На коньках по Неве, или Мышь в рукаве

Анна Ремез, Наталья Колотова

ГЛАВА 1. Серебряная ниточка

— У тебя температура, — сказала мама, стряхивая градусник, — даже не думай вставать.

— Но… завтра же выставка открывается: красивые платья, украшения и па-а-а-пчхи… парики… я так хотела посмотреть!

— Поправишься и посмотришь. Выставки в нашем музее работают подолгу, а Тимка скоро придёт и обо всём тебе расскажет.

Обычный разговор, не так ли? Заботливая мама убеждает дочку остаться в постели, а у дочки из носа льёт и горло саднит. Но разве это причина пропускать что-то интересное?!

— Ну как ты не понимаешь, мам! я должна! А-а-апчхи. Всё! Видеть первой! А-а-апчхи.

— Хватит, Клементина (так официально мама называла дочку, только когда сердилась)! Сейчас придёт бабушка и натрёт тебе хвост горчичным маслом…

Так-так… А вам, уважаемые читатели, бабушка когда-нибудь натирала хвост горчичным маслом? Что? У вас нет хвостов?.. Ну, а горчичники-то вам ставили? Да, они щиплются. И масло это самое — тоже. Неудивительно, что дочка спрятала хвост под одеяло. Спрашивается, зачем натирать хвост, если болит горло?

Так что же это за хвост, и про какой музей идёт речь?

Про Исторический.

Там живёт мышиная семья: мама, папа, бабушка, дедушка и двое мышат, брат и сестра. В самом этом факте нет ничего удивительного. Мыши живут во многих местах. Но наши мыши…

Во-первых, как вы уже успели заметить, они умеют разговаривать. А во-вторых…

— Тинка, ну как ты тут? — в комнатку вбежал упомянутый мамой Тимофей. Он был одновременно и похож, и не похож на Тинку. У мышки, лежавшей на кровати, были аккуратно заплетённые косички, а у её брата — коротенькие взлохмаченные волоски.

Тинка попыталась что-то произнести, но, увы, голос пропал.

— Тебе надо выпить тёплого молока с мёдом, — сказала мама, высокая стройная мышь в голубом платье. — Пойду подогрею молоко. А Тимка пусть пока тебя развлечёт.

Тимка достал из кармашка кусочек сахара, протянул сестре. Тинка замотала головой и поморщилась. Напрасно она хорохорилась. С каждой минутой горло болело всё сильнее.

Итак, вот они, наши герои — Тимофей и Клементина или, для краткости, Тимка и Тинка. Они — настоящие брат и сестра: заботливые, дружные, весёлые. Оба обожают тайны, открытия и, конечно, увлекаются историей — ведь она, история, у них буквально за стенкой. Тимка уже сбегал в зал, где завтра открывается новая выставка, и успел кое-что посмотреть. Всевозможные наряды были развешаны, разложены, надеты на манекены, на вешалки, на специальные подставки. Ах, как некстати Тинка заболела! Вдвоём можно было бы почитать таблички, побегать туда-сюда, забраться на большие сундуки, а потом — на маленькие резные столики! Эх-эх!

Одна высокая стеклянная витрина всё ещё пустовала — сквозь неё беспрепятственно проходили потоки солнечного света. Тимка осмотрелся и нашёл то, что должно было оказаться в этой витрине. Какой-то костюм, ожидая своей очереди, висел в сером чехле у дверей. Чехол был расстёгнут, серебряные пуговицы сверкали в солнечных лучах. Тимке очень захотелось поближе рассмотреть костюм и потрогать старинную ткань!

Он решительно направился к чехлу, но именно в этот момент дверь музейного зала отворилась и кто-то вошёл. Тимка подпрыгнул, уцепился за подол костюма и совсем рядом с собой увидел тоненькую серебряную ниточку. Она висела словно специально для того, чтобы мышонок мог схватить её зубами…

— Я кое-что тебе принёс, для твоей коллекции.

Тинка чихнула.

— Будь здорова!

Тимка сбегал за дверь и вернулся, волоча за собой серебряную ниточку.

— Вот, держи, — гордо сказал он.

Тинка радостно всплеснула лапками. Дело в том, что она задумала сделать собственный маленький музей. Она даже название придумала: «Музей всякой всячины». И собирала Тинка туда разные мелочи, которые посетители случайно роняли на пол: билетики, разноцветные проволочки, заколки, канцелярские скрепки, блёстки, бусинки, золотистые фантики… Тинка была уверена, что со временем у неё соберётся уникальная коллекция. Подумать только — серебряная ниточка! Это будет главный экспонат!

Тимка подал сестрёнке один кончик нити, а второй поднял с пола. И тут Тинка опять чихнула. Горло пронзила такая острая боль, что Тинкин хвост возмущённо ударил по кровати.

ГЛАВА 2. Ни в селе, ни в городе

— Будь здорова! — рявкнул Тимка.

— Спасибо, — удивлённо пропищала Тинка.

Голос вернулся, и, честное слово, она была совершенно здорова. Пропала мерзкая ломота в хвостике, перестали слезиться глаза, и, самое главное, — не болело горло! Когда болит горло, лишаешься главного удовольствия — полакомиться чем-нибудь вкусненьким, потому что вкусненькое, представьте себе, тоже причиняет боль.

— Здрасьте вам, — ни к селу ни к городу пробормотал Тимка.

Эта присказка точно отражала положение, в котором они оказались. Где они находились? ни в селе, ни в городе! К тому же в этом неизвестном месте шёл густой мокрый снег.

— Надо спрятаться и просохнуть, ты и так простужена, — озабоченно сказал Тимка.

— Представь себе, я совершенно здорова. Надо рассказать маме, что перемещение во времени — лучшее лекарство. Ещё пригодится.

— Кажется, нашим перемещениям пришёл конец. Я потерял серебряную ниточку.

— Ой, она была такая красивая!

За снежной пеленой возник мерцающий свет. Тимка и Тинка, взявшись за лапки, побежали на него.

Дверь, перед которой они оказались, внезапно распахнулась. Едва успев отскочить, мышата ловко перекувыркнулись, бросились вперёд и чудом не попали под чей-то башмак. Над их головами кто-то пробасил:

— Вроде стучали.

Дверь тяжело захлопнулась.

— Кому стучать в такую погоду? Ложись, Данилушка, завтра рано вставать. — Усталый женский голос звучал из-за угла откуда-то сверху.

Тинка взяла брата за лапку и пошла на голос.

— На то и столица, что с утра не спится, — пробасил Данила, задул свечу, закряхтел и, судя по скрипу, полез тоже куда-то наверх.

— Как я сразу не догадался, — хлопнул себя по лбу Тимка. — Это русская печь, на ней можно спать. Приставляется лесенка — и забираешься наверх, как на двухэтажную кровать. И там эти… полати.

— За мной, — прошептала Тинка, заметив, что между печью и стеной есть небольшое расстояние.

Мышата очутились в тёплом тёмном местечке, где можно было не только переночевать, но и просушить одежду.

— Так мы в Москве, что ли? Только вот непонятно, в каком времени. — Тинка удобно устраивалась рядом с тёплой печкой. — Давай спать. Утро вечера мудренее.

Тимка лёг рядом. Но заснуть не мог долго. Тинка посапывала, а он таращил в темноту глаза и думал: как же они вернутся домой без серебряной ниточки?

Разбудили мышат голоса:

— Тимоша, просыпайся, сыночек!

— Спать хочу, рано ещё! Не хочу вставать!

— Вот так раз. Да он твой тёзка, — сказала, потягиваясь, Тинка.

— Марфа, затепли свечу, — загудел бас, — с ночи огарочек остался.

— Лучиной обойдёмся, — ответила Марфа, — свечи-то недёшевы.

— Так я ведь сегодня заказ отвожу. Авось барин не обидит. Купим свечей-то.

— Тимофей, ну-ка вставай, валявка ты эдакий! — пробасил Данила. — С печи сыт не будешь!

Мышата забились в уголок — и правильно сделали, потому что сверху что-то упало.

— Тимка косорукий! Онуча свалилась, полезай в запечек, — рассердилась Марфа!

— Тимка косорукий, — хихикнула Тинка.

Внезапно совсем рядом с ними возникла физиономия. В колеблющемся свете лучины были видны светло-русые всклокоченные волосы и большие глаза, которые медленно лезли на лоб. Рот мальчика (а это, конечно, был Тимка косорукий) стал вытягиваться в букву «О». И тут только мышата сообразили, что мальчик их видит и сейчас закричит. Тинка замахала лапками, показывая, что бояться нечего, а её брат прижал указательный палец к мордочке и умоляюще уставился на своего новоявленного тёзку.

Мальчик зажмурился, но промолчал, только вытянул руку вперёд и подцепил пальцем длинный лоскут ткани, упавший, к счастью, перед мышатами, а не на них.

— Да что ж ты возишься, копуха, — Марфа, наверное, встала не с той ноги или сама не выспалась.

— Ой-ой-ой, — запищала Тинка. Вместе с лоскутом в руке мальчика оказалось её платьице.

— Ой-ой-ой, — в свою очередь взвизгнул вконец ошалевший мальчик, приоткрыв один глаз и увидев между пальцев что-то пёстрое, похожее на крошечную рубаху.

— Ты что, Тимофей? — спросила мать.

Тот испуганно затряс лоскутом, огонёк лучины задрожал ещё сильнее, и тут мышата не сговариваясь стали дуть на него что было мочи. На секунду он почти погас, но этой секунды было довольно, чтобы Тинка с Тимкой забились в самый дальний угол.

— Светец-то подними! Да что с тобой, не заболел ли часом? — голос Марфы вдруг из сердитого стал испуганно-заботливым.

Её сынку тоже подумалось, что он заболел, потому что онуча, без всяких там малюсеньких рубах, была у него в руке. Лучина, вновь ярко вспыхнув, осветила запечек, в котором не было никого — во всяком случае, в обозримом пространстве, а сунуть светец поглубже Тимофей не захотел. Померещится же такое!

— Онуча, запечек, светец, — пробормотал Тимка. Слова старинные, непонятные.

Потирая руки, с улицы вошёл Данила.

— Холодно. Снегу по колено. Умывайся, Тимоха! Марфа, кашу давай! Ехать пора.

Сын не заставил себя уговаривать, проворно оделся, выскочил на двор, схватил пригоршню снега, протёр лицо, вернулся в избу. Вкусно пахло поспевшей за ночь в печи ячневой кашей. У Тимки и Тинки животики дружно заурчали.

Хозяева дома завтракали, за столом шла речь о том, куда поедет отец семейства. Мышата надели высохшую за ночь одежду и решили перебежать поближе к двери.

— Чего тут сидеть? ничего не узнали пока. — Тинка заплетала косички и завязывала бантики. — Ты хоть вспомни, какого времени костюмы были на выставке?

— Помню прекрасно, — ответил Тимка. — Восемнадцатого тире двадцатого века. Так экспозиция называлась.

— Да, информации маловато. Бежим!

Тимка и Тинка стрелой бросились к дверям и забрались в чей-то сапог.

— Неудачное место, — прошептал Тимка. — Будут надевать — могут задавить.

Как всегда, тоскливо брату и сестре стало одновременно. И оттого что сидели в каком-то холодном сапоге, неведомо чьём, неведомо где, неведомо когда, и оттого что очень хотелось есть, но главное (поскольку утро вечера мудренее, а трава соломы зеленее) — оттого что стало очевидно, хотя они про это старались пока не говорить: без потерянной серебряной ниточки невозможно вернуться домой. Никогда!

— По-русски говорит, да и только чуднó, иной раз даже смешно делается, — в это время рассказывал Данила. — Он же из учителей, из иноземцев. Спервоначалу он в Москве в навигацкой школе служил, потом сюда к нам, в столицу, приехал. И дети есть — мальчик да девочка. Оба чистенькие, в красивую одёжу одетые. Я когда обмеры делал, их видал. Кто он там, уж я не знаю, немец или англичанин какой, но дóма захотел изразцов. Ихние изразцы уж больно дóроги, а наши-то, по их лекалам, подешевей.

— Послушай! я вспомнил, — подскочил Тимка.

Сапог не ожидал таких резких движений и повалился набок.

— Пора! — отец семейства встал из-за стола. — Рано вставши, больше наработаешь. Вот и сапог уже от нетерпения в пляс пустился.

Мышата не стали дожидаться, пока Данила обуется, выкатились наружу и юркнули за что-то большое, при ближайшем рассмотрении оказавшееся сундуком.

— Вспомнил! — затараторил Тимка, даже не отдышавшись. — Дедушка рассказывал, что бабушка один раз потеряла серёжку, с которой перемещалась в прошлое. В общем, дедушка ей эту самую серёжку в прошлом отыскал. И они вернулись!

— Серёжку! У неё фасон есть, материал, время узнать можно! А нитка?! Нам же костюм надо найти, а мы даже не знаем, женский он или мужской. На выставке ведь таблички были, на них было написано, что за эпоха. Эх ты, а ещё музейная мышь называется! Прочитал бы табличку — мы бы всё узнали.

Губы у Тинки задрожали. Тимка испугался, что она сейчас заплачет. Вот ужас-то! В последний раз Тинка плакала в Древнем Египте, да и то от испуга, когда Тимка чуть не угодил в пасть ко льву.

