological and Political Perspectives (Cambridge, UK, 1989); H. G. M. Williamson, ‘The Concept of Israel in Transition’, in Clements, World of Ancient Israel, pp. 94–114

432

Finkelstein and Asher, Bible Unearthed, pp. 89–92

433

John H. Kautsky, The Politics of Aristocratic Empires, 2nd ed. (New Brunswick and London, 1997), p. 275; Karl A. Wittfogel, Oriental Despotism: A Comparative Study of Total Power (New Haven, Conn., 1957), pp. 331–32

434

Нав. 9:15; Исх. 6:15; Суд. 1:16; 4:11; 1 Цар. 27:10; Frank Moore Cross, Canaanite Myth and Hebrew Epic: Essays in the History of the Religion of Israel (Cambridge, Mass., and London, 1973), pp. 49–50

435

Cross, Canaanite Myth, p. 69; Peter Machinist, ‘Distinctiveness in Ancient Israel’, in Mordechai Cogan and Israel Ephal, eds, Studies in Assyrian History and Ancient Near Eastern Historiography (Jerusalem, 1991)

436

Подробнее см.: Yoram Hazony, The Philosophy of Hebrew Scripture (Cambridge, 2012), pp. 103–60

437

Norman Gottwald, The Hebrew Bible in Its Social World and in Ours (Atlanta, 1993), pp. 115, 163

438

Лев. 25:23–28, 35–55; Втор. 24:19–22; Gottwald, Hebrew Bible, p. 162

439

Об этом процессе см.: мою книгу: A History of God: The 4,000-Year Quest of Judaism, Christianity and Islam (London and New York, 1993). (Армстронг К. История Бога. 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014.)

440

Пс. 73:13–14; 81:8; 94:3; 95:4сл.; 96:7; Ис. 51:9сл.; Иов 26:12; 40:25–31

441

Быт. 11:1–9

442

Быт. 11:9

443

Быт. 12:1–3. Строго говоря, Яхве повелел Аврааму удалиться из Ура, расположенного на территории нынешнего Ирака. Фарра, отец Авраама, покинул Ур, но добрался только до Харрана. Однако впоследствии Яхве объяснит, что вся миграция была вдохновлена им. Он скажет Аврааму: «Я… вывел тебя из Ура Халдейского» (Быт. 15:7)

444

Hazony, Philosophy of Hebrew Scripture, p. 121

445

Ibid., pp. 122–26

446

Быт. 12:10

447

Быт. 26:12–22; ср. 36: 6–8

448

Быт. 41:57–42:3

449

Быт. 37:7

450

Быт. 37:8

451

Быт. 37:10

452

Быт. 41:51

453

Быт. 41:48–49

454

Быт. 47:13–14, 20–21

455

Быт. 50:4–9. После смерти Иакова братьям разрешили похоронить отца в Ханаане. В Ханаан они отправились в сопровождении большой свиты с колесницами и кавалерией, а их дети и собственность оставались заложниками в Египте

456

Быт. 12:15; 20:2; 26:17–18; 14:11–12; 34:1–2; Hazony, Philosophy of Hebrew Scripture, pp. 111–13, 143

457

Быт. 14:21–25

458

Быт. 18:1–8; 19:1–9

459

Быт. 18:22–32

460

Быт. 49:5–7

461

Быт. 49:8–12; 44:18–34

462

Исх. 1:11, 14

463

Исх. 2:11

464

Hazony, Philosophy of Hebrew Scripture, pp. 143–44

465

Исх. 24:9–11

466

Исх. 31:18

467

Ср. Исх. 24:9–31:18; William M. Schniedewind, How the Bible Became a Book: The Textualization of Ancient Israel (Cambridge, UK, 2004), pp. 121–34

468

Напр., Суд. 1; 3:1–6; Ездр. 9:1–2

469

Regina Schwartz, The Curse of Cain: The Violent Legacy of Monotheism (Chicago, 1997); Hector Avalos, Fighting Words: The Origins of Religious Violence (Amherst, NY, 2005)

470

Mark S. Smith, The Early History of God: Yahweh and the Other Deities in Ancient Israel (New York and London, 1990); Smith, The Origins of Biblical Monotheism: Israel’s Polytheistic Background and the Ugaritic Texts (New York and London, 2001)

471

Нав. 24; S. David Sperling ‘Joshua 24 Re-examined’, Hebrew Union College Annual 58 (1987); Sperling, The Original Torah: The Political Intent of the Bible’s Writers (New York and London, 1998), pp. 68–72; John Bowker, The Religious Imagination and the Sense of God (Oxford, 1978), pp. 58–68

472

Исх. 20:3

473

Susan Niditch, War in the Hebrew Bible: A Study of the Ethics of Violence (New York and Oxford, 1993), pp. 28–36; 41–62; 152

474

Ср. аналогичную сделку в Числ. 21:2

475

Нав. 6:20

476

Нав. 8:25

477

Нав. 8:28

478

Lauren A. Monroe, Josiah’s Reform and the Dynamics of Defilement: Israelite Rites of Violence and the Making of a Biblical Text (Oxford, 2011), pp. 45–76

479

Стела Меши, 15–17. см.: текст в: Kent P. Jackson, ‘The Language of the Mesha Inscription’, in Andrew Dearman, ed., Studies in the Mesha Inscription and Moab (Atlanta, 1989), p. 98; Norman K. Gottwald, The Politics of Ancient Israel (Louisville, 2001), p. 194; ср. 4 Цар. 3: 4–27

480

Стела Меши, 17; см.: перевод Джексона

481

H. Hoffner, ‘History and the Historians of the Ancient Near East: The Hittites’, Orientalia, 49 (1980); Nidditch, War in the Hebrew Bible, p. 51

482

Суд. 21:25

483

Суд. 11:29–40

484

Суд. 18

485

Суд. 19

486

Суд. 20–21

487

1 Цар. 8:5

488

Суд. 8:11–18

489

Gottwald, Politics of Ancient Israel, pp. 177–79

490

Nidditch, War in the Hebrew Bible, pp. 90–105

491

1 Цар. 17:1–13; Quincy Wright, A Study of Warfare, 2 vols (Chicago, 1942), 1, pp. 401–15

492

Ср. 2 Цар. 2:23

493

2 Цар. 5:6

494

1 Пар. 22:8–9

495

Gösta W. Ahlström, The History of Ancient Palestine (Minneapolis, 1993), pp. 504–05

496

3 Цар. 7:15–26

497

Richard J. Clifford, The Cosmic Mountain in Canaan and the Old Testament (Cambridge, Mass., 1972), passim; Ben C. Ollenburger, Zion, City of the Great King: A Theological Symbol of the Jerusalem Cult (Sheffield, 1987), pp. 14–16; Margaret Barker, The Gate of Heaven: The History and Symbolism of the Temple in Jerusalem (London, 1991), p. 64; Hans-Joachim Kraus, Worship in Israel: A Cultic History of the Old Testament (Oxford, 1966), pp. 201–04

498

3 Цар. 9:3; David Ussishkin, ‘King Solomon’s Palaces’, Biblical Archaeologist, 36 (1973)

499

3 Цар. 10:26–29

500

3 Цар. 4:25

501

3 Цар. 4:1–5:1

502

3 Цар. 5:13–18, что противоречит 3 Цар. 9:20–21. Девтерономические авторы хотели возложить на идолопоклонство Соломона ответственность за катастрофу. Такова была логика их реформы.

503

3 Цар. 11:1–13

504

3 Цар. 12:4

505

3 Цар. 12:17–19

506

Пс. 2:7–8; 109

507

Пс. 109:5–6

508

Andrew Mein, Ezekiel and the Ethics of Exile (Oxford and New York, 2001), pp. 20–38

509

Ам. 2:6

510

Ам. 3:10

511

Ам. 7:17; 9:7–8

512

Ам. 3:11–15

513

Ам. 1:2–2:5

514

Ис. 1:16–17

515

Gottwald, Politics of Ancient Israel, pp. 210–12

516

Finkelstein and Asher, Bible Unearthed, pp. 263–64

517

Ibid., pp. 264–73

518

4 Цар. 21:2–7; 23:10–11

519

Ср. Пс. 67:17; Ahlström, History of Ancient Palestine, p. 734

520

Schniedewind, How the Bible Became a Book, pp. 91–117; Calum M. Carmichael, The Laws of Deuteronomy (Eugene, Oreg., 1974); Bernard M. Levinson, Deuteronomy and the Hermeneutics of Legal Innovation (Oxford, 1998); Moshe Weinfeld, Deuteronomy and the Deuteronomic School (Oxford, 1972); Joshua Berman, Biblical Revolutions: The Transformation of Social and Political Thought in the Ancient Near East (New York and Oxford, 2008)

521

4 Цар. 22:8

522

Исх. 24:3; Schniedewind, How the Bible Became a Book, pp. 121–26

523

Исх. 24:4–8. Данный отрывок был вставлен реформаторами в более древние материалы

524

Втор. 6:4

525

Втор. 7:2–5

526

Втор. 28:64–67

527

4 Цар. 22:11–13

528

4 Цар. 23:5

529

Иез 8:10; ср. Иер 44:15–19

530

4 Цар. 23:4–20

531

Levinson, Deuteronomy and the Hermeneutics of Legal Innovation, pp. 148–49

532

Втор. 7:22–26

533

Втор. 13:8–9

534

Niditch, War in the Hebrew Bible, pp. 65, 77

535

3 Цар. 13:1–2; 4 Цар. 23:15–18; 4 Цар. 23: 25

536

4 Цар. 24:16. Некоторые ученые считают, что эти цифры не вполне точны

537

Иез 3:15; Schiedewind, How the Bible Became a Book, p. 152

538

Mein, Ezekiel, pp. 66–74

539

В еврейских источниках Аншан именуется Эламом

540

Garth Fowden, Empire to Commonwealth: Consequences of Monotheism in Later Antiquity (Princeton, 1993), p. 19

541

Цилиндр Кира, 18. см.: английский перевод Ирвинга Финкеля в: John Curtis, The Cyrus Cylinder and Ancient Persia: A New Beginning for the Middle East (London, 2013), p. 42. [Перевод М. Дандамаева. Здесь и далее цит. по: Мифы древнего и раннесредневекового Ирана. – СПб.: Журнал «Нева», 1998. – Прим. пер.]

542

Bruce Lincoln, Religion, Empire and Torture: The Case of Achaemenian Persia, with a Postscript on Abu Ghraib (Chicago and London, 2007), pp. 36–40

543

Цилиндр Кира, 12, 15, 17; Curtis, Cyrus Cylinder, p. 42

544

Ис. 45:1

545

Ис. 45:1, 2, 4

546

Ис. 40:4–5

547

Иосиф Флавий, Иудейские древности, XI 8. см.: английский перевод: Flavius Josephus, The Antiquities of the Jews, trans. William Whiston (Marston Gate, UK, n. d.) (Иосиф Флавий. Иудейские древности. – М.: АСТ, 2007.)

548

Цилиндр Кира, 16; Curtis, Cyrus Cylinder, p. 42

549

Цилиндр Кира, 28–30; Curtis, Cyrus Cylinder, p. 43

550

Lincoln, Religion, Empire and Torture, p. xi сл.

551

Ibid, pp. 16, 95

552

Bruce Lincoln, ‘The Role of Religion in Achaemenian Imperialism’, in Nicole Brisch, ed., Religion and Power: Divine Kingship in the Ancient World and Beyond (Chicago, 2008), p. 223

553

Clarisse Herrenschmidt, ‘Désignations de l’empire et concepts politiques de Darius Ier d’après inscriptions en Vieux Perse’, Studia Iranica, 5 (1976); Marijan Mole, Culte, mythe, et cosmologie dans l’Iran ancien (Paris, 1963)

554

Дарий. Первая надпись в Накше-Рустаме. см.: текст в: Lincoln, Religion, Empire and Torture, p. 52

555

Ibid., pp. 55–56

556

Дарий. Первая надпись в Накше-Рустаме, 4; см.: ibid., p. 71

557

Дарий. Четвертая надпись в Персеполе; см.: ibid., p. 10

558

Ibid., pp. 26–28

559

Ibid., pp. 73–81; Дарий. надпись 19 в Сузах, ibid., p. 73

560

Cross, Canaanite Myth, pp. 293–323; Mary Douglas, Leviticus as Literature (Oxford and New York, 1999); Douglas, In the Wilderness: The Doctrine of Defilement in the Book of Numbers (Oxford and New York, 2001), pp. 58–100; Niditch, War in the Hebrew Bible, pp. 78–89; 97–99; 132–53

561

Лев. 25

562

Лев. 19:34

563

Douglas, Leviticus as Literature, pp. 42–44

564

Быт. 32:30

565

Числ. 20:14–22

566

Быт. 1:31

567

Неем. 4:17

568

Числ. 31

569

Числ. 31:19

570

2 Пар. 28:9–11

571

2 Пар. 28:15

572

Ис. 45:5

573

Зах. 14:12

574

Зах. 14:16. см.: также Мих. 4: 1–5, 5; Агг. 1:6–9

575

Ис. 60:1–10

576

Ис. 60:11–14

577

Лк. 2:1

578

Robert L. O’Connell, Of Arms and Men: A History of War, Weapons and Aggression (New York and Oxford, 1989), p. 81

579

E. N. Luttwak, The Grand Strategy of the Roman Empire (Baltimore, 1976), pp. 25–26; 41–42; 46–47; Susan P. Mattern, Rome and the Enemy: Imperial Strategy in the Principate (Berkeley, 1999), pp. xii; 222

580

O’Connell, Arms and Men, pp. 69–81; John Keegan, A History of Warfare (London, 1993), pp. 263–71

581

W. Harris, War and Imperialism in Republican Rome (Oxford, 1979), p. 56

582

Ibid., p. 51

583

Тацит, Жизнеописание Юлия Агриколы, 30. см.: английский перевод в: Loeb Classical Library. [Перевод А. Бобовича. Цит. по: Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Том первый. Анналы. Малые произведения. – Ленинград: Наука, 1969. – Прим. пер.]

584

Harris, War and Imperialism, p. 51

585

Martin Hengel, Judaism and Hellenism: Studies in their Encounter in Palestine during the Early Hellenistic Period, 2 vols, trans. John Bowden (London, 1974), pp. 294–300; Elias J. Bickerman, From Ezra to the Last of the Maccabees (New York, 1962), pp. 286–89; The Jews in the Greek Age (Cambridge, Mass., and London, 1990), pp. 294–96; Reuven Firestone, Holy War in Judaism: The Rise and Fall of a Controversial Idea (Oxford and New York, 2012), pp. 26–40

586

Дан. 10–12

587

Дан. 7:13–14

588

Richard A. Horsley, ‘The Historical Context of Q’, in Richard A. Horsley and Jonathan A. Draper, eds, Whoever Hears You Hears Me: Prophets, Performance and Tradition in Q (Harrisburg, Penn., 1999), pp. 51–54

589

Gerhard E. Lenski, Power and Privilege: A Theory of Social Stratification (Chapel Hill and London, 1966), pp. 243–48.

590

John H. Kautsky, The Politics of Aristocratic Empires, 2nd ed. (New Brunswik and London, 1997), p. 81

591

Horsley, ‘Historical Context of Q’, p. 154

592

Flavius Josephus, The Life, trans. H. St. J. Thackeray (Cambridge, Mass., 1926), 10–12; Alan Mason, ‘Was Josephus a Pharisee?: A Re-Examination of the Life, 10–12’, Journal of Jewish Studies, 40 (1989); Alan F. Segal, Paul the Convert: The Apostolate and Apostasy of Saul the Pharisee (New Haven, Conn., and London, 1990), pp. 81–82

593

Иосиф Флавий. Иудейская война VI 51. см.: английский перевод в: G. A. Williamson, Josephus: The Jewish War (Harmondsworth, 1959) [Перевод Я. Чертка. Цит. по: Иосиф Флавий, Иудейская война. – Минск: Беларусь, 1991 – Прим. пер.]

594

Иосиф Флавий. Иудейские древности XVII 157. см.: английский перевод в: Richard A. Horsley, Jesus and the Spiral of Violence: Popular Jewish Resistance in Roman Palestine (Minneapolis, 1993 ed.), p. 76.

595

Иосиф Флавий. Иудейская война, I 655

596

Ibid., II 3.

597

Ibid., II 11–13

598

Ibid., II 57

599

Ibid., II 66–75

600

John Dominic Crossan, God and Empire: Jesus against Rome, Then and Now (San Francisco, 2007), pp. 91–94.

601

Иосиф Флавий, Иудейские древности, XVIII 4–9; см.: Horsley, Spiral of Violence, p. 81; ср. Иудейская война, II 117

602

Иудейская война, II 169–74.

603

Филон. О посольстве к Гаю. См. Philo, On the Embassy to Gaius, trans. F. H. Colson (Cambridge, Mass., 1962), 223–24. [Перевод О. Левинской. Цит. по: Филон Александрийский. Против Флакка; О посольстве к Гаю. / Иосиф Флавий. О древности еврейского народа; Против Апиона. – Москва / Иерусалим: Еврейский университет в Москве / Гешарим, 1994. – Прим. пер.]

604

Иудейские древности, XVIII 292

605

Иудейские древности, XVIII 284

606

Иудейские древности, XX 97–98

607

Иудейская война, II 261–263. [Перевод М. Финкельберг. Цит. по: Иосиф Флавий. Иудейская война. – Москва / Иерусалим: Мосты культуры / Гешарим, 2008. – Прим. пер.]

608

Иудейские древности, XVIII 36–38; Horsley, ‘Historical Context of Q’, p. 58

609

John Dominic Crossan, Jesus: A Revolutionary Biography (New York, 1994), pp. 26–28

610

A. N. Sherwin-White, Roman Law and Roman Society in the New Testament (Oxford, 1963), p. 139. Мф. 18:22–33; 20: 1–15; Лк. 16:1–13; Мк. 12:1–9

611

Мф. 2:16

612

Мф. 14:3–12

613

Мф. 10:17–18

614

Marcus Borg, Jesus: Uncovering the Life, Teachings, and Relevance of a Religious Revolutionary (San Francisco, 2006), pp. 67–68 (Борг М. Иисус. Загадка революционного гения. – М.: Эксмо, 2014.)

