Лана Невская

История одной любви

Памяти моих родителей посвящается

© Лана Невская 2015

© Sklenëný mûstek s.r.o. 2015

На приёме у немецких друзей. 1983 год

Наверное, чем старше становишься, тем чаще предаешься воспоминаниям молодости, когда все было легко, интересно, весело; когда жизнь только начиналась и казалась вечной-бесконечной и, разумеется, счастливой!

Вот и мама с возрастом стала все чаще перебирать старые письма от родных и друзей. Какие-то с удовольствием перечитывала, какие-то просто перекладывала в другую стопку, а некоторые долго держала в руках, вспоминая или этих людей или связанные с ними события…

Еще была у нее толстая общая тетрадь, вернее – обложка от нее: ярко-красная, глянцевая, с тиснением под крокодиловую кожу, в которой лежала толстая пачка писем, написанных маминым и папиным почерком. Эту тетрадь она доставала крайне редко и говорила, что помнит наизусть все, что там написано.

Это были письма моих родителей друг другу, которые они писали в течение почти полутора лет с момента знакомства и до свадьбы.

Это – их личная история любви в письмах!

По числам на письмах и по ответам на вопросы можно понять, что они писали друг другу почти ежедневно и очень подробно и о прошедшем дне, и о своих чувствах, и об обстановке в стране, и своем отношении к происходящему. Сколько любви, патриотизма и гордости за страну было в этих письмах! Это мысли совсем другого поколения, того, которое вынесло на своих плечах Великую Отечественную войну, восстановило города из руин, и дало возможность нам родиться и прожить основную часть жизни в великой стране без войн и финансовых потрясений!

Раньше я не очень интересовалась содержимым этой тетради.

В детстве мне было это просто не интересно. Я знала, что там лежат мамины письма – и все.

В юности у меня были свои истории любви. Тогда я пыталась что-то прочитать и перенять опыт, но их отношения как пример мне вовсе не подходили и казались слишком политизированными и скорее похожими на кино. Я перелистывала время от времени несколько страниц, смотрела фото и открытки и складывала все обратно.

Иногда я спрашивала у мамы, как они познакомились, и она с удовольствием вспоминала какие-то эпизоды тех лет. Но память у меня была девичья¸ и я быстро забывала многие подробности ее рассказа, о чем сейчас очень жалею!

… После смерти родителей я открывала эту тетрадь не один раз, читала первые страницы и заливалась слезами. Только сейчас, потеряв родителей, и уже не имея возможности хоть что-нибудь узнать об их молодости, я сумела понять, почувствовать, какие же чистые и нежные отношения были между этими молодыми людьми, которые только что пережили войну, чуть-чуть глотнули мирного воздуха и, случайно встретившись в субботу на танцплощадке небольшого немецкого городка, не расставались уже до самой смерти, прожив в любви и согласии 52 года!

Эх! Сюда бы хорошего журналиста, литератора, а, может, и режиссера! Такая вещь могла бы получиться! Просто «Романс о влюбленных»!

Чужому человеку легче читать чужие тайны и исповеди, те слова, которые люди не произносят публично, а берегут и говорят их тому единственному, которому они предназначены. А я начинала читать, опять плакала и убирала тетрадь подальше, до следующей попытки. Не могу читать – и все!

И вот сейчас я все-таки решилась рассказать эту историю, столько лет пролежавшую в мамином архиве, но от этого не ставшую менее интересной и значимой для меня.

Я не знаю, сумею ли я передать все, что несли в себе эти письма из прошлого, но мне очень хочется, чтобы память об этой любви не пропала вместе с моим уходом. Пусть дочь и внучка хоть чуть-чуть прикоснутся к истории жизни своих, не таких уж далеких, предков!

… Папа ушел раньше, что стало для всех неожиданностью, которая и подкосила маму. Всегда сильный, бодрый, энергичный, кадровый офицер, без вредных привычек, он неожиданно стал резко слабеть, худеть – нам было ясно: что-то грызет его изнутри! Только в госпитале Бурденко ничего не находили, лишь постоянно твердили:

– Анализы у него прекрасные, можно в космос отправлять!

Я не знаю, как они там смотрели эти анализы, как и что делали, но через год, когда вес дошел до 39 кг и папа уже даже не мог говорить и принимать пищу, в обычной районной больнице ему поставили диагноз – скоротечный рак легкого, и выписали домой! Это было 23 февраля, в его профессиональный праздник!

А на следующий день, 24 февраля 2001 года в 23 часа 30 минут, папы не стало…

Он продержался еще только один день и ушел в вечность, оставив о себе добрую светлую память.

Мы, как могли, старались вернуть к жизни маму. Она все понимала: что надо жить дальше, что живой в могилу не ляжешь, что у нее есть дети и внуки, которым она нужна, но что-то в ней оборвалось со смертью папы. Она как-то сникла, растерялась, остро почувствовав его отсутствие, в общем – погасла в ней та искра жизни, из которой должно было разгореться пламя.

Через два года у мамы случился инсульт, который надолго свалил ее с ног в прямом смысле слова. Еще год мы выхаживали ее. И когда она уже стала выходить на улицу и сама себя обслуживать дома, а мы решили, что самое страшное осталось позади, она вдруг сказала:

– Наверное, мне пора к папе…

И через месяц тихо умерла у меня на руках через 20 минут после отъезда «Скорой». Это было 4 июня 2004 года в 18 часов 20 минут.

Надеюсь, – теперь они снова счастливы вместе!

А начиналось все так…

1. Танцплощадка

После окончания войны и демобилизации моего дедушку, прошедшего всю войну до Берлина связистом, как бывшего опытного главбуха большого предприятия, оставили работать в Германии в советской торговой организации и разрешили привезти семью. Так мама оказалась в Германии, где окончила русскую школу в небольшом городке восточной Германии – Дрездене, а жила во время учебы в интернате и приезжала домой в Хемниц только на выходные.

У танцплощадки

Там, в один из теплых весенних вечеров, на танцплощадке городского парка, куда они пришли с подружкой, она и познакомилась с молодым симпатичным лейтенантом – Борисом, который, пригласив ее на первый танец, так и не отпустил до конца вечера. Симпатия оказалась взаимной, и молодые люди условились, что будут перезваниваться и переписываться, обменялись координатами, но… жизнь военного ему не принадлежит!

Личные договоренности часто приходилось нарушать, если вдруг случался внезапный выезд на учения «по тревоге» или внеочередное дежурство в казарме, – да мало ли забот у молодого лейтенанта, только что окончившего с отличием Киевское высшее военное училище и направленного в Германию к первому месту службы!

В тот вечер они договорились встретиться здесь же в следующую субботу. Но в назначенное время мамин кавалер не появился, а пришел его друг и передал маме записку от папы, а на словах сказал:

– Ты только не волнуйся! Все будет хорошо! Он тебя любит, скоро вернется и сам все объяснит!

Хорошенькое дело – не волнуйся! Как только тебе говорят такую фразу, то сердце сразу бросается в пятки, а на его месте образуется холодная пустота, и ты медленно начинаешь терять сознание.

Правда, до таких ужастиков дело не дошло, слишком мало они еще были знакомы, но папина записка ее заинтриговала. Он писал, что по личным делам ему необходимо съездить в отпуск на родину дней на 7-10, а потом он вернется, и все будет хорошо! Только дождись меня!!! – стояло в конце.

Вряд ли нормальный человек будет после такой записки все 10 дней спокойно жить в твердой уверенности, что все будет хорошо.

Тайну этой поездки мама хранила вплоть до папиной смерти. И узнала я ее совершенно случайно, когда пришлось в военкомате заполнять какую-то анкету или заявление на пенсию – уже не помню. Вот тогда я попыталась заставить ее рассказать мне все с подробностями. Она долго сопротивлялась, но потом сухо и коротко, буквально несколькими словами описала ситуацию и больше не захотела ничего рассказывать. Видимо, ей эти воспоминания до сих пор были неприятны, и она вовсе не собиралась смаковать все подробности. Я потом долго пребывала в легком шоке от услышанного. Но это совершенно отдельная история.

Когда я стала читать подряд все письма, я нашла в них отголоски той ситуации, но, что именно произошло, и почему папа только через год знакомства, решился объяснить ей всю эту историю, – мы так и не узнаем, потому что мама порвала его письмо с подробностями, чтобы никто и никогда не смог случайно прочитать его и воспользоваться этими сведениями во вред ей или папе.

Такая мудрость в 20 лет! И такая сила воли молчать об этом в течение всех 52 лет их брака, до смерти папы. И она бы так ничего и не сказала нам с братом, если бы не эта бессмысленная анкета и мое присутствие при ее заполнении.

Когда дойдет очередь до этих писем, я поясню, о чем шла речь.

И мама дождалась его, а дальше – полтора года почти ежедневной переписки, которую мама аккуратно сложила в яркую обложку от общей тетради и бережно хранила все годы их совместной жизни. И сохранила, несмотря на 13 переездов, коммуналки, где самим-то негде развернуться – не то, что такие архивы хранить!

Когда я пыталась читать эти письма, слезы лились рекой! Выбросить эти исторические хроники нельзя, а читать – невозможно! Это все равно, что в замочную скважину подглядывать! И я опять откладывала их до лучших времен.

Так вот.

Через короткое время ее обожаемого Бориса перевели по службе в другой город – Потсдам. Мама после окончания школы стала работать бухгалтером, и часто ездила в этот город с отчетами. Вот тогда и встречались влюбленные на несколько часов, а иногда – и дней, если папа не был в это время на учениях или в командировке.

А еще они умудрялись ночами болтать по ВЧ – спецсвязи, по которой мог позвонить даже Сталин. Не помню – кто им разрешил, но очарованные их отношениями связисты соединяли любящие сердца с условием, что если позвонит начальство, то отключат без предупреждения.

И вот, вечером, папа садился к телефону и «налаживал связь», проходя по отдельным кусочкам её с определенным паролем на каждом отрезке:

– Сокол! Я – Сирень! Прошу Ласточку! – и так далее – все 8 коммутаторов, пока до мамы не дозвонится.

А потом они говорили часами, связисты на линии слушали их беседу как поэму, да еще вставляли свои реплики и ехидные замечания.

Но влюбленных это не останавливало, и они общались так часто, как могли.

Через полтора года, 16 декабря 1949 года, состоялась их свадьба, на которой присутствовал весь папин взвод, мамина семья и подруги. Папа привез своей невесте прямо к дому целую грузовую машину корзин с живыми цветами. И это в декабре!

Какие же родители молодые, красивые и счастливые на фото!

Вот коротко то, что предшествовало этому долгому и счастливому союзу моих родителей.

А теперь – письма. И мои небольшие комментарии к ним…

Я не буду приводить их все дословно и в хронологическом порядке– это ни к чему: они слишком личные, иногда (мамины) по-девичьи наивные и трогательные, но не имеющие отношения к тому, что я хотела бы подчеркнуть в их отношениях: чистоту, целеустремленность, доверие, уважение друг к другу, стремление понять и почувствовать другого человека, искренность и трепетность чувств, необыкновенно серьезное отношение к выбору спутника жизни.