И вот тут-то, дорогой читатель, чтобы у тебя окончательно не зашли шарики за ролики от непонимания, при чём тут Древний Египет и какая-то серёжка с бабушкой, надо сделать небольшой экскурс. Наши мыши умеют перемещаться в прошлое. Стоит им специально или, как в нашей истории, случайно щёлкнуть хвостом, держа в лапах какой-либо предмет — а в историческом музее, понятно, предметов разных эпох предостаточно, как они тотчас же оказываются в том времени, к какому этот предмет относится. Мало того, мышиная семья не только понимает любой из языков, на котором говорят или когда-либо говорили люди, но и язык животных. Согласитесь, с такими способностями узнать можно немало! Мышата побывали уже во многих интересных местах и пережили огромное количество невероятных приключений — на зависть всем нам, только читающим про эти приключения в разных книжках.

Как вы уже поняли, на этот раз вещь-проводник — то есть серебряная ниточка — случайно потерялась.

— Не вздумай реветь! — строго сказал Тимка сестрёнке, хотя у него самого сердце сжималось. — Надо делать что-то. Ясно, что эта семья небогатая. Встали ни свет ни заря, на работу собираются. Значит, одежды с серебряными нитками у них быть не может. Давай проберёмся с ними в дом этого учителя. Слышала? — там у детей хорошая одежда! Да и разобраться надо, где мы, наконец.

— Тимофей! Спешить — не спеши, а поторапливайся — поедем, чтоб к свету уж в немецкой слободе быть. — Данила вышел из комнаты.

— Тимоша, зипун подпоясай как следует.

Мыши, недолго думая, вскарабкались по стенке сундука и забрались в свисавший рукав — видимо, как раз зипуна.

— Эй, сюда, тут дырка! — пискнула Тинка.

Они прыгнули в отверстие, перекувыркнулись в воздухе и почувствовали, что их, вместе с зипуном, надевают. А это, поверьте, чувство очень странное.

Вскоре дверь скрипнула — и тут оказалось, что грубое сукно почти не спасает от холода.

— Надо срочно знакомиться с моим тёзкой, иначе мы околеем, так и не узнав, куда попали, — пропищал Тимка, протискиваясь между подкладкой и сукном.

Хорошо, что Тимоха поднял зачем-то руку и обнаружилась заветная дырка. Мышата ринулись в образовавшийся просвет. Выскочив наружу, они на мгновение зажмурились: вокруг всё было белым-бело! Брат с сестрой оказались за Тимохиной спиной, вернее, между его спиной и чем-то твёрдым, накрытым большой серой тряпкой.

— Это изразцы, — со знанием дела проговорил Тимка и, словно заправский альпинист, полез вверх по отвесной спине. Тинка — за ним. Забравшись мальчику на плечо, она стала щекотать своей косичкой Тимохино ухо, а когда он поднёс к нему свою руку, сгруппировалась и перепрыгнула на неё, быстро засеменив к ладони и приговаривая:

— Миленький, хорошенький, красивенький, умненький Тимофей Данилыч, не погуби! Выслушай, мы тебе сейчас всё объясним.

— Только очень холодно, у нас зуб на зуб не попадает, — добавила ещё одна мышка в короткой клетчатой рубашечке и махоньких портах. Вид этих портов рассмешил Тимоху.

— Залезайте ко мне в варежку, там небось согреетесь, — проговорил он, заранее принимая всем своим существом любые чудесные объяснения, ибо для детей странным и непонятным является не чудо, а его отсутствие.

Устроившись, как в походной палатке, мышата заговорили хором. Из их рассказа Тимоха понял только то, что живут они в каком-то музее (что это такое, Тимоха не знал, а спросить постеснялся), что в их доме печи нет, что телеги в их городе не ездят, а люди передвигаются под землёй и даже летают по воздуху, но главная забота этих смешных существ, одного из которых тоже звали Тимкой, в том, чтобы найти какую-то серебряную ниточку.

ГЛАВА 3. В Немецкой слободе

Тем временем сани, преодолев порядочное расстояние, выехали на укатанную дорогу. Лошадь побежала резвее. Наконец Данила басом прогремел: «Стой, родимая, лошачиха сивая!»

Выглянув из рукавицы, мышата увидели огромную, куда хватало глаз, строительную площадку. То там, то сям виднелись силуэты домов, образующих новые улицы, высились сложенные в большие кучи брёвна, доски, кирпичи. Сновали люди, подъезжали и трогались сани. Начинался трудовой день. Неподалёку стояли аккуратные каменные строения, виднелся шпиль небольшой деревянной церкви, ещё один подпирал светлеющее небо.

— Приехали! Тимоха, вот она, немецкая слобода! — Данила слез с саней и осторожно повёл лошадь под уздцы.

Мальчик, шепнув мышатам: «Потерпите», засунул шевелящуюся рукавицу за пазуху и пошёл рядом с отцом по деревянному настилу.

— Обрати внимание: не слышно стука каблуков, — сказала наблюдательная Тинка.

— Так у них каблуков-то нет, — заметил Тимка. Эй, Тимофей, почему ваши сапоги не стучат, из чего вы подошвы шьёте?

— Царь-батюшка запретил нам подбивать башмаки наши гвоздями, да скобами, да железными подковами, — с готовностью отозвался Тимофей.

— Давно?

— Да года три, поди. Точно не скажу — я ещё малец был совсем.

— А сколько тебе лет?

— Девятый пошёл.

— А как зовут вашего царя-батюшку?

— Пётр Алексеевич.

— Ура! — завизжала Тинка. — Мы увидим Петра Первого.

— Почему первого, он всего один, — будто обидевшись за Петра, сказал Тимофей.

— Будет ещё и Второй, и третий, но этот, самый первый, — самый важный, ему потом очень красивый памятник поставят, «Медный всадник» будет называться, — бодро проговорила Тинка.

— Небывальщина экая, — пробормотал Тимофей.

— А мы где, в Петербурге, что ли? — хмуро спросил Тимка. — Немецкая слобода ведь в Москве находится.

— Мы в Петербурге, точно, можете не сомневаться.

— А почему заборов здесь нет совсем? Не то что у вас во дворах, — продолжал недоумевать Тимка.

Тимоха не мог ответить на этот вопрос и переадресовал его Даниле.

— Батюшка, что-то забора ни одного не видать. В нашей-то слободе каждый дом забором обнесён.

— Государь в центре города запретил ставить дома внутри усадеб и отгораживаться от улицы заборами. Все дома должны выходить фасадом на улицу. — Данила подвёл лошадь с санями к нужной двери.

— Тимоха, ты папе про нас не говори, — пропищала Тинка. — Со взрослыми вечно одна морока.

На стук большого дверного молотка тяжёлая дубовая дверь отворилась.

— Прекрасный! Прекрасный работа, совсем как дома, в Амстердам, — услышали мышата громкий и бодрый голос. — Марья, посмотри, какие изразцы.

— Иван, батюшка, что кричишь? — ответил откуда-то сверху другой голос, женский, нежный.

Тинка осторожно выглянула наружу. Она увидела рослого улыбающегося человека с рыжими, как морковка, волосами. В одной руке он держал маленькую квадратную плитку, другой пощипывал себя за витой ус. Послышались шаги по лестнице, и к мужчине присоединилась дама в пышном голубом платье. Это платье напомнило Тинке о маме, уходящей греть молоко. Как давно это было!

— Позволь представит. Марья, это мастер Данила. Видишь, какой славно сделано. Точно по эскизу, который я давать. Прекрасный работа! несёмте сюда. Как у вас говорят: «Берись друзьно — не будет грузно».

Иван захохотал, Тинка спряталась под Тимохин зипун.

— Платье у этой Марьи как у нашей мамы. А как есть-то хочется!

— Сынок, чего встал? Помогай давай.

Мышата сжались у тимохи за пазухой, чтобы ненароком не выпасть, пока ящики с изразцами заносились в дом.

— А выложить этими изразцами мой печка? Делать? У тебя умелый рука! И заплачу вдвое уговоренного. Мы, голландцы, ценим умелый рука.

— Позволите измерить ещё раз, сударь? А сын мне поможет, — сказал Данила.

Как видно, согласие было получено, потому что Тимофей, сунув подбородок за воротник, зашептал:

— Эй, Тимтинки, сейчас сниму одёжу, держитесь.

Он аккуратно положил зипун на массивную деревянную лавку и прошёл за отцом в соседнюю комнату. Было заметно, что хозяева ещё не успели обжить дом. Печка-голландка, которую с помощью верёвки стал по второму разу измерять Данила, была облицована только наполовину, занавесок на окнах не было. Сами окна были диковинные, разделённые на маленькие прямоугольники. Напротив печки стояло большое резное кресло с обитым кожей сиденьем, вдоль стен — несколько стульев.

— А у тебя в доме правильный печь? — спросил Иван у Данилы. — Про царский указ слышать? Куриные печи нельзя.

— Конечно, сударь. Уж скоро год, как запрещено курные печи класть. У меня кирпичная труба! Заработал!

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Тимка сестру. — Куриная печь — это что?

Тут вбежали в комнату девочка с мальчиком, оба рыженькие и опрятно одетые. Мышата, недолго думая, выбрались из Тимохиного зипуна и ринулись вверх по лестнице.

— Батюшка сегодня обещал меня с собою взять!

— Матушка, а можно мне бусы надеть?

— Что кричите, как торгаши на Мытном дворе? — строго сказала Марья. — Не видите, что отец с людьми? Вернитесь к себе сейчас же!

Мальчик и девочка, заметив Данилу и Тимоху, притихли, вышли в прихожую и стали подниматься по лестнице. А Тимка и Тинка уже сидели на большой книге в коричневом переплёте, по которому золотилась красивая надпись: «Брюсовъ календарь на 200 лicтах». Книга была заложена толстой чёрной ниткой. Тимка попытался добраться до нужной страницы: раз календарь — ясно, что закладка должна быть на сегодняшнем дне. И вот когда это ему почти удалось, в комнату вошли рыжие дети. Мышата замерли, словно фарфоровые статуэтки.

ГЛАВА 4. В погоне за царским платьем

— Какой сейчас год на дворе? — пискнула Тинка, поняв, что прятаться бесполезно.

— Осьмнадцатый, — как зачарованная, ответила девочка.

— А месяц? — Тимкин голос был явно пониже.

— Декабрь — тут мальчик решил завизжать, просто так, на всякий случай.

— Всё будет сработано в лучшем виде, — говорил Ивану Данила, — не хуже ваших Амстердамов. Завтра же прибудем со всем, что надобно для работ. Царь-батюшка Пётр Алексеич всем нам пример показал и всяких ваших мастеров поставил нас учить. А мы учимся быстро. Да, Тимофей?

Но Тимофей озабоченно тряс зипун. Куда мышей понесло? Услышав визг, он, забыв о всякой осторожности, бросился к лестнице. На втором этаже его догнала встревоженная хозяйка дома.

— Это ты деток напугал? — напустилась она на Тимофея.

К счастью, господские дети, видимо, что-то смекнули. Девочка схватила лежавшие на столике пяльцы:

— Я случайно палец уколола, а Фёдор за меня испугался.

— Как тебя зовут? — девочка резко изменила тему разговора, поняв, что именно мальчик — виновник присутствия удивительных мышей.

— Тимофей, — тихо сказал Тимоха, украдкой поглядывая по сторонам.

— Матушка, позволь нам с Христиной поговорить с этим мальчиком. Мы ведь никого здесь не знаем, скучно, право… — поддержал Фёдор сестру.

Дети смотрели на мать умоляюще.

— Эй, Тимоха! Слезай оттудова. Господ тревожишь. Поехали! — окрик Данилы решил дело.

— Что вы, что вы, — громко сказала Марья. — Он никого не тревожит. Очень воспитанный мальчик. — Она спустилась вниз к мужу и сказала смущённому Даниле:

— Пусть дети побеседуют.

— И мы побеседовать, — сказал Иван и стал разворачивать перед Данилой чертёж печки-голландки.

Вы спросите, где все это время прятались Тинка с Тимкой? В очень опасном месте — в рабочей корзинке Христины. Там лежали нитки, пуговицы, лоскутки, крючки, иголки! Иголки! Спасаясь, Тинка с Тимкой прыгнули, ну, если не в пасть ко льву, то абсолютно точно — на спину ежу! И на протяжении всего разговора они должны были сидеть, не шелохнувшись и не пискнув, чувствуя, наверное, то же самое, что бабочки, когда к ним вплотную приближается иголка энтомолога.

Едва мать исчезла из виду, девочка открыла рабочую корзинку. Мышата осторожно, стараясь не повредить брюшки и лапки, вылезли на свет божий.

— Что такое куриная печь? Какое сегодня число? — обратились они к оторопевшему Тимохе.

— Ой-ой-ой, — заверещала Христина, но Фёдор прикрыл ей рот рукой.

— Вы взаправду живые? Вы не куклы? — спросил он.

Мышата снова рассказали свою историю про потерянную ниточку. Христина и Фёдор тут же прониклись сочувствием к новым знакомым и обстоятельно объяснили им, что сегодня 26 декабря 1718 года, что их отец Ян Петерсон ван Блюмен приехал из Голландии в Москву, встретил там маменьку. И так ему понравились и Россия, и маменька, что он решил креститься в православную веру и жениться. И теперь его зовут Иваном Петровичем. А потом царь Пётр Алексеевич велел Ивану в Морской академии преподавать арифметику и навигацию, поэтому они переехали сюда, в Петербург. Жить в Петербурге пока не очень удобно, потому что город молодой, ему недавно исполнилось всего лишь пятнадцать лет, а ещё потому, что идёт война…

— … со шведами, — важно продолжал Фёдор. — Мы у шведов свои земли отобрали. Сначала они у нас отобрали, а теперь — мы у них. Но вы не пугайтесь. Батюшка сказывал, что уже идут мирные переговоры.