615

Мф. 4:1–11; Мк. 12–13; Лк. 4:1–13

616

Лк. 10:17–18

617

M. Lewis, Ecstatic Religion: An Anthropological Study of Spirit Possession and Shamanism (Baltimore, 1971), pp. 31, 32, 35, 127

618

Мк. 5:1–17; Crossan, Jesus, pp. 99–106

619

Лк. 13:31–33

620

Мф. 21:1–11; Мк. 11:1–11; Лк. 19: 28–38

621

Мф. 21:12–13

622

Horsley, Spiral of Violence, pp. 286–89; Sean Frayne, Galilee: From Alexander the Great to Hadrian, 323 BCE to 135 CE. A Study of Second Temple Judaism (Notre Dame, Ind., 1980), pp. 283–86

623

Мф. 5:39, 44

624

Мф. 26:63

625

Лк. 6:20–24

626

Мф. 12:1–12; 23

627

Лк. 13:13

628

Лк. 9:23–24

629

Лк. 1:51–54

630

Мк. 12:13–17; Horsley, Spiral of Violence, pp. 306–16

631

F. F. Bruce, ‘Render to Caesar’, in F. Bammel and C. F. D. Moule, eds, Jesus and the Politics of His Day (Cambridge, 1981), p. 258

632

Мк. 12:38–40

633

Horsley, Spiral of Violence, pp. 167–68

634

A. E. Harvey, Strenuous Commands: The Ethic of Jesus (London and Philadelphia, 1990), pp. 162, 209

635

Лк. 14:14, 23–24; Crossan, Jesus, pp. 74–82

636

Лк. 6:20–21. Crossan, Jesus, p. 61, отмечает, что здесь использовано именно слово «нищие» («птохóс»), а не «бедняки» («пéнес»)

637

Crossan, Jesus, pp. 68–70

638

Лк. 6:24–25

639

Мф. 20:16

640

Мф. 6:11–13

641

Gerd Theissen, The First Followers of Jesus: A Sociological Analysis of the Earliest Christians, trans. John Bowden (London, 1978), pp. 8–14

642

Мк. 1:15; перевод мой

643

Мф. 9:36

644

Warren Carter, ‘Construction of Violence and Identities in Matthew’s Gospel’, in Shelly Matthews and E. Leigh Gibson, eds, Violence in the New Testament (New York and London, 2005), pp. 93–94

645

John Pairman Brown, ‘Techniques of Imperial Control: The Background of the Gospel Event’, in Norman Gottwald, ed., The Bible of Liberation: Political and Social Hermeneutics (Maryknoll, NY, 1983), pp. 357–77; Gerd Theissen, The Miracle Stories: Early Christian Tradition (Philadelphia, 1982), pp. 231–44; Warren Carter, Matthew and the Margins: A Socio-Political and Religious Reading (Sheffield, 2000), pp. 17–29, 36–43, 123–27; 196–98

646

Мф. 6:10

647

Лк. 6:30–31

648

Лк. 6:31–38

649

Деян. 2:23, 32–35; Флп 2:9

650

Ср. Мф. 10:5–6

651

James B. Rives, Religion in the Roman Empire (Oxford, 2007), pp. 13–20

652

Ibid., pp. 104–14

653

Jonathan Z. Smith, ‘Fences and Neighbours: Some Contours of Early Judaism’, in Imagining Religion: From Babylon to Jonestown (Chicago and London, 1982), pp. 1–18; John W. Marshall, ‘Collateral Damage: Jesus and Jezebel in the Jewish War’, in Matthews and Gibson, eds, Violence in the New Testament, pp. 38–39; Julia Galambush, The Reluctant Parting: How the New Testament’s Jewish Writers Created a Christian Book (San Francisco, 2005), pp. 291–92

654

Деян. 5:34–42

655

Деян. 13:44; 14:19; 17:10–15

656

1 Кор. 11:2–15

657

1 Кор. 14:21–25

658

Рим. 13:1–2

659

Рим. 13:6

660

1 Кор. 7:31

661

Деян. 4:32, 34–35

662

1 Кор. 12:12–27

663

Лк. 24:13–32

664

Флп. 2:3–5

665

Флп. 2:6–11

666

Флп. 2:3–4

667

Ин. 1

668

1 Ин. 7:42–47

669

1 Ин. 2:18–19

670

Тацит, История, I 11; Marshall, ‘Collateral Damage’, pp. 37–38

671

Firestone, Holy War, pp. 46–47.

672

Michael S. Berger, ‘Taming the Beast: Rabbinic Pacification of Second-Century Jewish Nationalism’, in James K. Wellman, Jr., ed., Belief and Bloodshed: Religion and Violence across Time and Tradition (Lanham, Md., 2007), pp. 54–55

673

Иерусалимский Талмуд (ИТ), Таанит 4.5; Эйха Рабба, 2.4; см.: C. G. Montefiore and H. Loewe, eds, A Rabbinic Anthology (New York, 1974)

674

Дион Кассий, История, LXIX 12; Mireille Hadas-Lebel, Jerusalem against Rome, trans. Robyn Freshat (Leuven, 2006), pp. 398–409

675

Berger, ‘Taming the Beast’, pp. 50–52

676

Вавилонский Талмуд (ВТ), Берахот, 58а; Шаббат, 34а; Бава Батра, 75а; Санхедрин, 100а; см.: Montefiore and Loewe, Rabbinic Anthology; Firestone, Holy War, p. 73

677

Firestone, Holy War, pp. 52–61

678

Berger, ‘Taming the Beast’, p. 48

679

Авот де рабби Натан, B. 31; см.: Robert Eisen, The Peace and Violence of Judaism: From the Bible to Modern Zionism (Oxford, 2011), p. 86. [Перевод Н. Переферковича. Здесь и далее цит. по: Талмуд. Мишна и Тосефта. Том четвертый. – СПб.: Издательство Сойкина, 1903. – Прим. пер.]

680

ВТ Песахим, 118а; см.: ibid.

681

Eisen, Peace and Violence, p. 86; Hadas-Lebel, Jerusalem against Rome, pp. 265–95

682

Мехильта де рабби Ишмаэль, 13; ВТ Авода Зара, 18а; см.: Montefiore and Loewe, Rabbinic Anthology.

683

ВТ Шаббат, 336б; ВТ Берахот 58а; см.: Montefiore and Loewe, Rabbinic Anthology

684

Wilfred Cantwell Smith, What is Scripture? A Comparative Approach (London, 1993), p. 290; Gerald L. Bruns, ‘Midrash and Allegory: The Beginnings of Scriptural Interpretation’, in Robert Alter and Frank Kermode, eds, A Literary Guide to the Bible (London, 1987), pp. 629–30; Nahum S. Glatzer, ‘The Concept of Peace in Classical Judaism’, Essays on Jewish Thought (University, Ala., 1978), pp. 37–38; Eisen, Peace and Violence, p. 90

685

Michael Fishbane, Garments of Torah: Essays in Biblical Hermeneutics (Bloomington and Indianapolis, 1989), pp. 22–32

686

ВТ Шаббат, 63а; ВТ Санхедрин, 82а; ВТ Шаббат, 133б; см.: Eisen, Peace and Violence, pp. 88–89; Reuven Kimelman, ‘Non-violence in the Talmud’, Judaism, 17 (1968)

687

Авот де рабби Натан, A. 23 in Eisen, Peace and Violence, p. 88

688

Мишна (М), Авот, 4:1; см.: Montefiore and Loewe, Rabbinic Anthology

689

Eisen, Peace and Violence, p. 89

690

ВТ Берахот, 4а; Мегилла, 3а; см.: Montefiore and Loewe, Rabbinic Anthology

691

ВТ Мегилла, 10б; см.: Montefiore and Loewe, Rabbinic Anthology. Ср. Исх. 14

692

М Сота, 8:7; М. Йадайим, 4:4; Тосефта, Киддушим, 5: 4; см.: Firestone, Holy War, p. 74.

693

ИТ Сота, 8.1 in Montefiore and Loewe, Rabbinic Anthology

694

Песн. 2:7; 3:5; 8:4; ВТ Кетубот 110б-11а; Шир га-Ширим Рабба, 2:7; см.: ibid.

695

Firestone, Holy War, pp. 74–75

696

Aviezer Ravitsky, Messianism, Zionism and Jewish Religious Radicalism, trans. Michael Swirsky and Jonathan Chapman (Chicago, 1997), pp. 211–34

697

Peter Brown, The World of Late Antiquity, AD 150–750 (London, 1989), pp. 20–24; Brown, The Rise of Western Christendom: Triumph and Diversity, AD 200–1000 (Oxford and Malden, Mass., 1996), pp. 18–19

698

Brown, World of Late Antiquity, pp. 24–27

699

Peter Brown, The Making of Late Antiquity (Cambridge, Mass., and London, 1978), p. 48; Rise of Western Christendom, pp. 19–20.

700

Откр. 3:21; Тацит, Анналы, XV 44. Однако Тацит писал через несколько десятилетий после данного события, и едва ли христиане к тому моменту понимались как отдельная группа. Ср.: Candida R. Moss, The Myth of Persecution: How Early Christians Invented a Story of Martyrdom (New York, 2013), pp. 138–39

701

Тертуллиан, Апология, 20; см.: Moss, Myth of Persecution, p. 128. [Перевод Н. Щеглова. Цит. по: Творения Тертуллиана. Часть 1. Апологетические сочинения Тертуллиана. – Киев: Типография Акционерного Общества «Петр Барский», 1910. – Прим. пер.]

702

W. H. C. Frend, Martyrdom and Persecution in the Early Church: A Study of the Conflict from the Maccabees to Donatus (Oxford, 1965), p. 331

703

Jonathan Z. Smith, ‘The Temple and the Magician’, in Map is Not Territory: Studies in the History of Religions (Chicago and London, 1978), p. 187; Peter Brown, ‘The Rise of the Holy Man in Late Antiquity’, Journal of Roman Studies LXI (1971)

704

Rives, Religion in the Roman Empire, pp. 207–08

705

Ibid., pp. 68, 82

706

Moss, Myth of Persecution, pp. 127–62; G. E. M. De Ste Croix, ‘Why Were the Early Christians Persecuted? ’, in Michael Whitby and Joseph Street, eds, Martyrdom and Orthodoxy (Oxford, 2006)

707

James B. Rives, ‘The Decree of Decius and the Religion of Empire’, Journal of Roman Studies, 89 (1999); Robin Lane Fox, Pagans and Christians (New York, 1987), pp. 455–56

708

ВТ Бава Мециа, 59б; см.: Montefiore and Loewe, Rabbinic Anthology

709

Collatio Legum Romanarum et Mosaicarum 15.3; см.: Brown, Rise of Western Christendom, p. 22

710

Ramsey MacMullen, The Second Church: Popular Christianity AD 200–400. Христиане традиционно молились в частных домах. Такие храмы, как базилика, оскорбившая Диоклетиана, были лишь недавним новшеством

711

Moss, Myth of Persecution, pp. 154–58.

712

Candida R. Moss, The Other Christs: Imitating Jesus in Ancient Christian Ideologies of Martyrdom (Oxford, 2010)

713

Виктриций, Восхваление святых, 10.452 B; см.: Peter Brown, The Cult of the Saints: Its Rise and Function in Latin Christianity (Chicago, 1981), p. 79

714

Декрет Геласия; см.: ibid.

715

‘The Martyrs of Lyons’ 1.4, in H. Musurillo, trans., The Acts of the Christian Martyrs (Oxford, 1972).

716

Ibid., 9, in Peter Dronke, Women Writers of the Middle Ages: A Critical Study of Texts from Perpetua (†203) to Marguerite Poretz (†1310) (Cambridge, UK, 1984), p. 4

717

Страсти Перпетуи и Фелицитаты, 10; см.: Dronke, Women Writers, p. 4

718

Frend, Martyrdom and Persecution in the Early Church, p. 15

719

Brown, World of Late Antiquity, pp. 82–84

720

Ориген, Против Цельса, 2:30; см.: trans. Henry Chadwick (Cambridge, 1980). [Перевод Л. Писарева. Цит. по: Ориген. Против Цельса. – М.: Учебно-информационный экуменический центр ап. Павла, 1996. – Прим. пер.]

721

Киприан, Послания, 40:1; 48:4.

722

Ibid., 30.2; Brown, Making of Late Antiquity, pp. 79–80

723

Лактанций, Божественные установления; см.: William Fletcher, trans., Lactantius: Works (Edinburgh, 1971), p. 366

724

Ibid., p. 427

725

Ibid., p. 328

726

Garth Fowden, Empire to Commonwealth: Consequences of Monotheism in Late Antiquity (Princeton, NJ, 1993), pp. 13–16, 34

727

Евсевий, Слово василевсу Константину по случаю тридцатилетия его царствования, 5. см.: перевод в: H. A. Drake, In Praise of Constantine: A Historical Study and New Translation of Eusebius’ Tricennial Orations (Berkeley and Los Angeles, 1976), p. 89. [Перевод Санкт-Петербургской Духовной Академии. Цит. по: Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. – 2-е изд. – М.: Labarum, 1998. – Прим. пер.]

728

Aziz Al-Azmeh, Muslim Kingship: Power and the Sacred in Muslim, Christian and Pagan Polities (London and New York, 1997), pp. 27–33

729

Michael Gaddis, There is No Crime for Those Who Have Christ: Religious Violence in the Christian Roman Empire (Berkeley, Los Angeles and London, 2005), p. 88.

730

Евсевий, Жизнь Константина, 1.5, 24; 2:19. см.: перевод в: Cameron Averil and Stuart G. Hall, Eusebius’s Life of Constantine: Introduction, Translation and Commentary (Oxford, 1999) [Перевод Санкт-Петербургской Духовной Академии. Здесь и далее цит. по: Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. – 2-е изд. – М.: Labarum, 1998. – Прим. пер.]

731

Ibid., 4: 8–13; Fowden, Empire to Commonwealth, pp. 93–94

732

Al-Azmeh, Muslim Kingship, pp. 43–46

733

Мф. 28:19

734

John Haldon, Warfare, State and Society in the Byzantine World, 565–1204 (London and New York, 2005), pp. 16–19

735

Fowden, Empire to Commonwealth, pp. 93–94; Gaddis, There is No Crime, pp. 62–63

736

Евсевий, Жизнь Константина, 4.61.

737

Евсевий, Жизнь Константина, 4.62. Gaddis, There is No Crime, pp. 63–64

738

Gaddis, There is No Crime, pp. 51–59

739

Евсевий, Жизнь Константина, 4.24

740

Constantine, Letter to Aelafius, Vicor of Africa, trans. Mark Edwards, Optatus: Against the Donatists (Liverpool, 1997), Appendix 3

741

Донатистам не нравилось, что Цецилиана рукоположил Феликс из Аптунги, впавший в отступничество во время гонений при Диоклетиане. Их протест был данью уважения памяти мучеников

742

Gaddis, There is No Crime, p. 51

743

Ibid., pp. 51–58

744

Constantine; trans. Edwards, Optatus, Appendix 9; Gaddis, There is No Crime, p. 57

745

Richard Lim, Public Disputation, Power and Social Order in Late Antiquity (Berkeley, 1995)

746

Peter Brown, The World of Late Antiquity, AD 150–750 (London, 1989 ed.), pp. 86–87

747

Ibid., pp. 87–89

748

James B. Rives, Religion in the Roman Empire (Oxford, 2007), pp. 13–20

749

Быт. 18:1–17; Исх. 33:18–23, 34: 6–9; Нав. 5:13–15

750

Jaroslav Pelikan, The Christian Tradition: A History of the Development of Doctrine. Vol. 1: The Emergence of the Catholic Tradition (Chicago and London, 1971), p. 145 [Пеликан Я. Христианская традиция. История развития вероучения. Т. 1. Возникновение кафолической традиции. – М.: Духовная библиотека, 2007.]

751

Евсевий, Доказательство в пользу Евангелия, предисловие. см.: перевод в: Eusebius, The Proof of the Gospel, trans. William John Ferrer (Charlottesville, 1981) 5–6

752

Peter Brown, The Body and Society: Men, Women and Sexual Renunciation in Early Christianity (London and Boston, 1988), p. 236

753

Афанасий Великий, Слово о воплощении Бога-Слова, 8.54. см.: Andrew Louth, Origins of the Christian Mystical Traditions: From Plato to Denys (Oxford, 1981), p. 78. [Цит. по: Афанасий Великий. Творения. Том 1. – М.: Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1994. – Прим. пер.]

754

John Meyndorff, Byzantine Theology: Historical Trends and Doctrinal Themes (New York and London, 1975), p. 78

755

Brown, World of Late Antiquity, p. 90

756

Evelyne Patlagean, Pauvreté économique et pauvreté sociale à Byzance, 4e – 7e Siècles (Paris, 1977), pp. 78–84

757

Мф. 6:25

758

Деян. 4:34–35

759

Мф. 19:21

760

Афанасий Великий, Житие Антония, 3сл. см.: перевод в: R. C. Gregg, trans., The Life of Antony and the Letter to Marcellinus (New York, 1980). [Цит. по: Афанасий Великий. Творения. Том 3. – М.: Издательство Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1994. – Прим. пер.]

761

David Caner, Wandering, Begging Monks, Spiritual Authority and the Promotion of Monasticism in Late Antiquity (Berkeley, Los Angeles and London, 2002), p. 25.

762

2 Фес 3:6–12.

763

Афанасий Великий, Жизнь Антония, 50: 4–6.

764

H. I. Bell, V. Martin, E. G. Turner and D. van Berchem, The Abinnaeus Archive (Oxford, 1962), pp. 77, 108.

765

A. E. Boak and H. C. Harvey, The Archive of Aurelius Isidore (Ann Arbor, 1960) pp. 295–96.

766

Peter Brown, The Making of Late Antiquity (Cambridge, Mass., and London, 1978), pp. 82–86.

767

Мф. 6:34.

768

Brown, Body and Society, pp. 218–21.

769

Евагрий Понтийский, Слово о духовном делании, 9. см.: Evagrius Ponticus: The Praktikos and Chapters on Prayer, trans. J. E. Bamberger (Kalamazoo, Mich., 1978). [Перевод А. Сидорова. Цит. по: Творения аввы Евагрия. Аскетические и богословские трактаты. – М.: Мартис, 1994. – Прим. пер.]

770

Изречения отцов-пустынников, Олимпий, 2; см.: J. P. Migne, ed., Patrologia Graeca (PG), 161 vols (Paris, 1857–1866), 65, 313d–316a

771

Brown, Making of Late Antiquity, pp. 88–90.

772

Изречения отцов-пустынников, Поэмон; 78; PG 65.352cd

773

Ibid., 60; PG 65:332a

774

Douglas Burton-Christie, The Word in the Desert: Scripture and the Quest for Holiness in Early Christian Monasticism (New York and Oxford, 1993), pp. 261–83

775

Brown, Body and Society, p. 215; Brown, World of Late Antiquity, p. 98

776

Ср. Афанасий Великий, Житие Антония

777

Изречения отцов-пустынников, Макарий Великий, 32; PG 65:273d

778

Brown, World of Late Antiquity, pp. 93–94

779

Gaddis, There is No Crime, p. 278

780

Иларий Пиктавийский, Против Валента и Урсакия, 1.2.6; см.: Lionel R. Wickham, Hilary of Poitiers: Conflicts of Conscience and Law in the Fourth-Century Church (Liverpool, 1997)

781

Афанасий Великий, История ариан, 81; см.: Alexander Roberts and James Donaldson, trans. and ed., Nicene and Post Nicene Fathers (NPNF), 14 vols (Edinburgh, 1885) (Афанасий Великий. Послание к монахам, повсюду пребывающим, о том, что сделано арианами при Констанции // Творения, часть 2)

782

Афанасий Великий, Защитительное слово пред царем Констанцием, 33

783

Ср. Быт. 14:18–20

784

Gaddis, There is No Crime, pp. 89–97

785

Ibid., p. 93

786

Сократ Схоластик, Церковная история, 3.15; см.: NPNF. [Перевод Санкт-Петербургской Духовной Академии. Цит. по: Сократ Схоластик. Церковная история. – М.: РОССПЭН, 1996. – Прим. пер.]

787

Gaddis, There is No Crime, pp. 93–94; cf. Mark Juergensmeyer, Terror in the Mind of God: The Global Rise of Religious Violence (Berkeley, 2000), pp. 190–218

788

Harold A. Drake, Constantine and the Bishops: The Politics of Intolerance (Baltimore, 2000), pp. 431–36

789

Peter Brown, Power and Persuasion in Late Antiquity: Towards a Christian Empire (Madison, Wis., and London, 1992), pp. 34–70

790

G. W. Bowerstock, Hellenism in Late Antiquity (Ann Arbor, Mich., 1990), pp. 2–5; 35–40; 72–81; Brown, Power and Persuasion, pp. 134–45

791

Григорий Назианзин, Слово 6; PG 35. 728; см.: Brown, Power and Persuasion, p. 50. [Перевод Московской Духовной Академии. Цит. по: Григорий Богослов. Собрание творений. Том 1. – М.: АСТ, 2000. – Прим. пер.]

792

Brown, Power and Persuasion, pp. 123–26

793

Raimundo Panikkar, The Trinity and the Religious Experience of Man (Mary Knoll, NY, 1973), pp. 46–67

794

Gaddis, There is No Crime, pp. 251–82

795

Ср. Евсевий, Церковная история, 6.43.5–10; см.: Eusebius, The History of the Church, trans. G. A. Williamson (London, 1965)

796

Палладий, Диалог о жизни Иоанна Златоуста, 20.561–571.; см.: Palladius, Dialogue on the Life of John Chrysostom, trans. Robert T. Meyer (New York, 1985). [Перевод А. Балаховской. Здесь и далее цит. по: Диалог Палладия, епископа Еленопольского, с Феодором, римским диаконом, повествующий о житии блаженного Иоанна, епископа Константинопольского, Златоуста. – М.: ИМЛИ РАН, 2002. – Прим. пер.]

