Английские романтики в переводах Яна Пробштейна

Уильям Вордсворт (1770–1850)

Откровения о бессмертии, навеянные воспоминаниями раннего детства

I

В былое время роща, луг, ручей,

Земля, и всё, что есть на ней,

Казались мне одеты

В небесное сиянье света —

Ярка, свежа была мечта моя.

Не так, как встарь, все видится сейчас

Куда ни гляну я, —

В ночи, при свете дня

От взгляда скрылось то, что радовало глаз.

II

Пусть Радуга горит,

Прекрасен Розы вид,

И всем упоена,

Среди нагих небес глядит Луна,

И звёздной ночью бег

Великолепен рек;

Блистателен Восход, но все ж

Былого не вернёшь,

Я знаю, что Земли померкла мощь навек.

III

Вокруг щебечут птицы на ветвях

И агнцы радостно идут,

Под звуки тамбуринов тут

Лишь я печальной мыслью удручён,

Но этой скорбной мысли выраженье

Душе моей дарует облегченье,

И снова я силён:

Раскаты Эха слышу я в горах,

Не омрачит весну моя печаль,

На кручах трубы шквалов будят даль,

А ветры будят ото сна поля,

И весела земля,

Всё в мире веселится,

И зверь, и птица,

Когда приходит Май,

Ликуй, Дитя, играй,

Кричи, мой пастушок, твой крик услышать дай!

IV

Блаженные созданья, слышал я,

Как вы перекликались, в этот час

Смеялось небо, радуясь за вас;

В венке цветочном рад

Я разделить стократ

Всю полноту, блаженство бытия!

О злая доля! Был бы я

Угрюм, когда сама Земля

Украсила наряд

Блаженным утром Мая,

И ребятня шалит играя,

И в тысяче долин вокруг,

Куда ни бросишь взгляд,

Цветы раскрылись вдруг

И льнёт Младенец к ласке материнских рук.

Я слышу, слышу, радостно внимая,

Но Поле есть одно, в нём Дерево одно —

Мне говорят о том, что сгинуло давно,

И вторит им фиалка,

Что сгинувшего жалко:

Ужель видений свет сошёл на нет?

И где они сейчас — мечта и славы свет?

V

Лишь сон и забывание — рожденье

Душа — Звезда, что к жизни восстаёт,

Но мы не знаем, где её заход,

Издалека её явленье,

Не в полном забытье,

Не в полной наготе, —

Но странствуя, как Славы облака,

Снисходим мы от Бога, свысока:

Младенчество есть наш небесный дом!

Пусть с возрастом темницы гуще тени,

Но мальчик видит свет, его исток;

Он рад, и день за днём,

На запад держит путь, забыв восток,

Но юноша — ещё служитель,

Природа — храм его, обитель,

В пути сойдёт как озаренье

Великолепное виденье;

А взрослый наблюдает, как на нет

Мечту низводит злободневный свет.

VI

Земля же наполняет свой подол

Своими радостями, у неё

Нет недостойных целей и своё

Природное желанье:

Бесхитростная няня

Стремится из последних сил,

Чтоб пасынок и узник позабыл

Величье и дворец, откуда снизошёл.

VII

Купается Дитя в блаженствах новых,

Малютка шестилетний, в упоенье

Лежит он среди собственных творений,

Мать не сдержала нежности порыв,

Узором поцелуев вмиг покрыв,

И свет струится из очей отцовых!

У ног его начертанный им план,

Фрагмент мечты о человечьей жизни,

О свадьбе иль веселье,

Похоронах иль тризне

Он будет петь пеан,

Все сердцем овладели

Они, чтобы затем

Любовь, дела, борьбу он в список тем

Включил, однако вскоре

Отбросит, с этих пор

Попробуется в новой роли

С отрадой гордой маленький Актёр,

С иронией он в молодом задоре

Все стадии до немощи и боли,

Что жизнь даёт в избыточном наборе,

Изобразит, как будто бы призванье

Его — бесчисленное подражанье.

VIII

Ты, чей скрывает втуне внешний вид

Души безмерность, кто хранит

Наследие, философ ты глубокий,

Среди слепых Всевидящее Око,

Ты глух и нем, читаешь в глубине,

Ты с вечным разумом наедине,

Благой провидец и пророк,

В ком наших истин всех исток,

Чтоб их найти, мы не жалеем сил,

Потеряны во тьме, во тьме могил,

Тебя ж бессмертье пестует храня,

Как Господин Раба, сиянье Дня, —

Заботу не отринь, и ты, Дитя,

Велик в ночи свободой богоданной,

Зачем торопишь пыткой неустанной

Ты годы неизбежного ярма,

С блаженством слепо борешься зачем?

Ведь душу гнёт земной лишь миг спустя

Придавит, и условности затем

Навалятся, как снег и как зима,

Глубокие, почти как жизнь сама!

IX

О радость, что ещё

Жизнь теплится в углях,

Природа помнит всё,

Что скрылось, словно прах.

Я вспоминаю прожитые годы

Всегда с благодарением, хотя

Не то хвалю, что стóит — не свободы

Размах, восторг, доверчивость дитя —

На отдыхе, в трудах, и окрылиться

Дано в груди его надежды птице —

Не это воспою,

Петь буду песнь свою

О тех вопросах непрестанных

О смысле, сути мирозданья,

Что ускользает от Созданья,

В мирах блуждающего странных —

Высокие инстинкты естества,

Пред коими ничтожны все сомненья

Дрожащего пред смертью существа,

Когда б не первых чувств волненье,

Воспоминаний смутных тени,

Какими б ни были они,

Всё ж озаряют светом наши дни —

То нашего прозренья вышний свет,

Даёт нам власть сквозь гомон шумных лет

Вобрать мгновенье вечной тишины;

Когда ж те истины пробуждены,

Пребудут навсегда:

Безумному усердью, равнодушью,

Ни Мальчику, ни Мужу,

Всему, что им враждебно, никогда

Не уничтожить их — они всего превыше.

Хотя в сезон затишья,

В глуби материка, на суше,

Всё ж помнят о бессмертном море Души,

Приведшем нас сюда,

Пойдём же к морю, где вода

И где на берегу играют Дети,

Услышим, как рокочут волны о бессмертье.

X

Так пойте радостную песню, Птицы!

И агнцев пусть ведут

Под звуки тамбуринов тут!

Всё в мире веселится

В толпу вольёмся мысленно мы вашу,

Ты дуди, а ты играй,

Ты, чьё сердце, словно чашу,

Радостью наполнил Май!

Что если ослепительный сей свет

От взгляда скрылся до скончанья лет,

И не вернёт ничто на свете, право,

Блистанья трав, цветка мгновенье славы,

Не восскорбим о том,

Но силу обретём

В том состраданье, что от века

Преображало человека,

В том утешенье, чей исток

В людских страданиях залёг,

В той вере, что узрит сквозь смерть,

Как философский ум объемлет твердь.

XI

И вы, Ручьи, Луга, Леса, Холмы,

Не бойтесь, что к вам охладеем мы!

Всем сердцем вашу силу чую;

Под более обыденной взыскую

Жить вашей властью, если б мог.

Люблю ручьёв стремительный поток

Я больше, чем когда был легконог;

Невинный свет вновь явленного дня

Чарует всё меня;

Клубятся на закате облака,

Снимая плёнку грустную с зрачка,

За смертностью следящего всё время —

Стяжало лавры уж другое племя.

Сквозь сердце лишь, которым люди живы,

В котором нежность, страх, любовь и грёзы,

Во мне любой цветок неприхотливый

Рождает мысль, глубиннее, чем слёзы.

Сэмюэль Тейлор Кольридж (1772–1834)

Эпитафия

Остановись, христианин-прохожий,

И с нежностью в душе, прочти, сын Божий:

Покоится поэт под камнем сим

Иль тот, кто сам себе казался им.