— Курная печь, а не куриная — это печь без дымовой трубы, — только и успел вставить Тимоха невпопад.

— Давайте знакомиться! — сказала Тинка.

— Их зовут Тинка и Тимка. Он — мой тёзка, это я их первый нашёл, — осипшим от волнения голосом сказал Тимоха, указывая на мышат.

— А Тинка — моя тёзка. Я. — Тинка-Христинка, — засмеялась рыжая девочка. И тут уж все засмеялись хором.

«Вот ради таких мгновений и стоит путешествовать во времени», — подумал Тимка. Согласитесь, это была очень умная мысль.

— У вас случайно нет серебряной ниточки? — дождавшись, когда смех сам собой прекратился, напрямик спросила у Христины Тинка.

— Нет, конечно! Серебром только у царя платье вышито. Батюшка говорил. Он с государем хорошо знаком.

— И пуговицы обшиты серебряными нитями, — поддержал сестру Фёдор.

— Точно! Вспомнил! На том костюме именно серебряными нитями были пуговицы обшиты, — закричал Тимка.

— Значит, нам нужен царь!

— А вы-то как чуднó одеты! И не холодно вам? — Христина пальчиком погладила Тимку по серой спинке.

— У нас дома лето! — за брата ответила Тинка. — Честно говоря, мёрзнем здесь.

— Давайте я вам шубки сошью? Матушка всё повторяет: «Не учи безделью, а учи рукоделью», — я знаете, как уже шить умею?

— Так ведь наш батюшка сегодня с государем встретится! — вдруг осенило Федю, — На верфи! Он обещал меня с собой взять!

— А ты за Тимофея попроси, — сказала Христина, выкладывая на столик разноцветные лоскутки.

Федя побежал вниз к отцу.

— Тимоха! Спускайся! — послышался снизу голос Данилы.

Возле лестницы уже стоял Федя. Выражение на его лице было самое что ни на есть счастливое.

— Данила, отпустишь своего сына на верфь с нами? — сказал учитель. — Мы его не обидим.

— Пущай идёт, — сказал Данила, довольный тем, что у него есть новый заказ. — Смотри, Тимоха, засветло возвернись, слышишь?

Тимофей радостно закивал, а Фёдор уже взлетел наверх, чтобы взять с собой Тимку и Тинку. Войдя в комнату, он рассмеялся: мышата стали похожи на толстых гусениц, потому что Христина укутала их в лоскутки и подпоясала нитками. Чтобы сшить настоящие шубки, требуется время. Не оставлять же малышей мёрзнуть на декабрьском ветру!

— Если повезёт, уже сегодня увидите царя-батюшку, — сказал Фёдор.

— Непременно назад приходите, — сказала Христина, — я буду вас ждать.

ГЛАВА 5. Царь-мастеровой

Иван сказал: «Фиодор, собирайся», — и сам стал готовиться к встрече с царем. Марья позвала мужа в соседнюю комнату, и оттуда минут через десять вышел уже не Иван — отец семейства, а Иван — государев слуга.

Его костюм состоял из полотняной рубашки, отделанной такими же полотняными рюшами, суконного светло-серого камзола со скромной, но очень изящной вышивкой и тёмно-серого, мы бы сказали — мышиного! — цвета кафтана, тоже суконного, сшитого узко в талию, с расширенными полами. Плотные, болотного цвета кюлоты, серые чулки и большие чёрные башмаки с пряжками дополняли туалет. На голову Иван надел полагающийся по случаю завитой, в цвет собственных рыжих волос, парик, на него — шляпу-треуголку с широкими полями. Накинув перед выходом тёмно-зелёный плащ, Иван Петрович предстал перед своей женой и детьми и показался тинке красавцем из красавцев.

— Ах, как бы пошли ему серебряные пуговицы, — мечтательно проговорила Тинка.

— А мне бы пошёл какой-нибудь сухарик, — проворчал Тимка, и, будто услышав его слова, Мария протянула Тимофею кусок пирога, завёрнутого в холщовый лоскут.

— Угощайся, мальчик. День впереди ещё долог.

— Спасибо, большое спасибо, — сказал Тимофей, успев заметить, что пирог был с гречневой кашей и луком. Объедение!

Иван, Фёдор и Тимоха бодро зашагали вперёд. Тимофей исхитрился незаметно покормить мышат — и те совсем воспрянули духом. На сытый желудок всегда кажется, что всё худшее уже позади.

— Вот только про войну я не поняла, — продолжая прерванный разговор, сказала Тинка.

— Я понял, что мы вернули то, что нам и принадлежало, — ответил Тимка. — Шведы у нас забрали, а мы — у шведов.

— Так война-то ещё идёт. Значит, шведы опять у нас земли отберут?! Эх! Неужели без войны нельзя обойтись, договориться как-то?

Тинкины рассуждения прервал голос Феди.

— Батюшка, расскажи про царя, какой он?

— Увидишь, Фиодор, ни с кем не спутаешь! Государь очень высок, худ, лицом круглый, лоб очень большой — мудрый лоб! Бровь густая, нос изряден, губы пухлые, ус чёрный.

— Добрые люди, сюда подходите, пейте недорого горячий сбитень! — внезапно донеслось из утренней многоголосицы.

— Стихами говорят, слышишь, — розовые ушки Тинки дрогнули чуть-чуть.

— Реклама. Продают что-то. — Тимка тоже навострил ушки.

— Есть только мёд, а нету перца, пейте сбитень, чтобы согреться.

— А это что? Это и есть Мытный двор, про который твоя маменька говорила? — спросил Тимоха Фёдора, не столько из любопытства, сколько стараясь не показывать, как ему хочется попить сбитня.

— Нет. Это Морской рынок. Тут всякой всячиной торгуют. Сбитень-то в кабаке продают. Чуть подальше. А это зазывалы ходят. Вразнос-то теперь торговать запрещено, папенька сказывал. Все должны в специальных лавках торговать — прямо, говорит, как в Голландии.

Иван посмотрел на Тимоху.

— Сбитня хочешь?

Тимохе было неловко, даже ушам стало горячо.

— Хочу, — попытался басом сказать мышонок Тимка.

И, представьте, Иван его услышал и решил, конечно, что это мальчик ему ответил.

— Ну, давайте попьём.

Иван с мальчиками подошёл к маленькому домику, единственное окно которого было нараспашку. Прилавком служил подоконник, а за ним стоял здоровый мужик, который большим черпаком наливал в глиняные кружки что-то дымящееся и сладко пахнущее. Иван протянул сбитенщику монетку, дал Фёдору и Тимохе по маленькой кружке, а сам взял побольше.

Тимоха не забыл о своих подопечных и украдкой дал мышатам попробовать по капельке сбитня.

— Вода с мёдом, — облизнулся Тимка.

— С корицей и гвоздикой, — добавила большая любительница сладостей Тинка.

— Копейку не прячь, пей сбитень горяч! Целый денёк пей сбитенёк! — продолжил свою работу сбитенщик.

А наши путешественники отправились дальше. Пройдя по мосту через ров и войдя в тяжёлые ворота, Иван с мальчиками и мышатами оказались на огромной площади, обращённой к Неве, по периметру которой были разбросаны многочисленные постройки.

— Знай, Фиодор, государь Пётр Алексеевич сам чертить план Адмиралтейской верфи.

— Да разве это возможно, батюшка? — в голосе Фёдора слышалось такое искреннее недоверие, что Иван рассмеялся.

— В России всё возможно. Я уже понять могу. Я ведь с государем давно познакомиться, в Голландии. Он там учить всем морским наукам, изучать корабельную архитектуру. Во-о-н там, — Иван показал на длинный одноэтажный флигель, — устроен великая зала, где рисуют и грифелем, и пером, и мелом вид и устройство всех кораблей, назначенных к постройке… А ещё государь — изрядный плотник и токарь, и кузнечное дело знать.

Тимка с Тинкой слушали всё это, удивляясь не меньше, чем Фёдор. Какой же это царь? В своём родном Историческом музее они видели портрет русского царя в тяжёлой, расшитой золотом и драгоценными камнями одежде, в высокой шапке, отороченной мехом. Нельзя было и представить, чтобы изображённый на портрете человек держал в руках топор или чертил что-нибудь.

А ведь с самого утра они слышат об указах Петра: то про печи, то про башмаки. Значит, этот необычный царь не только город Санкт-Петербург основал, но и всю жизнь в этом городе организовывал и направлял. Будто отвечая на мышиные размышления, Иван продолжил рассказ:

— Государь замыслил Адмиралтейский дом. Потому как превыше всех занятий ставит мастерство строить корабли. В Петербурге он сам каждый день, хотя два часа, работать на верфи. Говорят, государь есть лучший корабельный мастер в России. Он уметь сам построить целый корабль.

— Посмотрите, мальчики, — Иван обратился и к Тимофею. — Видите, вот тут кузницы, мастерские: парусные, трубные, фитильные, склады хранить строительных припасов, вооружения для кораблей и всякого, потребного, а далее у реки — эллинги и стапели. Мы туда идти. Там государь.

— Спроси, что такое эллинги, — пропищал Тимка.

Иван оглянулся.

— Что ты, мальчик?

— Что такое эллинги? — почти прокричал Тимоха, плотнее запахивая зипун.

Иван принялся объяснять Тимофею с Фёдором и, соответственно, Тимке с Тинкой, что эллингами называются специальные строения, большие сараи, которые всегда ставят на берегу водоёмов. В этих строениях размещаются дорожки с наклоном к воде — стапели, на которых производится закладка и сборка корпусов, а также спуск судов на воду. В эллингах Адмиралтейства строят гребные и парусные деревянные корабли, большие и маленькие, торговые и военные.

— Батюшка, а зачем нам теперь-то военные корабли строить? — вдруг спросил Фёдор. — Ты же сам говорил, что война скоро кончится.

— Чтобы скорее конец, для того и надо. «Стапель» — голландское слово, — перевёл беседу на мирный лад Иван. — Государь Пётр Алексеевич знает мой язык, и теперь в русский язык много голландских слов.

— А слово «адмиралтейство» тоже иностранное? — решился спросить Тимофей.

— Да, «адмирал» означает «властелин морей». Видите шпиль и кораблик на нём? — Иван поднял голову, указывая рукой вверх. — Башню совсем недавно сделать каменной, до этого она была пониже, из дерева. А теперь в этой башне Адмиралтейств-коллегия, она будет управлять всеми делами русский флот. Указ государь две недели назад сделать. И там, в башне, трон государя стоит.

«В самом деле, властелин морей», — подумал Тимофей.

— А Голландию государь очень привечает. Отсюда недалеко есть большой склад — Новая Голландия называется. Там кирпичные пакгауз, как в Амстердам.

— И канал к этой Новой Голландии прорыли, чтобы всяким грузам туда удобнее было плыть. Адмиралтейский канал называется, — решил блеснуть перед Тимофеем Фёдор. Об этом он недавно узнал в школе.

— Эй, сударь Иван, Петров… ха-ха-ха… сын! Любезный, рад тебя видеть! — Навстречу честной компании спешил человек огромного роста.

ГЛАВА 6. Кабанья голова

— Хорошо, что пришёл. — Человек широко улыбнулся и потряс Ивана за плечо. — Я очень рад, государь Пётр Алексеевич, очень рад.

За царём, еле поспевая, семенил кто-то маленький, толстенький, румяный. Колобок, да и только.

— Знакомься, — царь показал на «колобка». — Аглицкий инженер господин Хоггет. — И засмеялся, показывая крупные зубы: — Что, Хоггет, летом-то веселее у нас было?

Короткая шея аглицкого инженера быстро-быстро повернулась:

— Ваша новая столица, государь, и моя старая столица климатом очень схожи. В Лондоне теперь так же холодно, но скучнее гораздо.

Петру явно понравился ответ Хоггета. И пока тот раскланивался с ван Блюменом, царь добавил:

— Хоггет славно потрудился. Летом командовал устройством фонтана в Летнем саду. Новейший насос, на пару работающий, воду из Фонтанки качал. Красота!

Федя с Тимохой оробели страшно: шутка ли — сам царь перед ними! Они сдёрнули шапки с голов и уставились в землю, боясь поднять на Петра глаза. А вот Тимка с Тинкой, напротив, рассматривали его пристально. Внешность Петра была такой, какой описал её Иван. Мышата увидели высокие чёрные сапоги-ботфорты с большими пряжками. На царе поверх полотняной белой рубахи был надет шерстяной красный камзол, а поверх камзола — распахнутый, отороченный мехом кафтан. Несмотря на мороз, Пётр был без шапки и, что бросилось мышатам в глаза, без парика.

— Брюнет, — со знанием дела сказала Тинка.

Собственные волосы Петра вились, закрывая уши, а для того, чтобы они не падали на лоб, были забраны спереди большим гребнем.

— Вот удивительная корона, — хихикнул Тимка.

— Да уж! И ни одной серебряной ниточки нигде у него не видно, — вздохнула Тинка.

— Ты, я смотрю, не один пожаловал, — загремел звучный голос Петра, — а с учениками?