797

Gaddis, There is No Crime, p. 16

798

Иларий Пиктавийский, Против Валента и Урсакия, 1.2.6

799

Patlagean, Pauvreté économique, pp. 178–81; 301–40

800

Peter Garnsey, Famine and Food Shortage in the Graeco-Roman World (Cambridge, UK, 1988), pp. 257–68

801

E. W. Brooks, The Sixth Book of the Select Letter of Severus, Patriarch of Antioch (London, 1903), 1.9; Brown, Power and Persuasion, p. 148; Brown, World of Late Antiquity, p. 110

802

Созомен, Церковная история, 6.33.2; см.: NPNF, 2nd series, vol. 2

803

Gaddis, There is No Crime, pp. 242–50

804

Caner, Wandering, Begging Monks, pp. 125–49. Ср. 1 Фес. 5:17

805

Gaddis, There is No Crime, pp. 94–97

806

Либаний, Речи, 30:809; см.: A. F. Norman, ed. and trans., Libanius: Select Orations, 2 vols. (Cambridge, Mass., 1969, 1977). [Перевод С. Шестакова. Цит. по: Речи Либания. Том 1. – Казань: Типография Казанского университета, 1914. – Прим. пер.]

807

Либаний, Речи, 45.36; ср. Gaddis, There is No Crime, p. 249

808

Амвросий, Послания, 41; ср. Gaddis, There is No Crime, pp. 191–96

809

Ramsey MacMullen, Christianising the Roman Empire, AD 100–400 (New Haven and London, 1984), p. 99

810

Руфин, Церковная история, 11.22; см.: Philip R. Amidon, trans., The Church History of Rufinus of Aquileia (Oxford, 1997). [Перевод В. Тюленева. Цит. по: В. Тюленев. Рождение латинской христианской историографии. С приложением перевода «Церковной истории» Руфина Аквилейского. – СПб.: Издательство Олега Абышко, 2005. – Прим. пер.]

811

Gaddis, There is No Crime, p. 250

812

Ibid., pp. 99–100

813

MacMullen, Christianising the Roman Empire, p. 119

814

Августин, Послания, 93.5.17; см.: перевод в NPNF

815

Августин, О граде Божьем, 18.54; см.: MacMullen, Christianising the Roman Empire, p. 100. [Творения блаженного Августина, епископа Иппонийского. Части 3–5. Издание второе. – Киев: Типография Чолокова, 1905–1910. – Прим. пер.]

816

Peter Brown, ‘Religious Dissent in the Later Roman Empire: The Case of North Africa’, History, 46 (1961); Brown, ‘Religious Coercion in the Later Roman Empire: The Case of North Africa, ’ History, 48 (1963); Gaddis, There is No Crime, p. 133

817

Августин, Послания, 47:5; NPNF

818

Августин, Против Феста, 22.74; NPNF

819

Августин, Послания, 93.6

820

Августин, О свободе воли, 9.1.5; Augustine, On the Free Choice of the Will, trans. Thomas Williams (Indianapolis, 1993).

821

Brown, Rise of Western Christendom, pp. 7–8

822

Gaddis, There is No Crime, pp. 283–89

823

Nestorius, Bazaar of Heracleides, trans. G. R. Driver and Leonard Hodgson (Oxford, 1925), pp. 199–200

824

Сократ, Церковная история, 7.32; NPNF

825

Палладий, Диалог о жизни Иоанна Златоуста, 20. 579

826

Gaddis, There is No Crime, pp. 292–310

827

Послание Феодосия Варсуме, 14 мая 449 года; ibid., p. 298

828

Деяния Халкидонского собора; ibid., p. 156

829

Nestorius, Bazaar of Heracleides, pp. 482–83

830

Gaddis, There is No Crime, pp. 310–27

831

John Meyendorff, ‘The Role of Christ I: Christ as Saviour in the East’, in Bernard McGinn, Jill Raitt and John Meyendorff, eds, Christian Spirituality: High Middle Ages to Reformation (London, 1987), pp. 236–37

832

Meyndorff, Byzantine Theology, pp. 213–15

833

Brown, World of Late Antiquity, pp. 166–8

834

Ibid., p. 166

835

Ibid.

836

Brown, World of Late Antiquity, pp. 160–65; Brown The Rise of Western Christendom: Triumph and Diversity, AD 200–1000 (Oxford and Malden, Mass., 1996), pp. 173–74.

837

Максим Исповедник, Амбигвы, 42; см.: Andrew Louth, Maximus the Confessor (London and New York, 1996). [Цит. по: Мейендорф И. Византийское богословие: исторические тенденции и доктринальные темы. – Минск: Лучи Софии, 2001. – Прим. пер.]

838

Максим Исповедник, Послание 2: О любви, 401 г; см.: Louth, Maximus the Confessor.

839

Максим Исповедник, Главы о любви, 1.61. Ср. Мф. 5:44 и 1 Тим 2:4. [Перевод А. Сидорова. Цит. по: Творения преподобного Максима Исповедника. Книга I. Богословские и аскетические трактаты. – М.: Мартис, 1993. – Прим. пер.]

840

Meyendorff, Byzantine Theology, pp. 212–22

841

Подробнее о жизни Мухаммада и истории Аравии см.: Muhammad: A Prophet for Our Time (London and New York, 2006). (Армстронг К. Мухаммад. История пророка. – М.: София, 2008.)

842

Muhammad A. Bamyeh, The Social Origins of Islam: Mind, Economy, Discourse (Minneapolis, 1999), pp. 11–12

843

Toshihiko Izutsu, Ethico-Religious Concepts in the Qur’an (Montreal and Kingston, Ont., 2002), pp. 29, 46

844

R. A. Nicholson, A Literary History of the Arabs (Cambridge, 1953), p. 83

845

Ibid., pp. 28–45

846

Bamyeh, Social Origins of Islam, p. 38

847

Быт. 16; 17:25; 21:8–21

848

Коран 5:69; 88:17–20

849

Коран 3:84–85

850

W. Montgomery Watt, Muhammad at Mecca (Oxford, 1953), p. 68

851

Коран 90:13–17

852

Izutsu, Ethico-Religious Concepts, p. 28

853

Ibid., pp. 68–69; Коран 14: 47; 39:37; 15:79; 30:47; 44:16

854

Коран 25:63, trans., Muhammad Asad, The Message of the Quran (Gibraltar, 1980)

855

W. Montgomery Watt, Muhammad’s Mecca: History of the Quran (Edinburgh, 1988), p. 25

856

W. Montgomery Watt, Muhammad at Medina (Oxford, 1956), pp. 173–231

857

Ibn Ishaq, Sirat Rasul Allah in A. Guillaume, trans. and ed., The Life of Muhammad (London, 1955), p. 232

858

Watt, Muhammad at Medina, pp. 6–8; Bamyeh, Social Origins of Islam, pp. 198–99; Marshall G. S. Hodgson, The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilization, 3 vols (Chicago and London, 1974), 1, pp. 75–76

859

Коран 29:46

860

Michael Bonner, Jihad in Islamic History (Princeton and Oxford, 2006), p. 193

861

Martin Lings, Muhammad: His Life Based on the Earliest Sources (London, 1983), pp. 247–55; Tor Andrae, Muhammad: The Man and His Faith, trans. Theophil Menzil (London, 1936), pp. 213–15; Watt, Muhammad at Medina, pp. 46–59; Bamyeh, Social Origins of Islam, pp. 222–27

862

Коран 48:26; см.: Izutsu, Ethico-Religious Concepts, p. 31

863

Ibn Ishaq, Sirat Rasul Allah, 751, in Guillaume, Life of Muhammad. Ср. Коран 110

864

Paul L. Heck, ‘Jihad Revisited’, Journal of Religious Ethics, 32, 1 (2004); Bonner, Jihad in Islamic History, pp. 21–22

865

Bonner, Jihad in Islamic History, p. 25; Reuven Firestone, Jihad: The Origin of Holy War in Islam (Oxford and New York, 1999), pp. 42–45

866

Коран 16:125–128

867

Коран 22:39–41; 2:194; 2:197

868

Коран 9:5

869

Коран 8:61

870

Коран 9:29

871

Firestone, Jihad, pp. 49–50

872

Коран 15:94–95; 16:135

873

Коран 2:190; 22: 39–45

874

Коран 2:191, 217

875

Коран 2:191; 9.5, 29

876

Firestone, Jihad, pp. 50–65

877

Коран 2:216. [Здесь и далее перевод Э. Кулиева. Цит. по: Смысловой перевод Священного Корана на русский язык. – Медина: Комплекс имени Короля Фахда по изданию священного Корана, 2002. – Прим. пер.]

878

Коран 9:38–39; см.: M. A. S. Abdel Haleem, trans., The Qur’an: A New Translation (Oxford, 2004)

879

Коран 9:43

880

Коран 9:73–74; 63:1–3

881

Коран 2:109; ср. 50:59

882

Коран 42:15

883

Firestone, Jihad, pp. 73, 157

884

Коран 9:5

885

Коран 2:193

886

Ibid.

887

Garth Fowden, Empire to Commonwealth: Consequences of Monotheism in Late Antiquity (Princeton, 1993), pp. 140–42

888

John Keegan, The History of Warfare (London, 1993), pp. 195–96

889

Peter Brown, The World of Late Antiquity, AD 150–750 (London, 1989), p. 193

890

Предание, изложенное в «Мутир», а затем переданное Шамсом ад-Дином Суюти: см.: Guy Le Strange, Palestine under the Moslems: A Description of Syria and the Holy Land from AD 650 to 1500 (London, 1890), pp. 139–43; Tabari, Tarikh ar-Rasul wa’l Muluk, 1:2405 in Moshe Gil, A History of Palestine, 634–1099, trans. Ethel Broido (Cambridge, 1992), pp. 70–72, 143–48, 636–38

891

«Книга Заповедей», цитируемая в: Gil, History, p. 69–70

892

Михаил Сириец, Хроника, 3.226. Цит. по: Joshua Prawer, The Latin Kingdom in Jerusalem: European Colonialism in the Middle Ages (London, 1972), p. 216

893

Peter Brown, The Rise of Western Christendom: Triumph and Diversity, AD 200–1000 (Oxford and Malden, Mass., 1996), p. 185; Bonner, Jihad in Islamic History, p. 56

894

Bonner, Jihad in Islamic History, pp. 64–89; 168–69

895

David Cook, Understanding Jihad (Berkeley, Los Angeles and London, 2005), pp. 22–24

896

Ibid., pp. 13–19; Bonner, Jihad in Islamic History, pp. 46–54; Firestone, Jihad, pp. 93–99

897

Jan Wensinck, Concordance et indices de la tradition musulmane, 5 vols (Leiden, 1992), 1, 994

898

Ibid., 5, 298

899

Al-Hindi, Kanz (Beirut, 1989), 4, p. 282, no. 10,500; Cook, Understanding Jihad, p. 18

900

Ibn Abi Asim, Jihad (Medina, 1986), 1, pp. 140–41, no. 11

901

Wensinck, Concordance, 2.212; S. Bashear, ‘Apocalyptic and Other Materials on Early Muslim – Byzantine Wars’, Journal of the Royal Asiatic Society, Series 3, 1 (1991)

902

Wensinck, Concordance, 4.344; Bonner, Jihad in Islamic History, p. 51

903

Wensinck, Concordance, 2.312

904

Cook, Understanding Jihad, pp. 23–25

905

Ibn al-Mubarak, Kitab al-Jihad (Beirut, 1971), pp. 89–90; no. 105; Cook, Understanding Jihad, p. 23

906

Abu Daud, Sunan III, p. 4; no. 2484

907

Коран 3:157, 167

908

Abd al-Wahhab Abd al-Latif, ed., Al-jami al-sahih, 5 vols (Beirut, n. d.), 106, no. 1712 in David Cook, ‘Jihad and Martyrdom in Islamic History’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, 2011), pp. 283–84

909

Ibn al-Mubarak, Kitab al-Jihad, pp. 63–64, no. 64 in Cook, Understanding Jihad, p. 26

910

Bonner, Jihad in Islamic History, pp. 119–20

911

Ibid., pp. 125–26; Marshall G. S. Hodgson, The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilisation, 3 vols (Chicago and London, 1974), 1, p. 216; John L. Esposito, Unholy War: Terror in the Name of Islam (Oxford, 2002), pp. 41–42

912

Al-Azmeh, Muslim Kingship, pp. 68–69. Омейяды научились этому у арабской династии Лахмидов, которые были некогда клиентами Персии. см.: также Timothy H. Parsons, The Rule of Empires: Those Who Built Them, Those Who Endured Them, and Why They Always Fail (Oxford, 2010), pp. 79–80

913

Peter Brown, The World of Late Antiquity, AD 150–750 (London, 1971, 1989), pp. 201–02

914

Michael Bonner, Aristocratic Violence and Holy War: Studies in the Jihad and the Arab – Byzantine Frontier (New Haven, 1996), pp. 99–106

915

Абу Нувас, Диван, 452, 641; см.: Bonner, Jihad in Islamic History, p. 129

916

Bonner, Jihad in Islamic History, pp. 127–31

917

Ibid., pp. 99–110

918

Peter Partner, God of Battles: Holy Wars of Christianity and Islam (London, 1997), p. 51

919

Ср. Ibn al-Mubarak, Kitab al-Jihad, p. 143, no. 141; Al Bayhagi, Zuhd (Beirut, n. d.), p. 165, no. 273 in Cook, Understanding Jihad, p. 35

920

Parsons, Rule of Empires, p. 77; Bonner, Jihad in Islamic History, p. 89; Hodgson, Venture of Islam, 1. p. 305

921

Aziz Al-Azmeh, Muslim Kingship: Power and the Sacred in Muslim Christian and Pagan Politics (London and New York, 1997), p. 239; Hodgson, Venture of Islam, 1, pp. 444–45

922

Hodgson, Venture of Islam, 1, pp. 315–54

923

Ibid., p. 317; Bonner, Jihad in Islamic History, pp. 92–93; Cook, Understanding Jihad, p. 21

924

Hodgson, Venture of Islam, 1, p. 323

925

Сунниты формируют большинство, выстраивая свою жизнь на основе «обычая» (сунны) Пророка

926

Название «Фатимиды» связано с тем, что исмаилиты, подобно всем шиитам, почитали Фатиму, дочь Пророка, жену Али и мать Хусейна

927

Bernard Lewis, The Assassins (London, 1967); Edwin Burman, The Assassins: Holy Killers of Islam (London, 1987)

928

H. E. J. Cowdrey, ‘Pope Gregory VII’s “Crusading” Plans of 1074’, in B. Z. Kedar, H. E. Mayer and R. C. Smail, eds, Outremer (Jerusalem, 1982)

929

Jonathan Riley-Smith, The First Crusade and the Idea of Crusading (London, 1986), pp. 17–22

930

Joseph R. Strager, ‘Feudalism in Western Europe’, in Rushton Coulborn, ed., Feudalism in History (Hamden, Conn., 1965), p. 21; Michael Gaddis, There is No Crime for Those Who Have Christ: Religious Violence in the Christian Roman Empire (Berkeley, Los Angeles and London, 2005), pp. 334–35; John Keegan, A History of Warfare (London, 1993), pp. 283, 289

931

Peter Brown, The World of Late Antiquity, AD 150–750 (London, 1989), p. 134

932

J. M. Wallace-Hadrill, The Frankish Church (Oxford, 1983), pp. 187, 245

933

Peter Brown, The Rise of Western Christendom: Triumph and Diversity, AD 200–1000 (Oxford and Malden, Mass., 1996), pp. 254–57

934

Ibid., pp. 276–302

935

Einard, ‘Life of Charlemagne’, in Lewis Thorpe, trans., Two Lives of Charlemagne (Harmondsworth, UK, 1969), p. 67

936

Karl F. Morrison, Tradition and Authority in the Western Church, 300–1140 (Princeton, 1969), p. 378

937

Rosamund McKitterick, The Frankish Kingdoms under the Carolingians, 751–987 (London and New York, 1983), p. 62

938

Brown, World of Late Antiquity, pp. 134–35

939

Алкуин, Письмо 174; см.: R. W. Southern, Western Society and the Church in the Middle Ages (Harmondsworth, UK, 1970), p. 32

940

Строго говоря, это письмо написал за него Алкуин. См.: Алкуин, Письмо 93; Wallace-Hadrill, Frankish Church, p. 186

941

Brown, Rise of Western Christendom, p. 281

942

Talal Asad, ‘On Discipline and Humility in Medieval Christian Monasticism’, in Genealogies of Religion: Discipline and Reasons of Power in Christianity and Islam (Baltimore and London, 1993), p. 148

943

Ibid., pp. 130–34

944

Southern, Western Society and the Church, pp. 217–24

945

Georges Duby, ‘The Origins of a System of Social Classification’, in The Chivalrous Society, trans. Cynthia Postan (London, 1977), p. 91

946

Georges Duby, ‘The Origins of Knighthood’, in ibid., p. 165

947

Основополагающая хартия короля Эдгара для нового собора (Винчестер); см.: Southern, Western Society and the Church, pp. 224–25

948

Peter Brown, The World of Late Antiquity, AD 150–750 (London, 1989 ed.), pp. 86–87

949

Brown, Rise of Western Christendom, p. 301

950

Georges Duby, The Three Orders: Feudal Society Imagined, trans. Arthur Goldhammer (London, 1980), p. 151; Riley-Smith, First Crusade, p. 3

951

Marc Bloch, Feudal Society, trans. L. A. Manyon (London, 1961), pp. 296, 298

952

Georges Duby, The Early Growth of the European Economy: Warriors and Peasants from the Seventh to the Twelfth Century, trans. Howard B. Clarke (Ithaca, NY, 1974), p. 49

953

Duby, ‘Origins of a System of Social Classification, ’ pp. 91–92

954

Первая известная нам формулировка этой системы содержится в поэме Адельберона Ланского (ок. 1028–1030 гг.) и в «Деяниях епископов Камбре» Герарда Камбрейского (ок. 1025 г.). Однако она могла возникнуть и раньше: см.: Duby, ‘Origins of Knighthood’, p. 165

955

Епископ Мербад Реннский; см.: J. P. Migne, ed., Patrologia Latina (PL) (Paris 1844–64), 1971, 1483–34; ср.: PL, 162, 1058–59; R. I. Moore, The Formation of a Persecuting Society: Power and Deviance in Western Europe, 950–1250 (Oxford, 1987), p. 102

956

Maurice Keen, Chivalry (New Haven and London, 1984), pp. 46–47

957

Thomas Head and Richard Landes, eds, The Peace of God: Social Justice and Religious Response in France around the Year 1000 (Ithaca, NY, 1992); Tomaz Mastnak, Crusading Peace: Christendom, the Muslim World and Western Political Order (Berkeley, Los Angeles and London, 2002), pp. 1–18; Duby, Chivalrous Society, pp. 126–31; H. E. J. Cowdrey, ‘The Peace and the Truce of God in the Eleventh Century’, Past and Present, 46 (1970)

958

James Westfall Thompson, Economic and Social History of the Middle Ages (New York, 1928), p. 668

959

Нарбоннский собор 1054 г.; см.: Duby, Chivalrous Society, p. 132

960

Glaber, Historiarum V. i. 25 in Mastnak, Crusading Peace, p. 11

961

Duby, ‘Origins of Knighthood’, p. 169

962

P. A. Sigal, ‘Et les marcheurs de Dieu prirent leurs armes, ’ L’Histoire, 47 (1982); Riley-Smith, First Crusade (London, 1986), p. 10

963

Riley Smith, First Crusade, pp. 7–8

964

Ibid., pp. 17–27.