О, помолись за Кольриджа С. Т.,

Кто жизнь свою всю выдохнул в труде,

Чтоб жизнь обрел по смерти, кто в Христе

Лишь милость, не хвалу хотел обресть,

Внимал не славе, но прощенья весть

Услышать жаждал. Делай так же впредь!

Перси Биши Шелли (1792–1822)

Изменчивость

Мы словно тучи на лице луны, —

Они, сияя, мрак разят лучами,

Движенья, блеска, трепета полны,

А ночь, сгущаясь, гасит это пламя.

Мы словно струны позабытых лир, —

Рождая в них нестройное звучанье,

Внезапно лиры пробуждает мир,

Но продолженья нет, и вновь молчанье.

Мы спим. Отравлен сновиденьем сон:

Поражены мы думою одною —

Смеемся ль, плачем, гоним горесть вон,

Любви ль полны, истерзаны ль тоскою —

Различья нет — и радость, и беда

От нас уходят в прошлое мгновенно, —

Вчера не повторится никогда,

Изменчивость пребудет неизменно.

1814

Перси Биши Шелли

Стансы

Иди! Темнеют мох и вереск под луной,

Последний бледный луч до дна осушен тучей,

Иди! Пригонят скоро ветры мрак ночной,

Хрустальный полог скрыт в ночи грядой летучей.

Не мешкай! Прочь! Все голоса зовут: Иди!

Слезою тщетною не умолить любимой,

Вновь в одиночество тебя ведут пути, —

В ночи мерцает взгляд ее неумолимый.

Иди! Иди! В пустынный и печальный дом,

Заброшенный очаг ожги слезой горчайшей,

Гляди, как тени смутные блуждают в доме том,

Веселья грустного сплетай узор тончайший.

Плывет листва лесов опустошенных над тобой,

Еще сверкнут цветы весны росистой под ногами,

Но должен сжечь и мир, и душу холод гробовой,

Где встретится заря с угрюмыми ночами,

Где встретишь ты покой — есть мир и тишина

В полночных тенях туч: смежили ветры крылья,

И океана буйного безмолвна глубина, —

Те, кто живут трудом, движеньем, горем, — опочили.

А ты найдешь покой в могиле, но доколе сад,

Очаг и дом твой озаряет свет видений зыбкий,

В твоих воспоминаньях, думах исподволь звучат

Два голоса и льется свет одной улыбки.

Апрель 1814

Перси Биши Шелли

Гимн Интеллектуальной Красоте

1

Незримой грозной Силы тень над нами,

Над миром веет, миру не видна,

По прихоти своей парит она,

Как легкий летний ветер над цветами,

Как лунный луч, скользит над горными лесами, —

Дано сердца ей покорять,

На всем лежит ее печать,

Как в сумерках закатные тона,

Как тучи тень на звездном своде,

Как дальних отзвуки мелодий,

Как дух гармонии случайной,

Что нам стократ милей своею тайной.

2

Дух Красоты, гармонией доныне

Дела людские, помыслы, мечты

Ты озарял, куда же скрылся ты?

Зачем, покинув нас, поверг в унынье

В долине мрачной слез, что стала нам пустыней?

Зачем над кручей водопада

Не вечна радуги аркада?

И все вернется в лоно темноты,

И на земной ложится день

И смерти, и рожденья тень,

Надежда, страх, и гнев, и страсть

Зачем над человеком взяли власть?

3

Но горний мир не разрешил сомнений, —

Поэту, мудрецу ответа нет,

Названья Демон, Ангел — только след

Никем еще не познанных явлений,

И тщетны чары, чтоб возвысить до прозрений

Бессильный ум. Для нас порог —

Непостоянство, случай, рок.

Лишь твой, подобный горной дымке, свет

Иль ветерок ночной, что вдруг

Недвижных струн пробудит звук,

Иль блеск ручья в лучах луны

Гармонией утишат наши сны.

4

Любовь, Надежда, Слава, на мгновенье

Мелькнув, как туча, тают вновь навек,

Велик, бессмертен был бы человек,

Когда б сердца ты принял во владенье,

Могучий дух, когда бы ты, начав правленье,

Снял пелену с влюбленных глаз,

Пронзив любовью высшей нас.

Ты разума питаешь краткий век,

Так миг один живет цветок,

Видней во мраке огонек,

Не исчезай, — как явь, мрачна,

Как наша жизнь, нам будет смерть страшна.

5

Стремился в детстве к духам я душой,

Бродил в лесах пустынных, звёздно-лунных,

И к именам, столь пагубным для юных,

Взывал вопросом вечным голос мой,

Я тени мёртвых звал возвышенной мечтой.

Не видел их — они не вняли,

А я раздумывал в печали

О бытии, когда на звонких струнах

Играют ветры гимн весны

И хоры певчих птиц слышны,

Но вдруг я вскрикнул исступленно,

Твоей благою тенью осененный!

6

И я поклялся до последних сил

Тебе служить. Ужели пренебрег

Я клятвою? Как прежде, одинок,

Зову на свет из их немых могил

Я тени тысяч дней. Их, призрачных, укрыл

Восторг любви и дум. Виденья,

Деля со мной ночные бденья,

Узнали: быть счастливым я не мог,

Не веря, что ты мир спасешь,

Развеешь рабства мрак и ложь

Дашь, Одинокость, людям то,

Что выразить в словах не смог никто.

7

Гармонии осенней тишина:

Торжественен и чист полдневный свет,

Сияния такого летом нет,

И в небесах такая глубина,

Что кажется потом несбыточной она.

Подобно тишине природы,

Что юные питала годы,

Даруй покой и мир грядущих лет

Тому, кто чтит и образ твой,

И все, в чем дух явился твой,

Кто магией пленен твоей,

Себя презрел и возлюбил людей.

1816

Перси Биши Шелли

Монблан

I.

Нетленная вселенная явлений

Несет сквозь разум струи быстрых волн,

Мерцает, отражает мрак и тени,

Но вдруг сверкнет родник, сиянья полн, —

То мысли человеческой исток

Едва журчит, как хрупкий ручеёк,

В густых лесах, среди пустынных гор,

Где водопад без устали ревет,

Где с ветром борется могучий бор,

Где вспененный кипит водоворот, —

Река бурлит и рвется на простор.

II.

Долина Арва — мрачная долина,

Ты многоцветна и многоголоса,

Здесь тени туч летят стремглав с утеса,

Паря над бездной, — жуткая картина,

И солнца луч скользит над ледником,

Который опоясал тайный трон, —

Здесь Мощь явилась в образе твоем,

Зарницы озаряют темный склон,

Как молнии в грозу, и над тобой

Нависли сосны мощной чередой,

К ним, детям древности, как древле, мчится

Ветров бесчисленная вереница,

Спеша испить смолистый аромат,

Услышать хор могучих песнопений, —

Торжественных созвучий древний лад,

И, обнимая ширь твоих владений,

Простёрлись своды радужных аркад,

Охватывая быстрое струенье

Воздушных водопадов, чьи покровы

Скрывают смутный образ: странный сон,

Когда угаснут голоса пустыни,

Окутывает мир со всех сторон

Глубокой вечностью, но вмиг готовы

Откликнуться смятению в долине

Ущелья долгим громовым раскатом,

Его по тропам ты ведешь крылатым,

И громыхает эхом котловина, —

Наполнена движеньем постоянным,

Ты головокружительна, Долина!

Казалось, я возвышенным и странным

Восторгом был охвачен, и во мне

Мечты рождали мысли, но извне

Вливалась в разум череда видений,

И я в круговороте непрестанном

Вбирал незамутненный мир явлений.