— Это мой сын Фиодор, а это Тимофей, мастерового Данилы сын. Данила тот — каменщик, а ещё плитку класть по образцу голландскому у меня в доме, по моему заказу. Очень хотеть они на корабли посмотреть, государь, — объяснил Иван Петрович.

— Весной приходите, когда выпускать в море будем. Дождаться не могу. Сейчас только переделка. Купил вот «Страфорт» да «Оксфорд». — Пётр хлопнул по плечу Хоггета. Тот от неожиданности аж подскочил. Рука, которой он весь разговор держал массивную трость, дернулась, и на мальчиков глянула кабанья голова с клыками — серебряный набалдашник.

— Корабли знатные, гляжу, — тут Пётр опять хлопнул Хоггета по плечу, но на этот раз инженер вовремя схватился за кабанью голову, поэтому устоял на своих коротких, обтянутых коричневыми бархатными кюлотами ногах. — Скоро и мы делать не хуже аглицких научимся, учителей наших превзойдём.

Может быть, Тинке показалось, а может быть, свет особенным образом упал на лицо англичанина, но выражение доброжелательной готовности на секунду с него сползло, а глаза стали холодными и злыми.

Пётр кивнул мальчикам:

— Учитесь ли в цифирной школе?

— Учусь в цифирной школе при Морской академии, где батюшка учительствует, — дрогнувшим голосом сказал Фёдор.

— Значит, будущий гардемарин! А ты, Тимофей, Данилов сын? Хотел бы изучать науку числительную и грамоту?

Тимоха набрал ртом воздух, но произнести ни звука не смог, только головой кивнул.

— Да, государь, — пискнул из кармана Тимка.

— Не слышу, голос уж больно тих, — сказал Пётр.

— Да, государь! — выкрикнул Тимоха. — Я считать могу, и азбуку знаю, и рисую недурно. Только вот читать и писать не умею.

— Ну что ж, Тимофей Данилыч, красна птица перьем, а человек — ученьем. Отгадай-ка загадку: кто мост мостит без ножа, без топора, без клиньев да без подклинников?

— Сложная загадка, государь, — улыбнулся Иван, — я сам не разгадать.

Хоггет тоже улыбнулся, но глаза остались холодными. Это Тинка опять отметила про себя, хотя от нетерпения чуть не выпрыгнула из Тимохиного зипуна. Подобных загадок она целый воз знала. Наслушалась, когда в музее новогодние гулянья устраивались.

— Ну? — Пётр нахмурил брови. — Ничего не смыслить — век киснуть.

— Мороз, — сквозь яростный стук крови в ушах услышал Тимоха.

— Чего? Громче! — Пётр топнул ногой.

— Мороз, — выпалил Тимоха.

Иван облегчённо засмеялся. Тимофей тоже выдавил из себя улыбку. Пётр потрепал его по голове, резко повернулся и направился к башне со шпилем. Шаги Петра были огромны, Иван едва поспевал за ним, а мальчикам с английским инженером пришлось бежать вприпрыжку.

— Я тебе книгу одну показать хотел, — на ходу сказал царь Ивану Петровичу. — Вчера получил из Москвы. Тебе-то она известна, а нам интересна. Да вот только перевод с латиницы дрянной. Помощь мне твоя нужна.

Через несколько секунд мышата услышали, как Пётр распрощался с Хоггетом.

Затем все вошли в большую дверь и поднялись по лестнице.

— Не понравился мне почему-то этот инженер английский, — прошептала Тинка Тимке на ухо. — Глаза злые. А уж набалдашник!

— Да, кабан страшенный, — согласился Тимка, — но, может быть, у них в Англии сейчас мода такая.

Тем временем царь приступил к делу.

— Вот книга. Варениус Бернхардус. «География генеральная». Видишь, Иван: «Москва, 1718 год». Я для Морской академии выписал. Приказал, чтоб переводили не высокими словами словенскими, но простым русским языком. Толмач-то хитёр, гляди, чего пишет, чтоб ему голову не оторвали.

Пётр раскрыл книгу на заранее заложенной странице и прочёл с выражением: «Любомудрый читатель, разум мой могу сравнить с малым и худым кораблецем, дерзнувшим пуститься на широкий сей океан толкования». Вот ведь шельмец!

— А издано, государь, славно. Пользы немало быть. — Иван ждал указаний. Какая удача, что голландское издание «Географии» (Амстердам, 1671 год) как раз сейчас лежало в кабинете Ивана в новом доме. Ивану читать по-русски было пока труднее, чем говорить.

— Четыре главы в конце этой «Географии» посвящены науке корабельной. Держи, братец Иван. Срочно нужна мне карта побережья Балтийского моря, с определением координат для цели навигации. А завтра передам тебе ещё кое-что. — Пётр вдруг тяжело вздохнул: — Видишь ли, Иван, со шведом-то никак не замириться. Король шведский убит, слыхал, небось, в Норвегию его чёрт понёс! А мы ведь уже почти о мире договорились, так на тебе, всё сначала начинай. Видимо, придётся Швецию к миру-то силой принуждать.

— Сделаю, государь Пётр Алексеевич, не сомневайся.

— Ну, спасибо, Иван. Я к тебе в Академию загляну поутру? Не прогонишь? На отроков учёных смотреть зело приятно. — Пётр подмигнул Ивану и вдруг подошёл к Тимофею, приподнял ему волосы со лба, пристально посмотрел в глаза.

— В сём малом будет путь, быть ему гардемарином.

Тимоху прошиб пот. А царь продолжал, и каждое его слово наполняло мальчика радостью и надеждой.

— Приходи вместе с Фёдором завтра. Поступишь в цифирную школу. А отцу Даниле передай, что я велел и что ради приумножения учения будут тебе выдавать кормовые деньги до гривны и до четырёх алтын в день. А коли по прилежности станешь переходить в другие высшие степени того учения, довольствие будет иметь прибавление. Ну, прощайте пока.

Иван ван Блюмен поклонился государю. Фёдор с Тимофеем тоже поклонились.

Тинка с Тимкой вдруг так обрадовались за Тимофея, что им захотелось выскочить из зипуна и поблагодарить Медного всадника, то есть Петра Первого, то есть государя Петра Алексеевича, и порассказать ему всякого интересного…

Словно почувствовав это мышиное желание, Тимоха прикрыл карман рукой и глазами показал на него Феде. Мол, не открыть ли царю-батюшке удивительную штуку? Фёдор, не разгибаясь, быстро-быстро зашептал.

— Если он вас увидит, в Кунсткамеру посадит. Там всякие диковины заморские содержатся в банках, мне батюшка сказывал, скелеты двухголовые и жабы ядовитые.

Мышата прекрасно знали, что такое Кунсткамера. Желание знакомиться с Петром тут же пропало. Взрослые — не дети. Взрослым чудо надо разъять и посмотреть, что у него внутри…

Обратный путь до дома Иван шёл молча, погружённый в думы о срочном важном деле и о завтрашнем визите царя в Морскую академию. А Федя объяснял Тимохе, что за порядки в цифирной школе, какие есть там уроки, какие учителя. Про мышат мальчики будто забыли.

— Спасибо за всё, — поклонился Тимофей учителю. — Мне надо домой. Новости рассказать.

— Значит, завтра встретить, — сказал Иван, и Фёдор, воспользовавшись тем, что по-русски его отец говорил ещё не совсем правильно, дёрнул его за рукав и сказал:

— Да, батюшка, нам надо Тимофея завтра встретить. И мы от нас в школу пойдём. Я ему всё покажу. Можно?

Они уже стояли перед знакомой Тимохе дверью дома в Немецкой слободе.

— Хорошо. Будет так.

Фёдор незаметно погладил Тимофеев карман, прошептал мышам: «До завтра», пожал Тимофею руку, ему прошептал: «Только их не позабудь», и в этот момент Марья открыла дверь.

ГЛАВА 7. Миссия «Шкаф»

— Я поняла, — Тинка вылезла из кармана и ловко забралась Тимохе на плечо. — Нам надо проникнуть в дом царя. Вернее, в его шкаф. Тимофей, ты знаешь, где царь живёт?

— Во дворце, где же ещё?

— Понятное дело. Адрес какой?

Тимоха только хлопал глазами.

— Ну, название улицы или площади?

— Тинка, ты что? — перебил сестру Тимка. Он хотел было тоже вскарабкаться вслед за сестрой, но передумал и остался в кармане — на улице, прямо скажем, было нежарко. — Забыла, где мы? — ещё самого города толком нет, а ты — названия, названия!

— Действительно. — Тинка потеребила правую косичку.

— Зимний дворец в Петербурге находится на набережной Невы недалеко от Адмиралтейства. Мы с мамой альбом смотрели. Два дня назад, — сказал Тимка.

Ой-ой-ой, как вдруг стало грустно мышатам:

«Где ты, мамочка дорогая? На триста лет впереди», — подумала Тинка, и эта мысль придала ей решимости.

— Пошли, — скомандовала Тинка Тимофею и нырнула обратно в карман. И Тимоха пошёл. О том, что направление было выбрано правильно, говорило изрядное количество саней, которые проезжали мимо наших путников.

— Пошли вот за этими. Ах, какая в них дама красивая! — Тинка явно решила взять ситуацию в свои лапки.

Совсем скоро Тимоха вышел на набережную. Нечастое в это время года солнце вдруг выглянуло на секунду, осветив впереди высокий шпиль какого-то собора. Слева от него — Нева, вернее, один из её рукавов, тянулась вверх, к морю. Бескрайнее белое ледяное пространство засияло так, что мальчик зажмурился. Мышата выглянули из кармана. Уж очень и им хотелось полюбоваться открывшимся видом. Но, увы, откуда ни возьмись, налетел холоднющий ветер, и Тимофею пришлось повернуться к реке спиной.

— Да, ну и погода! — покрутив головой, сказал Тимка. — А домá-то настоящие, каменные, нет ни одной временной постройки, видишь?

— Я слышал, батюшка сказывал, что государь уже давно запретил строить деревянные дома на набережной.

— Значит, у каменщиков всегда много работы? — сочувственно спросила Тинка. — И у батюшки твоего тоже?

— Не то забота, что много работы, а то забота, как её нет. — Тимофей внезапно покраснел. — Вот что, я не могу с вами дальше идти. Здесь простым людям, наверное, ходить не полагается.

— Но что же дворца Зимнего всё не видать? — сказал Тимка.

По счастью, в этот момент недалеко остановились те самые сани.

— Бежим, — пискнула Тинка.

Не успел Тимофей и глазом моргнуть, как его неугомонные друзья уже неслись вперёд вдоль каменной стены.

— Я вас здесь подожду, — только и успел крикнуть Тимоха.

Мышата, увидев выходящую из саней богато одетую даму, которая стала подниматься по лестнице парадного крыльца, решили не следовать за ней, а нырнуть в попавшуюся на пути открытую дверь. Решение было правильным. Мышата оказались в большой пустой комнате, где-то впереди послышались голоса, и до Тинки донеслось: «Доложите государыне».

— Ура! Мы не ошиблись, это царский дворец, — пропищала Тинка.

Они побежали на голос, миновали какие-то коридоры и остановились у подножья парадной лестницы. Дневной свет на лестницу лился через два небольших окна, и его, конечно, было недостаточно, чтобы разглядеть два пёстрых шарика, которые очень ловко подкатились под пышную, шуршащую по ступеням юбку. Только они приноровились двигаться в такт стучащих перед ними каблуков, как дама внезапно остановилась. Тимка, не успев притормозить, налетел на что-то носом и от неожиданности громко пискнул.

Дама вскричала:

— Господи! Ай! — шарахнулась и наступила себе на подол. Раздался треск рвущейся ткани, дама заголосила.

— Голубушка, дорогая, что вас так напугало, идите ко мне, моя милая, — ласково сказала другая женщина, и тут же рассерженно крикнула на прислугу:

— Что стоите, рты разинув? Помогите графине раздеться!

Тинка с Тимкой резво прыгнули на изящные женские туфельки: Тимка — на правую, Тинка — на левую И уселись, как на кресла, держась обеими лапками.

— Простите, государыня, душенька, померещилось что-то.

Я стала такая нервная. Чуть что — плачу. Учитель танцев, швед проклятый, замучил совсем. На мне отыгрывается, что в плен попал. А через три дня ассамблея! Не дай Боже оконфузиться!

— Проходите, голубушка. Присаживайтесь. Выпьем кофею.

— С большим удовольствием. Его сиятельство к кофею никак не привыкнет. То горько ему, то кисло. Говорит, разорю я его на кофее-то. — Дама звонко рассмеялась.

Мышата с интересом слушали разговор. Ассамблея? Ассамблея — это съезд учёных и разных умных людей. Тут всё понятно, слово знакомое. Но при чём тут танцы?

— Нам нужен шкаф. — Тимка осторожно, чтобы опять не всполошить нервную даму, выглянул из-под юбки.

— Бежим точно вперёд. Там дверь. Давай на счёт три. Раз, два, три…

— Крысы!

Мужской голос от нижних нот взметнулся к верхним, затем что-то упало, послышался звон разбитого стекла и мышатам в носики ударил запах кофе. Брат с сестрой неслись мимо резных сундуков, скамеек, покрытых тяжёлыми коврами, мимо инкрустированных столиков и высоких китайских ваз.

— Как у нас в музее, на выставке, — успела пропищать Тинка перед тем, как оттолкнуться от гладкого паркета и покатиться вперёд, словно заправская конькобежка. Тимка последовал её примеру.