965

Урбан, Послание князьям Каталонии; ibid., p. 20

966

Мф. 19:29

967

Mastnak, Crusading Peace, pp. 130–36

968

Sigal, ‘Et les marcheurs de Dieu’, p. 23; Riley-Smith, First Crusade, p. 23

969

Riley-Smith, First Crusade, pp. 48–49

970

‘Chronicle of Rabbi Eliezer bar Nathan’, in Schlomo Eidelberg, trans. and ed., The Jews and the Crusaders: The Hebrew Chronicles of the First and Second Crusades (London, 1977), p. 80

971

Guibert of Nogent, De Vita Sua, II. 1, in Joseph McAlhany and Jay Rubinstein, trans. and ed., Monodies and On the Relics of the Saints: The Autobiography and a Manifesto of a French Monk from the Time of the Crusades (London, 2011), p. 97

972

Henri Pirenne, Economic and Social History of Europe (New York, 1956), pp. 7, 10–12

973

John H. Kautsky, The Political Consequences of Modernization (New York, London, Sydney, Toronto, 1972), p. 48

974

Georges Duby, ‘The Transformation of the Aristocracy’, in Chivalrous Society, p. 82

975

Norman Cohn, Pursuit of the Millennium: Revolutionary Millenarians and Mystical Anarchists of the Middle Ages (London, 1984), pp. 68–70

976

Duby, ‘The Juventus, ’ in Chivalrous Society, pp. 112–21

977

Ibid., p. 120

978

Cohn, Pursuit of the Millennium, p. 63

979

Riley-Smith, First Crusade, p. 46

980

Ralph of Caen, Gesta Tancredi, Recueil des Historiens des Croisade (RHC), ed. Académie des Inscriptions et Belles-Lettres (1841–1906), 3 in ibid., p. 36

981

E. O. Blake, ‘The Formation of the “Crusade Idea” ’, Journal of Ecclesiastical History, 21, 1 (1970); Mastnak, Crusading Peace, pp. 56–57

982

The Deeds of the Franks and the Other Pilgrims to Jerusalem, trans. Rosalind Hill (London, 1962), p. 27

983

Fulcher of Chartres, A History of the Expedition to Jerusalem, 1098–1127, trans. and ed. Frances Rita Ryan (Knoxville, 1969), p. 96

984

Riley-Smith, First Crusade, p. 91

985

Ibid., pp. 84–85

986

Ibid., p. 117

987

John Fowles, The Magus, revised edition (London, 1997), p. 413. [Перевод Б. Кузьминского. Цит. по: Фаулз Дж. Волхв. – М.: Эксмо, 2009. – Прим. пер.]

988

Mastnak, Crusading Peace, p. 66

989

Deeds of the Franks, p. 91

990

Раймунд Ажильский, История франков, которые взяли Иерусалим; см.: August C. Krey, ed. and trans., The First Crusade: The Accounts of Eyewitnesses and Participants (Princeton, NJ, and London, 1921), p. 266. [Перевод М. Заборова. Здесь и далее цит. по: Заборов М. История крестовых походов в документах и материалах. – М.: Высшая школа, 1977. – Прим. пер.]

991

Fulcher, History of the Expedition, p. 102

992

Раймунд Ажильский, История франков; см.: Krey, ed., First Crusade, p. 266

993

Robert the Monk, Historia Iherosolimitana (Paris, 1846), RHC, 3, p. 741

994

Fulcher, History of the Expedition, pp. 66–67; Robert the Monk, Historia, p. 725; Riley-Smith, First Crusade, p. 143

995

Keegan, History of Warfare, p. 295

996

Бернард Клервосский, Похвала новому рыцарству, 2.3; 2,1; см.: M. Conrad Greenia, RHC, trans., In Praise of the New Knighthood: A Treatise on the Knights Templar and the Holy Places of Jerusalem (Collegeville, Minn., 2008)

997

Ibid., 3, 5

998

Amin Maalouf, The Crusades through Arab Eyes, trans. Jon Rothschild (London, 1984), pp. 38–39. Конечно, цифры, которые приводит Ибн аль-Асир, завышены. На тот момент численность жителей этого города не превышала 10 000 человек

999

Michael Bonner, Jihad in Islamic History (Princeton and Oxford, 2006), pp. 137–38

1000

Ибн аль-Асир, Полный свод истории, X. 92; см.: Francesco Gabrieli, ed., Arab Historians of the Crusades, trans. E. J. Costello (London, Melbourne and Henley, 1978)

1001

Carole Hillenbrand, The Crusades: Islamic Perspectives (Edinburgh, 1999), pp. 75–81 (Хильдебранд К. Крестовые походы. Взгляд с Востока. – СПб.: Диля, 2008.)

1002

Maalouf, Crusades through Arab Eyes, pp. 2–3

1003

Bonner, Jihad in Islamic History, pp. 139–40; Emanuel Sivan, ‘Genèse de contre-croisade: une traité damasquine de début du XIIe siècle’, Journal Asiatique, 254 (1966)

1004

R. A. Nicholson, The Mystics of Islam (London, 1963 ed.), p. 105. [Перевод З. Миркиной. Цит. по: Фильштинский И. М. Арабская поэзия средних веков. – М.: Художественная литература, 1975. – Прим. пер.]

1005

Ибн аль-Каланиси, История Дамаска, 173; см.: Gabrieli, ed., Arab Historians of the Crusades

1006

Камаль ад-Дин, Сливки истории Алеппо, II, 187–90; см.: Gabrieli, ed., Arab Historians of the Crusades.

1007

Maalouf, Crusades through Arab Eyes, p. 147

1008

Hillenbrand, Crusades, p. 113

1009

Здесь и далее факты изложены по: Ибн аль-Асир, Полный свод истории, XI, 264–67; см.: Gabrieli, Arab Historians of the Crusades

1010

Баха ад-Дин, Салах ад-Дин; ibid., p. 100. [Цит. по: Баха ад-Дин. Саладин, победитель крестоносцев. – М.: Диля, 2009. – Прим. пер.]

1011

Ибн аль-Асир, Полный свод истории; ibid., pp. 141–42

1012

Ибн аль-Асир, Полный свод истории; Maalouf, Crusades through Arab Eyes, pp. 205–06

1013

Christopher J. Tyerman, ‘Sed nihil fecit? The Last Capetians and the Recovery of the Holy Land’, in J. Gillingham and J. C. Holt, eds, War and Government in the Middle Ages: Essays in Honour of J. O. Prestwich (Totowa, NJ, 1984); Norman Housley, The Later Crusades, 1274–1580: From Lyons to Alcazar (Oxford, 1992), pp. 12–30; Mastnak, Crusading Peace, pp. 139–40

1014

Ср. Противоположные точки зрения в: R. W. Southern, The Making of the Middle Ages (London, Melbourne, Sydney, Auckland, Johannesburg, 1967), pp. 56–62; Steven Runciman, A History of the Crusades, 3 vols (Cambridge, 1954), pp. 474–77

1015

Hillenbrand, Crusades, pp. 249–50

1016

David Abulafia, Frederick II: A Medieval Emperor (New York and Oxford, 1992), pp. 197–98

1017

From John Esposito, Unholy War: Terror in the Name of Islam (Oxford, 2002), pp. 43–46; David Cook, Understanding Jihad (Berkeley, Los Angeles and London, 2005), pp. 63–66; Bonner, Jihad in Islamic History, pp. 143–44; Marshall G. S. Hodgson, The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilisation (Chicago and London, 1974), pp. 468–71; Natana J. Delong-Bas, Wahhabi Islam: From Revival and Reform to Global Jihad (Cairo, 2005), pp. 247–55; Hillenbrand, Crusades, pp. 241–43

1018

R. I. Moore, The Formation of a Persecuting Society: Power and Deviance in Western Europe 950–1250 (Oxford, 1987)

1019

Ibid., pp. 26–43

1020

H. G. Richardson, The English Jewry under the Angevin Kings (London, 1960), p. 8; John H. Mundy, Liberty and Political Power in Toulouse (New York, 1954), p. 325

1021

Moshe Gil, A History of Palestine, 634–1099, trans. Ethel Broido (Cambridge, UK, 1992), pp. 370–80; F. E. Peters, The Distant Shrine: The Islamic Centuries in Jerusalem (New York, 1993), pp. 73–74; 92–96. Греки называли этот храм храмом Воскресения, а крестоносцы переименовали его в храм Гроба Господня

1022

Cohn, Pursuit of the Millennium, pp. 76–78, 80, 86–87

1023

Ibid., pp. 87–88

1024

Moore, Formation of Persecuting Society, pp. 105–06

1025

Ibid., pp. 84–85; Richardson, English Jewry, pp. 50–63

1026

Пьер Абеляр, Диалог, 51; см.: P. J. Payer, trans., A Dialogue of a Philosopher with a Jew and a Christian (Toronto, 1979), p. 33. [Пер. С. Неретиной. Цит. по: Пьер Абеляр. Теологические трактаты. – М.: Прогресс, 1995. – Прим. пер.]

1027

M. Montgomery Watt, The Influence of Islam on Medieval Europe (Edinburgh, 1972), pp. 74–86

1028

Duby, ‘Introduction’, in Chivalrous Society, pp. 9–11

1029

Jonathan and Louise Riley-Smith, The Crusades: Idea and Reality, 1095–1274 (London, 1981), pp. 78–79

1030

Ibid., pp. 83, 85

1031

Zoe Oldenbourg, Le Bucher de Montségur (Paris, 1959), pp. 115–16

1032

Ibid., p. 89

1033

J. D. Mansi, Sacrorum Consiliorum nova et amplissima collectio (Paris and Leipzig, 1903), Vol. 21, 843 in Moore, Formation of Persecuting Society, p. 111

1034

Norman Cohn, Warrant for Genocide (London, 1967), p. 12 (Кон Н. Благословение на геноцид. Миф о всемирном заговоре евреев и «протоколах сионских мудрецов». – М.: Прогресс, 1990.)

1035

Peter the Venerable, Summary of the Whole Heresy of the Diabolic Sect of the Saracens in Norman Daniel, Islam and the West: The Making of an Image (Edinburgh, 1960), p. 124

1036

Benjamin Kedar, Crusade and Mission: European Approaches to the Muslims (Princeton, NJ, 1984), p. 101.

1037

Moore, Formation of Persecuting Society, pp. 60–67

1038

Ibid., pp. 102, 110–11

1039

Larry Benson, ed. and trans., King Arthur’s Death: The Middle English Stanzaic Morte d’Arthur and the Alliterative Morte d’Arthur (Kalamazoo, Mich., 1994), line 247

1040

Песнь о Роланде, строка 2196. см.: Dorothy L. Sayers, trans., The Song of Roland (Harmondsworth, 1957). [Перевод Ю. Корнеева. Здесь и далее цит. по: Песнь о Роланде. Коронование Людовика. Нимская телега. Песнь о Сиде. Романсеро. – М.: Художественная литература, 1976. – Прим. пер.]

1041

Ibid., строки 2344–2352

1042

Ibid., строки 1881–1882

1043

Keen, Chivalry, pp. 60–63

1044

P. M. Matarasso, trans. and ed., The Quest of the Holy Grail (Harmondsworth, 1969), pp. 119–20

1045

Franco Cardini, ‘The Warrior and the Knight’, in James Le Goff, ed., The Medieval World, trans. Lydia C. Cochrane (London, 1990), p. 95

1046

Keith Busby, trans., Raoul de Hodence, Le roman des eles: The Anonymous Ordene de Cevalerie (Philadelphia, 1983), p. 175

1047

Richard W. Kaeuper, Holy Warrior: The Religious Ideology of Chivalry (Philadelphia, 2009), pp. 53–57

1048

A. T. Holden, S. Gregory and David Crouch, trans. and eds, History of William Marshal, 2 vols (London, 2002–06), lines 16, 853–63

1049

Kaeuper, Holy Warrior, pp. 38–49

1050

Henry of Lancaster, ‘Book of Holy Remedies’ in A. J. Arnold, ed., Le Livre de Seyntz Medicines: The Unpublished Devotional Treatises of Henry of Lancaster (Oxford, 1940), p. 4

1051

Geoffroi de Charny, The Book of Chivalry of Geoffroi de Charny: Text, Context and Translation, trans. Richard W. Kaeuper and Elspeth Huxley (Philadelphia, 1996), p. 194

1052

Ibid., pp. 174, 176–77

1053

Ibid.

1054

Mastnak, Crusading Peace, pp. 233–39

1055

Malcolm Barber, The New Knighthood: A History of the Order of the Templars (Cambridge, 1995), pp. 280–313; Norman Cohn, Europe’s Inner Demons: The Demonization of Christians in Medieval Christendom (London, 1975), pp. 79–101

1056

Brian Tierney, The Crisis of Church and State, 1050–1300 (Toronto, 1988), p. 172; J. H. Shennon, The Origins of the Modern European State 1450–1725 (London, 1974); Quentin Skinner, The Foundations of Modern Political Thought, 2 vols (Cambridge, UK, 1978), 1, p. xxiii; A. Fall, Medieval and Renaissance Origins: Historiographical Debates and Demonstrations (London, 1991), p. 120

1057

Mastnak, Crusading Peace, pp. 244–46

1058

J. N. Hillgarth, Ramon Lull and Lullism in Fourteenth-Century France (Oxford, 1971), pp. 107–11, 120.

1059

Christopher J. Tyerman, England and the Crusades, 1095–1588 (Chicago, 1988), pp. 324–43; William T. Cavanaugh, Migrations of the Holy: God, State and the Political Meanings of the Church (Grand Rapids, Mich., 2011)

1060

John Barnie, War in Medieval English Society: Social Values in the Hundred Years War (Ithaca, NY, 1974), pp. 102–03

1061

Mastnak, Crusading Peace, pp. 248–51; Thomas J. Renna, ‘Kingship in the Disputatio inter clericum et militem’, Speculum, 48 (1973)

1062

Ernst K. Kantorowicz¸ ‘Pro Patria Mori in Medieval Political Thought’, American Historical Review, 56, 3 (1951), pp. 244, 256

1063

Felipe Fernández-Armesto, 1492: The Year Our World Began (New York, 2009), pp. 9–11, 52

1064

Marshall G. S. Hodgson, The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilization, 3 vols (Chicago and London, 1974), 3, pp. 14–15

1065

Ibid., 2, pp. 334–60

1066

John H. Kautsky, The Politics of the Aristocratic Empire, 2nd ed. (New Brunswick and London, 1997), p. 146

1067

Perry Anderson, Lineages of the Absolutist State (London, 1974), p. 505

1068

Fernandez-Armesto, 1492, pp. 2–4

1069

Timothy H. Parsons, The Rule of Empires: Those Who Built Them, Those Who Endured Them, and Why They Always Fail (Oxford, 2010), p. 117; Peter Jay, Road to Riches or The Wealth of Man (London, 2000), p. 147.

1070

Jay, Road to Riches, p. 151

1071

Ibid., pp. 152–53

1072

Henry Kamen, Empire: How Spain Became a World Power, 1492–1763 (New York, 2003), p. 83

1073

Howard Zinn, A People’s History of the United States: From 1492 to the Present, 2nd ed. (New York, 1996), p. 11 (Говард Зинн. Народная история США. – М.: Весь мир, 2006.)

1074

Massimo Livi-Bacci, A Concise History of World Population (Oxford, 1997), pp. 56–59 (Ливи-Баччи М. Демографическая история Европы. – Рязань: Александрия, 2010.)

1075

Parsons, Rule of Empires, p. 121

1076

Ibid., p. 117

1077

Jay, Road to Riches, p. 150

1078

Mark Levene, Genocide in the Age of the Nation-State: The Rise of the West and the Coming of Genocide (London and New York, 2005), pp. 15–29

1079

Каэтан, На «Вторую часть второй части» Аквината, вопрос 66, пункт 8; см.: Richard Tuck, The Rights of War and Peace: Political Thought and the International Order from Grotius to Kant (Oxford, 1999), p. 70

1080

Francisco de Vitoria, Political Writings, ed. Anthony Pagden and Jeremy Lawrence (Cambridge, 1991), pp. 225–26

1081

Thomas More, Utopia, ed. George M. Logan and Robert M. Adams (Cambridge, 1989), pp. 89–90. [Перевод А. Малеина и Ф. Петровского. Здесь и далее Цит. по: Мор Т. Утопия. – М.: Издательство Академии наук СССР, 1953. – Прим. пер.]

1082

Ibid., p. 58

1083

Ibid.

1084

Tuck, Rights of War and Peace, p. 15. Макс Вебер высказывал аналогичную мысль в 1906 году; см.: H. H. Gerth and C. Wright Mills, trans. and ed., From Max Weber (London, 1948), pp. 71–72

1085

Отрывок из Тацита цитируется в сочинении Джентили «О праве войны»; см.: Gentili, The Rights of War and Peace, in Three Books (London, 1738), 2.2.17; Tuck, Rights of War and Peace, pp. 47–48

1086

Аристотель, Политика, 1256; см.: Richard McKeon, ed., The Basic Works of Aristotle (New York, 1941). [Перевод С. Жебелева. Цит. по: Аристотель. Сочинения: в 4 томах. Том 4. – М.: Мысль, 1983. – Прим. пер.]

1087

Henry Kamen, The Spanish Inquisition: An Historical Revision (London, 1997), pp. 45, 68, 137

1088

Paul Johnson, A History of the Jews (London, 1987), pp. 225–29.

1089

Haim Beinart, Conversos on Trial: The Inquisition in Ciudad Real (Jerusalem, 1981), pp. 3–6

1090

Norman Roth, Conversos, Inquisition and the Expulsion of Jews from Spain (Madison, 1995), pp. 283–84.

1091

Ibid., p. 19

1092

Fernández-Armesto, 1492, pp. 94–96

1093

Johnson, History of the Jews, p. 229; Yirmiyahu Yovel, Spinoza and Other Heretics: I. The Marrano of Reason (Princeton, NJ, 1989), pp. 17–18

1094

Johnson, History of the Jews, pp. 225–29

1095

Kamen, Spanish Inquisition, pp. 57–59; William Monter, Frontiers of Heresy: The Spanish Inquisition from the Basque Lands to Sicily (Cambridge, UK, 1990), p. 53

1096

Kamen, Spanish Inquisition, p. 69

1097

Robin Briggs, ‘Embattled Faiths: Religion and Natural Philosophy’, in Euan Cameron, ed., Early Modern Europe: An Oxford History (Oxford, 1999), pp. 197–205

1098

Jay, Road to Riches, pp. 160–63

1099

Henri Pirenne, Medieval Cities: Their Origins and the Revival of Trade (Princeton, 1946), pp. 168–212; Bert F. Hoselitz, Sociological Aspects of Economic Growth (New York, 1960), pp. 163–72

1100

Norman Cohn, Pursuit of the Millennium: Revolutionary Millenarians and Mystical Anarchists of the Middle Ages (London, 1984 ed.) pp. 107–16

1101

Euan Cameron, ‘The Power of the Word: Renaissance and Reformation’, in Cameron, Early Modern Europe, pp. 87–90

1102

Richard Marius, Martin Luther: The Christian between God and Death (Cambridge, Mass., and London, 1999), pp. 73–74, 214–15, 486–87

1103

Joshua Mitchell, Not By Reason Alone: History and Identity in Early Modern Political Thought (Chicago, 1993), pp. 23–30

1104

Martin Luther, ‘Temporal Authority: To What Extent It Should Be Obeyed’, trans. J. J. Schindel, revised by Walther I. Brandt in J. M. Porter, ed., Luther: Selected Political Writings (SPW) (Eugene, Oreg., 2003), p. 54

1105

Ibid., p. 55

1106

Ibid.