Дум необузданных крылатый рой

То воспарит над мглой, то в тихий грот

Волшебницы-Поэзии войдёт,

Меж духов и меж теней всех созданий

Твой призрак ищет, смутный образ твой,

Ты в этом гроте всех гостей желанней,

Роясь, витают мысли средь мечтаний,

Пока назад их сердце не зовет.

III.

Иные полагают, что лучами

Далекий мир к душе снисходит спящей,

Что смерть есть сновиденье, вечный сон,

Видений сонм, числом превосходящий

Земных и бренных мыслей легион,

При жизни властвующий над умами.

Я глянул вверх: неужто в вышине

Какая-то неведомая сила

Над жизнью и над смертью приоткрыла

Завесу? Или вижу я во сне,

Как зыблет недоступными кругами

Мир сновидений более могучих,

Так, что и дух, как облачко на кручах,

Трепещет под незримыми ветрами?

А надо всем, пронзая свод безбрежный,

Монблан стремится ввысь вершиной снежной,

Вокруг теснятся гор подвластных цепи,

Сверкает ледников великолепье,

Ущелья и широкие долины

Таят неизмеримые глубины,

Как синь небес, ручьи во льдах сияют —

Пустыня, где лишь вихри обитают,

Да рыщет волк, да устремится ввысь

С останками охотника орел, —

Ужасный край: высокогорен, гол

И мрачен — скалы в небо вознеслись,

Везде расщелины, следы крушенья,

Не здесь ли древний дух Землетрясенья

Учил дитя-Погибель? Может, это —

Игрушки их? Промчалось, может, пламя,

Как море, над безмолвными снегами?

Здесь вечность спит. Никто не даст ответа.

Пустыня, твой таинственный язык

Сомненью учит нас или такой

Торжественной, прозрачной, тихой вере,

Что если б человек его постиг,

С природой жил бы в мире. Голос твой,

Великая Вершина, отменяет

Законы лжи и горя — понимает

Его не каждый — в столь высокой сфере

Лишь тот постичь способен твой закон,

Кто сердцем добр, возвышен, умудрен.

IV.

Леса, поля, озера и ручьи,

Все, что на чудодейственной земле

Живет, и небосвод, и океан,

Гроза и дождь, и молния в ночи,

Землетрясенье, буря, ураган

И сон без сновидений в зимней мгле,

Объявший нерожденные цветы,

И робость грез, и хрупкие мечты,

Незримых почек яростный рывок

Из ненавистного оцепененья,

Пути людей, их смерти и рожденья,

Все, чем владеть могли б они, их труд, —

Всем существам, что дышат и растут,

Дано родиться и угаснуть в срок.

Однако недоступное, в покое

Живет Могущество от нас вдали,

И этот обнаженный лик земли,

И первозданность гор передо мною, —

Все учит ум пытливый. Ледники,

Как змеи за добычею из нор,

Ползут, не торопясь, по склонам гор,

Где солнце и Мороз нагромоздили,

Как бы в пренебреженье к бренной силе,

Громады ледяные — высоки

Зубцы и шпили, башни, купола,

Незыблемые стены возвела

Столица смерти — нет, не город все же:

Руинами усеяна теснина,

В движенье вечном катится лавина

По склонам гор от края небосклона,

Гигантских сосен строй встречает с дрожью

Лавину льда — там, где прошла она,

Земля истерзана, обнажена,

Расщеплены деревья, непреклонно

Между живым и неживым граница

Отодвигается: и зверь, и птица

Стремятся прочь, и в страхе человек

Жилище покидает навсегда.

Стихия сокрушает без труда

Следы его трудов, и, взяв разбег,

Потоки неуемно мчатся с кручи

Из тайных бездн — в долину, чтоб могучей

Рекою стать и донести дыханье

Далеких и возвышенных краев

До океанских вод и в океане

Навек смешаться с ревом бурунов,

Поток воздушный напитав парами.

V.

Монблан стоит, блистающий снегами,

Торжественно-спокойной полон мощи,

Даря многообразные виденья,

Многоголосьем оглушив долины,

Загадку жизни, смерти и рожденья

Скрывая в тишине безлунной ночи

И в блеске дня, срываются с вершины

Сокрытые от глаз людских лавины.

Горящие закатными огнями,

Пронизанные звездными лучами,

Они смиряют буйный нрав ветров,

Борящихся в тиши. Храня свой кров,

В высоких одиночествах клубится

Невинная безмолвная зарница.

Монблан! Загадочная Мощь явлений,

Повелевающая небесами

И ходом наших бренных размышлений,

Таится здесь. Что сталось бы с тобой,

Со звездами, землею и морями,

Когда бы мы безлюдье и покой

Представили бездушной пустотой?

1816

Перси Биши Шелли

Строки, написанные среди Евганских холмов

Есть в бездонном океане

Скорби, горя и страданий

Много тихих островов,

Где, укрывшись от ветров,

Переводит дух моряк,

Чтобы дальше плыть во мрак:

Нависает небосвод

Тучами над бездной вод,

И свинцовой пеленой

Мгла клубится за кормой.

По пятам за судном мчится

Буря, грозная громница,

Парус рвет, обшивку, снасти,

Разрывает бриг на части,

И корабль, хлебнув сполна,

Смерти зачерпнул со дна,

Погружаясь в глубину,

Словно в сон, идет ко дну,

И во сне, стремясь вперед,

Через вечность он плывет:

В полумраке перед ним,

Смутен и недостижим,

Берег — зыбкая черта,

Отступает, как всегда,

И раздвоен, истомлен

Мореход: не в силах он

Плыть вперед, податься вспять,

Будет зыбь его качать,

Вечный странник, мореход,

В гавань смерти он плывет.

Там, за гранью зыбких вод,

Ждет его любовь едва ли,

Впрочем, вряд ли от печали

Ищет он спасенья в страсти

Или в дружеском участье, —

Грудь пуста, и лед в крови,

Сердце сгинет от любви,

Билась боль в бескровных венах,

Будто бы в тюремных стенах,

Чувства выжжены, побиты

Градом слов, огнем обиды,

Время грубо иссекло

Изможденное чело,

Искривленные уста

Опалила немота,

Так листва под коркой льда

Застывает в пустоте

На декабрьском кусте.

На полночном диком взморье,

Там, где северные зори,

Где стихией многопенной

Шторм ярится неизменный, —

Белый высится костяк,

Словно здесь уснул бедняк,

Не оплаканный никем:

Каменистый берег нем,

Редкий шелестит камыш,

Да кричат на кручах лишь

Чайки, будоража тишь,

Иль водоворот ревет, —

Так поверженный народ

Корчится у ног царя, —

Страшной славою горя,

Скачет тот сквозь павший град,

Где сражался с братом брат, —

Кости здесь теперь лежат,

И бессолнечный рассвет

Сизой мглой прикрыл скелет,

Не ответит он на зов —

Жизни, дум истлел покров.

Да, средь горестей бездонных

Много островков зелёных,

К одному приплыл мой челн,

Легким ветром окрылён,

Слушал я раскат пеана

И грачей призыв гортанный

Над Евганскими холмами, —

Рассекая мглу крылами,

Сизокрыло взмыла стая,

И, величием блистая,

Встало солнце, небосвод

Весь клубился, а восход

Тучи опалил огнём,

И безмерный окоём

Вспыхнул в отблесках лазурных,

Крылья в крапинках пурпурных

Золотым дождём проплыли,

Перистый огонь пролили

На залитый солнцем лес

Средь яснеющих небес,

И вознёсся холм пустынный,

И туман сошёл в теснины —

Над Ломбардскою равниной

Дымки зыблется граница,

Свет лазурный льёт денница

На созвездье городов, —

Словно россыпь островов,

Блещут в море изумрудном,

Лабиринтом многолюдным

Здесь Венеция плывет,

Нежась у отцовских вод:

Амфитриты здесь обитель,

Седовласый повелитель

Вымостил её чертог,

Волны расстелив у ног.