— Сто-о-оп! Задрав головки вверх, они увидели, что к потолку, словно исполинское дерево, уходит огромный шкаф. Можно себе представить, сколько одежды хранилось в таком шкафу! И, несомненно, хотя бы на одном камзоле или кафтане, в вышивке или на пуговице была заветная серебряная ниточка! Увы! Увы! Ни одной, даже самой малюсенькой щёлочки! Мышата обследовали шкаф сверху и снизу, вдоль и поперёк, справа налево и слева направо. Напрасно. Шкаф стоял как неприступная скала.

— У-у-у, мерзкие твари! Зело нахальные! Расселись тут! — Тинка, едва успев увернуться от огромной метлы, кинулась к тяжёлой портьере и, цепляясь коготками, полезла вверх. Тимке повезло меньше. Нитка, которой заботливая Христина его подпоясала, запуталась в прутьях метлы, и мышонок не мог сдвинуться с места.

— Вот я тебе покажу, — лакей размахнулся метлой, к которой оказался привязан Тимка, словно клюшкой для гольфа.

— Апчхи, апчхи, пылища-то какая. Дворец называется, — заверещал Тимка.

— Будь здоров! Будь здоров, пожалуйста, — крикнула из-под потолка Тинка.

Метла выпала из лакейских рук. Тинка прыгнула на неё и перекусила запутавшуюся нитку, освобождая брата.

— Тьфу, гадость какая! Плохо ты, любезный, за чистотой следишь. Гнать тебя надо в шею, — сердито сказала она остолбеневшему лакею.

Единственное, на что тот был сейчас способен, — мотать головой и протирать глаза. Тинка с Тимкой рванули назад, через анфиладу комнат, к парадной лестнице. Импровизированный костюмчик Тимки, не поддерживаемый на брюшке ниткой, свалился и остался лежать рядом с лакеем. Тимоха совсем отчаялся. Мышат он прождал порядочно, и, что греха таить, пару раз ему хотелось уйти. Ветер с Невы дул колючий, влажный. Тимоха стоял, съёжившись, прислонившись спиной к холодной каменной стене, и глядел во все глаза на дорогу, чтобы не пропустить маленьких непосед. Сначала он просто ждал, потом стал волноваться, не случилось ли какой беды, потом решил, что мышата нашли серебряную ниточку и больше он их никогда не увидит. И вот когда от холода, волнения и отчаяния слёзы сами покатились из глаз, он услышал:

— Эй, богатырь, карман оттопырь!

ГЛАВА 8. Говорящая еда

Тинка с Тимкой лезли по штанине, и Тинка тараторила, подражая сбитнику:

— Гость не зван, полезай в карман. Не в жбане, не в чулане — жить нам в кармане.

Тимофей улыбнулся, а Тимка, устраиваясь в кармане, вздохнул:

— И нитку не нашли, и костюмчик потеряли.

Итак, Тимоха шагал и дошагал до широкой дороги. Это была большая невская першпективная дорога, в будущем всемирно известный невский проспект. Её три года назад по царскому приказу выложили булыжником. Тимоха шёл по этой мощёной улице и думал о царе, рыжей девочке Христине, большом троне с балдахином, обо всём интересном и замечательном, что сегодня случилось. Представлял, как обрадуется отец, что сам государь пригласил его сына учиться в цифирной школе. Благодаря быстрой ходьбе он наконец согрелся.

Домá стали реже, то там, то сям подступали деревья. Вроде и не город совсем. Утром Тимоха проезжал эти места, но тогда впереди сидел отец, а всё внимание было поглощено волшебными гостями. А теперь? Зимой в Санкт-Петербурге рано темнеет.

Мальчику вдруг отчего-то стало страшно.

— Эй, тимтинки, уснули вы, что ли? — Тимоха потрогал карман зипуна.

Тимка высунулся:

— Опять есть захотелось, — грустно сказал он. — Хотели поспать, да в животе бурчит.

— Да уж, как говорится, брюхо — злодей: старого добра не помнит, что ни день, то есть давай. Мамка-то небось ужинать ждёт. Я вам в запечек суну кусочек.

— Ой!!! — Тимоха так резко остановился, что Тимка, не удержавшись, свалился из кармана на снег. Вопрос застрял у Тимки в горле, потому что прямо перед ними, не далее двух-трёх метров, стоял волк.

Да-да, дорогой читатель! Это тебе не настоящее время, когда волка в Петербурге можно увидеть только в зоопарке. В 1718 году волки частенько забредали практически в центр города. Их видели то в Литейной слободе, то на Васильевском острове, то в Петропавловской крепости, и бед они творили немало. Тимофей был парень не робкого десятка, но в своей недолгой жизни волка он видел в первый раз, а взгляд серого хищника не сулил ничего хорошего. Всё вышесказанное относилось и к мышонку Тимке. Вот и стояли тёзки — малый да большой, и, честно говоря, думали, что пришёл им конец.

— А что случилось? Почему стоим? — Будто недовольная пассажирка застрявшего на полустанке поезда, Тинка высунулась из кармана, как из окна вагона.

Волк выгнулся, готовясь к прыжку.

— Эх-эх-эх вы! Нос с локоть, а ум — с ноготь, — укоризненно покачала головой Тинка, непонятно к кому обращаясь.

И вдруг спрыгнула на снег и, подбоченясь, пошла на волка. — Заблудились, господин хороший? Не туда попали? Здесь ведь столица, а не лес глухой. Не слыхали? Вам тут хулиганить никто не позволит. Понаедут, понимаешь, и порядки свои устанавливают.

Возвращайтесь туда, откуда пришли!

Волк сел на снег и завыл:

— Чего базанишь? Сошлися базан да пузан.

— Тимофей, что такое «базанить?» О чем он говорит? — спросила Тинка.

Мальчику казалось, что он видит сон. Перед ним сидел настоящий волк, выл, глядя на маленькую мышку в цветных лоскутках, ниткой подпоясанную, которая пищала волку что-то, будто на заморском языке.

А Тимка засмеялся, потому что сестра очень точно изобразила рассерженную уборщицу и её недавний монолог, обращённый к незадачливому посетителю Исторического музея.

— А ты что, с волком разговаривать умеешь? — наконец выдавил из себя Тимофей.

— Да что с ним разговаривать, с таким глупым! Вот что, сударь. Простите, если обидела, — мы тоже устали и страшно голодны. Но, согласитесь, было бы с нашей стороны чрезвычайно невежливо ни с того ни с сего, лязгая зубами, на вас наброситься. — И Тинка, как настоящая придворная дама, присела в реверансе.

— Где это видано, чтобы мыши на волчьем языке разговаривали?! — провыл бедный волк. — У каждого зверя свой язык. Как же охотиться, если обед на твоём языке говорит? Так ведь и с голоду помереть можно за приятной беседой.

— Нас таких тут много, так что беги отсюда подобру-поздорову! — крикнул Тимка. Волк, поджав хвост, поспешил восвояси.

— И нам пора домой. Действительно очень есть хочется. — Тинка с Тимкой вскарабкались по ноге Тимофея, и, помахивая хвостиками, в который раз за сегодняшний день полезли в карман.

ГЛАВА 9. Тихо, как мыши

Вылезти утром из уютной тёплой постельки! О, для этого Фёдору обычно требовалась недюжинная сила воли. Но сегодня, едва открыв глаза, он так и подскочил на кровати. Придёт Тимофей, принесёт волшебных мышат! А в школе — последний день занятий, завтра начнутся каникулы! Христина тоже поднялась ни свет ни заря. Ей не терпелось поскорее вручить мышатам новенькую одежду. Так что всё семейство собралось за столом, на котором стояли блюда с хлебом, сыром, копчёным окороком, сливочным маслом, миски с перловой кашей. В первые дни Рождества завтраки всегда были очень вкусными, вот только перловку Федя терпеть не мог. А царь Пётр, напротив, перловую крупу очень уважал и всячески пропагандировал её потребление, наравне с чаем и кофе. Поэтому торговцы возили в город эти три чрезвычайно дорогих для простого народа продукта без перебоев, и в доме учителя они появлялись регулярно.

Фёдор потянулся за куском сыра, но получил ложкой по руке.

— Сыр, Фёдор Иванович, полагается, когда кашу съешь, — ласково, но твёрдо сказала мама.

От перловки Федю спас стук в дверь. Иван пошёл открывать, Марья отвернулась, и Федя, запихав себе в рот большой кусок сыра, кашу свалил в холщовую салфетку и сунул в карман — угостить Тимку с Тинкой.

— Здравствуйте всем, — пробасил Данила, заходя в дом и кланяясь. Тимофей переглянулся с новыми знакомыми, незаметно подмигнул Христине и положил на лавку рукавицу, в которой сидели мышата.

— Ой, у тебя дырка на пальце, дай зашью! — Христина схватила рукавицу и быстро поднялась к себе. На её рукодельном столике была устроена настоящая примерочная: мамино зеркальце в бронзовой витой раме девочка специально для мышат прислонила к рабочей корзинке.

— Извольте облачиться, — сказала сияющая Христина, протягивая Тинке и Тимке крошечные одеяния, — Тинка, тебе червчатый, а тебе, Тимка, с зеленцой.

— Червчатый? — вздрогнула Тинка. — С червяками, что ли?

— Да нет, это же цвет такой, — рассмеялась Христина.

— По-нашему, значит, бордовый, — догадалась Тинка, с удовольствием ныряя в изящный полушубок с капюшоном, отороченным мехом. — Какая красота! Спасибо, Тинка-Христинка!

— Странные у нас шубы! — Тимка надевал ту, что с зеленцой. — Мех-то не снаружи, а внутри.

— Конечно, внутри, — уверенно сказала портниха, — чтобы не пачкался и не намокал. Только вот с длиной я чуть ошиблась.

Следует полы укоротить. — Христина взяла в руки ножницы, но в этот момент в комнату влетел Федя.

— Скорее, батюшка велит отправляться.

Мышат Федя усадил в сумку, где уже лежали учебник, перо, бумага и свёрток с нелюбимой перловкой.

— А разве девочки не ходят в школу? — спросила Тинка.

— Нет, девочки всему дома обучаются, с мамой.

«С мамой», — подумала Тинка, и снова ей взгрустнулось. Кажется, ни в одном из путешествий они ещё не оказывались в такой безнадёжной ситуации. Гоняться за царём, чтобы добыть нитку!

Данила неспешно раскладывал инструменты, но выпрямился, вытер руки о фартук и на прощанье поцеловал сына в макушку:

— Ты, Тимоха, не торопись отвечать, торопись слушать.

Мальчик почувствовал, что отец за него волнуется, и почему-то это было приятно. А Данила мысленно благодарил Бога за то, что всё столь удачным образом обернулось. Учиться сына так и так отдавать бы пришлось. Указ на этот счёт строжайший ещё несколько лет назад вышел. Но о школе при Морской академии и мечтать не приходилось. А теперь сам государь вспомоществование обещал. А как выучится Тимоха, так и работа найдётся. Морское дело — уважаемое и прибыльное. Петербург ведь не только столица, это самой большой в России порт! И перед мысленным взором Данилы возник, будто сошедший с изразца, корабль — с надутыми парусами, высокими мачтами. А на палубе, в вышитом серебром кафтане — его сын Тимофей Данилыч.

Утро выдалось солнечное, морозное, ветреное. Но холод теперь был не страшен нашим путешественникам во времени. Они, закусив кашей, с большим интересом выглядывали из сумки. Немного пройдя, компания вышла к Неве, чуть дальше знакомого мышатам Зимнего дворца. Через реку возвышались земляные валы, над ними — высокая башня с сияющим на солнце шпилем, а рядом ещё две шпиля — пониже.

— Что это такое? — спросил Тимка Федю.

— Это Заячий остров.

— Там зайцы живут? — удивилась Тинка.

— Да нет же, просто название такое — раньше его называли Ениссаари, это и значит «заячий остров».

— Батюшка, а правда, что здесь раньше одни болота были?

А зачем на болоте город строить? Что, другого места не было? — Федя поправил на плече сумку и вопросительно поглядел на отца.

Мышата навострили ушки.

Иван Петрович поглядел на сына. Как ребёнку в двух словах объяснить то, что многие взрослые люди понять не могли.

— Человек в Голландии у моря каждый маленький клочок земля отбирать. Корабли пускать и торговать со всем миром. Страна Голландия — маленькая, но богатая, потому что имеет своё море. Царь Пётр Алексеевич тоже захотел для России море иметь. Для этого у шведов земля отвоевал, и крепость заложил, и город здесь начать строить, у моря. А план крепости царь тоже сам чертить. И по этому плану крепость стоит теперь.

— Знаю, это крепость и церковь в честь апостолов Петра и Павла, — отозвался Федя.

— А вон, налево посмотрите. Вон, видишь, Федя, Меншиков дворец. Завтра я да Марья туда ассамблея посетить.

Заметив, что отец в хорошем настроении, Федя рискнул спросить:

— Батюшка, а можно нам с Тимофеем сегодня с тобой побыть? В мой-то класс государь небось и не заглянет.

Тем временем компания подошла к одноэтажному зданию с башенкой. Послышались удары колокола.

— Восемь часов, — подсчитал Тимоха.

— Правильно, — сказал Иван Петрович. Здесь — Академия морская и при ней — школа, где ты теперь будешь ученик. Занятия обыкновенно в семь, но сегодня мы попозже пришли. Коли не будешь лениться и ворон ловить…

— Считать! — подсказал отцу Федя.