1107

Ibid., p. 56

1108

Martin Luther, ‘Whether Soldiers, Too, Can Be Saved’, trans. Charles M. Jacobs, revised by Robert C. Schultz in SPW, p. 108

1109

J. W. Allen, A History of Political Thought in the Sixteenth Century (London, 1928), p. 16; Sheldon S. Wolin, Politics and Vision: Continuity and Innovation in Western Political Thought (Boston, 1960), p. 164

1110

Cohn, Pursuit of the Millennium, pp. 245–50

1111

Martin Luther, ‘Admonition to Peace: A Reply to the Twelve Articles of the Peasants in Swabia’ (1525), trans. J. J. Schindel, revised by Walther I. Brandt, in SPW, p. 72

1112

Ibid., p. 78

1113

Ibid., p. 82

1114

Martin Luther, ‘Against the Robbing and Murdering Hordes of Peasants’ (1525), trans. Charles M. Jacobs, revised by Robert C. Schultz in SPW, p. 86

1115

Steven Ozment, The Reformation of the Cities: The Appeal of Protestantism to Sixteenth Century Germany and Switzerland (New Haven, 1975), pp. 10–11, 123–25, 148–50

1116

Charles A. McDaniel, Jr., ‘Violent Yearnings for the Kingdom of God: Münster’s Militant Anabaptism’, in James K. Wellman, ed., Belief and Bloodshed: Religion and Violence across Time and Tradition (Lanham, Md., 2007), p. 74. Социальная опасность сохранялась, хотя в последние дни мюнстерских анабаптистов их вождь Иоанн Лейденский стал называть себя королем, устроил псевдоимперский двор и прибегал к крутым мерам.

1117

Cohn, Pursuit of the Millennium, pp. 255–79

1118

Я подробно обсуждала это в книге: The Case for God (London and New York, 2009) (Армстронг К. Биография Бога. Все, что человечество успело узнать. – М.: Эксмо, 2012.). См. также: Wilfred Cantwell Smith, The Meaning and End of Religion: A New Approach to the Religious Traditions of Mankind (New York, 1962); Belief in History (Charlottesville, Va., 1985); Faith and Belief (Princeton, NJ, 1987)

1119

William T. Cavanaugh, The Myth of Religious Violence (Oxford, 2009), pp. 72–74

1120

Thomas More, A Dialogue Concerning Heresies, ed. Thomas M. C. Lawlor (New Haven, 1981), p. 416

1121

François-André Isambert, ed., Recueil général des anciennes lois françaises depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789 (Paris, 1821–33), 12, p. 819

1122

Brad S. Gregory, Salvation at Stake: Christian Martyrdom in Early Modern Europe (Cambridge, Mass., and London, 1999), p. 201

1123

Raymund F. Mentzer, Heresy Proceedings in Languedoc, 1500–1560 (Philadelphia, 1984), p. 172

1124

Philip Spierenberg, The Spectacle of Suffering: Executions and the Evolution of Repression: From a Pre-Industrial Metropolis to the European Experience (Cambridge, UK, 1984); Lionello Puppi, Torment in Art: Pain, Violence and Martyrdom (New York, 1991), pp. 11–69

1125

Gregory, Salvation at Stake, pp. 77–79

1126

David Nicholls, ‘The Theatre of Martyrdom in the French Reformation’, Past and Present, 121 (1998); Susan Brigdon, London and the Reformation (Oxford, 1989), p. 607; Mentzer, Heresy Proceedings, p. 71

1127

Gregory, Salvation at Stake, pp. 80–81

1128

Втор. 13:1–3, 5, 6–11 цитируется Иоганном Экком в «Учебнике общих положений» (1525), а также Кальвином в оправдание казни антитринитария Мигеля Сервета

1129

Gregory, Salvation at Stake, pp. 84–87

1130

Ibid., pp. 111, 154

1131

Ibid., pp. 261–69

1132

Allen, Apologie of the English College (Douai, 1581); Gregory, Salvation at Stake, p. 283

1133

Gregory, Salvation at Stake, pp. 285–86

1134

Kamen, Spanish Inquisition, pp. 204–13

1135

Ibid., p. 203

1136

Ibid., p. 98

1137

Ibid., pp. 223–45

1138

Ibid.

1139

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, p. 122

1140

J. V. Poliskensky, War and Society in Europe, 1618–1848 (Cambridge, 1978), pp. 77, 154, 217

1141

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 142–55

1142

Richard S. Dunn, The Age of Religious Wars, 1559–1689 (New York, 1970), p. 6 (Данн Р. Эпоха религиозных войн. – М.: Центрополиграф, 2011.); James D. Tracy, Charles V, Impresario of War: Campaign Strategy, International Finance, and Domestic Politics (Cambridge, 2002), pp. 45–47, 306

1143

William Blockmans, Emperor Charles V, 1500–1558 (London and New York, 2002), pp. 95, 110; William Maltby, The Reign of Charles V (New York, 2002), pp. 112–13

1144

Tracy, Charles V, p. 307; Blockmans, Emperor Charles V, p. 47

1145

Klaus Jaitner, ‘The Pope and the Struggle for Power during the Sixteenth and Seventeenth Centuries’, in Klaus Bussman and Heinz Schilling, eds, War and Peace in Europe, 3 vols (Münster, 1998), 1, p. 62

1146

Maltby, Reign of Charles V, p. 62; Tracy, Charles V, pp. 209–15

1147

Tracy, Charles V, pp. 32–34; 46

1148

Maltby, Reign of Charles V, pp. 60–62

1149

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, p. 164

1150

Dunn, Age of Religious Wars, p. 49

1151

Ibid., pp. 50–51

1152

Steven Gunn, ‘War, Religion and the State’, in Cameron, Early Modern Europe, p. 244

1153

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 145–47, 153–58

1154

James Westfall Thompson, The Wars of Religion in France, 1559–1576: The Huguenots, Catherine de Medici, Philip II, 2nd ed. (New York, 1957); Lucien Romier, ‘A Dissident Nobility under the Cloak of Religion’, in J. H. M. Salmon, ed., The French Wars of Religion: How Important Were Religious Factors? (Lexington, Mass., 1967); Henri Hauser, ‘Political Anarchy and Social Discontent’, ibid.

1155

Natalie Zemon Davis, ‘The Rites of Violence: Religious Riot in Sixteenth-Century France’, Past and Present, 59 (1973)

1156

Mack P. Holt, ‘Putting Religion Back into the Wars of Religion’, French Historical Studies, 18, 2 (Autumn 1993); John Bossy, ‘Unrethinking the Sixteenth-Century Wars of Religion’, in Thomas Kselman, ed., Belief in History: Innovative Approaches in European and American Religion (Notre Dame, Ind., 1991); Denis Crouzet, Les guerriers de Dieu: La violence en temps des troubles de religion (Seyssel, 1990); Barbara Diefendorf, Beneath the Cross: Catholics and Huguenots in Sixteenth-Century Paris (New York, 1991). Некоторые ученые пытаются доказать, что Дэвис ошибалась, описывая данный конфликт как «глубоко религиозный», поскольку в то время религия все еще охватывала все стороны человеческой деятельности; см.: Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 159–60

1157

M. P. Holt, The French Wars of Religion, 1562–1629 (Cambridge, UK, 1995), pp. 17–18

1158

Bossy, ‘Unrethinking the Sixteenth-Century Wars of Religion’, pp. 278–80

1159

Virginia Reinberg, ‘Liturgy and Laity in Late Medieval and Reformation France, ’ Sixteenth-Century Journal, 23 (Autumn 1992)

1160

Holt, French Wars of Religion, pp. 18–21

1161

Ibid., pp. 50–51

1162

J. H. M. Salmon, Society in Crisis: France in the Sixteenth Century (New York, 1975), p. 198; Henry Heller, Iron and Blood: Civil Wars in Sixteenth-Century France (Montreal, 1991), p. 63

1163

Holt, French Wars of Religion, p. 99; Salmon, Society in Crisis, pp. 176; 197.

1164

Salmon, Society in Crisis, pp. 204–05

1165

Holt, French Wars of Religion, pp. 50–51

1166

Heller, Iron and Blood, pp. 209–11

1167

Ibid., p. 126

1168

Holt, French Wars of Religion, pp. 156–57; Salmon, Society in Crisis, pp. 282–91

1169

Salmon, Society in Crisis, pp. 3–4, 126, 168–69; Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 173–74

1170

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 147–50

1171

Geoffrey Parker, The Thirty Years War (London, 1984), pp. 29–33, 59–64

1172

Ibid., p. 195

1173

Dunn, Age of Religious Wars, pp. 71–72

1174

William H. McNeill, Pursuit of Power: Technology, Armed Force and Society since AD 1000 (Chicago, 1982), pp. 120–23; Robert L. O’Connell, Of Arms and Men: A History of War, Weapons and Aggression (New York and Oxford, 1999), pp. 143–44

1175

McNeill, Pursuit of Power, pp. 121–23

1176

Parker, Thirty Years War, pp. 127–28

1177

Jeremy Black, ‘Warfare, Crisis and Absolutism’, in Cameron, Early Modern Europe, p. 211

1178

Parker, Thirty Years War, p. 142

1179

Ibid., pp. 216–17

1180

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, p. 159; John Bossy, Christianity in the West, 1400–1700 (Oxford, 1985), pp. 170–1

1181

Andrew R. Murphy, ‘Cromwell, Mather and the Rhetoric of Puritan Violence’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, 2011), pp. 528–34

1182

Thomas Carlyle, ed., Oliver Cromwell’s Letters and Speeches, 3 vols (New York, 1871), 1, p. 154

1183

Ibid., 2, pp. 153–54

1184

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, p. 172

1185

Ann Hughes, The Causes of the English Civil War (London, 1998), p. 25

1186

Ibid., pp. 10–25, 58–59, 90–97

1187

Ibid., p. 89

1188

Ibid., p. 85. [Цит. по: Законодательство Английской революции. – М.: Издательство АН СССР, 1946. – Прим. пер.]

1189

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 160–72

1190

Parker, Thirty Years War, p. 172

1191

Jan N. Brenner, ‘Secularization: Notes toward the Genealogy’, in Henk de Vries, ed., Religion: Beyond a Concept (New York, 2008), p. 433

1192

Heinz Schilling, ‘War and Peace at the Emergence of Modernity: Europe between State Belligerence, Religious Wars and the Desire for Peace in 1648’, in Bussman and Schilling, War and Peace in Europe, p. 14

1193

Thomas Ertman, Birth of the Leviathan: Building States and Regimes in Early Modern Europe (Cambridge, 1997), p. 4

1194

Salmon, Society in Crisis, p. 13

1195

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 72–85; Russell T. McCutcheon, ‘The Category “Religion” and the Politics of Tolerance’, in Arthur L. Greil and David G. Bromley, eds, Defining Religion: Investigating the Boundaries between the Sacred and the Secular (Oxford, 2003), pp. 146–52; Derek Peterson and Darren Walhof, ‘Rethinking Religion’, in Peterson and Walhof, eds, The Invention of Religion, pp. 3–9; David E. Gunn, ‘Religion, Law and Violence’, in Murphy, Blackwell Companion, pp. 105–07

1196

Edward, Lord Herbert, De Veritate, trans. Meyrick H. Carre (Bristol, UK, 1937), p. 303

1197

Ibid., p. 298

1198

Edward, Lord Herbert, De Religio Laici, trans. and ed. Harold L. Hutcheson (New Haven, Conn., 1944), p. 127

1199

Thomas Hobbes, Behemoth; or, The Long Parliament, ed. Frederick Tönnies (Chicago, 1990), p. 55

1200

Ibid., p. 95

1201

Thomas Hobbes, On the Citizen, ed. Richard Tuck and Michael Silverthorne (Cambridge, 1998), 3.26; Thomas Hobbes, Leviathan, ed. Richard Tuck (Cambridge, 1991), p. 223 (Гоббс Т. Левиафан. – М.: Мысль, 2001.)

1202

Hobbes, Leviathan, pp. 315, 431–34

1203

Ibid., p. 31

1204

Ibid., p. 27

1205

Ibid., p. 17

1206

John Locke, A Letter Concerning Toleration (Indianapolis, 1955), p. 15.

1207

John Locke, Two Treatises of Government, ed. Peter Laslett (Cambridge, 1988), ‘Second Treatise’, 5. 24 (Локк Дж. Два трактата о правлении. – М.: Канон+, 2014.)

1208

Ibid., 5.120–21

1209

Ibid., 5.3

1210

Hugo Grotius, Rights of War and Peace, in Three Books (London, 1738), 2.2.17, 2.20.40 (Гроций Г. О праве войны и мира. – М.: Ладомир, 1994.); Tuck, Rights of War and Peace, pp. 103–04

1211

Hobbes, On the Citizen, ed. Tuck, 30

1212

Donne, Sermons of John Donne, ed. George R. Potter and Evelyn M. Simpson (Berkeley, 1959), 4, p. 274

1213

John Cotton and Thomas Morton, ‘New English Canaan’ (1634–35) and John Cotton, ‘God’s Promise to His Plantations’ (1630), in Alan Heimart and Andrew Delbanco, eds, The Puritans in America: A Narrative Anthology (Cambridge, Mass., 1985), pp. 49–50

1214

Kevin Phillips, The Cousins’ Wars: Religious Politics and the Triumph of Anglo-America (New York, 1999), pp. 3–32; Carla Garden Pesteria, Protestant Empire: Religion and the Making of the British Atlantic World (Philadelphia, 2004), pp. 503–15; Clement Fatoric, ‘The Anti-Catholic Roots of Liberal and Republican Conception of Freedom in English Political Thought’, Journal of the History of Ideas, 66 (January 2005)

1215

John Winthrop, ‘A Model of Christian Charity’, in Heimart and Delbanco, Puritans in America, p. 91

1216

John Winthrop, ‘Reasons to Be Considered for… the Intended Plantation in New England’ (1629), in ibid., p. 71

1217

Winthrop, ‘Model of Christian Charity’, in ibid., p. 82

1218

John Cotton, ‘God’s Promise’, in ibid., p. 77

1219

Cushman, ‘Reasons and Considerations Touching the Lawfulness of Removing out of England into the Parts of America’, in ibid., pp. 43–44

1220

Perry Miller, ‘The Puritan State and Puritan Society’, in Errand into the Wilderness (Cambridge, Mass., and London, 1956), pp. 148–49

1221

John Smith, ‘A True Relation’, in Edwin Arber and A. C. Bradley, eds, John Smith: Works (Edinburgh, 1910), p. 957

1222

Perry Miller, ‘Religion and Society in the Early Literature of Virginia’, in Errand, pp. 104–05

1223

William Crashaw, A Sermon Preached in London before the right honourable Lord werre, Lord Gouernour and Captaine Generall of Virginea (London, 1610), in ibid., pp. 111, 138

1224

Ibid., p. 101

1225

David S. Lovejoy, Religious Enthusiasm in the New World: Heresy to Revolution (Cambridge, Mass., and London, 1985), pp. 11–13; Louis B. Wright, Religion and Empire: The Alliance between Piety and Commerce in English Expansion, 1558–1625 (Chapel Hill, 1943); Miller, ‘Religion and Society’, pp. 105–08.

1226

Samuel Purchas, Hakluytus Posthumous, or Purchas His Pilgrim, 3 vols (Glasgow, 1905–06), 1, pp. 1–45.

1227

‘A True Declaration of the Estate of the Colonie in Virginia’ (1610), in Peter Force, ed., Tracts (New York, 1844), 3, pp. 5–6

1228

Miller, ‘Religion and Society’, pp. 116–17

1229

Howard Zinn, A People’s History of the United States: From 1492 to the Present, 2nd ed. (London and New York, 1996), p. 12

1230

Ibid., p. 13

1231

Andrew Preston, Sword of the Spirit, Shield of Faith: Religion in American War and Diplomacy (New York and Toronto, 2012), pp. 15–17

1232

Purchas, Hakluytus Posthumous, 1, pp. xix, 41–45, 220–22, 224, 229

1233

Ibid., pp. 138–39

1234

Preston, Sword of the Spirit, pp. 31–38

1235

Ibid., p. 33

1236

Ibid., p. 35

1237

Bradford, History of the Plymouth Plantation, in Zinn, People’s History, p. 15

1238

Ronald Dale Kerr, ‘Why Should You Be So Furious? The Violence of the Pequot War’, Journal of American History, 85 (December 1998)

1239

Preston, Sword of the Spirit, pp. 41–45; Andrew R. Murphy, ‘Cromwell, Mather and the Rhetoric of Puritan Violence’, in Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, 2011), pp. 525–35

1240

Miller, ‘Puritan State’, pp. 150–51

1241

Sherwood Eliot Wirt, ed., Spiritual Awakening: Classic Writings of the Eighteenth-Century Devotios to Inspire and Help the Twentieth-Century Reader (Tring, 1988), p. 110

1242

Alan Heimert, Religion and the American Mind: From the Great Awakening to Revolution (Cambridge, Mass., 1968), p. 43

1243

Miller, ‘Puritan State’, p. 150

1244

Stoddard, ‘An Examination of the Power of the Fraternity’ (1715), in Heimart and Delbanco, Puritans in America, p. 388

1245

Perry Miller, ‘Jonathan Edwards and the Great Awakening’, in Errand, pp. 162–66

1246

Ibid., p. 165

1247

Ruth H. Bloch, Visionary Republic: Millennial Themes in American Thought, 1756–1800 (Cambridge, UK, 1985), pp. 14–15

1248

В первоначальном проекте Декларации упоминались такие самоочевидные права, как «жизнь, свобода и собственность». Лишь впоследствии появилось упоминание о «стремлении к счастью»

1249

Jon Butler, Awash in a Sea of Faith: Christianizing the American People (Cambridge, Mass., and London, 1990), p. 198

1250

Bloch, Visionary Republic, pp. 81–88

1251

Timothy Dwight, A Valedictory Address to the Young Gentlemen Who Commenced Bachelors of Arts, July 27 1776 (New Haven, Conn., 1776), p. 14

1252

Lovejoy, Religious Enthusiasm in the New World, p. 226

1253

Ibid.

1254

Thomas Paine, Common Sense and the Crisis (New York, 1975), p. 59

1255

Bloch, Visionary Republic, p. 55

1256

Ibid., pp. 60–63

1257

Ibid., pp. 29, 31

1258

Edwin S. Gaustad, Faith of Our Fathers: Religion and the New Nation (San Francisco, 1987), p. 38

1259

Madison to William Bradford, 1 April 1774, in William T. Hutchinson and William M. E. Rachal, eds, The Papers of James Madison (Chicago, 1962), 1, pp. 212–13

1260

Madison, ‘Memorial and Remonstrance’ (1785), 7, in Gaustad, Faith of Our Fathers, p. 145

1261

Jefferson, Statute for Establishing Religious Freedom (1786), in ibid., p. 150

1262

Henry S. Stout, ‘Rhetoric and Reality in the Early Republic: The Case of the Federalist Clergy’, in Mark A. Noll, ed., Religion and American Politics: From the Colonial Period to the 1980s (Oxford and New York, 1990), pp. 65–66, 75

1263

Nathan O. Hatch, The Democratization of American Christianity (New Haven, Conn., and London, 1989), p. 22

1264

Ibid., pp. 25–29

1265

John F. Wilson, ‘Religion, Government and Power in the New American Nation’, in Noll, Religion and American Politics

1266

Gaustad, Faith of Our Fathers, p. 44

1267

Perry Miller, Roger Williams: His Contribution to the American Tradition, 2nd ed. (New York, 1962), p. 192

1268

Miller, ‘Puritan State’, p. 146

1269

Джефферсон – Уильяму Болдуину, 19 января 1810 г.; см.: Dickenson W. Adams, ed., Jefferson’s Extracts from the Gospels (Princeton, 1983), p. 345; Джефферсон – Чарльзу Клею, 29 января 1816 г., ibid., p. 364

1270

Hatch, Democratization of American Christianity, pp. 68–157

1271

Daniel Walker Howe, ‘Religion and Politics in the Antebellum North’, in Noll, Religion and American Politics, pp. 132–33; George Marsden, ‘Afterword’, ibid., pp. 382–83

1272

Mark A. Noll, ‘The Rise and Long Life of the Protestant Enlightenment in America’, in William M. Shea and Peter A. Huff, eds, Knowledge and Belief in America: Enlightenment Traditions and Modern Religious Thought (New York, 1995); ср. D. W. Bebbington, Evangelicalism in Modern Britain: A History from the 1730s to the 1980s (London, 1989), p. 74; Michael Gauvreau, ‘Between Awakening and Enlightenment’, in The Evangelical Century: College and Creed in English Canada from the Great Revival to the Great Depression (Kingston and Montreal, 1991), pp. 13–56

1273

Alexis de Tocqueville, Democracy in America, ed. and trans. Harvey Claflin Mansfield and Delba Winthrop (Chicago, 2000), p. 43; курсив де Токвиля (Токвиль А. Демократия в Америке. – М.: Прогресс, 1992.)