Боже! Над чертой дрожащей

Вод хрустальных круг блестящий,

Красно-огненный, багровый

Дымки разорвал покровы, —

Как в пылающем горниле,

Купола, колонны, шпили,

Загоревшись, озарили

Алтари мерцавших вод

И пронзили небосвод

Огненными языками, —

Словно жертвенное пламя

Древле в храме Аполлона,

Взмыв, коснулось небосклона.

Город светоносный, чадо

Океана и отрада,

А потом его царица,

Над тобой судьба глумится,

Жертвой стать должна ты вскоре,

Ты могла бы кануть в море,

Если бы благая сила

Одр печальный осенила,

Твой, раба рабов, с челом,

Опозоренным клеймом,

Был бы менее печален

Твой конец среди развалин,

Покрывающихся мхами

И зелёными цветами,

Опадут на дно руины,

Станут острова пустынны,

И рыбак, с ветрами споря

Средь заброшенного моря,

Парус распрямит скорей

И веслом взмахнет сильней,

Чтобы мрачный берег твой

Миновать быстрей, покой

Спящих в той пучине звездной

Не тревожа, иль над бездной

Встанут толпы мертвецов,

Смерти выпростав покров.

Кто, подобно мне, взирает,

Как над городом сияют

Башни в золотистой дали,

Те вообразят едва ли,

Что пред ними лишь гробница, —

Там, во чреве копошится

Ком червей в людском обличье,

Впившись в мертвое величье.

Пусть Свобода отряхнет

Кельтов самовластный гнет

И темницы распахнет,

Где с тобой томятся вместе

В унижении, в бесчестье

Сто прекрасных городов, —

Отрешившись от оков,

Вы бы доблести вплели

В солнечный венок земли,

Гордой ратями былыми.

Иль — погибни вместе с ними, —

Вы не сгинете напрасно,

Солнце воссияет властно

Светом Истины, Свободы,

Как цветы, взойдут народы,

Прорастут сквозь темень лет,

Будет пышен их расцвет.

Что ж, погибни — рухнут стены,

Но останутся нетленны,

Как небес твоих покровы,

Что всегда над миром новы,

Долговечней, чем лохмотья

Времени на бренной плоти

Города с печатью горя, —

По волнам скитальца-моря

Поплывут воспоминанья,

Что закончил здесь скитанья

Гордый Лебедь Альбиона, —

Он, гонимый непреклонно

Из земли своей исконной,

Рассекая ураган,

Плыл к тебе, и Океан

Приютил здесь беглеца,

Радость, окрылив певца,

Песней взмыла, перекрыв

Бури громовой порыв.

О, Поэзии Река,

Щедрая во все века,

С незапамятных времен

Ты текла сквозь Альбион

И доныне не щадила

Славные певцов могилы,

Отчего скорбишь ты ныне

О любимце на чужбине;

Город рабский, словно тучей

Омрачавший дух летучий,

Город мертвецов, ответь,

Чем воздашь ему за честь;

Как Гомер бессмертной тенью

Осенил Скамандр, забвенью

Преграждая путь, Шекспир

Эвон озарил и мир,

И божественная сила

Смерть навеки победила,

Как любовь Петрарки ныне

Пламенеет здесь, в долине, —

В негасимом этом свете

Обретает мир бессмертье, —

Так тебя, поэта кров,

Будут славить средь веков,

Как Свобода окрыленно,

Ввысь летит вдоль небосклона

Солнечная колесница:

Разрушается граница

Меж долиной и холмами,

Словно свет вселенский, пламя

На венецианских башнях —

Отблеск доблестей вчерашних.

Падуя блистает славой,

Восставая многоглавой

Многолюдною пустыней

В ослепительной долине,

Полной зреющих хлебов, —

Скоро в житницы врагов

Пересыпят их крестьяне,

А волы, как на закланье,

На телегах, полных дани,

Словно горы, повлачат

Цвета крови виноград,

Чтоб забылся буйным сном

Кельт, упившийся вином.

Меч не предпочли серпу,

Чтоб скосить господ толпу, —

Что посеешь, то пожнешь,

Приготовь для жатвы нож,

Силу силой уничтожь,

Скорбный край, — что ж, собирай

Свой кровавый урожай.

Горько, что не в силах разум

И любовь покончить разом

С самовластьем — кровью лишь

Пятна рабства удалишь.

В Падуе на площадях

Карнавальных сея страх,

Мать и Сын, немые гости,

Смерть и Грех играют в кости,

А на карте — Эццелин[1],

И теряя ставку, сын

Впал в неистовство, а мать,

Чтобы сына обуздать,

Обещала хлопотать

Пред австрийскими властями,

Чтоб над этими полями

До гряды альпийских гор

Властвовал он с этих пор,

Став наместником, — и Грех

Рассмеялся, этот смех

Лишь ему присущ, и вот,

Сын и мать за годом год

Укрепляют власть господ

Кровью и кровосмешеньем,

Так расплата с преступленьем

Неразлучны, перемены

Время так несет бессменно.

Падуя, сошел на нет

В ярких залах знанья свет,

И коварный смутный след,

Словно метеор, маня,

Гаснет над могилой дня.

В оны дни под эти своды

Шли паломники-народы,

Светоч твой сиял во мгле

На холодной злой земле, —

Но зажегся в мире ныне

Новый свет, а ты в пустыне:

Деспот грубою пятой

Затоптал огонь святой.

Как в глухой сосновой чаще

Огонек, едва горящий,

Гасит лесоруб норвежский,

Но огонь змеится дерзкий

Огненными языками,

И взревев, коснулось пламя

Свода сумрачных небес,

Озарен безбрежный лес,

Лесоруб простерся в страхе, —

Точно так лежать во прахе,

Тирания, будешь ты:

Ты с надменной высоты

Смотришь на пожар вдали —

Сгинь же в прахе и в пыли!

Полдень снизошел осенний

Припекает зной последний,

Дымки зыбкая вуаль

Мягко застилает даль:

Приглушенное сиянье,

Свет и цвет, благоуханье, ‑

Все смешалось, воздух мглист,

Запотевший аметист

Так сияет иль звезда

В беспредельности, когда

Разорвет небес покровы.

Виноград навис багровый

Над безветренной пустыней,

А вдоль башни сизо-синей

Взмыла дикая лоза

Строем копий в небеса.

На листве — кристаллы слез,

Здесь прошел дитя-Мороз

Легкой утренней стопой,

И размытою чертой

К югу от немой равнины

Громоздятся Апеннины,

Словно острова в оливах

Средь просторов молчаливых,

И покрытые снегами

Вознеслись над облаками

Альпы, будто грея склоны, —

И тогда в мой истомленный

Дух, что замутил родник

Этой песни, вдруг проник,

Снизошел обман святой:

Пусть любовью, красотой

Вечно будет мир согрет,

Да прольется Горний Свет

Музыкой, душой нетленной

Иль моей строкой смятенной

В одиночество вселенной!

Полдень надо мною — вскоре

Встречу вечер на просторе —

Выйдет с юною луной,

Неразлучной со звездой,

С той наперсницею, чей

Свет становится теплей

В блеске солнечных лучей.

А мечты утра, взлетая,

Как ветров крылатых стая,

Покидают островок.

Одиночества челнок

Поплывет к страдальцам вскоре,

И старинный кормчий-Горе

Правит в горестное море.

Есть, должно быть, и другие

Островки среди стихии

Жизни, Горя и Страданий, —

В том бездонном океане,

На седых волнах взмывая,

Вьется светлых духов стая,

Иль, быть может, на скале

Ждут они меня во мгле:

Через миг расправят крылья,

И челнок мой без усилья

В гавань тихую войдет, —

Вдалеке от всех невзгод,

Боли, страсти и грехов

Обрету цветущий кров:

Средь лощин, долин, холмов

С теми лишь, кого люблю я,

Буду жить, любви взыскуя,

Слушать море, гул ветров

И дыхание цветов.