— Тогда будешь хороший ученик! Посмотри наверх. В башне у нас обсерватория. Там небесные тела наблюдать. Чтобы карты чертить, надо знать, как звезды ходят. Так-то. Ну а теперь идём в камору, — сказал Иван Петрович, открыл тяжёлую резную дверь и стал подниматься на второй этаж.

— Сидите на уроке тихо, как мыши, — прошептал Фёдор.

«Сумка» захихикала. «Каморой» оказалась классная комната, полная писка, блеяния, криков, жужжания и смеха. Но как только учитель зашёл внутрь, воцарилась такая тишина, будто здесь не отроки тринадцати-пятнадцатилетние учились, а бесплотные духи. «Духи» вскочили возле столов и почтительно склонили головы.

— Добрый день, — сказал Иван Петрович, — всем сейчас красивый вид иметь! Государь наш Пётр Алексеевич изволит делать визит. Вижу у некоторых незаправленный рубаха. Где господин Пашков?

— Это надзиратель их, — шепнул Тимохе Федя, — отец говорит, он порет их за любое ослушание.

Как раз в эту минуту в дверях появился господин Пашков — длинный, тощий, с лысиной, делавшей его голову похожей на яйцо. Он злобно оглядел класс и покрепче сжал толстую палку.

— Какое было задание для самостоятельный изучение? — спросил Иван Петрович ученика, сидевшего у самой двери.

— Выучить сигналы кораблям при движении, господин учитель, — бодро выкрикнул тот.

— Да, это есть очень важный предмет. Как передают сигнал с судна на судно? — он указал на другого мальчика.

— Флагами, господин учитель, — сказал вызванный.

— Что означать белый вымпел на корме и выстрел из пушки, сударь? — задал Иван Петрович вопрос третьему мальчику со светлыми волосами.

— Сие означает — судну совершить поворот через фордевинд, — пролепетал тот неуверенно.

— А ежели флаг с три красные полосы поднят на фок-мачта?

— Я это лучше них уже выучил, — зашептал Федя Тимохе, — авангардной эскадре идти в погоню.

— Кто отвечать на мой вопрос? — нахмурился Иван Петрович.

Тут подскочил тот, что сидел у двери, и ответил в точности Федиными словами. Иван Петрович довольно кивнул.

— Завтра каникулы, — сказал учитель, пристально глядя на красного как рак светловолосого ученика, — потому сегодня к вам, сударь мой, я буду добрый, как маменька, но следующим разом будет палка господина Пашкова. Корень ученья горький, да плод его сладкий. Гардемарины — надёжа и опора государя. А кто лениться любит, будет битый палкой. Весной — плавать на судах, тут вас никто не пожалеть.

— Государь едет! — в класс вбежал какой-то человек.

Все повскакивали с мест.

— Стройся! — послышался голос из коридора, а затем затрубил трубач.

— Тимка, Тинка, вы слышали? — сказал Федя, заглядывая в сумку. Кроме пустой салфетки, пера и учебника в сумке ничего не было.

Ну не слушать же мышатам занудные разговоры многоуважаемого Ивана Петровича. Вот старинную обсерваторию поглядеть — это мечта, да ещё после такого пира, который закатил им Федя. Мышата выскользнули незамеченными из класса, быстро сориентировались и оказались в обсерватории. Посреди круглой комнатки на столе стоял удивительный прибор из жёлтого металла, напоминавший одновременно и глобус, и корабль.

А рядом расположился, кажется, старинный телескоп.

— Слушай, Тин, — задумчиво проговорил Тимка, забравшись на непонятный прибор. — Как-то глупо получается. Идёт война, а мы за серебряной ниткой гоняемся.

— Ты разве не хочешь домой? — спросила Тинка, но вопрос был, скорее, обращён к ней самой, потому что и глупые, и умные мысли приходили в головы мышатам одновременно.

— Как мы можем помочь? Не из пушек же стрелять? — Тинка начала обследовать телескоп.

Но тут послышался топот копыт, конское ржание, крики приветствий. Тинка прижалась носиком к стеклу и увидела выбирающегося из саней царя. И тут же в глаза ей бросилась массивная трость, увенчанная серебряной головой кабана…

ГЛАВА 10. Шпион

Тинка подскочила.

— Ой! Смотри-ка, здесь и этот, со свиной тростью.

Тимка забрался на окно и увидел, как из царских саней не вышел, а выкатился знакомый коротышка, неловко наклонился и схватился за рукоять трости толстыми пальцами.

— Тинка, бежим. Кажется, Пётр в парадной одежде приехал!

Мышата бросились к двери. Увы! Маршруты петербургских сквозняков неисповедимы. Почему при открытии двери в Академию со всего размаху захлопнулась дверь в обсерваторию, — непонятно! Над этим ещё придётся поломать головы местным научным светилам. Путешественники во времени, к своей досаде, пропустили всё: и то, как юные ученики, построенные в аккуратные шеренги, кричали: «Виват, государь Пётр Алексеевич!», и то, как весело трубил трубач, а царь шёл вдоль строя и всем ученикам пожимал руки, и то, как он, чуть согнувшись, вошёл как раз в тот класс, где были Федя с Тимохой!

— И надо же было мне их в сумке оставить! — прошептал Федя.

— Куда же они могли подеваться? — оглядывался Тимоха.

— Бог в помощь отрокам учёным! — подкручивая ус, сказал Пётр, ожидая, когда ученики вновь заполнят класс ван Блюмена. — Здравствуй, Иван. Вот, привёл с собой Хоггета. Пускай посмотрит нашу Академию.

Учитель и инженер раскланялись. Тут Пётр заметил Тимоху.

— А, Данилов сын, — поприветствовал Пётр мальчика, — молодец, что не испугался. Между знанием и невежеством имеется громадная пропасть, поэтому любой человек должен с пользой употреблять каждый час и трудолюбиво заниматься науками.

«Надо же как! Один раз меня увидел, а помнит», — обомлел мальчик, но ответил царю: —Я сегодня, царь-батюшка, только посмотреть пришёл, а учиться после каникул начну.

— Правильно! Зимой будешь заниматься теорией, а летом изучать морское дело на практике. Хоггет, — обратился Пётр к англичанину, — мы сейчас с Иваном словом перемолвимся, а ты пока отроков поспрашивай, проверь, какие знания у них в голове осели. И правды не таи!

Иван Петрович предупредительно поднёс стул англичанину и вышел вслед за царём.

Как же повёл себя инженер Хоггет, оставленный с учениками? Схватил ли он указку, принялся тыкать ею в отроков? Или возвёл глаза к потолку и стал вспоминать свои школьные годы? Отнюдь нет. Чуть только на него обратились взгляды всех, кто был в каморе, Хоггет согнулся пополам и присел.

— Что с вами, сударь? — подскочил к англичанину Федя.

— Должно быть, ветчина была не свежа… — закряхтел Хоггет, — голубчик, а где у вас тут отхожее место?

— Сейчас же вас провожу, — Федя помог корчащемуся инженеру подняться. Едва они вышли за дверь, Хоггет сказал:

— Я сам дойду, скажи куда.

Федя объяснил ему, где находится уборная, и вернулся в класс, где ученики радостно обсуждали небывалое доселе везенье: урок всё никак не начинался.

Пётр и учитель поднялись по лестнице именно туда, откуда не могли выбраться Тимка и Тинка, — в обсерваторию. Когда дверь открылась, мышата юркнули за ножку стола. Тинка шепнула:

— Вот здорово! Царь к нам сам пришёл. Давай-ка рассмотрим, во что он одет.

— Я принёс тебе список кораблей, любезный Иван, вот он. Документ сей, как ты понимаешь, секретный. Вот те суда, что есть в нашем распоряжении. Прибавь к тому ещё «Оксфорд» и «Страфорт», да ещё «Исаак-Викторию», что на ремонте, да фрегат «Лондон», он к лету будет готов. Проложи на сей карте маршруты сообразно навигационным расчётам. Мне в Адмиралтейств-коллегии уже примерно наметили, но я желаю ещё твой план посмотреть, поскольку ты в географии и навигации зело искусен.

— Сделать всё, что в моих силах, государь, — сказал Иван, польщённый доверием царя. Он взял свёрнутый в трубочку плотный лист бумаги и сунул в карман.

Царь положил руку на плечо ван Блюмена.

— Поторопись, Иван, награжу, не обижу.

Тимка, выглянув в эту секунду из-за ножки, так и подпрыгнул: манжета царского камзола была подбита серебряной нитью.

Если бы кто-нибудь в этот момент вышел к лестнице, ведущей в обсерваторию, этот кто-то весьма бы удивился, увидев Хоггета, на цыпочках спускавшегося вниз. Того самого Хоггета, который ещё минуту назад корчился от боли в животе.

— Теперь — в камору, — велел Пётр и пошёл к двери. Мышата ринулись следом, Тимка успел выскочить, чуть не попав под тяжёлый сапог Петра, но Тинка испугалась, что её раздавят, и дверь захлопнулась, снова отрезав её от всех.

Хоггет тем временем вернулся в класс, уселся на стул, отдуваясь, и спросил:

— Прошу извинить моё отсутствие. Что сейчас вы проходили с господином ван Блюменом?

— Сигналы судов, сударь, — сказал один из учеников.

— Кто скажет мне, как показать, что неприятель близко?

И все, конечно же, ответили бы ему на этот вопрос, но в эту минуту в класс вошёл Пётр и, обернувшись, крикнул:

— Несите!

После этого двое слуг внесли большой, скатанный в трубку ковёр, а за ними вошёл взволнованный Иван Петрович.

— Вот, любезный Иван, Петров сын, прими сей знак в честь нового года. Да послужит этот знак целям учения отроков российских и да будет им примером и назиданием.

Пётр собственноручно развернул ковёр, длины его огромных рук хватило, чтобы перед любопытствующими взорами предстал вытканный разноцветными нитями красавец — фрегат, флагман российского флота «Ингерманланд».

— Шпалера сия делана в Петербурге, на нашей мануфактуре, недавно открывшейся. И я повелел всем украшать дома и дворцы русскими шпалерами. Не уступают, чай, они французским да итальянским, а, Петров сын?

— Прекрасный работа, государь.

Пётр передал толпящимся вокруг детям тяжёлую шпалеру, те положили её на учительский стол и стали рассматривать и шумно комментировать, что позволило Тимке без помех забраться на лавку, где лежала Федина сумка. В тот момент, когда все разглядывали шпалеру, англичанин ловко и быстро вытащил из кармана учителя бумагу со списком кораблей. Нескольких секунд хватило ему, чтобы отвернуть от трости свиную голову, затолкать документ внутрь и снова посадить голову на место.

Тимка, наблюдавший за этим с лавки, не поверил своим глазам! Он же только что слышал своими собственными ушами: секретный документ! Выходит, этот английский инженер, которого царь так уважает, — самый настоящий вор?!

Пётр что-то сказал Хоггету, широко улыбнулся, помахал Ивану Петровичу рукой и двинулся к выходу. Англичанин поспешил было следом, неловко махнул рукой, и тут же на пол грохнулась его трость. Тимоха метнулся к нему, чтобы помочь, но едва он коснулся трости, как англичанин рванул её к себе и, скривившись в улыбке, выкатился вон.

— Странноватый господин. Пошли, надо найти мышат, — скомандовал Фёдор Тимохе, — скажем потом, что я тебе школу показывал.

— Я тут! — пискнул Тимка из сумки, — надо Тинку выручать! Она в обсерватории, там дверь захлопнулась!

Федя схватил сумку, и мальчики недолго думая выскочили из класса, подбежали к лестнице и поспешили наверх. Однако их уход не остался незамеченным. Снизу раздался сердитый голос:

— Самовольщина? Сватажились небось!

К ним поднимался Пашков — гроза всей школы.

— Головы вам оторвать, маленькие черти! Государь ещё в Академии, а вы?

— Я сын Ивана Петровича, — сказал Федя, — мне разрешили показать школу новому ученику. Вот ему.

Тинка, сидевшая за дверью, услышала знакомый голос и запищала изо всех сил:

— Караул! Откройте! Я здесь!

— Это кто там ещё? Совсем ума решились, — сказал Пашков и толкнул дверь. Тинка тотчас выскочила и в долю секунды оказалась в Фединой сумке бок о бок с братом.

— Пять ударов палкой и лишение обеда, — строго сказал Пашков, обернувшись к мальчикам.

Возмущённая Тинка вскрикнула:

— Детей бить — непедагогично!

— Ах ты, хлюзда нахальная! — завопил Пашков и треснул палкой Тимофея по плечу.

— Это противозаконно! Вы не имеете права! — снова послышался возмущённый писк.

— Так вы ещё угрожаете! — рассвирепел Пашков, замахнулся палкой, и тут Тимка решил схитрить.

— Не буду больше никого бить! Отказываюсь! — запищал он.

Обалдевший Пашков огляделся по сторонам, перекрестился и прошептал:

— Вы это слышали?

— Что, господин надзиратель? — спросил Федя с притворным удивлением, поправляя на плече сумку.

— Кто это говорил?

— Это я, твоя палка! — снова раздался писк.

— Вот, вот! Слышите? — вскричал Пашков.

— Голова не карниз, не приставишь — не сносить тебе головы, — разбаловалась Тинка.

Федя с Тимохой не стали испытывать терпение бедного Пашкова и поспешили в класс. Но Тимка, схватив за лапку сестру, выскочил, таща её за собой.