1274

Henry F. May, The Enlightenment in America (New York, 1976); Mark A. Noll, America’s God: From Jonathan Edwards to Abraham Lincoln (Oxford and New York, 2002), pp. 93–95

1275

Mark A. Noll, The Civil War as a Theological Crisis (Chapel Hill, 2006), pp. 24–25

1276

John M. Murrin, ‘A Roof without Walls: The Dilemma of American National Identity’, in Richard Beeman, Stephen Botein and Edward E. Carter II, eds, Beyond Confederation: Origins of the Constitution and American Identity (Chapel Hill, 1987), pp. 344–47

1277

Noll, Civil War, pp. 25–28

1278

Claude E. Welch, Jr., Political Modernization (Belmont, Calif. 1967), pp. 2–6

1279

John H. Kautsky, The Political Consequences of Modernization (New York, London, Sydney, Toronto, 1972), pp. 45–47

1280

T. C. W. Blanning, ‘Epilogue: The Old Order Transformed’, in Euan Cameron, ed., Early Modern Europe: An Oxford History (Oxford, 1999), pp. 345–60; Michael Burleigh, Earthly Powers: The Clash of Religion and Politics from the French Revolution to the Great War (New York, 1995), pp. 48–66

1281

M. G. Hutt, ‘The Role of the Curés in the Estates General of 1789’, Journal of Ecclesiastical History, 6 (1955).

1282

George Lefebvre, The Great Fear of 1789, trans. R. R. Farmer and Joan White (Princeton, NJ, 1973)

1283

Philip G. Dwyer, Talleyrand (London, 2002), p. 24

1284

Ibid., pp. 61–62

1285

Mark Noll, The Old Religion in a New World: The History of North American Christianity (Grand Rapids, Mich., 2002), pp. 82–83; Gertrude Himmelfarb, The Roads to Modernity (New York, 2004), pp. 18–19

1286

Burleigh, Earthly Powers, pp. 96–101; Claude Petitfrere, ‘The Origins of the Civil War in the Vendée’, French History, 2 (1998), pp. 99–100

1287

Инструкции Комитета общественной безопасности (1794 г.); см.: Burleigh, Earthly Powers, p. 100

1288

Reynald Secher, Le Génocide franco-français: La Vendée-vengé (Paris, 1986), pp. 158–59

1289

Jonathan North, ‘General Hocte and Counterinsurgency’, Journal of Military History, 67 (2003)

1290

Mircea Eliade, Patterns in Comparative Religion, trans. Rosemary Sheed (London, 1958), p. 11 (Элиаде М. Очерки сравнительного религиоведения. – М.: Ладомир, 1999.)

1291

Burleigh, Earthly Powers, pp. 79–80

1292

Ibid., p. 76

1293

Jules Michelet, Historical View of the French Revolution from its Earliest Indications to the Flight of the King in 1791, trans. C. Cooks (London, 1888), p. 393

1294

Burleigh, Earthly Powers, p. 81

1295

Boyd C. Schafer, Nationalism: Myth and Reality (New York, 1952), p. 142

1296

Ibid.

1297

Alexis de Tocqueville, The Old Regime and the French Revolution, ed. François Furet and Françoise Melonio (Chicago, 1998), 1, p. 101. [Пер. М. Федоровой. Цит. по: Токвиль А. Старый порядок и революция. – М.: Московский философский фонд, 1997. – Прим. пер.]

1298

Jean-Jacques Rousseau, Politics and the Arts, Letter to M. D’Alembert on the Theatre, trans. Alan Bloom (Ithaca, NY, 1960), p. 126. [Ж.-Ж. Руссо. Избранные сочинения. Том 1. – М.: Художественная литература, 1961. – Прим. пер.]

1299

Jean-Jacques Rousseau, The Social Contract and Other Later Political Writings, ed. Victor Gourevitch (Cambridge, 1997), pp. 150–51

1300

Donald Greer, The Incidence of Terror in the French Revolution (Gloucester, Mass., 1935)

1301

John Keegan, A History of Warfare (London and New York, 1993), pp. 348–59; Robert L. O’Connell, Of Arms and Men: A History of Weapons and Aggression (New York and Oxford, 1989), pp. 174–88; William H. McNeill, The Pursuit of Power: Technology, Armed Force and Society Since AD 1000 (Chicago, 1982), pp. 185–215

1302

Russell Weighley, The Age of Battles (Bloomington, Ind., 1991); O’Connell, Arms and Men, pp. 148–50

1303

John U. Neff, War and Human Progress: An Essay in the Rise of Industrial Civilisation (New York, 1950), pp. 204–05; Theodore Ropp, War in the Modern World (Durham, NC, 1959), pp. 25–26

1304

Keegan, History of Warfare, p. 344; O’Connell, Arms and Men, pp. 157–66; McNeill, Pursuit of Power, p. 172

1305

См. перевод Крейна Бринтона в: McNeill, Pursuit of Power, p. 192. [Цит. по: Хрестоматия по всеобщей истории государства и права. Учебное пособие. – М., 1994. – Прим. пер.]

1306

Keegan, History of Warfare, p. 350

1307

Ibid., pp. 351–52

1308

O’Connell, Arms and Men, p. 185

1309

George Annesley, The Rise of Modern Egypt: A Century and a Half of Egyptian History (Durham, UK, 1997), p. 7.

1310

Gaston Wait, ed. and trans., Nicholas Turc, Chronique D’Egypte: 1798–1804 (Cairo, 1950), p. 78

1311

Peter Jay, Road to Riches or The Wealth of Man (London, 2000), pp. 205–36; Gerhard E. Lenski, Power and Privilege: A Theory of Social Stratification (Chapel Hill and London, 1966), pp. 297–392; Marshall G. S. Hodgson, The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilization, 3 vols (Chicago and London, 1974), 3, pp. 195–201

1312

Hodgson, Venture of Islam, 3, p. 194

1313

John H. Kautsky, The Politics of Aristocratic Empires, 2nd ed. (New Brunswick and London, 1997), p. 349; даже фашистские правительства были коалициями.

1314

Hodgson, Venture of Islam, 3, pp. 199–201; G. W. F. Hegel, The Philosophy of Right, paragraphs 246, 248

1315

Kautsky, Political Consequences of Modernization, pp. 60–61

1316

Hodgson, Venture of Islam, 3, p. 208; Bassam Tibi, The Crisis of Political Islam: A Pre-Industrial Culture in the Scientific-Technological Age (Salt Lake City, Utah, 1988), pp. 1–25

1317

Hodgson, Venture of Islam, 33, pp. 210–12

1318

O’Connell, Arms and Men, p. 235; Percival Spear, India (Ann Arbour, Mich., 1961), p. 270

1319

Daniel Gold, ‘Organized Hinduisms: From Vedic Truth to Hindu Nation’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991), pp. 534–37

1320

Wilfred Cantwell Smith, The Meaning and End of Religion: A New Approach to the Religious Traditions of Mankind (New York, 1964), pp. 61–62

1321

Patwant Singh, The Sikhs (New York, 1999), p. 28

1322

Guru Garth Sahib, 1136, in ibid., p. 18

1323

John Clark Archer, The Sikhs in Relation to Hindus, Christians and Ahmadiyas (Princeton, NJ, 1946), p. 170

1324

T. N. Madan, ‘Fundamentalism and the Sikh Religious Tradition’, in Marty and Appleby, eds, Fundamentalisms Observed, 602

1325

Kenneth W. Jones, ‘The Arya Samaj in British India, 1875–1947’, in Robert D. Baird, ed., Religion in Modern India (Delhi, 1981), pp. 50–52

1326

Madan, ‘Fundamentalism’, p. 605

1327

Ibid., pp. 603–6

1328

Harjot S. Oberoi, ‘From Ritual to Counter Ritual: Rethinking the Hindu – Sikh Question, 1884–1915’, in Joseph T. O’Connell, ed., Sikh History and Religion in the Twentieth Century (Toronto, 1988), pp. 136–40

1329

N. Gould Barrier, ‘Sikhs and Punjab Politics’, in O’Connell, Sikh History

1330

Madan, ‘Fundamentalism’, p. 617

1331

Mumtaz Ahmad, ‘Islamic Fundamentalism in South Asia: The Jama’at-i-Islami and the Tablighi Jamaat’, in Marty and Appleby, eds, Fundamentalisms Observed, p. 460

1332

O’Connell, Arms and Men, pp. 231–35

1333

Ibid., p. 191

1334

Ibid., p. 233

1335

G. W. Steevans, With Kitchener to Khartoum (London, 1898), p. 300.

1336

Speech of Sir John Ardagh, 22 June 1899, in The Proceedings of the Hague Peace Conference (London, 1920), pp. 286–87

1337

Elbridge Colby, ‘How to Fight Savage Tribes’, American Journal of International Law, 21, 2 (1927); выделено автором

1338

Ernest Gellner, Nations and Nationalism (New Perspectives on the Past) (Oxford, 1983).

1339

Anthony Giddens, The Nation-State and Violence (Berkeley, 1987), p. 89

1340

Ibid., pp. 85–89; William T. Cavanaugh, Migrations of the Holy: God, State, and the Political Meaning of the Church (Grand Rapids, Mich., 2011), pp. 18–19

1341

Benedict Anderson, Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism (London and New York, 2003) (Андерсон Б. Воображаемые сообщества. – М.: Канон-Пресс-Ц, 2001.)

1342

Mark Levene, Genocide in the Age of the Nation-State. Vol. III: The Rise of the West and the Coming of Genocide (London and New York, 2005), pp. 26–27, 112–20; David Stannard, American Holocaust: The Conquest of the New World (New York and Oxford, 1992), p. 120; Ward Churchill, A Little Matter of Genocide: Holocaust and Denial in the Americas, 1492 to the Present (San Francisco, 1997), p. 150; Anthony F. C. Wallace, Jefferson and the Indians: The Tragic Fate of the First Americans (Cambridge, Mass., 1999)

1343

Norman Cantor, The Sacred Chain: A History of the Jews (London, 1995), pp. 236–37

1344

John Stuart Mill, Utilitarianism, Liberty, and Representational Government (London, 1910), pp. 363–64 (Милль Дж. С. Утилитаризм. – Ростов-на-Дону: Донской издательский дом, 2013.)

1345

Цит. по: Antony Smith, Myths and Memories of the Nation (Oxford, 1999), p. 33

1346

Цит. по: Levene, Genocide, pp. 150–51; ср. C. A. Macartney, National States and National Minorities (London, 1934), p. 17

1347

Bruce Lincoln, Holy Terrors: Thinking about Religion after September 11, 2nd ed. (Chicago and London, 2006), pp. 62–63

1348

Johann Gottlieb Fichte, ‘What a People Is, and What Is Love of Fatherland’, in Fichte, Addresses to the German Nation, ed. and trans. Gregory Moore (Cambridge, 2008), p. 105 (Фихте И.-Г. Речи к немецкой нации. – Рязань: Канон+, 2008.)

1349

Zinn, People’s History, pp. 23–58; Basil Davidson, The African Slave Trade (Boston, 1961); Stanley Elkins, Slavery: A Problem of American Institutional and Intellectual Life (Chicago, 1959); Edmund S. Morgan, American Slavery, American Freedom: The Ordeal of Colonial Virginia (New York, 1975).

1350

Лев. 25:45–46; Быт. 9:25–27, 17:12; Втор. 20:10–11; 1 Кор. 7:21; Рим. 13:1, 7; Кол. 3:22, 4:1; 1 Тим. 6:1–2; Фил., passim

1351

Thornhill, ‘Our National Sins’, in Fast Day Sermons or The Pulpit on the State of the Country, ed. anonymous (Charleston, SC, 2009 ed.), p. 48

1352

Beecher, ‘Peace Be Still’, in ibid., p. 276

1353

Van Dyke, ‘The Character and Influence of Abolitionism’, in ibid., p. 137

1354

Lewis, ‘Patriarchal and Jewish Servitude: No Argument for American Slavery’, in ibid., p. 180

1355

Noll, Civil War, pp. 1–8

1356

Ibid., pp. 19–22; ‘The Rise and Long Life of the Protestant Enlightenment in America’, in William M. Shea and Peter A. Huff, Knowledge and Belief in America: Enlightenment Trends and Modern Thought (New York, 1995), pp. 84–124; May, Enlightenment in America, passim.

1357

James M. McPherson, For Cause and Comrades: Why Men Fought in the Civil War (New York, 1997), p. 63; ‘Afterword’, in Randall M. Miller, Harry S. Stout and Charles Reagan Wilson, eds, Religion and the American Civil War (New York, 1998), p. 412

1358

Noll, Civil War, pp. 52–79

1359

Beecher, ‘Abraham Lincoln’, in Patriotic Addresses (New York, 1887), p. 711

1360

Bushnell, ‘Our Obligations to the Dead’, in Building Eras in Religion (New York, 1881), pp. 328–29

1361

O’Connell, Arms and Men, pp. 189–96

1362

Grady McWhiney and Perry D. Jamieson, Attack and Die: The Civil War, Military Tactics, and Southern Heritage (Montgomery, Ala., 1982), pp. 4–7

1363

Bruce Cotton, Grant Takes Command (Boston, 1968), p. 262

1364

O’Connell, Arms and Men, pp. 198–99

1365

Noll, Civil War, pp. 90–92

1366

Alastair McGrath, The Twilight of Atheism: The Rise and Fall of Disbelief in the Modern World (London and New York), pp. 52–55, 60–66.

1367

James R. Moore, ‘Geologists and Interpreters of Genesis in the Nineteenth Century’, in David C. Lindberg and Ronald L. Numbers, eds, God and Nature: Historical Essays on the Encounter between Christianity and Science (New York, 1986), pp. 341–43

1368

Noll, Civil War, pp. 159–62

1369

Richard Maxwell Brown, Strain of Violence: Historical Studies of American Violence and Vigilantism (New York, 1975), pp. 217–18

1370

O’Connell, Arms and Men, 202–10; McNeill, Pursuit of Power, pp. 242–55

1371

I. F. Clarke, Voices Prophesying War: Future Wars 1763–3749, rev. ed. (Oxford and New York, 1992), pp. 37–88

1372

Paul Johnson, A History of the Jews (London, 1987), p. 365

1373

Zygmunt Bauman, Modernity and the Holocaust (Ithaca, NY, 1989), pp. 40–77

1374

Amos Elon, The Israelis: Founders and Sons, 2nd ed. (London, 1981), p. 112

1375

Ibid., p. 338

1376

Eric J. Leed, No Man’s Land: Combat and Identity in World War I (Cambridge, UK, 1979), pp. 39–72

1377

Stefan Zweig, The World of Yesterday: An Autobiography (New York, 1945), p. 224. [Пер. Г. Кагана. Цит. по: Цвейг С. Вчерашний мир. – М.: Вагриус, 2004. – Прим. пер.]

1378

Leed, No Man’s Land, p. 55

1379

Zweig, World of Yesterday, p. 24; ср. Leed, No Man’s Land, p. 47

1380

Цит. по: H. Hafkesbrink, Unknown Germany: An Inner Chronicle of the First World War Based on Letters and Diaries (New Haven, Conn., 1948), p. 37

1381

Rudolf Binding, Erlebtes Leben (Frankfurt, 1928), p. 237

1382

Carl Zuckmayer, Pro Domo (Stockholm, 1938), pp. 34–35

1383

Franz Schauwecker, The Fiery Way (London and Toronto, 1921), p. 29

1384

Цит. по: Carl Schorske, German Social Democracy, 1905–1917 (Cambridge, Mass., 1955), p. 390

1385

Leed, No Man’s Land, p. 29

1386

P. Witkop, ed. Kriegsbriefe gefallener Studenten (Munich, 1936), p. 100

1387

Lawrence, The Mint (New York, 1963), p. 32

1388

De Beauvoir, Memoirs of a Dutiful Daughter (New York, 1974), p. 180 (де Бовуар С. Воспоминания благовоспитанной девицы. – М.: Согласие, 2004.)

1389

Emilio Lussu, Sardinian Brigade (New York, 1939), p. 167

1390

Подробнее см.: мою книгу: The Battle for God: A History of Fundamentalism (London and New York, 2000). (Армстронг К. Битва за Бога. История фундаментализма. – М.: Альпина нон-фикшн, 2013.)

1391

Кальвин, Комментарий на Быт. 1:6; см.: The Commentaries of John Calvin on the Old Testament, 30 vols, Calvin Translation Society, 1643–48, 1, p. 86. Подробнее о древних иудейских и христианских истолкованиях Библии, которые не придерживались буквалистского подхода, см.: мою книгу: The Bible: The Biography (London and New York, 2007) (Армстронг К. Библия. Биография книги. – М.: АСТ, 2008)

1392

Hodge, What Is Darwinism? (Princeton, NJ, 1874), p. 142

1393

2 Фес 2:3–12; Откр 16:15; Paul Boyer, When Time Shall Be No More: Prophecy Belief in Modern American Culture (Cambridge, Mass., 1992), p. 192; George Marsden, Fundamentalism and American Culture: The Shaping of Twentieth-Century Evangelicalism, 1870–1925 (New York and Oxford, 1980), pp. 154–55

1394

Marsden, Fundamentalism and American Culture, pp. 90–92; Robert C. Fuller, Naming the Antichrist: The History of an American Obsession (Oxford and New York, 1995), p. 119

1395

Marsden, Fundamentalism, pp. 184–89; R. Lawrence Moore, Religious Outsiders and the Making of Americans (Oxford and New York, 1986), pp. 160–63; Ronald L. Numbers, The Creationists: The Evolution of Scientific Creationism (Berkeley, Los Angeles and London, 1992), pp. 41–44, 48–50; Ferenc Morton Szasz, The Divided Mind of Protestant America, 1880–1930 (University, Ala., 1982), pp. 117–35

1396

Marsden, Fundamentalism in America, pp. 187–88

1397

Aurobindo Ghose, Essays on the Gita (Pondicherry, 1972), p. 39

1398

Louis Fischer, ed., The Essential Gandhi (New York, 1962), p. 193

1399

Mahatma Gandhi, ‘My Mission’, Young India, 3 April 1924, in Judith M. Brown, ed., Mahatma Gandhi: Essential Writings (Oxford and New York, 2008), p. 5

1400

Mahatma Gandhi, ‘Farewell’, An Autobiography, in ibid., p. 65

1401

Kenneth W. Jones, ‘The Arya Samaj in British India, 1875–1947’, in Robert D. Baird, ed., Religion in Modern India (Delhi, 1981), pp. 44–45

1402

Radhey Shyam Pareek, Contribution of Arya Samaj in the Making of Modern India, 1875–1947 (New Delhi, 1973), pp. 325–26

1403

Daniel Gold, ‘Organized Hinduisms: From Vedic Truth to Hindu Nation’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991), pp. 533–42

1404

Vinayak Damodar Savakar, Hindutva (Bombay, 1969), p. 1

1405

Gold, ‘Organized Hinduisms, ’ pp. 575–80

1406

M. S. Golwalkar, We or Our Nationhood Defined (Nagpur, 1939), pp. 47–48

1407

Ibid., p. 35

1408

Sudhir Kakar, The Colours of Violence: Cultural Identities, Religion, and Conflict (Chicago and London, 1996), p. 31

1409

Ibid., p. 38

1410

Gold, ‘Organized Hinduisms’, pp. 531–32; Sushil Srivastava, ‘The Ayodhya Controversy: A Third Dimension’, Probe India, January 1988

1411

Abul Ala Mawdudi, The Islamic Way of Life (Lahore, 1979), p. 37

1412

Charles T. Adams, ‘Mawdudi and the Islamic State’, in John Esposito, Voices of Resurgent Islam (New York and Oxford, 1983); Youssef M. Choueiri, Islamic Fundamentalism (London, 1970), pp. 94–139

1413

Mumtaz Ahmad, ‘Islamic Fundamentalisms in South Asia, ’ in Marty and Appleby, Fundamentalisms Observed, pp. 487–500

1414

Abul Ala Mawdudi, Tafhim-al-Qur’an, in Mustansire Mir, ‘Some Features of Mawdudi’s Tafhim al-Quran’, American Journal of Islamic Social Sciences, 2, 2 (1985), p. 242

1415

Introducing the Jamaat-e Islami Hind, in Ahmad ‘Islamic Fundamentalism in South Asia, ’ pp. 505–06.