Будет наша жизнь светла,

Но, быть может, духи зла,

Осквернить стремясь приют,

Толпы темные нашлют, —

Эту злобу усмирят

Тихий свет и аромат,

И возвысится душа —

Ветры, крыльями шурша,

На нее прольют бальзам.

Гимны посвящая нам,

Звучно зарокочет море,

И его дыханью вторя,

Вечной музыкой в тиши

Стих прольется из души,

И любовь дыханьем жизни

В этой радостной отчизне

Уничтожит зависть, страсти,

Воцарится братство, счастье,

И земля, к любви готова,

Станет молодою снова.

1818

Перси Биши Шелли

Ода Небу

Первый дух:

Край безоблачных ночей,

Кладезь золотых лучей,

Вечный купол над вселенной,

Был и будешь та всегда,

Беспредельный свод нетленный,

Дом извечных Где, Когда,

Дивный храм, дворец дворцов,

Всех времен обитель, кров

Дел грядущих и веков!

Землю к жизни ты воззвал,

Свет великой жизни дал

Сонму звезд в бездонных безднах,

И косматые планеты

Носятся в пучинах звездных,

Ты зажег миры, планеты,

Пламень солнц в ночной стихии,

Блещут луны ледяные

И светила огневые.

Даже имя твое свято,

Небо, Свет и отблеск света

Вышнего, где, как в зерцале,

Отразился человек,

И тебя обожествляли

На земле за веком век

Люди, преклонив колени, —

Сгинут боги, поколенья,

Ты один избегнешь тленья!

Второй дух:

Юных разумов приют,

Их мечты к тебе прильнут,

Словно мошки льнут к стеклу,

Ослепленные зарницей, —

Старый мир сойдет во мглу,

Воссияет над гробницей

Новым светом мирозданье

И твое затмит сиянье,

Как былой мечты мерцанье.

Третий дух:

Мир! Ты хаосу смешон,

Ты из атома рожден —

Что есть Небо? И что — ты?

Что есть солнца и светила?

Вас на миг из пустоты

Создала благая Сила —

Пыль среди пучин смятенных,

Словно капли в тонких венах,

Промелькнете во вселенных!

Что есть Небо? Сфера, свод —

Росы на заре прольет,

И, раскрыв глаза, цветок

В мире непостижном зрит

Раскаленных солнц поток

В беспредельности орбит —

Миллионы звезд, планет,

Оставляют зыбкий след,

И, мерцая, гаснет свет.

1819

Перси Биши Шелли

Философия любви

С рекой сливаются ручьи,

К океану льнет река,

И ветры обнялись в ночи,

Переплетаясь на века.

На свете одиноких нет,

Всех связал любви закон,

Почему же столько лет

Я с тобою разлучен?

Целует розу друг, она

Раскрыла лепестки свои,

К морю ластится луна,

Небеса полны любви,

Ластится к волне волна,

Все живет, любовь храня,

Почему, скажи, одна

Не целуешь ты меня?

1819

Перси Биши Шелли

Башня Голода

Средь города, повергнутого в прах,

Где колыбель была, теперь могила

Угасшего народа, и в слезах

На берегу Забвенья Скорбь застыла, —

Взметнулась Башня Голода, стоят

Внизу темницы, где томясь бескрыло,

О хлебе, крови, золоте твердят.

Печаль, и Боль, и Грех колеблют пламя

Их жизней — догорающих лампад,

А Башня вознеслась над куполами

Палаццо, храмов и особняков,

Где роскошь спит за медными вратами,

Куда не проникает гул веков.

Недвижный воздух италийский мрачен,

Но рядом с Башней меркнет блеск дворцов,

И мир пустынен, обнажен, невзрачен, —

Как будто смутный дух, слепя глаза

Прелестные, в которых стыд утрачен,

Сверкнул, как зеркало, где явлена краса

И грех под слоем пудры и белил, —

О, если б он, покинув небеса,

Красавиц грешных в мрамор превратил!

1820

Перси Биши Шелли

Видение на море

Это бури разгул. Лоскута парусов

Бьются немощно в бешеной пляске ветров,

И в ночи непроглядной, как потоп Преисподней,

Хлещет сумрачный ливень по воле Господней.

В блеске молний чернеет смерчей крутизна:

Достают до небес, восставая со дна,

И кренятся, как будто обрушилась твердь,

Тщатся водные башни ее подпереть

И дрожат от натуги. Воды алчно раскрыли

Чрево мрачной пучины. В бездонной могиле

Смерчи сгинули с ревом глухим. В этот миг

Стихли громы и волны. Послышался крик:

Эхо вторило ветру. Судно грянуло с кручи

И металось по дну, и в грохочущей туче

Скрывалось, и, с волны устремляясь отвесной,

Срывалось, поглощенное вспененной бездной.

И недвижные, немо зияли глубины,

И нависли, как стены бездонной равнины,

Толщи мутно мерцавших и зыбких зеркал,

И, обрушившись россыпью звезд, ослеплял

Жутким блеском, сиянием адских огней

Грозный шквал, извергались фонтаны смерчей,

Вал над валом вставал из кипящей пучины,

Пирамидам подобно, взмывали вершины,

Полыхали на них огневые зарницы

И буравили небо. Готов расщепиться

Был, казалось, корабль, и в коловращенье

Носился, и, словно землетрясенье

С корнем вырвало дерево, бриг затрещал:

Вихрь его завертел, и безумствовал шквал.

С неба хлынул поток раскаленных шаров,

Тотчас мачту обуглив и вмиг расколов.

Хлещет в щели погибель. Неживая громада,

Словно труп средь песков, что приметы распада

Заметают усердно, качалась средь волн.

Был уже до краев трюм расколотый полн, —

С треском вздыбился палубы нижней настил,

Будто лед на озерах весной растопил

Зной пустыни. Но кто на другой уцелел?

Друг на друге распластаны грудою тел,

Как в могиле одной, у фок-мачты лежат

Все матросы. Поодаль от страха рычат

Тигры, два близнеца, покорились стихии

Прежде буйные хищники, ныне — ручные.

Кто остался еще на дощатом настиле?

Девять долгих недель пролежал в мертвом штиле

Стройный бриг. Ярость солнца губила их днем,

И, казалось, луна полыхала огнем.

Но клубился свинцовый туман в глубине:

Вспыхнул мор и пополз, будто порча в зерне,

Расползалось повсюду дыхание гнили,

В парусиновых саванах к борту тащили

Полумертвые мертвых. Свирепствовал мор.

И бросали умерших в кишащий простор,

Где шныряли акулы и саваны рвали,

Словно манной небесною их осыпали,

Как Господь иудеев в пустыне. Безлюдно

Стало вдруг на борту многолюдного судна,

И когда собралось войско туч грозовых,

Только семеро их оставалось в живых.

Шестерых из них молния насмерть сразила:

Почерневших, как мумий, на досках настила

Всех отметило Время глумливым клеймом,

И засел, будто острая пика, в седьмом

Обломок от мачты: на руине — руиной,

Словно символ крушенья, он повис над пучиной.

Кто еще? Только женщина, что затмевает красой

Звездоокое небо, когда над водой

Солнце стелет свои золотистые кудри, —

Защищая дитя от неистовой бури,

Белокурого мальчика держит она,

У руля притулившись. Ребенку смешна

Ярость грома и моря, при виде зарницы

Он хохочет и тигров зовет порезвиться.

Радость брызжет огнем из мальчишеских глаз,

Скорбной матери взгляд безвозвратно угас.