— Тинка, скорее, мы должны проследить за англичанином!

Он украл тот самый список кораблей.

— Что?

— Некогда объяснять, скорее на набережную, может быть, они ещё не уехали.

Федя с Тимохой ничего не поняли. Только когда мышат и след простыл, ребята схватились за головы. Куда отправились Тимтинки? К царю? Как они найдут дорогу назад? И понадобится ли им эта дорога?

ГЛАВА 11. Свёрток государственной важности

Утром накануне ассамблеи никто в доме учителя не мог похвастаться хорошим настроением. Пропажу секретного списка Иван Петрович обнаружил, только придя домой, настолько он был воодушевлён и подарком, и доверием, и перспективой вознаграждения. Конечно, он кинулся искать заветную бумагу: прошёл несколько раз до Морской академии и обратно, в классе, в коридорах обследовал каждый угол. Увы! Прощай дружба с царём. Теперь его не только от должности уволят, но, чего доброго, в тюрьму заключат… Все труды пошли прахом! Марья, узнав о свалившейся на супруга беде, провела всю ночь перед иконами, в слезах молясь о спасении своего бедного Ивана. Какая уж тут ассамблея?! Какое веселье?! Но что делать — царский приказ. Иван Петрович твёрдо решил на ассамблее повиниться перед Петром.

Федя и Христина, конечно, тоже переживали за отца, а кроме того, почти не спали, гадая, что случилось с их волшебными друзьями. Федя считал, что мышата всё-таки нашли серебряную нить и отправились домой. Христина не могла поверить, что тимтинки бросили их так просто, даже не попрощавшись. Значит, с ними случилось что-то ужасное! Днём неожиданно пришёл Тимоха и только добавил огорчения: у него в доме маленькие путешественники во времени тоже не появились.

После обеда, проводив унылых маменьку с отцом из дому, дети всё-таки оставили входную дверь приоткрытой. Они сидели в полутёмной прихожей, почти не разговаривали, и вот, когда все трое уже готовы были разреветься, раздался торжествующий писк:

— А вот и мы!

Тимка с Тинкой вбежали в прихожую, держа в лапках какую-то свёрнутую в трубочку бумагу.

— Что это? — спросил Федя, присев на корточки.

— Это список кораблей русского флота, который толстый Хоггет украл у твоего папы! — гордо сказал Тимка.

— Ох! — всплеснула руками Христина. — Вы его нашли! Но батюшка уже едет… он уже, должно быть, на ассамблее!

— Надо попасть во дворец князя Меншикова и вернуть список прежде, чем он признается царю, что потерял его! — сказал Федя.

«Но как мы на другой берег Невы попадём?» — недоумевал Тимоха.

Дети и мыши крепко задумались.

— А что, если… — Федя достал из сундука какие-то железные штуковины.

— Это коньки. Батюшка выписал нам из Голландии, — сказала Христина Тимохе.

— Между прочим, государь тоже привёз себе коньки. Батюшка говорит, в Голландии все на коньках катаются, — добавил Федя.

— Таковских не знаю. Видал только деревянные. На этих железяках узких разве устоишь? — засомневался Тимоха.

Христина уже обувала высокие башмаки на шнуровке.

Федя сказал:

— Сейчас увидишь. Тимка, Тинка, мы вас отвезём во дворец. И бумагу отдадим, и поможем нитку найти, если всё получится.

— А я-то как же? — спросил Тимоха.

Федя что-то прикинул в голове, побежал наверх и вернулся с ворохом своей одежды.

— Давай, примеряй быстрее.

Тимоха не заставил себя уговаривать… Одежда Феди была ему чуть великовата, но смотрелся он в ней вполне прилично.

— Ты наш брат… двоюродный, — засмеялась Христина, а Тимоха успел поймать её восхищенный (или ему показалось?) взгляд.

— Вот только сапоги тебе придётся оставить свои, — сказал Федя, — и зипун. Авось, в сумерках внимания не обратят.

Мы тебя на салазках устроим. Гости дорогие, — обратился Федя к мышатам, — полезайте к Тимофею за пазуху.

— Да разве возможно нам попасть во дворец самого князя Меншикова? — удивился Тимоха, поудобнее устраивая Тимку с Тинкой, — он же царя-батюшки первый друг!

— Скажем, что послание везём, — сообразил Федя и убрал заветный список во внутренний карман камзола.

То, как легко Федя и Христина заскользили по невскому льду, было для Тимохи почти таким же потрясением, как появление волшебных мышат.

«Неужели я так тоже смогу? — думал он. — Вон в Голландии-то все ездят, а батюшка говорит, что мы не хуже иностранцев разных».

Десятки возков и саней проезжали мимо отважных конькобежцев, стремительно нёсшихся навстречу ветру. За ними летели как стрела санки с Тимохой и мышатами, у которых дух захватывало от такой скорости. Дамы просили своих кучеров ехать быстрее, а господа шутливо восклицали:

— Поглядите-ка! Эка диковина — рыба сиговина.

Что и говорить, железные коньки в 1718 году были ещё большой редкостью.

— Ух, здорово-то как, но почему бы мост не построить? — сказал прагматичный Тимка.

— Государь не велит строить через Неву, — ответил Тимоха, — мне отец сказывал. Царь-батюшка очень любит плавать на лодках и всех в городе приучает переправляться по воде.

А ещё мышата по дороге наконец узнали, что ассамблея — это не съезд умных людей, а что-то похожее на бал. На ассамблее не только танцуют, но ещё играют в разные настольные игры и подолгу беседуют. Есть, конечно, и угощение. А заканчивается всё обычно «огненной потехой» — так в это время назывались фейерверки.

Чему мышата не удивились, так это тому, что ассамблеи придумал государь Пётр Алексеевич.

ГЛАВА 12. Чернильная атака

Читателю наверняка интересно узнать, что же случилось с мышатами после того, как они покинули Академию, и как они вернули секретный список. Пока компания переправляется через Неву, у нас есть время для короткого рассказа.

Недалеко от Летнего сада Хоггет был высажен из саней. Не торопясь, помахивая тростью, он подошёл к двухэтажному особняку и постучал дверным молотком. Мышата без труда проникли вслед за англичанином в дом, выслушали, как он, снимая верхнюю одежду, пожурил служанку за то, что та не засветила фонарь. Потом Тимка и Тинка поднялись вместе по лестнице в кабинет и забрались на каминную полку с часами. В кабинете Хоггет закрылся, сел за стол и, обезглавив трость, вынул оттуда краденый документ. Он осторожно разгладил его, зажёг свечу, внимательно прочитал, снова свернул в трубочку и отложил на край стола. Затем достал из ящика лист бумаги, очинил перо, придвинул к себе чернильницу, крышку которой тоже украшала кабанья голова, и стал что-то писать…

— Надо напугать его, — прошептал Тимка, — и схватить список.

— Но он же запер дверь, мы никак не сможем убежать! — сказала Тинка.

Они огляделись и заметили возле окна колокольчик на шнурке. Должно быть, в него Хоггет звонил, когда хотел вызвать служанку.

— Ты его пугаешь, — сказала Тинка, — а я звоню.

Хоггет вдохновенно строчил донесение в Лондон, тихо мурлыкая себе под нос песенку о свинке, отправившейся на рынок. Для вдохновения у него имелись веские основания. Не по дням, а по часам крепнущий русский флот стал буквально костью в горле у Англии, самой могущественной морской державы мира. Мало того, что царь Пётр отвоевал у шведов выход в Балтийское море, чего никто в Европе не ожидал, так теперь Россия ещё начнёт, пожалуй, диктовать свои условия морской торговли. А уж этого допустить было нельзя ни в коем случае. Русский флот должен быть захвачен — или уничтожен! Список кораблей, добытый Хоггетом, поможет решить эту непростую задачу.

Слова аккуратными узорами ложились на лист. За свои шпионские труды Хоггет предвкушал немалое вознаграждение и совершенно не ожидал, что откуда-то к нему на стол свалится мышь в шубе. И уж тем более не мог он предположить, что мышь в шубе подбежит к чернильнице и опрокинет её, и чёрное озеро затопит и стол, и свеженькое донесение, и кюлоты Хоггета. Всё это произошло так быстро, что англичанин успел только завопить в голос, не обратив внимания на то, что колокольчик для вызова служанки зазвенел сам по себе. И служанка таки примчалась, увидела хозяина в чернилах и тоже завопила, что кюлоты пропали, что чернила не отстирать ничем и ни за что, и оба они, вопя, побежали вниз, в прачечную комнату, где стоял жбан с водой. Когда Хоггет, придя в себя, вернулся в кабинет, он увидел то, что поразило его гораздо больше, чем мышь в шубе: бесценный перечень русских кораблей исчез!

Тимка и Тинка ринулись вниз, но входная дверь была, конечно же, закрыта. Зато открытой оказалась маленькая дверца в глубине коридора, из которой до чутких носиков наших путешественников донеслись изумительные запахи. Не сговариваясь, мышата проскользнули в эту дверцу, а там…

Чего там только не было! В холодной кладовой Хоггет хранил съестные припасы.

— Это очень удобное место для наблюдения, — сказала Тинка, и у неё заурчало в животике.

— Да, — согласился Тимка, — отсюда мы сразу увидим, если кто-нибудь будет входить или выходить. А сейчас пора подкрепиться.

Мышат ждал поистине королевский ужин: английские сыры чеддер и чешир, копчёные колбаски и засахаренные фрукты. Уснули наши герои с туго набитыми животами. Но наутро стало понятно, что, хотя место для наблюдения за входной дверью выбрано отлично, открываться эта дверь и не думает. Мышата начали было паниковать, когда из-за большой дубовой бочки показались чьи-то усы. Появившаяся в кладовой крыса удивилась не меньше, чем Хоггет, увидев двух маленьких мышат в странных нарядах. Но общий язык был немедленно найден. Любезная крыса (а такие, поверьте, попадаются), закусив колбаской, вывела новых знакомых через подземный ход на улицу и даже подсказала, как быстрее добраться до Немецкой слободы.

ГЛАВА 13. Парик-разоблачитель

А что же наши конькобежцы? В гаснувшем свете зимнего дня компания увидела красивое здание, выходившее фасадом на Неву. Жёлтого цвета стены, скульптуры на крыше, ажурная ограда, колонны галереи… рядом с пристанью теснилось множество возков и саней, окна второго этажа празднично сияли.

— Тимка, а этот дворец красивее зимнего, где мы от метлы спасались, — шепнула Тинка.

— Всё-таки царь Пётр — очень необычный царь! На коньках катается, корабли строит, учебники пишет, а живёт скромнее своих подданных, — задумчиво сказал Тимка.

У парадного крыльца стояли привратники. Федя с Христиной, оставив салазки на пристани, сняли коньки, сунули их под мышки и решительно направились к крыльцу. Тимофей, с мышатами за пазухой, тоже поспешил следом.

— Милостивые судари, — сказал Федя и почтительно поклонился, — здесь находится Иван ван Блюмен, преподаватель Морской академии. Он в спешке позабыл важный документ, который должен был сегодня передать государю. Пропустите нас, пожалуйста, мы отдадим отцу бумагу да исчезнем.

Привратники смотрели недоверчиво.

— Где бумага? Я велю передать, — сказал один.

— Нельзя. Это тайная бумага, — сказал Федя, делая страшные глаза, — если государь узнает… Не сносить никому головы.

— Видите, нам даже через Неву на коньках пришлось ехать, так это срочно! — сказала Христина и показала коньки.

Видимо, привратники, как и Тимоха, железных коньков ещё не видали. Аргумент Христины сработал лучше Фединых уговоров.

— Идите, — махнул рукой первый привратник, — с чёрного хода.

— Спаси вас Бог, — все трое поклонились и побежали в указанном направлении.

Они оказались возле открытых дверей в кухню. Наружу вырывались пряные, сладкие, мясные, рыбные запахи. Дети скинули с себя верхнюю одежду, под неё убрали коньки и спрятались за массивной колонной. Слуги сновали из кухни к лестнице, пронося мимо на серебряных блюдах горы закусок: холодец, языки, селёдку, соленья, фрукты.

— Значит, гости на втором этаже. И царь Пётр Алексеевич, и батюшка там, — сказала Христина.

Беспокойство за отца придало Фёдору решимости.

— Пошли.

Они поднялась на второй этаж. Налево и направо тянулись две череды комнат, продолжавших друг друга. А народу! В каждой комнате кто-то сидел, стоял, смеялся. Здесь можно было увидеть и юных девушек, и почтенных старушек, щёголей в напудренных париках и мастеровых, не знавших, куда спрятать огрубевшие от работы руки, посольских модниц с завитыми буклями и бравых гвардейских офицеров… Гости ручейками перетекали из комнаты в комнату, иногда сливаясь в потоки. Становилось то тесно, то просторно. Где-то совсем рядом играла музыка, звенели бокалы, раздавались громкие приветственные возгласы.

— Как же нам батюшку отыскать? — всплеснула руками Христина.

— Давайте разделимся, — предложил Фёдор. — Я пойду направо, а ты с Тимофеем — налево. Главное — успеть сообщить, что список нашёлся, а там посмотрим…

И Фёдор устремился направо, в сверкающую многочисленными зеркалами анфиладу. Христина решительно шагнула туда, откуда доносилась музыка. Тимоха с мышатами за пазухой последовал за ней.

— Ах, ну когда уже танцы начнутся, — сказала какая-то дама.