1416

Ibid., pp. 500–01

1417

Khurshid Ahmad and Zafar Ushaq Ansari, Islamic Perspectives (Leicester, 1979), pp. 378–81

1418

Abul Ala Maududi, ‘Islamic Government’, reprinted in Asia 20 (September 1981), p. 9.

1419

Rafiuddin Ahmed, ‘Redefining Muslim Identity in South Asia: The Transformation of the Jama’at-i-Islami’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Accounting for Fundamentalisms: The Dynamic Character of Movements (Chicago and London, 1994), p. 683

1420

Ахмадиты считались еретиками, поскольку Ахмад (ум. 1908 г.), их основатель, объявил себя пророком.

1421

Ahmad, ‘Islamic Fundamentalism in South Asia, ’ pp. 587–8

1422

Abul Ala Maududi, ‘How to Establish Islamic Order in the Country? ’, The Universal Message, May 1983, pp. 9–10.

1423

Marshall G. S. Hodgson, The Venture of Islam: Conscience and History in a World Civilization, 3 vols (Chicago and London, 1974), 3, 218–19

1424

George Annesley, The Rise of Modern Egypt: A Century and a Half of Egyptian History, p. 62

1425

Ibid., pp. 51–56

1426

Hodgson, Venture of Islam, 3, p. 71

1427

Nikkie R. Keddie, Roots of Revolution: An Interpretive History of Modern Iran (New Haven, Conn., and London, 1981), pp. 72–73, 82

1428

John Kautsky, The Political Consequences of Modernisation (New York, London, Sydney and Toronto, 1972), pp. 146–47

1429

Bruce Lincoln, Holy Terrors: Thinking about Religion after September 11, 2nd ed. (Chicago and London, 2006), pp. 63–65

1430

Daniel Crecelius, ‘Non-Ideological Responses of the Ulema to Modernization’, in Nikki R. Keddie, ed, Scholars, Saints and Sufis: Muslim Religious Institutions in the Middle East since 1500 (Berkeley, Los Angeles and London, 1972), pp. 181–82

1431

Gilles Kepel, Jihad: The Trail of Political Islam, trans. Anthony F. Roberts, 4th ed. (London, 2009), p. 53

1432

Alastair Crooke, Resistance: The Essence of the Islamist Revolution (London, 2009), pp. 54–58

1433

Bobby Sayyid, A Fundamental Fear: Eurocentrism and the Emergence of Islamism (London, 1997), p. 57

1434

Hodgson, Venture of Islam, 3, p. 262

1435

Donald Bloxham, The Great Game of Genocide: Imperialism, Nationalism and the Destruction of the Ottoman Armenians (Oxford, 2007), p. 59

1436

Цит. по: Joanna Bourke, ‘Barbarisation vs. Civilisation in Time of War’, in George Kassimeris, ed., The Barbarisation of Warfare (London, 2006), p. 29

1437

Moojan Momen, An Introduction to Shii Islam: The History and Doctrines of Twelver Shiism (New Haven, Conn., and London, 1985), p. 251; Keddie, Roots of Revolution, pp. 93–94

1438

Azar Tabari, ‘The Role of Shii Clergy in Modern Iranian Politics’, in Nikki R. Keddie, ed., Religion and Politics in Iran: Shiism from Quietism to Revolution (New Haven, Conn., and London, 1983), p. 63

1439

Shahrough Akhavi, Religion and Politics in Contemporary Islam: Clergy – State Relations in the Pahlavi Period (Albany, NY, 1980), pp. 58–59

1440

Majid Fakhry, A History of Islamic Philosophy (New York and London, 1970), pp. 376–81; Bassam Tibi, Arab Nationalism: A Critical Inquiry, trans. Marion Farouk Slugett and Peter Slugett, 2nd ed. (London, 1990), pp. 90–93; Hourani, Arabic Thought in the Liberal Age, pp. 130–61; Hodgson, Venture of Islam, 3, pp. 274–76

1441

Evelyn Baring, Lord Cromer, Modern Egypt, 2 vols (New York, 1908), 2, p. 184

1442

Hourani, Arabic Thought in the Liberal Age, pp. 224, 230, 240–43

1443

John Esposito, ‘Islam and Muslim Politics’, in Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam, p. 10; Richard P. Mitchell, The Society of Muslim Brothers (New York and Oxford, 1969), passim

1444

Mitchell, Society of Muslim Brothers, p. 8; даже если эта история и эта речь апокрифичны, они отражают дух раннего братства

1445

Ibid., 9–13, 328

1446

Anwar Sadat, Revolt on the Nile (New York, 1957), pp. 142–43

1447

Mitchell, Society of Muslim Brothers, pp. 205–06

1448

Ibid., p. 302

1449

John O. Voll, ‘Fundamentalisms in the Sunni Arab World: Egypt and the Sudan’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991), pp. 369–74; Yvonne Haddad, ‘Sayyid Qutb’, in Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam; Choueiri, Islamic Fundamentalism, pp. 96–151

1450

Qutb, Fi Zilal al-Quran, 2, 924–25

1451

Harold Fisch, The Zionist Revolution: A New Perspective (Tel Aviv and London, 1968), pp. 77, 87 (Фиш Г. Еврейская революция. – М.: Амана, 1993.)

1452

Theodor Herzl, The Complete Diaries of Theodor Herzl, ed. R. Patai, 2 vols (London and New York, 1960), 2, pp. 793–94

1453

Mircea Eliade, The Sacred and the Profane, trans. Willard J. Trask (New York, 1959), p. 21 (Элиаде М. Священное и мирское. – М.: МГУ.)

1454

Meir Ben Dov, The Western Wall (Jerusalem, 1983), p. 146

1455

Ibid., p. 148

1456

Ibid., p. 146

1457

Meron Benvenisti, Jerusalem: The Torn City (Jerusalem, 1975), p. 84

1458

Ibid., p. 119

1459

Пс. 71:4

1460

Michael Rosenak, ‘Jewish Fundamentalism in Israeli Education’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms and Society: Reclaiming the Sciences, the Family, and Education (Chicago and London, 1993), p. 392

1461

Gideon Aran, ‘The Father, the Son and the Holy Land’, in R. Scott Appleby, ed., Spokesmen for the Despised: Fundamentalist Leaders in the Middle East (Chicago, 1997), p. 310

1462

Ibid.

1463

Ibid., p. 311

1464

Ibid., p. 310

1465

Интервью газете «Маарив» (14 нисана 5723 / 1963 г.). см.: Aviezer Ravitsky, Messianism, Zionism, and Jewish Religious Radicalism, trans. Michael Swirsky and Jonathan Chipman (Chicago and London, 1993), p. 85.

1466

Ian S. Lustick, For the Land and the Lord: Jewish Fundamentalism in Israel (New York, 1988), p. 85; Aran, ‘Father, Son and the Holy Land, ’ p. 310

1467

Samuel C. Heilman, ‘Guides of the Faithful: Contemporary Religious Zionist Rabbis’, in Appleby, ed., Spokesmen for the Despised, p. 357

1468

Ehud Sprinzak, ‘Three Models of Religious Violence: The Case of Jewish Fundamentalism in Israel’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds. Fundamentalism and the State: Remaking Politics, Economics and Militance (Chicago and London, 1993), p. 472

1469

Gideon Aran, ‘Jewish Zionist Fundamentalism’, in Marty and Appleby, eds., Fundamentalisms Observed, p. 290.

1470

Gideon Aran, ‘Jewish Religious Zionist Fundamentalism’, in ibid., p. 280

1471

Ibid., p. 308

1472

Keddie, Roots of Revolution, pp. 160–80

1473

Mehrzad Borujerdi, Iranian Intellectuals and the West: The Tormented Triumph of Nativism (Syracuse, NY, 1996), p. 26; Choueiri, Islamic Fundamentalism, p. 156

1474

Michael J. Fischer, ‘Imam Khomeini: Four Levels of Understanding’, in Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam, p. 157

1475

Keddie, Roots of Revolution, pp. 154–56

1476

Ibid., pp. 158–59; Momen, Introduction to Shii Islam, p. 254; Hamid Algar, ‘The Oppositional Role of the Ulema in Twentieth-Century Iran’, in Nikki R. Keddie, ed., Scholars, Saints and Sufis: Muslim Religious Institutions in the Middle East since 1500 (Berkeley, Los Angeles and London, 1972), p. 248

1477

Willem M. Floor, ‘The Revolutionary Character of the Ulama: Wishful Thinking or Reality’, in Keddie, ed. Religion and Politics in Iran, Appendix, p. 97

1478

Хамид Алгар. «Смешение мистического и политического в личности и судьбе имама Хомейни»: лекция, прочитанная в Школе востоковедения и африканистики Лондонского университета (Лондон, 9 июня 1998 г.).

1479

John XXIII, Mater et Magistra, ‘Christianity and Social Progress’, in Claudia Carlen, ed., The Papal Encyclicals, 1740–1981, 5 vols (Falls Church, Va., 1981), 5, pp. 63–64

1480

Camilo Torres, ‘Latin America: Lands of Violence’, in J. Gerassi, ed., Revolutionary Priest: The Complete Writings and Messages of Camilo Torres (New York, 1971), pp. 422–23

1481

Thia Cooper, ‘Liberation Theology and the Spiral of Violence’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011), pp. 543–55

1482

Andrew Preston, Sword of the Spirit, Shield of Faith: Religion in American War and Diplomacy (New York, 2012), pp. 502–2

1483

Ibid., p. 510

1484

Martin Luther King, Jr., Strength to Love (Philadelphia, 1963), p. 50

1485

Keddie, Roots of Revolution, pp. 282–83; Borujerdi, Iranian Intellectuals, pp. 29–42

1486

Akhavi, Religion and Politics in Contemporary Iran, pp. 129–31

1487

Algar, ‘Oppositional Role of the Ulema’, p. 251

1488

Keddie, Roots of Revolution, pp. 215–59; Sharough Akhavi, ‘Shariati’s Social Thought’, in Keddie, Religion and Politics in Iran; Abdulaziz Sachedina, ‘Ali Shariati: Ideologue of the Islamic Revolution, ’ in Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam; Michael J. Fischer, Iran: From Religious Dispute to Revolution (Cambridge, Mass., and London, 1980), pp. 154–67; Borujerdi, Iranian Intellectuals, pp. 106–15

1489

Sayeed Ruhollah Khomeini, Islam and Revolution, trans. and ed. Hamid Algar (Berkeley, 1981), p. 28

1490

Keddie, Roots of Revolution, p. 242; Fischer, Iran, p. 193

1491

Gary Sick, All Fall Down: America’s Fateful Encounter with Iran (London, 1985), p. 30

1492

Keddie, Roots of Revolution, p. 243

1493

Fischer, Iran, p. 195

1494

Momen, Introduction to Shii Islam, p. 288

1495

Fischer, Iran, p. 184

1496

Momen, Introduction to Shii Islam, p. 288

1497

Fischer, Iran, pp. 198–99

1498

Ibid., p. 199; Sick, All Fall Down, p. 51; Keddie, Roots of Revolution, p. 250. По правительственным сводкам, погибло лишь 120 демонстрантов, а 2000 получили ранения. Другие источники называют цифру от 500 до 1000 погибших.

1499

Fischer, Iran, p. 204

1500

Ibid., p. 205; Keddie (Roots of Revolution, pp. 252–53), однако, считает, что участвовало около миллиона человек.

1501

Amir Taheri, The Spirit of Allah: Khomeini and the Islamic Revolution (London, 1985), p. 227

1502

Baqir Moin, Khomeini: Life of the Ayatollah (London, 1999), pp. 227–28

1503

Daniel Brumberg, ‘Khomeini’s Legacy: Islamic Rule and Islamic Social Justice’, in R. Scott Appleby, ed., Spokesmen for the Despised: Fundamentalist Leaders of the Middle East (Chicago, 1997)

1504

Joos R. Hiltermann, A Poisonous Affair: America, Iraq and the Gassing of Halabja (Cambridge, 2007), pp. 22–36

1505

Homa Katouzian, ‘Shiism and Islamic Economics: Sadr and Bani Sadr’, in Keddie, ed., Religion and Politics in Iran, pp. 161–62.

1506

Michael J. Fischer, ‘Imam Khomeini: Four Levels of Understanding’, in Esposito, ed., Voices of Resurgent Islam, p. 171

1507

Sick, All Fall Down, p. 165

1508

Hannah Arendt, On Revolution (New York, 1963), p. 18 (Арендт Х. О революции. – М.: Европа, 2011.)

1509

Kautsky, Political Consequences of Modernisation, pp. 60–127.

1510

William Beeman, ‘Images of the Great Satan: Representations of the United States in the Iranian Revolution’, in Keddie, ed., Religion and Politics in Iran, p. 215

1511

Rebecca Moore, ‘Narratives of Persecution, Suffering and Martyrdom: Violence in the People’s Temple and Jonestown’, in James R. Lewis, ed., Violence and New Religious Movements (Oxford, 2011); Moore, ‘America as Cherry-Pie: The People’s Temple and Violence’, in Catherine Wessinger, ed., Millennialism, Persecution and Violence: Historical Circumstances (Syracuse, NY, 1986); Wessinger, How the Millennium Comes Violently: Jonestown to Heaven’s Gate (New York, 2000); Mary Maaga, Hearing the Voices of Jonestown (Syracuse, NY, 1998)

1512

Moore, ‘Narratives of Persecution’, p. 102

1513

Ibid., p. 103

1514

Huey Newton, Revolutionary Suicide (New York, 1973) (Ньютон Х. Революционное самоубийство. – Екатеринбург: Ультракультура, 2003.)

1515

Moore, ‘Narratives of Persecution’, p. 106

1516

Ibid., p. 108

1517

Ibid., p. 110

1518

George Steiner, In Bluebeard’s Castle: Some Notes toward the Re-definition of Culture (New Haven, Conn., 1971), p. 3

1519

Zygmunt Bauman, Modernity and the Holocaust (Ithaca, NY, 1989), pp. 77–92

1520

Joanna Bourke, ‘Barbarisation vs. Civilisation in Time of War’, in George Kassimeris, ed., The Barbarisation of Warfare (London, 2006), p. 26

1521

Amir Taheri, The Spirit of Allah: Khomeini and the Islamic Revolution (London, 1985), p. 85

1522

Michael Barkun, Religion and the Racist Right: The Origins of the Christian Identity Movement (Chapel Hill, 1994)

1523

Ibid., pp. 107, 109; возможно, всего лишь 50 тысяч членов.

1524

Ibid., p. 213

1525

William T. Cavanaugh, The Myth of Religious Violence (Oxford, 2009), pp. 34–35

1526

C. Gearty, ‘Introduction’, in Gearty, ed., Terrorism (Aldershot, 1996), p. xi

1527

C. Gearty, ‘What is Terror? ’ in Gearty, Terrorism, p. 495; A. Guelke, The Age of Terrorism and the International Political System (London, 2008), p. 7

1528

Richard English, Terrorism: How to Respond (Oxford, 2009), pp. 19–20

1529

A. H. Kydd and B. F. Walter, ‘The Stratagems of Terrorism’, International Security, 31, 1 (Summer, 2006)

1530

P. Wilkinson, Terrorism versus Democracy: The Liberal State Response (London, 2001), pp. 19, 41; Mark Juergensmeyer, Terror in the Mind of God: The Global Rise of Religious Violence (Berkeley, 2001), p. 5; J. Horgan, The Psychology of Terrorism (London, 2005), p. 12; English, Terrorism, p. 6

1531

Hugo Slim, ‘Why Protect Civilians? Innocence, Immunity and Enmity in War’, International Affairs, 79, 3 (2003)

1532

Bruce Hoffman, Inside Terrorism (London, 1998), p. 14 (Хоффман Б. Терроризм – взгляд изнутри. – Екатеринбург: Ультракультура, 2003.); C. C. Harmon, Terrorism Today (London, 2008), p. 7; D. J. Whittaker, ed., The Terrorist Reader (London, 2001), p. 9.

1533

Harmon, Terrorism Today, p. 160

1534

Martha Crenshaw, ‘Reflections on the Effects of Terrorism’, in M. Crenshaw, ed., Terrorism, Legitimacy, and Power: The Consequences of Political Violence (Middletown, Conn., 1983), p. 25

1535

Richard Dawkins, The God Delusion (London, 2007), p. 132 (Докинз Р. Бог как иллюзия. – М.: КоЛибри, 2015.)

1536

Cavanaugh, Myth of Religious Violence, pp. 24–54

1537

Muhammad Heikal, Autumn of Fury: The Assassination of Sadat (London, 1984), pp. 94–96.

1538

Gilles Kepel, The Prophet and Pharaoh: Muslim Extremism in Egypt, trans. Jon Rothschild (London, 1985), p. 85

1539

Fedwa El Guindy, ‘The Killing of Sadat and After: A Current Assessment of Egypt’s Islamic Movement’, Middle East Insight 2 (January – February 1982).

1540

Kepel, Prophet and Pharaoh, pp. 70–102

1541

Ibid., pp. 152–59

1542

Ibid., pp. 158–59

1543

Patrick D. Gaffney, The Prophet’s Pulpit: Islamic Preaching in Contemporary Egypt (Berkeley, Los Angeles and London, 1994), pp. 97–101

1544

Heikal, Autumn of Fury, pp. 118–19

1545

Ibid., pp. 141–42

1546

Johannes J. G. Jansen, The Neglected Duty: The Creed of Sadat’s Assassins and Islamic Resurgence in the Middle East (New York and London, 1988), pp. 49–88

1547

Ibid., p. 169

1548

Ibid., p. 166

1549

Wilfred Cantwell Smith, Islam in Modern History (Princeton and London, 1957), p. 241

1550

Ibid., pp. 90, 198

1551

Ibid., pp. 90, 198, 201–02

1552

English, Terrorism, p. 51

1553

Abdulaziz A. Sachedina, ‘Activist Shi’ism in Iran, Iraq and Lebanon’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms Observed (Chicago and London, 1991), p. 456

1554

Alastair Crooke, Resistance: The Essence of the Islamist Revolution (London, 2009), p. 173

1555

Martin Kramer, ‘Hizbollah: The Calculus of Jihad’, in Martin E. Marty and R. Scott Appleby, eds, Fundamentalisms and the State (Chicago and London, 1993), pp. 540–41

1556

Sheikh Muhammad Fadl Allah, Al-Islam wa Muntiq al Quwwa (Beirut, 1976); trans. Crooke, Resistance, p. 173

1557

Kramer, ‘Hizbollah’, p. 542

1558

Sachedina, ‘Activist Shi’ism’, p. 448

1559

Интервью с Фадл-аллахом газете «Кайхан» (14 ноября 1985 г.); см.: Kramer, ‘Hizbollah’, p. 551

1560

Выступление Фадл-аллаха в газете «Аль-Нахар» (14 мая 1985 г.); см.: Kramer, ‘Hizbollah’, p. 550

1561

Kramer, ‘Hizbollah’, pp. 548–49; Ariel Meroni, ‘The Readiness to Kill or Die: Suicide Terrorism in the Middle East’, in Walter Reich, ed., The Origins of Terrorism (Cambridge, UK, 1990), pp. 204–05

1562

Crooke, Resistance, pp. 175–76

1563

Интервью Фадл-аллаха газете «Аль-Шира» (18 марта 1985 г.); Kramer, ‘Hizbollah’, pp. 552–53

1564

Интервью Фадл-аллаха римской газете «Республика» (28 августа 1989 г.); Kramer, ‘Hizbollah’, p. 552

1565

Crooke, Resistance, pp. 175–82

1566

Ibid., p. 182

1567

Ibid., pp. 183–87

1568

Robert Pape, Dying to Win: The Strategic Logic of Suicide Terrorism (New York, 2005), pp. xiii, 22

1569

Ehud Sprinzak, The Ascendance of Israel’s Far Right (Oxford and New York, 1991), p. 97; в итоге ранено было лишь двое мэров

1570

Ibid., pp. 94–95

1571

Ibid., p. 96; Aviezar Ravitsky, Messianism, Zionism and Jewish Religious Radicalism, trans. Michael Swirsky and Jonathan Chipman (Chicago and London, 1993), pp. 133–34

1572

Ibid., pp. 97–98.