«Успокойся, дитя, и засни глубоко —

В сладком сне тебе вынести будет легко

Все мученья, что посланы страшной судьбой,

Но страшнее стократ, что ты должен со мной

Разделить их… Забвение. Сон. Неужели

Ты навеки уснешь в ледяной колыбели?

Что есть жизнь? Что есть смерть? Что есть мы, если в час,

Когда судно потонет, не станет и нас?

Неужели тебя больше не обниму,

После жизни, как перед рожденьем, во тьму

Погрузившись? Неужто теперь навсегда

Твой смеющийся облик отнимет вода?

Нежность губ, ясность глаз, безмятежность чела, —

Дух прекрасный, которого сыном звала,

Ты померкнешь, как радуга, следом исчезну

Я, пролившись дождем в беспощадную бездну!»

О Боже, корабль, зарываясь в волну,

Идет, завалившись налево, ко дну.

От ужаса тигры рванулись на месте,

Встопорщились ости негнущейся шерсти,

И хриплый, протяжный, раскатистый рык

Вершин многоводной равнины достиг,

Раскатами грома гремел среди скал

И ливень грохочущий перекрывал.

Ураган, подхватив этот рык, пересек

Змеей стреловидной бурлящий поток

И, мчась на восток, из бездны кипящей

Рванулся, как слон, выдираясь из чащи,

И черным орлом прокричал в вышине,

Меж небом и морем, подобно волне,

Взметнулся до туч на краю мирозданья,

Подобных колоннам, — у основанья

Лежал океан, и бури чертог

Поверг ураган, и тучи рассек.

Так рвется поток сквозь гористые кряжи,

А тучи подобны разорванной пряже,

Подобны руинам упавшего храма

И праху, что вихри взметают упрямо,

И там, где завесу прорвал ураган,

Лучи пронизали свинцовый туман,

Заря разгорелась, блистаньем одета,

Сплоченные армии солнца и света

На приступ идут и, не зная преград,

Клинками хрустальными темень разят,

И ветры сложили усталые крылья

И ярость смирили, уснув от бессилья,

И сгинули в лоне вздымавшихся вод,

И по морю прочь в страшной славе идет

Разбитая буря, клубясь над водой,

Клубы превращаются в пар золотой

Под пламенем солнца. Так страсти порыв,

Ласковой силой своей укротив,

Смиряет Любовь. И вширь простирая

Владенья свои от края до края,

От Атласа к Андам, вокруг островов,

Несет океан свой печальный улов

Обломков. И небо улыбкой лазури

Прикрыло дрожащую гладь после бури,

И зыблется мир многоводный. Но где

Корабль? Накренившись, лежит на воде:

Тигр сцепился свирепо со змеем морским,

В дикой схватке ярится, но кольцам тугим

Уже не разжаться. И мощные кости

Хрустят, но клыки и могучие когти

Рвут кольца. Над зыбью безмолвной

Рев, грохот, шипенье, — так ветры и волны

Гремят, попадая в железные зубы,

И в гром размолов их, двигатель грубо

Швыряет раскаты стозвучного гула.

В голубом океане — голубая акула,

Плавники, словно крылья. Живая гробница

Ждет победителя. И пытается скрыться

Брат погибшего тигра — в безумный рывок

Все отчаянье тщетно вложив: грозный рок

И над ним тяготеет. Но Боже, плывет

Быстроходная шлюпка среди вспененных вод,

И на весла двенадцать гребцов налегли.

На корме трое метких стрелков: обожгли

Горячими пулями тигра, и вот

Последний приют и погибель средь вод

Ждет зверя. А женщина левой рукой

В обломок вцепившись, глядит пред собой,

А правою держит дитя, и в глазах

Безумных ее отражается Страх,

Смерть, Любовь, Красота — все смешалось вокруг

И дрожит на ветру: полыхает испуг

В лихорадочных жестах, на светлом челе, —

Метеор над водой так сверкает во мгле,

И лепечет, шалит, улыбаясь, дитя,

И стихия глядит, улыбаясь, хотя

Буйство бури скрывает обманчивый взгляд,

Словно брат и сестра, друг на друга глядят

Они до поры…

1820

Перси Биши Шелли

К …

Страшусь поцелуев, дева, твоих,

Не бойся моих, друг мой:

Томится мой дух в глубинах глухих,

И твой незыблем покой.

Страшусь улыбок, жестов, речей,

Не бойся моих, мой свет:

Боготворю тебя, но страстей

В сердце невинном нет.

1820

Перси Биши Шелли

Жалоба

О мир! О жизнь! О миг!

Последних я достиг

Твоих ступеней, Время. В этот час

Гляжу на свой рассвет, и рвется крик:

Угас! Угас! Угас!

И день, и ночь замрут —

Веселый рой минут

Умчался прочь. И дождь, и зной, и снег

Печальную отраду в сердце льют:

Навек! Навек! Навек!

1821

Перси Биши Шелли

К …

I.

Как слово одно захватали —

Могу им играть ли?

Как чувство одно презирали —

Тебе презирать ли?

Надежда неверью сродни,

Участье жеманно,

Яви же мне милость, взгляни —

Твоя мне желанна.

II.

Что люди любовью зовут,

Не жди — как дыханье,

Как небо, свободно от пут

Мое обожанье.

Стремится к грядущей звезде

Так мошка — едва ли

Не дальше в своей высоте

От нашей печали.

1821

Перси Биши Шелли

Лодка на Серкио

Наша лодка заснула на тихой волне,

Паруса провисают, как мысли во сне,

Волны Серкио руль рассекает безвольный,

Доминик, наш моряк, ставит мачту и парус,

Налегает на весла, но она разоспалась,

Как на привязи зверь, неволей довольный.

Пепельное небо в догоревших звездах,

Тонкий лунный серпик поглощает воздух;

Нетопырь и сова сонно пролетели

К башне, к деревьям, в пещеру, в ущелье,

Росистые леса зажигает заря

И ручей под ними, а над ними скалы,

И пары клубятся, на солнце горя,

Апеннин сверкает снежное покрывало,

И зыблется дымка в пещерах одета

Золотом воздушного зыбкого света.

Всех на земле заря разбудила:

Жаворонок и дрозд летят легкокрыло

И ласточка вольно летит паря,

Песню молочницы, взмах косаря,

Утренний колокол и горных пчел,

Угасли в росистых хлебах светляки,

Мерцают, как свечки, вдали у реки,

Словно студент, свечу не поправив, ушел,

Жучок позабыл свернуть свой рожок,

На лугу сверчку отвечает сверчок,

Как от выстрела фермера стайка грачей,

Разлетелись страхи кошмарных ночей,

Из сознанья ночного, жертвы своей.

И всяк восстал, чтоб выполнить Его заданье,

Он миллионам начертал Свои пути,

Восстал Он, чтоб учить, а все — идти

К тому, пред чем бессильно знанье,

Восстали, чтобы горе превозмочь,

Чтоб страх перерастал в желанье,

Но Мельхиор и Лионель уходят прочь,

Направив в сторону свои стопы

Подалее от озабоченной толпы,

Устроив дом под зеленеющим холмом,

Скрывавшим Лукку своим куполом-челом

От глаз ревнивой Пизы, чей зеленый блеск

Волнистой, словно озеро, равнины

Вокруг холма, полей, болот неспешный плеск,

Как острова, на горизонте Апеннины

К безмерной сини между облаков

Взметнули белизну своих снегов.

«О чем в зелёной бухте сонный чёлн

Мечтает на плаву средь зыбких волн?»

«Коль утренние сны и впрямь правдивы,

Он видит сон о том, что мы ленивы,

О том, как много миль он мог пройти

По солнечному водному пути».