И еще. Я нашла письма только с 27 сентября 1948года. Может, самые первые письма «залезли» в другие, в более позднюю переписку – ведь сохранились и письма за все последующие годы их совместной жизни: из института, командировок, с отдыха, – и найдутся позже, а пока начну с того, что есть…

2. Первые письма

Родители жили тогда в разных городах, и едва расставшись после очередной встречи, сразу садились за письма, будто так и не успели сказать друг другу самого важного. Иногда они пытались докопаться до истинного смысла того, что было сказано при встрече, может, недоговорено или сказано лишь намеком.

Они были свободны в своих мыслях и действиях, и именно эта свобода притягивала их друг к другу, давала возможность присмотреться и оценить внутренние качества человека, с которым, может быть, ты свяжешь свою судьбу на всю жизнь. Они не переступили ту черту, после которой наступает некоторая зависимость, которая заставляет принимать решения под давлением обстоятельств. Почти ежедневно, вернее – еженощно, они созванивались и разговаривали по несколько часов. О чем они говорили – история умалчивает, и можно только догадываться о содержании этих бесед.

Кроме писем было множество открыток с трогательными надписями в соответствии с рисунком на них.

Почти каждое письмо сопровождалось эпиграфом, и было похоже на небольшое эссе или миниатюру. Но главное, что меня всегда удивляло в папиных письмах – это их политическая, патриотическая, и социальная направленность.

В 1948 году маме было 20 лет, папе – 22.

Вы можете представить себе сейчас письмо, которое написал бы сегодня (пусть и по интернету) молодой человек этого возраста своей девушке? Ему в голову не придет обсуждать с ней такие проблемы!

А каким языком написаны папины письма! Паренек «из глубинки» – место рождения – деревня Дмитриевка, Белебеевского района, рано потерявший родителей (мать – в 15 лет, отца – в 18), окончившего педагогический техникум по специальности: математика и черчение, и военное училище, так излагает свои мысли, что позавидует любой журналист.

В этих письмах не только личная жизнь двух молодых людей. Это голос той послевоенной эпохи, когда люди почувствовали, что, несмотря на все потери, весь ужас пережитого, – жизнь продолжается! И именно любовь одна из первых стала прорастать яркими цветами на пепелище войны. Оказалось – любовь жива! Она идет нам навстречу, и как всегда, побеждает любые препятствия на своем пути. И вот – еще одной счастливой парой на Земле стало больше!

Конечно, все было непросто, у каждого на пути были свои «колючки», но если любовь настоящая, она обязательно преодолеет все трудности и выйдет победительницей!

Впрочем – судите сами…

27 сентября 1948 года

«С той поры, как мы увиделись с тобой,

В сердце радость и надежду я ношу.

По-иному и живу я и дышу

С той поры, как мы увиделись с тобой!

Милый друг! Наконец-то мы вместе!

Ты плыви, наша лодка, плыви!

Сердцу хочется ласковой песни

И хорошей большой любви».

Инна!

Я остаюсь здесь с самыми светлыми и самыми теплыми мыслями о нашей непродолжительной дружбе, с самыми хорошими мыслями о тебе, с надеждой неизбежности нашей новой встречи.

Лично от нас будет больше всего зависеть возможность и необходимость этой встречи.

Если наше желание, наши силы и наша воля к встрече будут твердыми, глубокими и большими; если все наши, даже самые малейшие дела будут сознательно направляться на осуществление этой встречи; и если каждый из нас будет видеть в ней свое счастье в будущем, и будет всегда помнить об этом, – то можно с уверенностью сказать, что ни время, ни окружающие люди, ни расстояния и никакие другие причины не свернут нас с нашего общего пути.

Необходимо только, чтобы каждый из нас имел в себе смелость всегда сказать все о себе и о друге, обо всех внешних и внутренних изменениях, об их влиянии на наши отношения.

Мне, расставаясь с тобой, всей душой хочется, чтобы ты всегда смело шла вперед, успешно преодолевала трудности на своем пути, и в борьбе с ними находила самое большое удовлетворение.

Мне хочется, чтобы ты шла вперед прямо, не останавливаясь и не сворачивая с пути, не задумываясь над необходимостью обхода трудностей и всегда помня о том, что только прямой путь будет твоим путем к заслуженному, а потому – самому большому счастью.

Я обещаю сам всегда выполнять все это и, не колеблясь, смело идти к своей цели.

Борис.

3 октября 1948 года

«Зато и пламенная младость

не может ничего скрывать,

Вражду, любовь, печаль и радость

Она готова разболтать!»

Боря, здравствуй!

Вот видишь, как все нехорошо складывается! Свой приезд домой я ознаменовала болезнью – грипп разыгрался не на шутку. Сегодня воскресенье, прекрасная погода, а я вынуждена сидеть дома. А вчера все-таки не выдержала и поехала немного покататься на велосипеде, но сделала это зря – сегодня чувствую себя хуже. Настроение паршивое. Сейчас с удовольствием бы поговорила с тобой по телефону, но ты не звонишь. А в голову лезут различные мысли и воспоминания…

Боря! Дописываю после разговора с тобой. Как хорошо, что ты позвонил – сразу на душе стало веселее. Сейчас бы еще погонять с тобой на мотоцикле! И зачем только существуют на свете болезни? Мне очень хочется, чтобы сегодня был такой же день, как всегда, когда мы проводили его вместе. Передо мной фотографии с видами Сан-Суси и парка культуры. На фоне парков – мы, и мне кажется, что все это только сон, и если я проснусь, то окажусь там в действительности… Это похоже на бред, но не удивительно. Ведь при высокой температуре люди иногда бредят.

Сегодня мне совсем не дают дописать письмо: то навещать приходят, то к папе по делу, то мама с витаминами донимает. Но я все равно отошлю тебе это сумбурное письмо. Думаю, ты не обидишься.

Всего тебе самого доброго.

С искренним приветом. Инна.

2 октября 1948 г.

«Если мы хотим, чтобы наша дружба

была достойна своего высокого названия,

то нужно, чтобы в нашей повседневной

практической работе нам всегда

сопутствовала постоянная благородная

внутренняя тревога за ее судьбу…»

Инна! Здравствуй!

Ты, конечно, теперь уже дома. А я начинаю смиряться с мыслью, что тебя здесь нет, и что мне придется еще долго жить воспоминаниями о тебе.

Я не пошел на танцы, и сегодняшний вечер решил посвятить тебе, не сожалея нисколько об этом. Ты заслуживаешь того, чтобы посвятить тебе значительную часть своего времени. Кроме того, у меня осталось много наших общих фотографий, и они никогда не дадут забыть о днях, которые мы провели вместе.

Самое хорошее, что можно сказать об этих днях, – хорошо, что они были именно такими. В них не было никаких прикрас и подделок, и самое лучшее, что украшало их, – это самая естественная простота. Она была всегда нашим постоянным участником и в нашем обращении друг с другом, и в суждениях о других людях, и в наших мыслях обо всем остальном. Наше общее «наоборот» не усложняло, а напротив – упрощало наши отношения, хотя, как ты знаешь, они и не всегда нравились мне. Но даже это «наоборот» помогало нам лучше узнавать друг друга, и, по-моему, не ошибусь, если скажу, что в нем было больше общего, нежели противоположного. А сейчас я согласился бы с этим твоим любимым словом, потому что очень хотел бы, чтобы действительно было все наоборот.

Я хотел бы, чтобы ты была не там, а здесь, чтобы я не писал тебе об этом, а говорил вслух, чтобы я не сидел здесь за своим столом, а был вместе с тобой на танцах. Но вышло все «наоборот».

Инна! Я давно обещал тебе сказать твою педагогическую специальность, и ты сама хотела ее знать…

Ты утверждаешь, что никогда не сможешь быть учительницей ни по какому предмету. Я утверждаю обратное, и сейчас мне хочется сказать, что ты научила меня благородному стремлению всегда поддерживать чувство долга перед тобой, ты научила меня ценить твою скромность и простоту, держать себя непринужденно в нашем маленьком обществе и понимать друг друга больше, чем мы оба, может быть, думали.

Сейчас мы далеко друг от друга, но можешь не сомневаться, что у тебя был очень способный ученик, и он не забудет твоих интересных уроков.

Он не забудет их, потому что ему не только твои фотографии будут напоминать о них, но и парк, где мы так часто бывали; и озеро, где мы катались на лодке и собирали лилии; и Бельведера, с которой мы любовались городом; и, наконец, – даже та маленькая скамеечка, на которой больше всего мы сидели.

Кроме того, ты и сама напомнишь ему об этих уроках и научишь еще многому, что хочешь видеть в нем в другом свете.

А сейчас – будь здорова, благополучна, счастлива.

До свидания. Желаю успехов тебе и твоей семье.

С самым глубоким уважением. – Борис.

* * *

13 октября 1948 года

Боренька, здравствуй!

Надеюсь, что это письмо ты получишь, когда вернешься из командировки.

Доехала до дома я хорошо и быстро, хотя папа несколько раз останавливался поохотиться, кое-что добыл, а я нарвала в поле маков и васильков. А потом мы заехали в цветочное хозяйство и там накупили много садовых цветов. Ты же знаешь, что я очень люблю цветы, и никогда не могу просто пройти мимо.

В дороге нас застал дождь, но он не помешал нам доехать вполне благополучно. Однако, когда я ехала туда, то мне дорога показалась легче и короче, чем обратная.

Боря! Мне еще раз хочется поблагодарить тебя за внимание и теплый прием. Только ты напрасно обиделся на меня, (да, да, обиделся, я все видела по тебе), за то, что я не пошла на танцы. Вот сейчас я тебе скажу истинную причину.

Может быть, тебе это покажется смешным, но я еще не привыкла считать себя взрослой, и люблю посещать только те места, где могут быть и взрослые и подростки. И мне было просто неудобно туда идти. Я знала, что буду стесненно себя чувствовать, а раз так, то это доставило бы мне мало удовольствия, и я сидела бы там, надувшись, что и тебе было бы неприятно. Так что я решила не портить никому настроения и не ходить, хотя мне очень хотелось потанцевать.

Со временем я привыкну к этой мысли, тогда будет видно, а сейчас еще раз прошу: не обижайся!

Теперь мне хочется вернуться к твоим письмам. В одном из них ты писал, что ты хотел мне в тот момент не писать, а говорить вслух. Но мне кажется, что ты лучше выражаешь свои мысли на бумаге, нежели в моем присутствии. В письмах ты пространно рассуждаешь, думаешь, мечтаешь «без расшифровки», а мне потом приходится догадываться, что ты имел в виду, что делать нелегко, да и ошибиться можно.

Теперь о педагогической специальности. Я не стала обсуждать этот вопрос при встрече, а хочу написать об этом сейчас.

Я до сих пор утверждаю и буду утверждать, что никогда не смогу стать учительницей ни по одному предмету. А то, о чем пишешь ты, – все это происходило без моего участия. Я никого не учила, и все то, что исходило от меня, – говорилось не для того, чтобы кого-то научить, а высказывала я свои мысли, нисколько не подозревая, что в это время кто-то чему-то учится. Поэтому я была несколько удивлена твоими словами.

Возможно, – это привычка, но вот сегодня я только приехала, а мне уже хочется написать тебе, а ведь прошло меньше суток!

На этом пока закончу, а остальное скажу завтра…

С наилучшими пожеланиями и горячим приветом. Инна.

3. Только письма

3 октября 1948 года

«Осенние ветры холодной проносятся стаей,

На улице дождь, да и хмуро сегодня вокруг.