1573

Gideon Aran, ‘Jewish Zionist Fundamentalism’, in Marty and Appleby, Fundamentalisms Observed, pp. 267–68

1574

Мехильта на Исход 20:13; М. Пирке Авот 6:6; ВТ Хорайот 13а; ВТ Санхедрин 4:5; см.: C. G. Montefiore and H. Loewe, eds, A Rabbinic Anthology (New York, 1974)

1575

Sprinzak, Ascendance of Israel’s Far Right, p. 121

1576

Ibid., p. 22

1577

Amartya Sen, Identity and Violence: The Illusion of Destiny (London and New York, 2006)

1578

Raphael Mergui and Philippe Simonnot, Israel’s Ayatollahs: Meir Kahane and the Far Right in Israel (London, 1987), p. 45

1579

Ibid.

1580

Tom Segev, The Seventh Million: The Israelis and the Holocaust, trans. Haim Watzman (New York, 1991), pp. 515–17

1581

Sprinzak, Ascendance of Israel’s Far Right, p. 221

1582

Ehud Sprinzak, ‘Three Models of Religious Violence: The Case of Jewish Fundamentalism in Israel’, in Marty and Appleby, Fundamentalisms and the State, p. 479

1583

Ibid., p. 480

1584

Ellen Posman, ‘History, Humiliation, and Religious Violence’, in Andrew R. Murphy, ed., The Blackwell Companion to Religion and Violence (Chichester, UK, 2011), pp. 336–37, 339

1585

Sudhir Kakar, The Colours of Violence: Cultural Identities, Religion and Conflict (Chicago and London, 1996), p. 15

1586

Daniel Gold, ‘Organized Hinduisms: From Vedic Truth to Hindu Nation’, in Marty and Appleby, eds, Fundamentalisms Observed, pp. 532, 572–73

1587

Kakar, Colours of Violence, pp. 48–51

1588

Paul R. Brass, Communal Riots in Post-Independence India (Seattle, 2003), pp. 66–67

1589

Kakar, Colours of Violence, pp. 154–57

1590

Ibid., p. 157

1591

Ibid., p. 158

1592

David Cook, Understanding Jihad (Berkeley, Los Angeles and London, 2005), p. 114

1593

Beverley Milton-Edwards, Islamic Politics in Palestine (London and New York, 1996), pp. 73–116

1594

Ibid., p. 118

1595

Cook, Understanding Jihad, p. 114

1596

Heilman, ‘Guides of the Faithful: Contemporary Religious Zionist Rabbis’, in R. Scott Appleby, ed., Spokesmen for the Despised: Fundamentalist Leaders in the Middle East (Chicago, 1997), pp. 352–53

1597

Ibid., p. 354

1598

G. Robinson, Building a Palestinian State: The Incomplete Revolution (Bloomington, Ind., 1997); Jeroen Gunning, ‘Rethinking Religion and Violence in the Middle East’, in Murphy, ed., Blackwell Companion to Religion and Violence, p. 519.

1599

Gunning, ‘Rethinking Religion and Violence’, pp. 518–19

1600

Milton-Edwards, Islamic Politics, p. 148

1601

Anne Marie Oliver and Paul F. Steinberg, The Road to Martyrs’ Square: A Journey to the World of the Suicide Bomber (Oxford, 2005), p. 71

1602

Cook, Understanding Jihad, p. 116

1603

The Covenant of the Islamic Resistance Movement, Article 1 (Jerusalem, 1988); John L. Esposito, Unholy War: Terror in the Name of Islam (Oxford, 2002), p. 96

1604

Cook, Understanding Jihad, p. 116

1605

Covenant, Article 1; Esposito, Unholy War, p. 96

1606

Talal Asad, On Suicide Bombing: The Wellek Lectures (New York, 2007), pp. 46–47

1607

См. Абдул Азиз Реутизи в: Anthony Shehad, Legacy of the Prophet: Despots, Democrats and the New Politics of Islam (Boulder, Colo., 2001), p. 124

1608

Esposito, Unholy War, pp. 97–98

1609

Bernard Lewis, The Crisis of Islam: Holy War and Unholy Terror (New York, 2003); Bruce Hoffman, Inside Terrorism (New York, 2006)

1610

Gunning, ‘Rethinking Religion and Violence’, p. 516

1611

Asad, Suicide Bombing, p. 50

1612

Pape, Dying to Win, p. 130; эти цифры несколько отличаются от тех, что цитировались раннее по другому исследованию. Однако вывод в обоих случаях совпадает.

1613

Robert Pape, ‘Dying to Kill Us’, New York Times, 22 September 2003

1614

См. неопубликованный доклад: May Jayyusi, ‘Subjectivity and Public Witness: An Analysis of Islamic Militance in Palestine’ (2004). Цит. по: Asad, Suicide Bombing

1615

Gunning, ‘Rethinking Religion and Violence’, pp. 518–19

1616

Oliver and Steinberg, Road to Martyrs’ Square, p. 120

1617

Ibid., pp. 101–02; Gunning, ‘Rethinking Religion and Violence’, pp. 518–19

1618

Oliver and Steinberg, Road to Martyrs’ Square, p. 31

1619

Roxanne Euben, ‘Killing (for) Politics: Jihad, Martyrdom, Political Action’, Political Theory, 30, 1 (2002)

1620

Ibid., p. 49

1621

Суд. 16:23–31

1622

John Milton, Samson Agonistes (1671), строки 1710–11. [Здесь и далее цит. по пер. Ю. Корнеева: Мильтон Дж. Потерянный рай. Стихотворения. Самсон-борец. – М.: Художественная литература, 1976. – Прим. пер.]

1623

Ibid., строки 1721–24

1624

Ibid., строки 1752–55

1625

Asad, Suicide Bombing, pp. 74–75

1626

Ibid., p. 63

1627

Bourke, ‘Barbarisation vs. Civilisation’, p. 21

1628

Jacqueline Rose, ‘Deadly Embrace’, London Review of Books, 26, 21 (4 November 2004)

1629

Jason Burke, Al-Qaeda (London, 2003), pp. 72–75; Thomas Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia: Violence and Pan-Islamism since 1979 (Cambridge, UK, 2010), pp. 7–8, 40–42; Gilles Kepel, Jihad: The Trail of Political Islam, trans. Anthony F. Roberts, 4th ed. (London, 2009), pp. 144–47; Lawrence Wright, The Looming Tower: Al-Qaeda’s Road to 9 / 11 (New York, 2006), pp. 95–101; David Cook, Understanding Jihad (Berkeley, Los Angeles and London, 2005), pp. 128–31

1630

Абдулла Аззам, «Последняя воля Абдуллы Юсуфа Аззама; кто беден пред Господом»; продиктовано 20 апреля 1986 г. См. перевод в: Cook, Understanding Jihad, p. 130

1631

Burke, Al-Qaeda, p. 75

1632

Andrew Preston, Sword of the Spirit, Shield of Faith: Religion in American War and Diplomacy (New York and Toronto, 2012), p. 585

1633

Kepel, Jihad, pp. 137–40, 147–49; Burke, Al-Qaeda, pp. 58–62; Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, pp. 58–60.

1634

Abdullah Azzam, ‘Martyrs: The Building Blocks of Nations’; trans. Cook, Understanding Jihad, p. 129

1635

Ibid.

1636

Ibid.

1637

Абдулла Аззам, «Последняя воля Абдуллы Юсуфа Аззама». см.: перевод в: Cook, Understanding Jihad, p. 130

1638

Abdullah Yusuf Azzam, Join the Caravan (Birmingham, UK, n. d.)

1639

Wright, Looming Tower, p. 96

1640

Ibid., p. 130

1641

Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, pp. 8–37, 229–33

1642

Natana J. DeLong-Bas, Wahhabi Islam: From Revival and Reform to Global Jihad (Cairo, 2005), pp. 35, 194–96, 203–11, 221–24

1643

Hamid Algar, Wahhabism: A Critical Essay (Oneonta, NY, 2002)

1644

DeLong-Bas, Wahhabi Islam, pp. 247–56; Cook, Understanding Jihad, p. 74

1645

Kepel, Jihad, pp. 57–59, 69–86; Burke, Al-Qaeda, pp. 56–60; John Esposito, Unholy War: Terror in the Name of Islam (Oxford, 2002), pp. 106–10

1646

Kepel, Jihad, p. 71

1647

Ibid., p. 70

1648

Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, pp. 19–24

1649

Ibid., pp. 60–64

1650

Al-Quds al-Arabi, 202 (March 2005); Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, p. 61

1651

Al-Quds al-Arabi

1652

Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, p. 61

1653

Ibid., pp. 61–62

1654

Ibid. p. 64

1655

Nasir al-Basri, Al-Quds al-Arabi, in ibid.

1656

Michael A. Sells, The Bridge Betrayed: Religion and Genocide in Bosnia (Berkeley, Los Angeles and London, 1996), p. 154

1657

Ibid., p. 9

1658

Ibid., pp. 29–52

1659

Ibid., pp. 1–3

1660

Ibid., p. 72–79, 117

1661

Chris Hedges, War is a Force That Gives Us Meaning (New York, 2003), p. 9

1662

New York Times, 18 October 1995; Sells, Bridge Betrayed, p. 10

1663

S. Burg, ‘The International Community and the Yugoslav Crisis’, in Milton Eshman and Shibley Telham, eds., International Organizations and Ethnic Conflict (Ithaca, NY, 1994); David Rieff, Slaughterhouse: Bosnia and the Failure of the West (New York, 1993)

1664

Thomas L. Friedman, ‘Allies’, New York Times, 7 June 1995

1665

Cook, Understanding Jihad, pp. 119–21

1666

Mahmoun Fandy, Saudi Arabia and the Politics of Dissent (New York, 1999), p. 183

1667

Kepel, Jihad, pp. 223–26

1668

Cook, Understanding Jihad, pp. 135–36; Marc Sageman, Leaderless Jihad: Terror Networks in the Twenty-First Century (Philadelphia, 2008), pp. 44–46; Burke, Al-Qaeda, pp. 118–35

1669

Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, pp. 229

1670

Burke, Al-Qaeda, pp. 7–8

1671

Esposito, Unholy War, p. 14

1672

Ibid., pp. 6, 8

1673

Kepel, Jihad, pp. 13–14

1674

Burke, Al-Qaeda, pp. 161–64; DeLong-Bas, Wahhabi Islam, pp. 276–77

1675

Esposito, Unholy War, pp. 21–22; Burke, Al-Qaeda, pp. 175–76

1676

Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, pp. 102–03

1677

Osama bin Laden, ‘Hunting the Enemy’; Esposito, Unholy War, p. 24

1678

Burke, Al-Qaeda, p. 163

1679

Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, pp. 133–41

1680

Ibid., p. 133

1681

Ibid., p. 134.

1682

Matthew Purdy and Lowell Bergman, ‘Where the Trail Led: Between Evidence and Suspicion; Unclear Danger: Inside the Lackawanna Terror Case’, New York Times, 12 October 2003

1683

Cook, Understanding Jihad, p. 150; Sageman, Leaderless Jihad, p. 81

1684

Cook, Understanding Jihad, pp. 136–41

1685

Abu Daud, Sunan (Beirut, 1988), 3, p. 108, no. 4297; trans. Cook, Understanding Jihad, p. 137

1686

Коран 2:249; Burke, Al-Qaeda, pp. 24–25

1687

Коран 2:194; Communiqué from Qaidat al-Jihad, 24 April 2002; Cook, Understanding Jihad, p. 178

1688

Sageman, Leaderless Jihad, pp. 81–82

1689

Marc Sageman, Understanding Terror Networks (Philadelphia, 2004), pp. 103–08

1690

Sageman, Leaderless Jihad, pp. 59–60

1691

Ibid., p. 28

1692

Ibid., p. 57

1693

Timothy McDermott, Perfect Soldiers. The 9 / 11 Hijackers: Who They Were, Why They Did It (New York, 2005), p. 65

1694

Fraser Egerton, Jihad in the West: The Rise of Militant Salafism (Cambridge, UK, 2011), pp. 155–56

1695

Sageman, Understanding Terror Networks, p. 105

1696

Antony Giddens, The Consequences of Modernity (Cambridge, UK, 1991), p. 53

1697

Osama bin Laden, ‘Hunting the Enemy’, in Esposito, Unholy War, p. 23

1698

Andrew Sullivan, ‘This Is a Religious War’, New York Times Magazine, 7 October 2001

1699

William T. Cavanaugh, The Myth of Religious Violence (Oxford, 2009), p. 204

1700

Emanuel Sivan, Arab Historiography of the Crusades (Tel Aviv, 1973)

1701

Hegghammer, Jihad in Saudi Arabia, pp. 104–05

1702

См. перевод текста в: Bruce Lincoln, Holy Terrors: Thinking about Religion after September 11, 2nd ed. (Chicago, 2006), Appendix A, ‘Final Instructions to the Hijackers of September, 11, Found in the Luggage of Muhammad Atta and Two Other Copies’. Найдены были еще две копии: в машине одного из террористов, в которой тот ехал, прежде чем воспользоваться рейсом 77 American Airlines на Вашингтон, и в Пенсильвании на месте падения самолета, следовавшего рейсом 93 United Airlines.

1703

См., напр., пункты 10, 24 и 30 «последних инструкций» в: Lincoln, Holy Terrors, p. 98, 100–101

1704

Ibid., пункт 1; Lincoln, Holy Terrors, p. 97

1705

См… Cook, Understanding Jihad, Appendix 6, p. 196; Lincoln, p. 97

1706

См. пункт 14 в: Cook, Understanding Jihad, p. 197; Lincoln, Holy Terrors, p. 98

1707

См. пункт 16 в: Cook, Understanding Jihad, p. 197

1708

Ibid., Lincoln, Holy Terrors, p. 200

1709

Ibid.

1710

Ibid., p. 201

1711

Cook, Understanding Jihad, p. 234, прим. 37

1712

Коран 3:173–174

1713

Cook, Understanding Jihad, Appendix 6, p. 198

1714

Ibid., p. 201

1715

Louis Atiyat Allah, ‘Moments Before the Crash, By the Lord of the 19’ (22 January 2003), ibid., Appendix 7, p. 203

1716

Ibid., p. 207

1717

Ibid.

1718

Ibid.

1719

Osama bin Laden, videotaped address, 7 October 2001, Appendix C in Lincoln, Holy Terrors, p. 106, para. 1

1720

Hamid Mir, ‘Osama claims he has nukes. If US uses N. Arms it will get the same response’, Dawn: The Internet Edition, 10 November 2001

1721

Ibid., paras 3, 6, 8, 9, 11, in Lincoln, Holy Terrors, pp. 106–07

1722

‘George W. Bush, Address to the Nation, October 7th, 2001’, Appendix B, in ibid.

1723

Remarks by the President at the Islamic Centre of Washington DC, 17 September 2001, http:/usinfo.state.gov/islam/50917016.htm

1724

‘George W. Bush, Address to the Nation’, p. 104

1725

Paul Rogers, ‘The Global War on Terror and its Impact on the Conduct of War’, in George Kassimeris, The Barbarisation of Warfare (London, 2006), p. 188

1726

Cook, Understanding Jihad, p. 157. Кук комментирует: «К сожалению, в свете того, что мы узнали о тюрьме Абу-Грейб весной 2004 г., этот рассказ не столь неправдоподобен, как может показаться»

1727

Anthony Dworkin, ‘The Laws of War in the Age of Asymmetric Conflict’, in Kassimeris, Barbarisation of Warfare, pp. 220, 233

1728

Joanna Bourke, ‘Barbarisation vs. Civilisation in Time of War’, in ibid., p. 37

1729

Dworkin, ‘Laws of War’, p. 220

1730

Rogers, ‘Global War on Terror’, p. 192

1731

The Guardian, Datablog, 12 April 2013. ООН начала сообщать статистику потерь среди гражданского населения с 2007 г.

1732

Sageman, Leaderless Jihad, pp. 136–37

1733

White House press release, ‘President Discusses the Future of Iraq’, 26 February 2003

1734

White House press release, ‘President Bush Saluting Veterans at White House Ceremony’, 11 November 2002

1735

Timothy H. Parsons, The Rule of Empires: Those Who Built Them, Those Who Endured Them, and Why They Always Fail (Oxford, 2010), pp. 423–50

1736

Bruce Lincoln, Religion, Empire, and Torture: The Case of Achaemenian Persia, with a Postscript on Abu Ghraib (Chicago and London, 2007), pp. 97–99

1737

Ibid., pp. 97–98

1738

Лк. 4:18–19

1739

Lincoln, Religion, Empire and Torture, pp. 101–07

1740

Ibid., pp. 102–03

1741

Susan Sontag, ‘What Have We Done? ’ Guardian, 24 May 2005

1742

Lincoln, Religion, Empire and Torture, pp. 101–02

1743

Parsons, The Rule of Empires, pp. 423–34

1744

Bashir, Friday Prayers, Umm al-Oura, Baghdad, 11 June 2004 in Edward Coy, ‘Iraqis Put Contempt for Troops on Display’, Washington Post, 12 June 2004; Kassimeris, ‘Barbarisation of Warfare’, p. 16

1745

Rogers, ‘Global War on Terror’, pp. 193–94

1746

Dworkin, ‘Laws of War’, p. 253

1747

Sageman, Leaderless Jihad, pp. 139–42

1748

Ibid., pp. 31–32

1749

Michael Bonner, Jihad in Islamic History (Princeton and Oxford, 2006), p. 164

1750

Sageman, Leaderless Jihad, pp. 156–57

1751

Ibid., p. 159.

1752

John L. Esposito and Dahlia Mogahed, Who Speaks for Islam? What a Billion Muslims Really Think; Based on Gallup’s World Poll – the largest study of its kind (New York, 2007), pp. 69–70

1753

Цит. по: Joos R. Hiltermann, A Poisonous Affair: America, Iraq and the Gassing of Halabja (Cambridge, UK, 2007), p. 243

1754

Naureen Shah, ‘Time for the Truth about “targeted killings” ’, Guardian, 22 October 2013

1755

Rafiq ur Rehman, ‘Please tell me, Mr President, why a US drone assassinated my mother’; theguardian.com, 25 October 2013

1756

Коран 29:46. Есть и другие подобные отрывки.

1757

Коран 22:40.

1758

Еще один фактор: господство ваххабитских идей, которые пропагандировались в исламском мире при молчаливом потворстве Соединенных Штатов.

1759

John Fowles, The Magus, revised edition (London, 1987), p. 413.

Content

Карен Армстронг
Поля крови. Религия и история насилия

Введение

Часть I У истоков

Глава 1 Земледельцы и пастухи

Глава 2 Индия: путь благородных

Глава 3 Китай: воины и благородные люди

Глава 4 Еврейская дилемма

Часть II Во имя мира

Глава 5 Иисус: не от мира сего?

Глава 6 Византия: трагедия империи

Глава 7 Мусульманская дилемма

Глава 8 Крестовые походы и джихад

Часть III Современность

Глава 9 Появление «религии»

Глава 10 Торжество секуляризма

Глава 11 Религия наносит ответный удар

Глава 12 Священный террор

Глава 13 Всемирный джихад

Послесловие

Благодарности

Библиография

Сноски