«Не беспокойтесь, — Лионель сказал, —

На ветер положитесь, ветер стал

Крепчать — он быстро нас перенесет

Туда, где тополей верхи средь вод

На фоне легких облаков летят,

И звёзды наше возвращенье озарят

В ночи охотнее, чем поутру

Как волосы свистят у Доменико на ветру,

О чем поет окрепший бриз не разберу» —

— «Да всё о нас, о нашей лени, —

Сказал нетерпеливо Мельхиор, —

Испытываем лодки мы терпенье

И топчемся на месте до сих пор,

А быть могли черт знает где», и он тираду

Он на тосканском трансальпийском отпустил,

Что делла-крусканца и вовсе бы убил…

………………………………………………………………..

Но Лионель, плетя словеса еле-еле,

Ему ответил, Мельхиор в сердцах: «Ей снится, —

Воскликнул он, — что мы в постели,

Вдохнем же душу, сердце в лодку, птицей

Как за голубой голубок пусть мчится».

……………………………………………………………………

«Балласт за борт! Продукты

Уложишь в кормовой рундук ты».

«Быть может, опустить бочонок ниже?»

«Нет, хорошо, не надо. Ну иди же».

«Бутылки с чаем (дай пучок соломы)

Поаккуратней надо бы нести;

Такие летом в Итоне после шести

С редиской, булочками, яйцами вкрутую,

В карманы втиснув, шли из дома

И до восьми кутили мы напропалую,

На краденом расположившись сене,

Под сводами деревьев пировали,

Прогалинами фермеры их называли,

А мы беседками уединений,

В аллее сводчатой гуляли».

……………………………………………………………..

С бутылкою в руке несмело,

Как будто бы решалось жизни дело, душа оторопела

Встал Лионель, но Мельхиор прикрикнул снова:

«Сядь у руля! Крепи тот парус! Всё готово!»

Цепь выбрана, полны зарёй

На мачтах паруса взвились,

И вспоен солнцем и росой,

Смеётся юный свежий бриз;

Валы клокочут за кормой,

С теченьем Серкьо спорит челн,

Несется средь кипящих волн,

И вдруг затихнув, как во сне,

Он повисает на волне…

В горах берущий свой исток,

С порогами, камнями споря,

Горячий, бешеный поток

Несется, устрашая море,

Улыбкой утренней полны,

Клокочут, вьются буруны,

Свет расколов спокойный дня

Колонной бешеной огня.

А Серкио, летит, крутясь вперед

Меж Рипафратты мраморных преград,

Где сгинут волны в бездн ужасной пасти,

Так умереть любовник был бы рад

В объятиях непреходящей страсти,

Отроги сверху нависают гор,

Но Серкио рассек преград порог

И полон сил, он рвется на простор

Кристальный мчится средь равнин поток,

Несется изобильная волна

К подножью Арно дань свою несет

Обильную пшеницы и вина,

Чтоб пробиваться средь пустынь, болот

Тлетворных, чахлых сосен и тумана

И мчаться к Океану.

1821

Перси Биши Шелли

Музыка

1.

Божественной музыки стражду давно,

Душа, как цветок, от жажды томится,

Пусть звуков волшебное льется вино,

Серебряным ливнем нот вереница,

Я дождя жду устав, как равнина без трав,

Задыхаюсь, пока не услышу октав.

2.

К источнику сладостных звуков припасть

О, дайте еще — я жажду и пью,

Ослабит колец пусть ужасную власть —

Сдавившую сердце змею;

Пусть освобождение даст каждой вене,

Ума и сердца пусть стихнет томленье.

3.

Так увядшей фиалки благоуханье

Вьется над кромкой серебряных вод,

Зной сгубил, осушив ее чашу, — в тумане

Утоления жажды она не найдет,

Пусть фиалка мертва, аромат, как дыханье,

На крыльях ветров над лазурью плывет.

4.

Тот, кто из чаши волшебной до дна

Напиток игристый и пенистый пьет

Чаровницы Великой — как в чаре вина,

В поцелуе любовь неземную найдет.

1821 (из посмертных стихотворений, опубликованных Мэри Шелли в 1824 г.)

Перси Биши Шелли

Цукка

I.

Скончалось Лето. Осень умирала,

Дитя-Зима смеялась над землей,

Морозно-ясной, а душа рыдала

Над этой отошедшей красотой, —

Как бы с земли сорвали покрывало,

И как песок, истерзанный волной,

Рыдало сердце немо над цветами,

Покинутыми лживыми Часами.

II.

Скончалось Лето — я живу, рыдая

О том, что в мире кроме этих слез,

Все преходяще. Спит Земля нагая.

Я бодрствую, мне спать не довелось.

Ты счастлива, Земля, И, согревая,

Тебя пробудит вновь от зимних грез

Весенний ветер. Смерти не подвластна,

Воспрянув, будешь, как всегда, прекрасна.

III.

Да, я любил — о нет, я не о вас,

Созданиях земных, любимых мною

Всей силой сердца, — говорю сейчас,

Что я любил любовью неземною

Неведомое, скрытое от глаз:

Неслышный, ты витаешь над землею,

Ты под вуалью неба, как звезда,

Я чувствую тебя во всем, всегда.

IV.

Цветешь ты в образах земных и горних,

Не властен над тобой неверный миг,

И мир в твоих божественных ладонях

Возвышенным и низменным велик!

Когда не можешь ты в пределах дольних

Излить на мир живительный родник,

Ты, как душа, взлетев над хрупким телом,

Уносишься к неведомым пределам.

V.

В ручьях, деревьях, травах — всех земных

Явленьях, в музыке, в звериных рыках

И в голосах осмысленных людских,

В движеньях плавных женщин, в их улыбках,

В весенних травах, в буйном росте их,

И в увядающих поникших ликах

Цветов — боготворю во всем тебя,

Утратив, я ищу тебя, скорбя.

VI.

Я шел по берегу реки в печали

И вдруг поникший увидал цветок,

Как будто все законы запрещали

Ему любить, но без любви не мог

Он жить, и лепестки в тоске завяли,

А оттепель оставила ожог —

Росистый след на лепестках — бывает,

Своей слезою жалость убивает.

VII.

Над ним рыдало Небо, а Земля,

Как мачеха, в объятьях задушила…

……………………………………………………………..

……………………………………………………………..

VIII.

Я в дом принес цветок, чтобы в тепле

Взрастить его под зимними лучами,

Чей холод оставался на стекле,

А свет вбирался жадно лепестками,

Когда же колесница дня во мгле

Скрывалась, увозя дневное пламя,

Над ним вставали звезды, и в ночи

Улыбками светились их лучи.

IX.

В смягченных струях воздуха и света

Цветок окреп, воспрял, пустил ростки,

Дыханьем теплым жизни вновь согрета

Была листва, раскрылись лепестки,

И золотом искрилась чаша эта,

Как солнечным вином. Как родники,

Струились в жилках жизненные соки,

И сердце разносило их потоки.

X.

Быть может, он прекрасным, стройным мог

Взрасти под пасмурными небесами,

Ибо всю зиму орошал цветок,

Как дождь небесный, чистыми слезами

Тот, кто смешал росистых слез поток

И звуки песни, — долгими часами

Он пробуждал растенье ото сна,

Рыдая, пел и боль избыл сполна.

XI.

Избыл он боль, и лепестки воспряли,

А вьюга завывала за окном:

В промерзших гнездах птицы погибали,

И рыбы замерзали подо льдом,

И замер мир в декабрьской печали,

И снежный вихрь стучался в каждый дом,

И жизни свет в растениях угас…………………………

А в этот час………………………………………………………

1822

Перси Биши Шелли

Причитанье

Буйный ветер, твой стон —

Не песня, а скорбный плач

Иль похоронный звон, —

Печали в тучах не прячь.

О ливень, тщетной слезой

Лес оголенный омой,

Буря, с пустынной землей

О мире грешном поплачь!