Я в эти минуты сижу и тебя вспоминаю,

Мой верный товарищ, веселый, испытанный друг»

Инна!

Сегодня наступил первый выходной лень после твоего отъезда. Прошел он скучно, совсем неинтересно, и может быть, ты действительно права, утверждая, что вместе с собой забрала и солнце, и все остальное хорошее. Ну что ж, я буду рад, если оно всегда будет освещать твою большую жизненную дорогу.

Хочется только прибавить, чтобы она освещалась не только этими внешними источниками, но прежде всего твоим внутренним духовным светом, чистотой и светом твоих мыслей, возвышенностью и благородством твоих стремлений, светом той большой цели, которой ты хочешь посвятить свою жизнь.

Очень часто бывает, что наш внутренний свет бывает слабее внешнего, и тогда он гаснет в более ярких внешних лучах, и сама цель теряет свой собственный блеск, превращаясь лишь в предмет, послушно и безучастно отражающий чужие лучи.

Нужно, напротив, чтобы свет души был сильнее внешнего, тогда он резче освещает дорогу, а сама цель из предмета отражения превращается в чудесный источник большого тепла и самого сильного и самого красивого света. А каждый источник, излучающий свет и тепло, вместе с тем излучает жизнь, приводит в движение множество явлений, короче – преобразует жизнь!

Так и люди, обладающие большим внутренним теплом и светом, вместе с тем обладают и этой замечательной способностью – приводить в движение, повышать инициативу, стимулировать жажду к большому делу у окружающих их людей.

Я хочу, чтобы ты всегда знала и всегда помнила об этом и никогда не допускала бесцельного светоизлучения, которое освещает не твою конечную цель, и не то, что стоит на пути к ней, а что-то постороннее, чуждое и тебе, и людям, в которых ты видишь попутчиков на своем пути.

Ты сейчас опять скажешь, что придется о чем-то догадываться и понимать в переносном смысле… Конечно, да!

Но я не сомневаюсь, что ты все-все понимаешь. Хочется еще привести в знак доказательства хорошо знакомые тебе слова:

– И ничто ее не потревожит,

И ничто ее не бросит в дрожь.

Кто любил, уж тот любить не может,

Кто сгорел, того не подожжешь!

/Есенин/

О чем говорят здесь последние слова?

Как раз о том, когда люди теряют способность быть источником света и тепла и превращаются в предмет отражения.

Правда?

Не обижайся на меня за то, что мое сегодняшнее письмо я посвятил именно этому вопросу. Я это сделал просто потому, что на улице так нехорошо, что при виде этой сырой темноты становится действительно холодно.

Меня согревают мои теплые мысли о тебе, именно потому я и написал о внутреннем тепле и свете.

А сейчас хочу спросить:

– Почему ты бросила трубку и рассердилась на мое молчание? А я

специально молчал и знал, что ты мне напомнишь об этом. Я оказался прав.

Ну, хорошо, прости. Быстрее выздоравливай. Желаю успехов во всем.

До свидания.

С горячим приветом и глубоким уважением – Борис.

* * *

8 октября 1948 г.

«Нет большего горя, как в минуты грусти вспоминать о минувшей радости».

Боря!

Время только 17.30, но уже смеркается, а у нас погас свет. Иду на почту и решила написать несколько слов и тебе. Ведь письма идут очень долго, а мне хочется все время говорить с тобой.

Я не знаю, придется ли мне быть в Потсдаме или нет на этой неделе. Никаких официальных дел у меня там пока нет, но я думаю настоять, придумать какую-нибудь причину. Впрочем, они сами догадываются, почему я прошусь туда.

У нас очень скучно: фильмы идут старые, работа и простуда не позволяют даже на велосипеде покататься, да и не хочется одной куда-либо ехать.

Прошла уже неделя с тех пор, как я вернулась из Потсдама, а кажется, что прошел целый месяц. Жду твоих писем, а пока заканчиваю – стало уже совсем темно, ничего не видно.

До свидания.

С приветом и наилучшими пожеланиями.

Инна

* * *

12 октября 1948 года

23.40

«Все, что было у нас хорошего,

Ты в дорогу с собой возьми!»

Инна!

Я только сейчас простился с тобой по телефону и только что пришел домой. Ты не обижайся на меня, что мы простились так скромно, просто, даже как будто немного холодно!

Не обижайся, что я многого не договорил, что ты хотела бы, конечно, слышать от меня гораздо больше, и я сам знаю, что больше, гораздо больше должен был бы тебе сказать.

Но не спеши, ты все услышишь, и никогда не будешь жалеть о том, что я не сказал все сейчас. Мне хочется произнести самые большие и самые теплые слова тебе тогда, когда я сам буду уверен, что они будут восприняты тобой с самым большим участием, когда я сам не смогу уже больше душить в себе свои мысли. От тебя зависит – приблизить это время, если ты хочешь слышать все-все до конца.

Помни, что мое молчание не так просто и легко дается мне самому, как ты думаешь. Но мне еще трудно говорить то, о чем я молчу, мне еще труднее отвечать на твои вполне естественные и важные вопросы. И я душу все в себе с сознанием того, что все это делаю только для нас двоих, что все это скажу, когда будет нужно.

Ты знаешь, что я думаю о тебе. Можешь верить, что наша последняя встреча еще больше укрепила во мне веру в мои мысли о тебе, и я, уезжая завтра отсюда, остаюсь вполне доволен всем, что мы делали эти три хороших, даже очень хороших, дня.

Прости, я не буду рвать этого письма, потому что пишу правду. А правду уничтожить нельзя, ее можно только скрыть, да и то ненадолго. Правда не рвется вместе с листком бумаги, правда всегда живет. Везде пробивает себе дорогу, всегда и над всем восторжествует.

Будь счастлива, Инна, на твоем пути к дому, будь успешна во всем. С горячим приветом. Борис

* * *

15 октября 1948 года

– Нет, не глаза твои я вспоминаю в час разлуки,

Не голос твой услышу в тишине.

Я вспоминаю ласковые руки –

Они-то мне напомнят о тебе!»

Боря, здравствуй!

Прошло 2 дня, наступил третий, а ты молчишь. Возможно, ты не мог позвонить оттуда, но ты ведь собирался попытаться. Я не думаю, чтобы эти пункты не имели телефонной связи, а, по-моему – тебе просто не хотелось «висеть на телефоне»!

А может быть, это вина наших телефонистов?

У меня все по-старому. Вчера ходила смотреть кинофильм «Подвиг разведчика» специально, чтобы увидеть там кадр, который мы хотели посмотреть вместе (там, где ты идешь в колонне солдат). К сожалению, я никого там не успела разглядеть, как и следовало ожидать. Ведь я не знала, куда именно надо смотреть, а времени рассматривать было очень мало. Конечно, было бы лучше, если бы мы посмотрели его вместе.

Сегодня с утра шел дождь с ветром, погода паршивая, а настроение еще хуже, и всему виной ты, «вредный человек»!

Да, да! Именно вредный, и можешь не оправдываться. У тебя, конечно, нервы железные. И ты будешь сейчас говорить: «Спокойнее, спокойнее, девочка!» Но ты же знаешь, что эти слова мало помогут мне, а особенно сейчас, когда эти слова говорю себе я сама.

Сегодня 15 октября – первый день твоих занятий в Университете, но попадешь ли ты сегодня на лекции?

Если нет, то мне это будет немного неприятно: я знаю, что тебе хотелось быть первый день там, а теперь я буду чувствовать себя косвенной виновницей этого. Я же догадываюсь немного, какие дела не дали тебе вовремя уехать в командировку…

Твоего письма, посланного перед моим приездом, я еще не получила, возможно получу сегодня.

Пиши, что у тебя нового, как собираешься провести следующие выходные. Меня на эти дни зовет к себе Неля, моя подруга, которую ты видел, когда приезжал ко мне. Но я не уверена, что воспользуюсь ее приглашением…

Прости, что я пишу тебе о таких неинтересных мелочах. Просто они влетели в голову, а на беду в руках оказались перо и тетрадь, и теперь ты должен сидеть и скучать, читая это письмо.

Но пеняй на себя! Ты сам просил меня не рвать писем, чего бы я там не написала.

Правда, я стала несколько осторожнее, и некоторые темы не затрагиваю вовсе, чтобы затем не пришлось рвать все письмо.

А пока заканчиваю, чтобы не отнимать у тебя время на всякую чепуху. Надеюсь, что ты не забыл о нашем прощальном разговоре о возможностях и желаниях и докажешь это на примере.

С сердечным приветом. Инна.

23 октября 1948 года

«Всякий раз, когда чувствуешь, что хочешь

сделать что-нибудь не по-своему

убеждению, а потому что все делают так,

и хотят, чтобы и ты так поступила,

остановись и подумай: хорошо или дурно то,

что советуют тебе сделать.

Помни, судьба ведет всех за собой,

кто идет добровольно, и тащит тех,

кто сопротивляется».

Инна! Здравствуй!

Ты, наверное, уехала сегодня к своей подруге, а обо мне думаешь, что я танцую в том уголке, где мы уже успели найти обоим нам понравившийся уют. Правда ведь, признайся, так думаешь?

Но на самом деле как раз все наоборот. Никаких танцев сегодня нет, состоялся комсомольско-молодежный вечер и концерт после доклада… Ему я предпочел уход домой и ответ на твое сегодняшнее письмо.

Обычно за письма благодарят. Я воздержусь от этого сегодня. Иначе мне придется признать, что я действительно «вредный человек». /Прости, я, конечно, шучу! / Но вместе с тем я рад, что сумел вывести тебя из того ужасного равнодушия, которым ты так искусно исполняла арии на моих «железных» нервах.

…Твое завтрашнее приказание – дежурить с 15 до 16 часов постараюсь выполнить и узнать о твоем приезде.

А сейчас я ложусь спать. Сегодняшним вечером совсем недоволен, не знаю, каким будет завтрашний…

Желаю успехов во всем. До свидания. С уважением – Борис.

4. Развитие отношений

27 октября 1948 года

«Юность с ее здоровьем и радостью жизни, с ее наивным добрым эгоизмом, любовью и мечтами о будущем не хочет и не умеет рядом с общей опасностью и страданием видеть опасность и страдание для себя, пока они не нагрянут и не нарушат ее счастливой походки…»

Здравствуй, Инна!

Сейчас уже 11 часов вечера, а я только еще пришел домой. Немного устал, но мне все-таки хорошо и легко с твоими теплыми письмами.

Ты, конечно, никогда не видела меня хоть немного уставшим, да и сейчас ты смотришь на меня своим нахмуренным и немного сердитым взглядом.

Чего же ты сердишься на меня, кукла? Ты, по-видимому, действительно думаешь, что мне здесь очень хорошо, а тебе там скучно и плохо.

Если уж отвечать на этот твой вопрос, то придется повторить слова твоей же песни:

Все о тебе здесь тоскует,

Вещи тобой здесь живут,

Разве у вас не бывает

В жизни подобных минут.

Вот видишь, а ведь ты мне не можешь сказать этих слов, потому что это не так…

…Я не принадлежу к числу людей, которые все прошедшее, пусть даже самое хорошее, сдают в архив древностей. Я руководствуюсь принципом, что в жизни важно в каждом деле уметь хорошее найти. Никогда не соглашусь с тем, что все имеющееся у нас хорошее, будет только нашим хорошим. Не считаю себя, да и тебя, такими бедными, чтобы мы были не способны наперед иметь еще более хорошее, даже прекрасное будущее.