— Я всю неделю учила аглицкий танец… А вдруг сегодня его не будет? — ответила ей другая.

Тимка и Тинка узнали этот чуть капризный голос: всю неделю учила танец та самая графиня, на туфлях которой они попали в Зимний дворец.

— Английский танец обязательно будет, и я вас, сударыня, приглашаю. — Колобок Хоггет подкатился откуда ни возьмись.

— Стой, — пискнула Тинка, но Тимоха и сам остановился. Как? Этот мерзкий тип, вор, шпион, неблагодарный предатель как ни в чём не бывало веселится?

— На прошлой ассамблее мне очень понравилось танцевать с платками: государь предложил, — кокетливо ответила Хоггету графиня.

— Позвольте, это как же — с платками? — сложив на животе свои коротенькие ручки, спросил англичанин.

— Тимоха, догоняй Христину, а мы тут сами… управимся, — и мышата, оставив за пазухой Тимохи жаркие шубки, спрыгнули на пол и повторили проверенный трюк, скрывшись под многослойным платьем графини.

— Все держались за носовые платки, и государь с государыней на ходу новые движения придумывали, а мы их повторяли. И так по всем залам и со всякими выдумками, — графиня игриво рассмеялась.

— Перед тем как начнутся танцы, позвольте угостить вас оранжадом, сударыня! — Хоггет подал графине руку, и они отошли к небольшому высокому столику, на котором стояли хрустальные кувшины с прохладительными напитками. Здесь было не так светло, как в центре большого зала. Хоггет напряжённо размышлял, каким образом через знакомство с графиней попасть в царский дворец, в личные покои государя. Надо же было чем-то срочно возместить пропажу ценнейших сведений. Бессонная ночь, скандал со служанкой, которая, по мнению Хоггета, «выстирала» список вместе с кюлотами, притупили внимание, и англичанин не заметил двух маленьких мышек, которые ловко вскарабкались по его круглой спине и спрятались под пышными локонами парика.

— What can you expect from a hog but a grunt[1], —неожиданно услышал Хоггет.

Он удивлённо посмотрел на графиню, но та сосредоточенно рассматривала кувшины, выбирая, каким напитком освежиться перед английским танцем. Хоггет решил, что от жары у него стучит в ушах и мерещится всякая чушь. Он решительно налил себе чего-то в стакан, чего — и сам не понял. Оказалось, что это квас, который он терпеть не мог. Но от волнения или внезапно охватившего его страха Хоггет судорожно глотнул традиционного русского напитка и тут же страшно закашлялся, да так, что графине пришлось со всей силы колотить его по спине. Мышата уцепились за пряди парика, чтобы не свалиться вниз. Тинка рассердилась и быстро-быстро затрещала Хоггету в ухо:

— Беги отсюда и не возвращайся никогда, подлый предатель. Государь Пётр Алексеевич тебе доверял, а ты оказался обманщиком и вором.

— No man can serve two masters[2], —в другое ухо сказал Тимка и слегка цапнул зубами это самое ухо.

Хоггет истошно завопил, естественно, на английском языке:

— Спасите, убивают, духи, привидения, черти, ведьмы!

Он весь дрожал и вид имел абсолютно безумный. Графиня стояла расстроенная и ошарашенная: надо же, какие с иностранцами от кваса припадки случаются. Предателю стало ясно, что кусается и разговаривает с ним его собственный парик. Хоггет в ярости сорвал его и кинул на пол, обнажив свою круглую потную лысоватую голову.

— Поберегись, — крикнул из-под парика Тимка.

На крики англичанина стали стекаться гости. Каково же было их изумление, когда то, что ещё секунду назад прикрывало инженерскую голову, поскакало к выходу, только вместо стука копыт отчётливо слышалось: «Хоггет, go home, Хоггет, go home».

Под дружный хохот присутствующих, которые приняли всё происходящее за очередную потеху, английский инженер бросился догонять свой парик, но это удалось ему только на первом этаже, перед главной дверью Меншиковского дворца. Именно здесь парик замер. Возможно, Хоггет так бы и не решился поднять свой новый и очень недешёвый предмет туалета, ибо последняя фраза на родном языке, которую он услышал, прежде чем навсегда покинуть Россию, была: «The pitcher goes so often to the well that it is broken at last»[3]. Тут совсем ошалевший инженер увидел знакомого рыжего мальчика, стремительно несущегося по лестнице прямо на него. Хоггет зажмурился, но мальчик подбежал к парику, как-то особенно ловко подхватил его, зачем-то попеременно убирая руки в карманы, и подал с поклоном Хоггету. Парик, наконец, замолчал, и, как догадывается любезный читатель, больше не сказал ни слова до конца своих дней.

Тем временем Тимоха, искавший Христину, оказался в удивительных покоях: все стены, от пола до потолка, были покрыты изразцами. Мальчик разглядывал сине-белые квадратики, словно диковинную книгу. На каждом был свой рисунок: амур с крылышками, крестьянин с вилами, мельник, корабль, петух, музыкант, зáмок над прудом… Стену украшал портрет хозяина дома, светлейшего князя Меншикова. На камине стояли часы с золотыми фигурками. Тимоха перевёл взгляд на двери, и за ними, через небольшие покои, увидел царя Петра.

— Слава Богу, хоть ты здесь, — раздалось за спиной у Тимохи.

Чуть запыхавшаяся Христина стояла на фоне голубых квадратиков.

— Какая ты красивая, тебе бы самой тут жить, — сказал Тимоха и покраснел.

Христина не успела ответить на столь изысканный комплимент. В изразцовую комнату влетел задыхающийся Фёдор.

— Нашли? — спросил он.

— Царь-батюшка вон сидит, — повернулся Тимоха. — А где Тимтинки?

— А ведь я твоего ферзя съем, Иван Петрович, — донёсся весёлый голос Пётра.

— Такой, видно, моя судьба, — отвечал не кто иной, как Иван Петрович ван Блюмен.

Федя облегчённо вздохнул. Раз играют в шахматы, значит, папенька ещё ничего не сказал про утерю списка. Он знáком показал Тимохе и Христине, что мышата сидят в его карманах, проверил, на месте ли злополучный список, и, мысленно попросив у Бога помощи, пошёл спасать любимого папеньку, а заодно и весь российский флот.

Глаза Ивана Петровича округлились, когда в мальчишке, стоявшем на пороге комнаты, он узнал собственного сына, который в этот момент должен был сидеть дома.

— Фиодор! — воскликнул учитель. — Что случилось?

Федя поклонился царю и сказал:

— Прошу прощения! Батюшка, у меня есть то, что сейчас вам нужнее всего.

— Нужнее всего ему сейчас ладья, а я и ладью съем! Мат тебе, дорогой ван Блюмен. — Пётр добродушно засмеялся. Одна из деревянных, оплетённых серебряной нитью, пуговиц, украшавших карманы царского бархатного камзола, неслышно упала на ковёр и покатилась под шахматный столик.

Иван Петрович, бледный как полотно, проговорил охрипшим от волнения голосом:

— Дозвольте, государь, я отойти на минуту?

— Иди, Петров сын, да возвращайся реванш брать. Что-то ты рассеян сегодня. Победа мне больно легко досталась.

Иван на деревянных ногах пошёл навстречу собственному сыну. Федя обнял отца и повёл его в комнату с изразцами. У камина стояли Христина и Тимофей.

— Батюшка, — сказала, улыбаясь, Христина. — Мы нашли пропажу.

И Федя протянул отцу список кораблей русского флота.

— Ну, что там, Иван? Скоро ли ты? Не только о шахматах разговор есть.

Ван Блюмен был настолько потрясён, что смертельная опасность в его судьбе миновала, что, ни о чём не спрашивая, поспешил вернуться к царю. И, конечно, ни он, ни Пётр не заметили мышку, бегущую вдоль стены к выходу. Маленький мышонок в клетчатой рубашечке и синих шортиках нёс в зубах тонкую серебряную ниточку:

— Тинка, — услышали дети. — Тинка, я, кажется, нашёл её!

Из кармана Фединого кафтана показалась тинкина мордочка. Федя осторожно достал мышку и посадил её рядом с братом.

— Да, это та самая, — сказал Тинка, и у неё зачесался хвостик.

— Что ж, значит, нам пора прощаться? — грустно сказала Христина.

— С вами было так интересно, — вздохнул Фёдор.

— Нам тоже у вас понравилось — сказала Тинка, — мы столько всего узнали и увидели!

— А благодаря вам я попал в школу, — сказал Тимоха, — и подружился с Федей, и… — тут он смутился, — и с Христиной!

— Знайте, что Петербург станет одним из самых красивых городов мира и никогда ни один враг его не завоюет! — сказал Тимка. — А ещё…

ЭПИЛОГ

Но что хотел им сказать мышонок из далёкого двадцать первого столетия, дети так и не узнали, потому что в этот момент раздался голос:

— Федя! Христина! Что вы тут делаете?

Перед ними стояла мама.

— Пора, — шепнула Тинка брату, они взялись за нитку и дружно взмахнули хвостиками…

Пламя свечей, изразцы, тимохины вихры, веснушки на щеках Феди, улыбка Христины, портрет князя Меншикова — всё закрутилось, завертелось вокруг, слилось в пёстрый калейдоскоп, а потом послышалось громкое…

— А-а-апчхи!

— Будь здорова! — закричали хором мышата и бросились в объятия своей любимой мамы.

* * *

Конечно, любознательному читателю хочется узнать, как закончилась война со шведами. Швеция нашла себе союзника в лице Англии, которой, как впрочем и другим странам Европы, ой как не нравилось крепнущее русское государство. В 1719–721 годах в Балтийское море трижды посылалась английская эскадра, чтобы уничтожить русский флот. Но, несмотря на все усилия английского короля Георга и его шпиона Хоггета, задержать стремительный рост военной мощи России никому не удалось.

Благодаря реформам Петра, русский флот стал сильным и боеспособным. Швеция потерпела сокрушительное поражение в морских сражениях у острова Эзель в мае 1719 и у острова Гренгам в июле 1720 года. И, как знать, может быть, в победах России на Балтике была толика труда Ивана Петровича ван Блюмена, сделавшего вместе с членами Адмиралтейств-коллегии навигационные расчёты для прокладки маршрутов русских кораблей.

Новый шведский король Фридрих был принуждён возобновить переговоры, и 10 сентября 1721 года в шведском городке Ништадт Россия и Швеция подписали мирный договор. Так закончилась одна из самых продолжительных войн в истории нашей страны, которую позже назвали Северной.

Тимка и Тинка сидели на диване в своей уютной квартирке и с удовольствием листали большой иллюстрированный альбом, посвящённый истории Санкт-Петербурга. В последнее время это стало одним из их любимых занятий. На репродукциях и фотографиях они искали места собственных приключений, наблюдали, как год за годом менялся облик города.

— Смотри, смотри, — вдруг пискнула Тинка, ткнув пальчиком в старинную карту с подписью картографа «Ф. ван Блюмен». — Наверно, это наш Федя чертил?

— Точно. А ты как думаешь, удалось моему тезке стать капитаном корабля?

— Конечно, Тим, ведь в эпоху Петра всё возможно.

МЫШИНЫЙ СЛОВАРЬ

Онуча. Русские крестьяне в XVIII веке носили лапти — на босу ногу далеко не уйдёшь! Брали полоску ткани и обматывали вокруг ноги так, чтобы поверх можно было надеть лапоть. Такая полоска и называется онуча.

Зипун. Старинная верхняя одежда с длинными рукавами, без воротника, сшитая из грубого сукна.

Светец. В крестьянских домах в тёмное время жгли лучину — щепку дерева, от которой, когда она прогорала, оставалась кучка пепла. Светец служил подставкой для лучины, чтобы случайно что-нибудь не загорелось, ведь крестьянские дома были деревянными. Часто на одном светце были крепления для нескольких лучин, чтобы в комнату попало больше света.

Верфь. Это любимое место Петра I — там строили новые корабли и ремонтировали старые.

Кафтан, камзол, кюлоты. А вот как одевались в эпоху Петра по европейской моде.

Это знаменитый «голубой гродетуровой кафтан с серебряным шитьем», который Петр Первый надевал на коронацию Екатерины Алексеевны в 1724 году. Костюм, гордость коллекции Эрмитажа, после смерти императора надели на «Восковую персону».

Александра Смолич (amsmolich).

Примечания

1

What can you expect from a hog but a grunt? — Чего ждать от свиньи, кроме хрюканья? (английская поговорка).

2

No man can serve two masters. — Двум хозяевам не служат (английская поговорка).

3

The pitcher goes so often to the well that it is broken at last. — Повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову разбить (английская поговорка).

Content

На коньках по Неве, или Мышь в рукаве
Анна Ремез, Наталья Колотова

ГЛАВА 1. Серебряная ниточка

ГЛАВА 2. Ни в селе, ни в городе

ГЛАВА 3. В Немецкой слободе

ГЛАВА 4. В погоне за царским платьем

ГЛАВА 5. Царь-мастеровой

ГЛАВА 6. Кабанья голова

ГЛАВА 7. Миссия «Шкаф»

ГЛАВА 8. Говорящая еда

ГЛАВА 9. Тихо, как мыши

ГЛАВА 10. Шпион

ГЛАВА 11. Свёрток государственной важности

ГЛАВА 12. Чернильная атака

ГЛАВА 13. Парик-разоблачитель

ЭПИЛОГ

МЫШИНЫЙ СЛОВАРЬ

Примечания