1822

Перси Биши Шелли

Строки, написанные в заливе Леричи

В безмолвный час ушла она,

Когда на свод крутой луна

Лазурною взошла тропой,

Паря над пурпурною мглой,

Как будто спящий альбатрос

На ярких крыльях свет вознес, —

Луна свое гнездо искала,

На западные глядя скалы.

Один в ночи остался я,

Вбирая в сердце и тая

Неслышной музыки звучанье,

Так в обступающем молчанье

Витает эхо среди гор.

А я храню чистейший взор,

Ее руки легчайшей след, —

Как бы чела коснулся свет,

И не дерзнет воображенье

Нарисовать мне то мгновенье —

Его мне память оживила, —

Возлюбленная укротила

Порыв страстей. Я одинок,

Но в нашем времени я смог

Остаться — в миге всемогущем,

Забыв о прошлом и грядущем,

Им не дано вернуться снова —

Не стало времени иного.

Но скрылся ангел и хранитель,

И в слабом сердце искуситель

Вновь воцарился. Мыслей вслух

Не смел я высказать, но дух

Смутился. Я следил безмолвно,

Как тихо рассекали волны

Челны, как будто фаэтоны

Парят в высотах окрыленно

Над безмятежною стихией,

Как бы посланцы неземные

Летят для тайного служенья.

Как будто ищет исцеленья

Моя прекрасная печаль

И к Элизийским звездам вдаль

Утишить боль свою плывет.

И ветры, облегчив полет,

Прохладны, свежи и крылаты,

Цветов смешали ароматы

И свежесть рос, и зной дневной

Над серебристою водой,

Где рыбу с тусклым фонарем

Искал рыбак меж скал с багром, —

Ее прельстил обманный свет, —

Счастливей тех созданий нет,

В ком истребляет наслажденье

Все чувства, даже сожаленье

О хрупкой радости былой,

Сжигая жизнь, а не покой!

1822

Джон Китс (1795–1821)

Кузнечик и сверчок

Поэзия земли не знает тлена:

Когда в истоме знойной смолкнут птицы,

В тени деревьев поспешив укрыться,

Над лугом свежескошенным мгновенно

Кузнечик песнь заводит вдохновенно,

Восторгом лета он спешит упиться,

Он рад всему — устанет петь, блаженно

Разнежась, на травинке затаится.

Поэзия земли всегда живет:

Когда зима морозной немотой

Обступит ночь, трещит сверчок запечный,

Обдав теплом нас, дремлющих, и вот

Нам грезится, что летнею порой

Звенит кузнечик песенкой беспечной.

Джон Китс

Гомеру

В невежестве безмерном я застыл,

Все слышу о тебе да о Кикладах,

Как бы на берегу морском без сил

Мечтаю о коралловых громадах.

Ты был незряч, но повелел Зевес —

Была над небом поднята завеса,

И Посейдон морскую глубь разверз,

Пан подарил тебе напевы леса:

Свет воссиял в кромешной темноте,

Явила бездна девственные травы, —

Тройное зренье в зоркой слепоте,

Ночь для зари грядущей — лишь оправа.

Как древле Артемида, мир объемля,

Ты небеса узрел, и ад, и землю.

Джон Китс

Когда страшусь

Когда страшусь, что путь прервётся мой,

Перо не соберет плодов ума

И книги не возвысятся горой —

Зерно не пересыпят в закрома.

Когда я вижу звёздной ночи лик

Сквозь дымку образов гряды летучей,

Понять не в силах в этот краткий миг,

Каким искусством создает их случай.

Представив, что тебя ни на мгновенье

Я, смертный, не увижу, не смогу

В любви волшебной мысль предать забвенью, —

В раздумьях я стою на берегу

Большого мира, вновь один, и вот

Любовь и Слава гибнут в бездне вод.

Джон Китс

Ода греческой вазе

Невеста непорочная молчанья,

Питомица медлительных веков,

Ты летопись лесов, дубрав преданья

Передаешь пленительней стихов.

Какие мифы на твоих боках?

В Аркадии ль то действо иль в Темпее?

О смертных твой рассказ иль о богах?

Куда бегут так девы? Кто шалея,

В экстазе их преследует столь рьяно?

О чем играют флейты и тимпаны?

Рожденные мелодии волшебны,

Волшебней те, что не коснулись слуха,

Пролейте ж, флейты, свой напев целебный,

Божественную музыку для духа.

Прекрасный юноша, в тени дерев

Играть напев свой будешь вновь и вновь.

Стремишься в поцелуе ты напрасно,

Влюбленный, к сей прекраснейшей из дев

Зато пребудет навсегда любовь

И будет на века она прекрасна!

Блаженны ветви! Их листве с весною

Не разлучиться, век не увядая.

Блажен флейтист — извечной новизною

Чарует музыка всегда иная.

Любовь, любовь, ты вечно молода,

И вечно будет длиться счастья миг,

И радость не остынет никогда,

Преодолев навек земные страсти,

Когда в горячке лоб и сух язык,

И сердце разрывается на части.

К каким зеленым алтарям стремится

Жрецом ведомый люд для приношенья?

Куда ведут мычащую телицу,

Гирлянды возложив для украшенья?

В честь празднества какого весь народ

Покинул крепость мирную спеша?

В горах ли, у речных, морских ли вод

Безлюдный город погружен в молчанье,

И не вернется ни одна душа,

Чтобы поведать нам об этой тайне.

Античность форм! Изысканность сама,

Ты мрамором одев мужей и дев,

Безмолвьем ледяным сведешь с ума,

Как вечность, и забвенье одолев,

Когда и это сгинет поколенье,

Открой другим в их маяте ужасной

Немая пастораль, в страстях земных

Друг смертных, им даруя утешенье:

«В прекрасном правда, истина прекрасна» —

И в этом все земное знанье их.

Перевел Ян Пробштейн

Примечания

1

Эццелино III да Романо (1194–1259) — военачальник, синьор Вероны, Падуи и Винченцы, брат Куниццы да Романо, тиран, один из предводителей партии гиббелинов, был женат на дочери императора Фридриха II. Прославился жестокими расправами над противниками и был в 1254 г. отлучен от церкви, а впоследствии против него был организован крестовый поход. В 1259 г. был разбит и тяжело раненый взят в плен. Он сорвал с себя повязки и таким образом покончил с собой, отказываясь признать власть папы. Его брат Альберико был осажден в замке Кастро Дзено, схвачен милицией Вероны, Виченцы, Падуи и Мантуи, подвергнут пытке и замучен вместе со всей семьей в 1260 г.

Content

Английские романтики в переводах Яна Пробштейна

Уильям Вордсворт (1770–1850) Откровения о бессмертии, навеянные воспоминаниями раннего детства

Сэмюэль Тейлор Кольридж (1772–1834) Эпитафия

Перси Биши Шелли (1792–1822) Изменчивость

Перси Биши Шелли Стансы

Перси Биши Шелли Гимн Интеллектуальной Красоте

Перси Биши Шелли Монблан

Перси Биши Шелли Строки, написанные среди Евганских холмов

Перси Биши Шелли Ода Небу

Перси Биши Шелли Философия любви

Перси Биши Шелли Башня Голода

Перси Биши Шелли Видение на море

Перси Биши Шелли К …

Перси Биши Шелли Жалоба

Перси Биши Шелли К …

Перси Биши Шелли Лодка на Серкио

Перси Биши Шелли Музыка

Перси Биши Шелли Цукка

Перси Биши Шелли Причитанье

Перси Биши Шелли Строки, написанные в заливе Леричи

Джон Китс (1795–1821) Кузнечик и сверчок

Джон Китс Гомеру

Джон Китс Когда страшусь

Джон Китс Ода греческой вазе

Примечания