Счастье чаще всего зависит от нас самих, и чтобы суметь его добиться, нужно упорно, через все препятствия видеть последнюю остановку, помнить, что в жизни может быть много и горьких минут, Но они никогда не должны представляться нам, как другое русло, течение или направление ее, а лишь как новый, хотя и трудный, шаг к счастью.

Ведь бывает, что люди от первых неудач поворачивают в сторону, ищут обходных путей, и тем самым, не замечая, теряют дорогу к цели.

А чтобы не потерять ее, нужно по крайней мере два условия: это любовь и вера в свою идею (цель) и упорство на пути к ней…

…Именно потому, что я верю в будущее, и вижу в нем свой прекрасный девиз, я всегда вместе с тобой с самым хорошим и большим чувством вспоминаю наше общее прошедшее.

Помнишь мои последние слова, которые я произнес при нашем первом прощании? Я повторю их тебе, я их не забыл, они и сейчас нисколько не устарели:

– Я хочу, чтобы ты всегда, с таким же чувством уважения, вспоминала о наших, вместе проведенных, днях, с каким буду вспоминать о них я; чтобы ты так же всегда стремилась к нашей новой встрече, как буду всегда стремиться к ней я; чтобы ты так же делала все для нее, как всегда буду стараться это делать я.

С искренним приветом и уважением. Борис.

* * *

4 ноября 1948 года

Дождь проливным потоком

Стучится к нам в окно.

Ты от меня так далеко,

Писем уж нет давно.

Ночью я буду, я знаю,

Думать, когда все уснут,

Разве у вас не бывает

В жизни подобных минут?

Боря!

Эпиграф получился длинный, но он полностью соответствует действительности. На улице сегодня тоскливо. Уже сутки не прекращается дождь. Облетевшие деревья покрыты капельками дождя. И вид у них такой хмурый и печальный, будто они оплакивают прошедшее летнее время и с грустью встречают хмурую осень.

Такое же настроение и у меня. Вот уже 6 дней нет твоих писем. Неделя ожидания! Ты знаешь, что это значит? Я уже всем надоела на почте и замучила все свои телефоны, справляясь о письмах.

А что ты сейчас делаешь, а? Почему вчера не позвонил? А я ждала! Спать легла уже в три часа ночи! А во сне видела, что получила от тебя сразу четыре письма: 3 обыкновенных, а в четвертом была банка с цветами, а в середине букета лежало письмо. Жаль, что не запомнила? Что там было написано. Вот было бы интересно потом сравнить!

Скорее наступали бы праздничные дни! Но чем ближе они подходят, тем тревожнее на душе. Мне почему-то кажется, что у тебя не столь велико желание, чтобы приехать к нам. Ты еще раньше говорил, что на поезде ты, конечно, не поедешь, а машину вряд ли удастся достать…

Думаю, что ты предпочтешь остаться дома, в кругу своих товарищей, в любимом клубе, где так много знакомых и так весело, да?

А мне бы хотелось, чтобы все было не так, как я здесь написала, а НАОБОРОТ! Понимаешь?

Так что решение за тобой! А я вообще в ноябре не буду в ваших краях. Я сначала думала, что числа 10-го придется поехать, но потом все отменили. …Ладно! Не хочу больше думать об этом! Что будет – то и будет.

Буду верить в самый хороший исход всех моих опасений.

Будь здоров и счастлив. Хочу, чтобы ты исполнил свое обещание.

С горячим приветом и уважением.

Инна.

5. Немного философии

24 октября 1948 года

«Чувствовать себя сильным и способным

к борьбе – это и есть счастье».

Боря, здравствуй!

Пишу тебе это письмо, сидя у подруги в комнате. Сегодня воскресенье, по радио передают матч, уже первый час дня, а мы только встали и позавтракали – отсыпались по случаю воскресенья.

Вчера, в начале пятого, я приехала сюда. Неля встретила меня на вокзале. Пришли домой, привели себя в порядок и пошли на танцы, которые здесь начинаются в 6 часов. Танцевали до 8.30, а потом пошли в кино.

Танцевали под военный духовой оркестр. Играли они замечательные вещи, многое из того, что нам с тобой очень нравилось. Партнеров было больше, чем нужно, и хороших и плохих. Но наш с тобой любимый вальс «На сопках Манчжурии» я танцевала со своей подругой, поэтому получила двойное удовольствие.

Все было хорошо, но только не хватало тебя. И зачем ты не здесь, а там?

Сегодня опять пойдем на танцы, а завтра домой.

Боренька! Хотела тебе позвонить отсюда, но ничего не получается. Я не могу дозвониться даже до дома, хотя это вдвое ближе, а тебе надо звонить через семь станций, и твой телефон будет восьмой точкой. Так что шансов дозвониться нет никаких.

В понедельник ты будешь в Университете, после занятий тебе вряд ли захочется звонить, а мне так хочется поговорить с тобой. Я уже целую вечность не слышала тебя, и только твои письма несколько смягчают мою скуку.

Хочется узнать, как ты провел выходной, где был, что делал, каково настроение?

Боря! Мне почему-то кажется, что на праздники тебя назначат дежурить, Ведь ты в этом отношении «счастливый», и неужели ты не сможешь приехать, как обещал?

Ты предупреди, чтобы тебя не включали в список дежурных на это время! Ведь ты и так все праздники подряд дежуришь!

Боря! Вот ты написал на фотографии «Дружба любит равенство». Не думаю, что это было написано случайно, и мне опять приходится догадываться, что это значит. И мне показалось, что ты заметил какое-то неравенство между нами и поэтому так написал, чтобы и я знала об этом.

Если так, то напиши, в чем именно заключается оно, и можно ли уравновесить?

В твоем последнем письме ты пишешь, что был бы не только рад, но даже счастлив выполнить со мной вместе «обещание», которое я дала твоим друзьям на телефонной станции, но ты подумай хорошенько, так ли это? И теперь твое дело – рассеять все мои сомнения!

А пока – до скорого свидания. Желаю успехов, здоровья, веселого настроения и всего самого хорошего

С уважением и приветом к тебе.

Инна.

* * *

1 ноября 1948 года

– Уметь в нужный момент призвать на помощь все

возможности и использовать их для решения

задачи и составляет великую науку – умение жить!

Инночка! Здравствуй!

Только что пришел из Университета. Так скучно почему-то сегодня. Ничего не хочется делать, а ты, как назло, не выходишь из головы. Утром, знаю, ты хотела поговорить со мной, но в кабинете было совещание, а через 30 минут я уехал за 40 км и возвратился к 17.00 прямо на занятия. Сейчас уже 23.00. Я пришел и сел писать тебе это письмо. Чувствую себя немного усталым. Причем сегодня не только морально, но и физически.

Спасибо, что ты помогаешь всегда выйти из этой усталости, вырваться из ее окружения, незаметно, но быстро уйти в твой богатый и радостный мир.

Конечно, ты хочешь знать, как я провел вчерашний выходной день, и почему не дозвонился к тебе. Ты, может быть, думаешь, что я и вообще не звонил, и теперь даже попытаешься наше «все равно» перенести с себя на меня?

Но, если хочешь знать, то я вчера 2 раза принимался звонить тебе, и второй раз мне даже ответили, что ты предупредила, чтобы по этому номеру вообще не отвечали. Не думаю, чтобы это была правда, но ответ был именно таким.

А выходной день я вчера провел ни хорошо, ни плохо. Днем еще раз смотрел «Молодую гвардию», а вечером был на танцах. А помнишь ли ты наш любимый уголок? Ведь мы самый первый раз танцевали в нем наш любимый вальс. Верю, что он не был последним и не был самым лучшим.

Может быть все-все лучше!

Я рад, что встречаю в твоих письмах мысли большого и здорового оптимизма и буду счастлив, если узнаю, что хоть самой косвенной и маленькой причиной этих мыслей было и мое участие.

– Великая наука – жить счастливо – состоит в том, чтобы жить будущим.

Правильно ли это? Ты мне ответишь сама, а я напишу свои мысли.

Да! Это правильно!

Правильно потому, что когда видишь впереди хорошее, весь путь, все трудности и препятствия к нему делаются легче. Чем цель прекраснее, тем легче к ней идти.

А ведь ты сама пишешь, что чувствовать себя сильным и способным к борьбе – это и есть счастье. Но сил больше тогда, когда знаешь, за что их тратишь, способностей тогда бывает больше, когда идешь через все препятствия и учишься на борьбе с ними. Нужно и важно только уметь избежать опасности простого увлечения красотой цели, нужно помнить всегда, в любой точке своего движения, что достижение цели не есть конец борьбы, а начало ее в еще более прекрасной и возвышенной форме.

Никто из нас не стал бы догонять попутного пешехода с тем только, чтобы догнав его, прекратить путь. Он нужен нам, как помощник в пути, облегчающий своим участием длинную дорогу, делящий мысли и силы пополам.

Цветок никогда не распустится, чтобы обрадовать окружающих прелестью своих форм и богатством красок, засохнуть и опасть. В простом опадании его листьев мы должны видеть десятки новых цветов, таких как он, или даже лучших.

Так и люди, а в их числе и я, и ты, должны свой каждый шаг на пути к достижению желаемого нами, видеть не только как сокращение пути, но и его продолжение после осуществления своей вдохновенной мечты.

Прости, в моих рассуждениях больше философии, чем уважаемых тобой фактов, примеров. Но в этой философии можно найти тысячи твоих и моих суждений и фактов тоже.

Вот тебя смущают написанные на фотографии слова: «Дружба любит равенство».

Они не являются упреком нам обоим. Они – это вывод из наших отношений, их краткое содержание и оценка.

Мы хотя и не очень много, но все же достаточно были вместе. И может быть именно потому, что мы были почти во всем равны, у нас все-все было так просто, хорошо, естественно.

Мы не позволили лишнего слова, движения, поступка, мы оба вправе называть друг друга детьми, и я, называя тебя куклой, всегда вкладываю в это название самые безвинные, простые и чистые мысли о тебе.

Поэтому можешь быть спокойна и не думать о том кажущемся тебе неравенстве, о котором ты пишешь в письме.

А сейчас будь здорова, благополучна и счастлива. Желаю успехов во всем.

Уважающий тебя – Борис.

6. Визит к родителям

Насколько я поняла, мама пригласила папу к себе домой на ноябрьские праздники, чтобы познакомить его с родителями, и очень переживала, что он по какой-то причине может не приехать. А папа, видимо, волновался и побаивался этого визита: как то примут его в этой семье? Он рано остался без родителей, сам из деревенской семьи, а тут такая «фифа», городская, да с гонором. Как все сложится? Вот он и откладывал этот визит, сколько мог.

Все сложилось, и визит все-таки состоялся!

9 ноября 1948 года

Инночка! Здравствуй!

Я закончил подготовку к завтрашним занятиям, и перед тем, как лечь спать, пишу тебе это письмо.

Прости, но мне еще раз хочется от всей души сказать тебе, твоим маме и папе, самое большое спасибо за теплый прием, за внимание, которым вы все меня окружили, когда я был у вас. Я хочу, чтобы ты знала, что я уехал вполне довольным, с самыми хорошими мыслями о тебе и о вашей семье.

Я всегда буду помнить эту свою первую поездку к тебе и все хорошее, что связано с ней. Мне было с тобой так хорошо, как будто я был в своей родной семье и в своем родном доме!

Мне приятно от мысли, что теперь и меня знают и будут помнить хоть некоторые места вашего города точно так же, как многие места моего города помнят о тебе.

Я не привык надолго отлучаться из дома. Поэтому при моей первой поездке в командировку мне таким долгим показалось мое путешествие, будто целый год не был дома. А когда я был у вас, я совсем не ощущал этого чувства, и возвратился, даже не вспомнив, что я не был здесь 3 дня.

Поезд быстро вез меня сюда, но мои мысли так упорно сопротивлялись и тормозили это движение, им так не хотелось бежать вместе с поездом, что они невольно отрывали меня от него и снова возвращали на этот серый вокзал, где меня встретила эта хорошенькая кукла.

А как хорошо, что движение наших мыслей так быстро. Они за несколько секунд могут облететь такое большое расстояние, охватить так много мест, предметов, людей!

Вот сейчас я сижу и пишу это письмо, но сколько раз я успел уже побывать у тебя и возвратиться снова к этому листку бумаги и к этой ручке с пером!

Как плохо было бы, если бы наши мысли были лишены такой прекрасной способности. Наша последняя встреча, по-моему, сделала наши мысли здоровыми еще более, а наше понимание этих мыслей – значительно более глубоким и оптимистическим.

Буду от души рад, если эта наша встреча – лишь хорошее начало для еще лучших будущих встреч.

С искренним уважением и горячим приветом.

Борис.

* * *

16 ноября 1948 года

«Знаю, ты тоскуешь, не скрывая,

На крыльцо выходишь, ждешь меня…

Только письма греют, помогая

Жить надеждой завтрашнего дня!»

Боренька! Здравствуй!

Вчера получила твое письмо от 9 ноября, а сегодня – за 14-е, которое мне отдал наш начальник… А 18-го числа там опять кто-то будет, и если удастся сообщить тебе об этом по телефону, то ты опять сможешь передать мне еще письмо.

Когда я читала твое сегодняшнее письмо, то мне невольно вспоминались слова, которые я говорила, когда ты был у нас:

«Хочешь сказать ей про многое,

А увидишься – все позабудешь!»

Так получается и у тебя. Когда ты сидишь в комнате один, то хочешь мне что-то сказать, а когда встречаешь меня, то слова пропадают, и ты решаешь, что еще не пришло твое время. Почему это?

Я уверена, что когда я опять увижу тебя, то все твои настоящие желания превратятся в упорное молчание, правда?

Я не хочу, чтобы ты принял эти слова за требование говорить, а только анализирую это как факт. А может быть, это и лучше, что все, что ты думаешь, скажешь позже. Ты научил меня не спешить, вот я и не тороплюсь..

А время ты сам укажешь, когда сочтешь это нужным…

Хотела ответить и на вчерашнее твое письмо, но решила, что лучше отвечу на него завтра. Там есть некоторые мысли, на которые мне хочется обратить твое внимание, и, конечно, возразить!

До свидания. Привет твоим друзьям. С приветом и уважением.

Инна.

* * *

17 ноября 1948 года

«Нас с ближним сводит и разводит случайно жизнь.

Так на горах поток преграду скал, дробясь в ручьи, обходит,

Скользит между уступов и холмов,

Чтоб там внизу утихшими струями

И встретиться и слиться вновь».

Боря! Здравствуй!

Время уже 22.50, а я только села за письмо. Только что слушала концерт по радио, который передавали из Москвы, но он прервался так же неожиданно на середине, как иногда кончаются наши телефонные переговоры…

…Я пишу письмо, а в окно смотрит большая луна, почти такая, какую мы видели с тобой там, только мимо нее не пролетает ни одного самолета, которые иногда раздражали меня своим звуком. Помнишь?

Сразу после твоего отъезда все невзгоды пали на меня, и с тех пор я никак не могу отделаться от них. Все еще болит злополучный зуб, который здорово портит мне жизнь…

… Помнишь, мы с тобой как-то говорили о том, когда человек чувствует себя счастливым? И один из многих пунктов был таким, что после какого-либо недомогания, когда к человеку возвращается здоровье, и он чувствует себя нормально, обычно, то он говорит: «Вот счастье, все прошло!».

Ты хоть и говорил об этом сам, и в то же время спрашивал меня:

– Ну почему он до болезни не говорил, что он счастлив, а теперь, когда он находится в таком же состоянии, как и раньше, то чувствует себя счастливым?

Помнишь этот разговор? Так вот: я чувствовала бы сейчас себя очень счастливой, если бы кончил болеть зуб. И думаю, что ты тоже согласишься с этим.

Письмо вышло совсем не интересное, но читай, что есть, а не понравится – порви не читая!

До свидания. Привет Косте, доктору и «квадрату».

С сердечным приветом и уважением. Инна.

Костя – лучший друг.

Доктор – настоящий врач, тоже друг.

«квадрат» – позывной телефониста на коммутаторе, который частенько подпольно соединял любящие сердца.

7. Первые 5 лет

13 ноября 1948 года

«Не плачь о счастье,

сумей его добиться,–

счастливых много

на земле дорог!»

Здравствуй, Инночка!

Прости, может быть, мое сегодняшнее письмо будет немного скучным и лирическим, но это вполне закономерно и обусловлено своими причинами. Сегодня исполняется ровно 5 лет, как я служу в армии, как я оставил свой дом и изменил в корне направление своей жизни.

Мне вспоминается холодная, снежная осень 1943 года, мать, знакомые с детства лица и места, и сейчас, как в тумане, я смотрю на них, и мне отсюда их совсем не видно.

Много изменений произошло за эти 5 лет. Изменился и я сам, вырос и возмужал, многое увидел и многому научился, лучше стал понимать жизнь. Самое хорошее, что я могу сейчас сказать о прошедших годах – то, что я упорно шел через все трудности, не боялся их и не плакал, был всегда уверенным в своих силах и лучшем будущем.

Мне сейчас не приходится жаловаться на свою слабость, жалеть о том, что я жил и преодолевал все препятствия на пути именно так, а не по-другому. Я ничего не изменил бы в этом пути, если бы мне предоставили возможность пройти его еще раз. Он прекрасен не своими привлекательными сторонами, не легкостью его подъемов и спусков, не широтой и простором его дорог. Нет! Совсем не так! Он прекрасен силой своего воздействия на меня, своей воспитательной и поучительной стороной, своим богатством практики жизни.

Можно легко и быстро, хорошо, весело и беззаботно пройти и 5 и 10 лет, быть довольным всем, но беспомощным перед возможными трудностями.

Нам всегда кажется красивым беспрепятственное движение машины по широкой и ровной дороге, и всегда неприятно, когда она, спотыкаясь о препятствие, глохнет и останавливается перед ним. Нам всегда приятно видеть у людей и у себя ситуацию, когда все идет легко, быстро и хорошо, и всегда неприятно видеть человека беспомощным в минуты трудностей и опасности.

Может быть, не очень хорошо, что на моем сегодняшнем пути таких препятствий совсем немного, но мне приятно знать, что я пришел к этому через пять тяжелых и трудных лет, и сейчас не окажусь беспомощным перед лицом новых трудностей. Я всегда, знал и руководствовался сознанием того, что о счастье не плачут, его добиваются, и дорог для этого очень и очень много.

Буду и впредь верить, что путь, который я избрал пять лет назад, а может вернее, и не избрал, а мне его предложили, – путь верный, хоть, может быть, с большими трудностями, чем другие, но более правильный, прямой и счастливый.

До сих пор я шел по нему один, мне не было страшно. Сейчас я продолжаю его с большими силами и с еще большей уверенностью в успехе своего движения. Не возражай, если я в конце скажу, что сейчас ТЫ во многом облегчаешь мне этот путь и делаешь его более интересным и содержательным.

Хочется закончить письмо словами:

«Не сломят любые напасти

отважных друзей и подруг.

Мы наше советское счастье

из крепких не выпустим рук!»

А сейчас будь здорова и счастлива, кукла!

С горячим приветом и искренним уважением к тебе – Борис.

* * *

14 ноября 1948 года

«И скучно, и грустно, и некому руку пожать,

и мысли так тесно вокруг здесь витают.

и хочется многое, многое мне рассказать,

но в пасмурном дне и сырой темноте все слова утопают!»

Инночка!

Прости за мое скучное письмо. Это уже второе такое. Не знаю, почему-то так хочется все-все рассказать тебе, чтобы ты знала все, и чтобы мне стало легче и веселее. Я всегда говорил, что еще рано, что расскажу потом, и ты даже немного сердилась на меня за это.

Может, сейчас уже совсем и не рано, и я бы высказал все и не писал бы тебе такого эпиграфа к этому письму. Но ты далеко теперь от меня, и я опять молчу со своими мыслями, и именно потому мне и скучно и грустно. Ты сегодня, наверное, обиделась на меня. Мы с тобой долго разговаривали днем, но нас рассоединили. Я обещал четыре часа работать в своем кабинете, но сумел справиться с работой за 2,5 часа и ушел домой. Мне там как-то лучше. Там твои письма, там наши хорошие фотокарточки, там твой небольшой портретик. И я всегда в этом окружении чувствую себя теплее, ближе к тебе, и мне становится лучше.

А в кабинете мне всегда хочется взяться за трубку и позвонить тебе. Но ведь этого нельзя делать всегда, а хочется. Поэтому я ушел домой. Сейчас вечер. Я пришел из клуба. Смотрел пьесу «Великая сила». На танцах не был. В 18.00 пытался позвонить тебе, но дежурный телефонист сказал, что твой номер не отвечает. Я не знаю, где ты могла быть.

Сейчас уже 23.40. Знаю, что ты звонила вечером, после меня, и мне опять становится обидно, что мы никак не можем созвониться.

Инночка! Ты прости и меня, и его (телефониста), что мы шутили с тобой при разговоре. Но я сочувствую твоему больному зубу, твоему физическому и духовному состоянию и во всем разделяю его с тобой.

Буду рад, если мое участие хоть немного облегчит твою боль и рассеет твои грустные мысли. Мне хочется, чтобы ты всегда знала и помнила, что я свое обещание – всегда помнить о тебе и рассказывать обо всем хорошем – постараюсь сдержать, и хоть этим, может быть, буду всегда напоминать тебе о себе.

А сейчас всей душой желаю тебе быстрее выздороветь и снова стать веселой и жизнерадостной. Привет твоим маме и папе.

До свидания. С искренним уважением и сердечным приветом – Борис.

8. Мелкие недоразумения

20 ноября 1948 года

Боренька, здравствуй!

Только сейчас переговорила с тобой и сразу села писать тебе это письмо.

Ну что же ты рассердился на меня, ведь я же права! Я понимаю, что ты пришел вчера усталый, что прежде чем пойти домой, ты зашел в кабинет, чтобы позвонить мне, и если нас разъединили, то ты уже не мог дольше ждать и ушел домой.

Но ты пойми, как мне бывает обидно, когда я, дозвонившись с таким трудом, вдруг слышу голос «Квадрата»: – «Ушел, велел пожелать спокойной ночи!». И я уже не знаю, ты так сказал или это «Квадрат» сам придумал, но только мне не бывает легче ни от первого варианта, ни от второго. И я кладу трубку, а у меня начинает портиться настроение.

Когда тебя просто нет на месте, мне не так обидно, чем слышать, что ты только что ушел. Вот поэтому я и сказала тебе, что я не буду больше дозваниваться к тебе сейчас, а предоставляю это право тебе. И если ты дозвонишься, тебя не будет ждать разочарование, что я ушла от телефона. Надеюсь, что ты прекрасно понял меня, и больше не будешь обижаться за сегодняшний разговор.

Хотелось бы еще кое-что написать, но я уже должна уходить.

Желаю тебе всего самого лучшего. С приветом и уважением.

Инна.

Мама и папа передают тебе привет.

Комментарий.

Очень много места в маминых письмах, уделяется отвратительному качеству телефонной связи и невозможности поговорить сколько хочется и когда хочется. Поэтому приводить здесь все эти слезные излияния молодой влюбленной девушки вовсе не обязательно, чтобы дать представление об их отношениях. Конечно – любовь на расстоянии – штука трудная, и редко она выдерживает такие испытания. Чаще – тихо сходит на нет и остается лишь приятным воспоминанием. Но если любовь настоящая – никакие испытания ей не страшны. И они снова и снова набирают коммутатор за коммутатором в надежде, что связь все-таки будет.

* * *

19 ноября 1948 года

– Я здесь тоской ни с кем делиться не хочу,

Свое ты редко здесь услышишь имя.

Но если я молчу – я о тебе молчу,

И воздух начинен здесь мыслями твоими!

Инночка, здравствуй!

Уже третий день нет твоих писем. Вчера я выполнил твой «приказ». Но срок его выполнения был так ограничен, что результат оказался пустым.

Ровно в 19.00 я вместе с майором уезжал в командировку и по пути заехал в № 16.

Пробыл там всего 12 минут, папы твоего не видел. Жаль! Очень хотелось получить твое письмо, побольше узнать о тебе. Вчера здесь не был, а приехал только сейчас. Через час иду в университет и перед уходом сообщаю тебе обо всем этом.

Вечерами часто, отрываясь от книги, смотрю на тебя. Мне всегда представляется вместе с тобой впереди хорошее, радостное и счастливое. Мне бывает приятно от этих мыслей, но тем резче начинаешь чувствовать, что тебя здесь нет, а как хорошо быть вместе.

После таких перерывов обычно не скоро берешься за книгу, а еще долго мысленно бродишь, по паркам, дорожкам и местам, где когда-то бродили с тобой! И не обижайся, пожалуйста, если я скажу, что в такие минуты именно ты мешаешь мне заниматься!

По-моему, я так не донимаю тебя, и не мешаю твоим занятиям, потому ты не имеешь права на меня обижаться.

Ты, конечно, дуешься, что я не написал тебе окончания своих стихов.

Тебе должно быть понятно, что я это сделал лишь потому, что те отрывки относятся как раз к числу тех, говорить о которых я считал и сейчас еще считаю – рано.

Ну, ты не сердись! Мы их допишем вместе, и не только пером!

А сейчас иду на занятия. Вечером постараюсь поговорить с тобой. Письмо это положу там же в № 16, может быть, и оно завтра попадет к тебе.

Желаю успехов во всем.

С самым большим уважением и сердечным приветом – Борис.

* * *

23 ноября 1948 года

Здравствуй, Боренька!

Твоих писем не получаю, да и не жду их сейчас, т. к. я все их уже получила, а новых ты, вероятно, еще не написал. А пока приходится перечитывать старые. Хочу ответить тебе на письмо от 19 ноября 1948 года.

Ты спрашиваешь, мешаешь ли ты моим занятиям, и не обижаюсь ли я на тебя за это? Нет! Во-первых, у меня есть достаточно свободного времени, чтобы посмотреть и подумать, а если ты приходишь ко мне в голову во время занятий, то я нисколько не сержусь, а наоборот, мне бывает очень тепло и радостно с моими мыслями. И после этих воспоминаний как-то особенно легко делается, и работа идет веселее после этого.

А вечером…, если бы ты знал, что я делаю вечерами! Я же почти никуда не хожу, и все вечера целиком отводятся для тебя: твои письма, фотографии, стихи – помогают мне проводить вечера.

Я еще не дуюсь, что ты не дописал своих стихов, а терпеливо жду их продолжения. Надеюсь, мое желание будет исполнено.

Это небольшое отступление от темы.

Так вот, можешь не беспокоиться о том, что я отрываю себя от занятий или стараюсь задвинуть тебя в дальний угол, чтобы ты не мешал.

Но скажу откровенно, что не всегда мне бывает радостно, когда я думаю о будущем. Иногда в голову забираются сомнения, и вот в такие минуты я и пишу тебе письма с такими грустными эпиграфами, которые тебе не нравятся.

Вчитайся в них внимательнее, и может быть, все поймешь. А пока не пишу тебе ничего больше, постарайся хорошенько разобраться во всем, что здесь написано, а я когда-нибудь напишу подробнее обо всем, о чем здесь только намекнула.

До свидания. Привет твоим друзьям.

С горячим приветом и уважением.

Инна.

9. Мысли о главном

16 ноября 1948 года

«Как ни совершенно крыло птицы,

Оно никогда не смогло бы поднять

Ее ввысь, не опираясь на воздух.

Как ни велики бывают желания людей,

они никогда не станут реальностью,

если им не сопутствует еще большее,

чем они сами, упорство и вера в успех

ее осуществления. Вера в победу и

упорство в борьбе за ее достижение –

это воздух молодых людей, строящих

свое будущее!»

Инночка!

…Ты можешь упрекнуть меня в том, что сам я не руководствуюсь принципами, которые пишу тебе эпиграфом в этом письме.

Мне хочется предостеречь тебя от упрощенности мыслей, изложенных в этом выражении.

…Часто бывает так, что небольшие колебания и ослабление сил приводят к гибели самых лучших стремлений.

А для меня наша дружба интересна для меня самого, значит, мое стремление должно быть еще более сильным, чем большее число людей препятствует его осуществлению.

Иногда бывает так, что в обществе людей мы не замечаем, не умеем выделить особых, чем-нибудь отличных от других и лучших по сравнению с ними. Однако, это не означает, что их нет в обществе.

И лишь когда мы заметили, что это сумели сделать другие, нам хочется сказать: почему же я не видел его или ее раньше?

Конечно, это бывает далеко не всегда.

Притом, этим первым, кто сумеет выделить человека из общества других, могут быть с таким же успехом и я, и ты, как и другие. …Я не хочу сказать, что я первый, который сумел увидеть в тебе больше, чем остальные. Но я вправе сказать, что я один из таких, и ты этому возражать не будешь.

А сейчас прошу извинить меня за эту философию и принять мои самые искренние и сердечные пожелания здоровья, благополучия и счастья….

С искренним уважением. Борис.

* * *

19 декабря 1948 года

Инночка! Здравствуй!

Кажется, сегодня мы с тобой наговорились больше, чем когда-либо. Прости, что я тебя разбудил так рано. Но мне очень не хотелось сидеть одному и думать о тебе, а ты бы спала и ничего не знала об этом. Вот я и решил: разбужу я эту куклу, пусть подуется, а мне будет веселее и не так грустно.

А сейчас я закончил и благополучно сдал свое дежурство и пошел домой, а тут меня ждали твое письмо и открыточка.

…Инночка! Ну почему ты не осталась здесь на выходной? Сейчас бы вдвоем пошли в наш любимый уголок и станцевали наш самый любимый вальс. Не хочешь? Ну и не надо! И не дуйся! Я ведь не дуюсь, что ты сидишь и смеешься над моим детским письмом. Теперь ты будешь еще чаще называть меня «киндеренком» – да?

Ну и пусть! Вырасту еще, и тогда ты перестанешь надо мной смеяться.

А сейчас напишу одну хорошенькую песенку в альбом и пойду в клуб. Но перед этим хочу ответить на твой вопрос, что я считаю лишним, когда я упоминаю в письмах об этом. Я говорил, что лишним я считаю все, что выходит за рамки того поведения, которому обязывают нас наши отношения.

Вот об этих рамках как раз я и напишу. Причем о моих, конечно, а о своих ты мне сама напишешь, хорошо?

Какие рамки могут ограничивать меня, если я хочу всегда быть для тебя настоящим другом? Что можно и чего нельзя позволять мне, чувствуя всегда эту святую обязанность?

По-моему, самое краткое и самое правильное, что можно ответить на этот вопрос, будет:

– В любом, пусть самом разнообразном обществе, всегда уметь мысленно видеть твое превосходство над другими, всегда чувствовать тебя ближе всех остальных,

– всегда понимать свои поступки зная, что их видишь и по-своему оцениваешь ты,

– уметь с гордостью отвернуться от тех, кто хоть чем-нибудь попытается ослабить мою веру в тебя,

– уметь остаться самостоятельным.

Короче – мыслью и сердцем быть всегда вместе с тобой.

Помни, что один шаг в сторону есть начало уже другого, не нашего общего пути. Помни, что из самых незначительных мелочей вырастают большие проблемы.

Прости, это не предупреждение, это просто мои дружеские пожелания.

Ну, до свидания, кукла! Крепко обнимаю тебя и желаю здоровья, благополучия, успехов и счастья.

С искренним уважением. Борис.

* * *

24 декабря 1948 года

Боренька, Здравствуй!

Я только что положила трубку – пыталась дозвониться тебе, но мне сказали, что ты сегодня в университете до 23.00, и в кабинете уже не появишься. Завтра постараюсь дозвониться во что бы то ни стало.

Сегодня получила твое письмо от 19.12.48 г.

Почему ты до сих пор думаешь, что я не захотела остаться там на воскресенье? Ты думаешь, это от меня зависело? Напрасно! А, впрочем, ты же прекрасно все знаешь, и объяснения тут ни к чему.

Прочла твой ответ о «лишнем», и могу тебе сказать, что то, что является рамками для тебя, приблизительно в той же мере принадлежит и мне. Правда, я никогда не писала тебе об этом. Но, по-моему, лучше выполнять то, что считаешь необходимым для себя, не говоря об этом никому и ничего не написав тебе, чем писать и не выполнять. Поэтому я целиком присоединяюсь к твоему определению. А результат его выполнения увидишь сам в будущем.

Приближается Новый год! Удастся ли нам встретиться в этот радостный, единственный день в году? Мне так хочется быть в этот день там с тобой!

Сегодня у нас начались приготовления к Новому году! Привезли елку из леса, втащили ее в комнату. Пока мы ее устанавливали, она нагрелась, и запах хвои распространился по всей квартире. И сразу вспомнилось детство, которое, кажется, было так недавно. И в то же время отошло уже далеко назад.

И когда из воспоминаний переносишься в действительность, то невольно встает вопрос: а что же будет дальше? Как будут развиваться события? Что ждет впереди? Хочется получить ответы на все эти вопросы, но никто не хочет взяться за это трудное дело. Придется самой на них ответить.

Прости за сумбурное письмо – просто хочется поделиться с кем-нибудь, а настроение паршивое. Вероятно потому, что ты не позвонил. Да знаю я, что некогда было!

Привет всем нашим друзьям. С приветом и искренним уважением.

Инна.

* * *

21 ноября1948 года

– Чтоб чего-нибудь добиться

и успех всегда иметь,

Твердо надобно решиться:

Победить иль умереть!

Добрый вечер, Инночка!

Перед тем, как уходить с дежурства, хочется объяснить тебе то, что ты не поняла по телефону. Я говорил о черте твоего характера, которую я установил по твоим письмам. Я говорил о твоей склонности к быстрой перемене твоих суждений и предметов, о которых ты ведешь речь.

Сила характеров и умение жить состоит в том, чтобы всегда уметь выделить из многого самое главное, взявшись за которое можно смело идти вперед.

…Пусть я пишу тебе о многих сторонах своей жизни и своих мыслей. Важно, чтобы ты сумела найти в них и выделить то, что здесь самое важное, жизненное, общее, и нужное для нас обоих.

Я хочу, чтобы ты приняла это мое замечание как товарищескую критику и мое желание видеть тебя способной к выбору своего главного в твоей будущей жизни…

С самым искренним уважением и сердечным приветом. Борис.

23 ноября 1948 года

– Берут пусть счастья сколько захотят,

Для них, для двух, на свете счастья хватит!

Инночка! Здравствуй!

Я редко писал тебе в письмах о каком-либо обычном, проведенном без тебя, дне. Извини, если свое сегодняшнее письмо я посвящу этому.

Вчера исполнился год, как я уехал из Киева и нахожусь здесь. Что хотелось бы мне сказать в своего пребывания за границей?

Первое, что я сказал бы – это то, что именно здесь я научился еще больше любить свою родину, еще больше ценить ее превосходство во всем, Только здесь я понял, что наши русские девушки – лучшие в мире. И лучшее подтверждение этому – ты. И не возражай, потому что я говорю так не из лести, а в знак товарищеского уважения к тебе и понимания всех твоих преимуществ перед другими.

Вчерашний день был последним днем первого года моего пребывания здесь, и он, может быть, ничем особенным не отличается от остальных 364-х других дней этого года, но именно потому, что он был последним, мне и хочется тебе о нем рассказать.

Я встретил его в 24.00 у себя дома, когда по радио передавали замечательные вальсы, и хотелось танцевать от радости, кружиться и вспоминать обо всем, что было хорошего за последний год.

Я посмотрел на тебя. Ты сидела и улыбалась. Мне очень хотелось спросить тебя, почему мы узнали друг друга только в июне, почему не раньше? Ведь этот год мог быть значительно лучше и интереснее, если бы он весь был заполнен нашим общим участием.

Прости, я конечно, говорю о себе, для тебя, может, он и так был бы не хуже. Но мне приятно стало от того, что впереди есть еще годы, и нет особых препятствий, чтобы сделать их еще лучше, чем прошедший.

Я только что смотрел кинофильм «Поезд идет на Восток», причем цветной. Какой замечательный фильм!

«В жизни – как в хорошем романе, должен быть один главный герой!» – говорил Лаврентьев.

И как это правильно, как согласен я с его утверждением о том, что с человеком не может быть скучно прожить всю свою жизнь. Если уважаешь человека, то в нем особенно нравится то, чего мы не можем не определить, ни назвать. С таким человеком не будет скучно в жизни, и он не потеряет своего жизненного обаяния очень долгое время.

Здесь две различные, может быть, сначала жизни соединяются вместе и выражают одну, но уже более содержательную и глубокую жизнь… Поэтому здесь нет места разделению на тебя и меня, здесь эти выражения заменяются общим понятием «МЫ», выражающим такое же законченное, цельное и стройное, как и отдельные Я и ТЫ. …И мне приятно, что я правильно понимаю многое из того, что нужно понимать в жизни.

Инночка! Знаю, что ты хотела сегодня поговорить со мной, но меня не было здесь, я уходил в политотдел. Ты хотела что-то передать мне. Значит, кто-то из ваших должен быть здесь. Поэтому это письмо воздержусь пока опускать в ящик.

… В воскресенье вечером был на танцах. Танцы были в 2-х залах, но народу все равно было много. Вчерашний вечер был на занятиях, а потом смотрел фильм. Сегодня вечером придется позаниматься, а потом – позвонить тебе и узнать твои новости. Твоих писем вот уже 2 дня нет.

Ну, будь здорова, кукла, благополучна и счастлива. Привет тебе от «квадрата», доктора. Кости и др.

Успехов во всем тебе лично и твоей семье.

До свидания. Жму крепко-крепко твои руки. Уважающий тебя – Борис.

10. Обида

26 ноября 1948 года

Всякое маленькое разногласие может

сделаться большим, если на нем настаивать,

выдвигать его на первый план, если приняться

за разыскивание всех корней и всех ветвей

этого разногласия.

И, напротив, всякое большое, на первый

взгляд, разногласие, может быть раскрыто

и разрешено, если те, кого оно касается,

стремятся к их взаимному разрешению.

Инна! Прости, мое письмо будет совсем коротким.

Мне хочется только перед моим уходом на занятия сказать тебе, что я ухожу на них обиженным и на тебя, и на себя и на наш, только что закончившийся, разговор по телефону.

Хочется, чтобы всегда помнила и ты, и я, что нам совсем редко приходится слышать даже наши голоса, и совсем смешно, глупо и обидно, когда даже эти короткие минуты мы спорим и, вместо удовлетворения, уносим обиду.

Наши колкости и ирония могли быть уместными, когда мы находились вместе и всегда могли бы исправить любой не рассчитанный шаг.

Сейчас это все ограничено очень во многом, и наши старые привычки могут только усложнить наши отношения.

Если ты хоть сколько-нибудь дорожишь благополучием нашей дружбы, ты поймешь, что я прав, и не скажешь, что тебе все равно.

Борис.

15.30. 26.11.1948 г.

* * *

27 ноября 1948 года

Инночка! Здравствуй!

Я сообщил тебе вчера, что ушел вчера на занятия обиженным на все и на всех. Я и сейчас не в лучшем настроении, а потому выслушай меня с терпением и подумай обо всем, что здесь написано, сама.

В одном из писем я отвечал на твой вопрос, почему мне не нравится твое «все равно». Теперь ты все знаешь, но продолжаешь повторять мне его. Мне не хочется верить, что тебе безразлична судьба нашей дружбы, что тебе все равно, каков бы ни был ее исход.

Конечно, если тебе не дорого воспоминание о тех многих дорогах и дорожках, которые мы исходили; о парках, которые знают нас больше, чем кого-либо других; об озере, на котором наши прогулки были всегда интереснее. Чем у всех других; о наших многочисленных вечерах; интересных и живых беседах; о наших мечтах и взглядах на будущее, – то тогда ты можешь еще раз повторить твои любимые слова.

Если тебе все равно, будешь или не будешь ты знать все, что мной не досказано, то нужен ли труд для того, чтобы делать это?

Если тебе все равно, кому и чему посвящаю я свое свободное время и свободные от занятий вечера, то нужно ли, чтобы я заполнял их мечтами о нашей дружбе?

Прошу ясно ответить мне на все эти вопросы и очень хорошо помнить о том, что мне далеко не все равно, как и что ты мне на них ответишь.

Я знаю, что ты всегда думаешь обо мне, что я, имея достаточно возможностей занять свое свободное время, забываю о тебе и допускаю что-то лишнее? Скажи, что я не прав, думая так?

Но помни, что мне хорошо оттого, что я умею и нахожу в себе достаточно сил, чтобы держать себя в строгих рамках того поведения, которому обязывают меня наши с тобой отношения.

Мне хочется, чтобы ты всегда помнила, что я сквозь самый веселый и шумный коллектив сумею с достоинством пронести твое имя и сохранить его всегда нетронутым.

Хоть ты и пишешь: «что в имени тебе моем», но мне хочется, чтобы ты знала, что мне в нем нужно очень многое, и совсем не все равно, каким оно останется для меня.

Заканчивая письмо, хочется сказать:

– Безразличие не украшает, а обесцвечивает и обедняет жизнь. Оно лишает его того обаяния, которое привыкла всегда видеть в жизни наша юность. Юность тем и прекраснее других участков нашей жизни, что она отличается любознательностью, наиболее чутким восприятием всего окружающего, рвением к знаниям и отысканию в жизни своего основного пути.

До свидания, кукла. Привет маме и папе. С глубоким уважением и сердечным приветом.

Борис.

* * *

28 ноября 1948 года

Инночка, здравствуй!

Сегодняшний выходной день уже подходит к концу. Я сделал все, что был намерен сделать. Можешь радоваться, что его большую часть я посвятил тебе. Причем я делал это с самым большим желанием и приятным чувством.

Встретил сегодня на улице девушку, с которой дружил еще «мой Геннадий». (Примечание: Видимо, эта девушка так называла своего кавалера).

Она спрашивала меня о тебе и утверждала, что мы с тобой чем-то походим друг на друга.

Помнишь, когда я уезжал в СССР, а потом вернулся, и в первый же вечер танцевал с тобой, так она еще тогда меня спрашивала: кто, мол, это такая, жена твоя или нет, и именно тогда она заметила что-то общее в нас обоих.

Сейчас она пророчит нам самое хорошее будущее. Она нашла, что я за последнее время очень изменился и превратился из самого инициативного танцора в скромного и даже необычайно задумчивого мальчика.

Я пытался ей возражать, но ничего из этого у меня не получилось, так как правду отрицать я и не умею, да и не хочу.

Получил сегодня твое письмо за 19 ноября. Почему-то целых 10 дней шло оно ко мне. Хочется спросить тебя, почему у тебя снова появляются тенденции – рвать письма? Ведь ты уже обещала мне не делать этого.

Твое предупреждение о самовольных отлучках принимаю и обещаю не добиваться большего взыскания….

Время уже 19.30. Сейчас пойду и попытаюсь дозвониться к тебе. А какую хорошую музыку передают по радио!

Ну, хорошо, до свидания, Инночка! Будь здорова. Привет твоим родителям.

С сердечным приветом и самым большим уважением.

Борис.

* * *

6 декабря1948 года

Боренька, здравствуй!

Два часа назад я только приехала домой. Как я была рада, что от тебя есть два письма. И как мне стало больно, когда я прочла их текст, вернее, одного из них.

Неужели ты до сих пор ничего не можешь понять или просто не хочешь понимать?

Я несколько раз прочла твое письмо за 27-е и обо всем подумала. Зачем ты пишешь о моем безразличии ко всему, и даже к такому большому и хорошему, как наша дружба? Ведь ты же отлично знаешь, что это не так…

Почему ты думаешь, что мне стали не дороги воспоминания о наших мечтах и взглядах на жизнь?

Ведь в письмах всего не напишешь, а что твориться в моей голове и моем сердце – ты не знаешь или не хочешь знать, да и трудное это дело.

Я понимаю – тяжело узнавать человека, когда он находится на расстоянии 250 км. Однако мне хочется хоть немного убедить тебя, что ты глубоко ошибаешься, думая так обо мне.

Боря! Сколько раз я просила тебя сказать то, что ты не досказал. Неужели ты думаешь, что я стала бы настаивать, если бы мне было все равно?…

Я знаю, что тебя сдерживают не трудности, а время. До сих пор ты считаешь, что об этом говорить еще рано, потому что ты боишься, что эти слова я приму не так, как хотел бы этого ты. Я еще не знаю точно, что именно ты хочешь мне досказать, но мне кажется, что теперь уже далеко не рано.

А может, ты и этого не видишь и не чувствуешь, а?

Ну, что же, у тебя достаточно времени, чтобы подумать обо всем хорошенько.

Ответы на два твоих последних вопроса о том, куда поведут нас жизненные дороги и стоит ли стремиться к тому, чтобы они вели к одной цели, и о том, кому ты посвящаешь свое свободное время, я думаю – не нужно отвечать, так как ответ на них вытекает сам из предыдущего, а уж ты теперь, после всего написанного мною, смотри сам, стоит ли тебе заполнять свободные вечера мыслями о нашей дружбе.

Для меня же ответ на этот вопрос вполне ясен, и мне далеко не все равно. Ты это можешь увидеть и из предыдущих моих писем, если только прочтешь их повнимательнее.

И вообще, напрасно ты мое «все равно» присоединяешь ко всему подряд. Если я употребляю «все равно», то только в тех случаях, когда оно не может повлиять ни на дружбу, ни на наши отношения, а потому считаю, что не следует соединять то, что несоединимо, и разъединять то, что теперь уже трудно разъединить. Я не говорю, что невозможно. Ты сам знаешь, что ничего невозможного нет, но о том, что будет трудно, то я в этом уверена, во всяком случае – для меня…

…Твои предположения о моих мыслях тоже не верны. Я никогда не думаю о том, что ты допускаешь что-то лишнее. Так что и тут ты не прав!

Боря! Ты прости меня за непоследовательность и несвязность в письме, но я сейчас очень возбуждена, и настроение мое ничуть не лучше твоего. Слишком много горечи перелилось теперь в меня.

Я понимаю. Что ты вложил в это письмо все, что чувствовал, но тот этого мне не легче, так как то, что ты думаешь – неправда!

Надеюсь, что это письмо внесет некоторую ясность в твои мысли, и они не будут такими мрачными, как сейчас.

Будь здоров, Боренька. И выкинь из головы мое «все равно», придуманное тобой.

Желаю тебе счастья во всем. С самым глубоким уважением и искренним приветом.

Инна.

11. Еще раз про любовь

19 декабря 1948 года

Инночка! Здравствуй!

Кажется, сегодня мы с тобой наговорились больше, чем когда-либо. Прости, что я тебя разбудил так рано. Но мне очень не хотелось сидеть одному и думать о тебе, а ты бы спала и ничего не знала об этом. Вот я и решил: разбужу я эту куклу, пусть подуется, а мне будет веселее и не так грустно.

А сейчас я закончил и благополучно сдал свое дежурство и пошел домой, а тут меня ждали твое письмо и открыточка.

…Инночка! Ну почему ты не осталась здесь на выходной? Сейчас бы вдвоем пошли в наш любимый уголок и станцевали наш самый любимый вальс. Не хочешь? Ну и не надо! И не дуйся! Я ведь не дуюсь, что ты сидишь и смеешься над моим детским письмом. Теперь ты будешь еще чаще называть меня «киндеренком» – да?

Ну и пусть! Вырасту еще, и тогда ты перестанешь надо мной смеяться. А сейчас напишу одну хорошенькую песенку в альбом и пойду в клуб. Но перед этим хочу ответить на твой вопрос, что я считаю лишним, когда я упоминаю в письмах об этом. Я говорил, что лишним я считаю все, что выходит за рамки того поведения, которому обязывают нас наши отношения. Вот об этих рамках как раз я и напишу. Причем о моих, конечно, а о своих ты мне сама напишешь, хорошо?

Какие рамки могут ограничивать меня, если я хочу всегда быть для тебя настоящим другом? Что можно и чего нельзя позволять мне, чувствуя всегда эту святую обязанность?

По-моему, самое краткое и самое правильное, что можно ответить на этот вопрос, будет:

– В любом, пусть самом разнообразном обществе, всегда уметь мысленно видеть твое превосходство над другими, всегда чувствовать тебя ближе всех остальных,

– всегда понимать свои поступки, зная, что их видишь и по-своему оцениваешь ты,

– уметь с гордостью отвернуться от тех, кто хоть чем-нибудь попытается ослабить мою веру в тебя,

– уметь остаться самостоятельным.

Короче – мыслью и сердцем быть всегда вместе с тобой.

Помни, что один шаг в сторону есть начало уже другого, не нашего общего пути. Помни, что из самых незначительных мелочей вырастают большие проблемы.

Прости, это не предупреждение, это просто мои дружеские пожелания.

Ну, до свидания, кукла! Крепко обнимаю тебя и желаю здоровья, благополучия, успехов и счастья.

С искренним уважением. Борис.

* * *

24 декабря 1948 года

Боренька, здравствуй!

Я только что положила трубку – пыталась дозвониться тебе, но мне сказали, что ты сегодня в университете до 23.00, и в кабинете уже не появишься. Завтра постараюсь дозвониться во что бы то ни стало.

Сегодня получила твое письмо от 19.12.48 г.

Почему ты до сих пор думаешь, что я не захотела остаться там на воскресенье? Ты думаешь, это от меня зависело? Напрасно! А, впрочем, ты же прекрасно все знаешь, и объяснения тут ни к чему.

Прочла твой ответ о «лишнем», и могу тебе сказать, что то, что является рамками для тебя, приблизительно в той же мере принадлежит и мне. Правда, я никогда не писала тебе об этом. Но, по-моему, лучше выполнять то, что считаешь необходимым для себя, не говоря об этом никому и ничего не написав тебе, чем писать и не выполнять. Поэтому я целиком присоединяюсь к твоему определению. А результат его выполнения увидишь сам в будущем.

Приближается Новый год! Удастся ли нам встретиться в этот радостный, единственный день в году? Мне так хочется быть в этот день там с тобой!

Сегодня у нас начались приготовления к Новому году! Привезли елку из леса, втащили ее в комнату. Пока мы ее устанавливали, она нагрелась, и запах хвои распространился по всей квартире. И сразу вспомнилось детство, которое, кажется, было так недавно, и в то же время отошло уже далеко назад.

И когда из воспоминаний переносишься в действительность, то невольно встает вопрос: а что же будет дальше? Как будут развиваться события? Что ждет впереди? Хочется получить ответы на все эти вопросы, но никто не хочет взяться за это трудное дело. Придется самой на них ответить.

Прости за сумбурное письмо – просто хочется поделиться с кем-нибудь, а настроение паршивое. Вероятно потому, что ты не позвонил. Да знаю я, что некогда было!

Привет всем нашим друзьям. С приветом и искренним уважением.

Инна.

12. Серьезные вопросы

15 декабря1948 года

– Крик сердца всегда

сильнее звука слов! –

Инна!

Ты предлагаешь мне неизвестное, но имеющееся у меня, последнее и самое сильное средство развеять все свои самые мрачные мысли и оторваться от окружающей и, может быть, самим омраченной действительности.

Я нашел его и думаю – это оно и есть!

Телефонную трубку я заменил ручкой с пером, свои устно выражаемые несколько минут назад мысли, я сменил письменными в надежде, что здесь у меня получится лучше, понятнее для тебя и проще для меня.

Я знаком с содержанием твоего письма, которое ты особенно хотела, чтобы я получил. Я понял его так, как ты хотела. Оно внесло мне больше ясности, чем ты рассчитывала, посылая его.

Отвечая на него, я задам тебе серьезные и трудные вопросы, и прежде чем ответить на них, подумай над их содержанием больше, чем над моими всеми предыдущими вопросами.

– До сих пор мы не знали, что творилось в каждом из нас. Мы, стихийно, как ветви молодого деревца, тянулись друг к другу не зная, зачем нам это нужно, и нужно ли это вообще.

Мы это делали потому, что привыкли всегда быть вместе, что нас вполне удовлетворял наш узкий круг, и для нас он был более других интересен.

Мне вспоминается небольшой мостик над озером, где мы были в наш последний общий день. Вспомни. Как страшно больно было нам обоим оттого, что мы должны были в этот день расстаться, что мы должны были забыть обо всем таком хорошем, что было у нас за прошедшее время.

Может быть, тогда это было простое чувство привязанности и уважения. Но уже тогда в наших прощальных улыбках было столько горечи и сожаления. Что сквозь улыбки чувствовались слезы сердца.

Сейчас я уже могу сказать тебе, что тогда я не верил, что ты будешь обо всем помнить так, как помнишь на самом деле.

Да и сам себя не понимал я и считал, что все это будет легко, просто, обыкновенно.

Время с жестокостью опровергло мои мысли. Факты объяснили мне, что между нами было большее, чем каждый из нас считал.

Участники нашего маленького, но прочного общества, будучи разорванными, не оставили своих стремлений к новым связям, и тысячами новых, невидимых нитей связывают свой союз.

Твои последние письма мне рассказывают о многом, мои – о многом рассказывают тебе. Главное, что можно вывести из них факт неизбежного и уже начавшегося превращения нашей инстинктивной и стихийной близости друг к другу, в близость осознанную, целеустремленную.

Не только наши общие воспоминания тянут нас друг к другу, не ради того, чтобы только их повторить, – мы ищем наших встреч, здесь есть бесспорно нечто большее.

Я не ошибусь, если скажу, что нам наша встреча в любом месте будет так же нужна и так же будет хорошей, если даже не будет ни одного из тех предметов, которые всегда окружали нас в наши первые общие дни.

Но это говорит о том, что уже не общность к нашим воспоминаниям тянет нас друг к другу, а мы сами. Значит, не они нужны нам, а мы сами нужны друг другу.

Здесь и встает самый большой и самый серьезный вопрос, о котором я просил и еще раз прошу тебя подумать больше, чем над всеми другими.

Что мы нужны друг другу – я уже доказал.

Второй вопрос состоит из двух частей, которые ты продумаешь, и на которые и ответишь мне по частям.

Первый вопрос: «Всегда ли мы будем нужны друг другу?»

Второй вопрос: «Можем ли мы отдать каждый себя без сожаления друг другу?»

Помогая раскрыть тебе глубже содержание первого вопроса, хочется сказать:

– Бывает, бывает, что люди сближаются друг с другом в условиях, которые не позволяют ничего другого. Они чувствуют себя вполне удовлетворенными в своем маленьком обществе. Они проходят все закономерные стадии отношений в их отношениях. Им пришлось расстаться.

Новые люди, новые места, новые мысли. Ведь правда, что новое всегда побеждает?…

Если же я говорю, что ты всегда будешь нужна мне, то я знаю и всегда помню, какую ответственность я беру на себя и к какому большому долгу я себя обязываю.

Поэтому и ты. Отвечая на первый вопрос, помни об этом и отвечай так, чтобы это было обосновано, тобой самой проверено и бесповоротно.

Второй вопрос говорит о наших возможностях отдать себя друг другу, а так же о том, когда эти возможности будут, если их нет, или они есть не все сейчас.

Есть замечательная русская пословица: «Прежде, чем войти куда-либо, подумай, как оттуда выйти»

Отсюда вывод: заходи лишь тогда, когда уже будешь знать даже свой обратный путь.

В жизни это бывает еще сложнее, и поэтому, чтобы сделать смелый шаг в ее объятия, нужно продумать все, чтобы сделать его наверняка, с гарантией на успех, с гарантией, что он не принесет разочарования.

При этом нужно помнить, что жизнь изменяется быстрее, чем люди, что поэтому ее нужно любить не только в ее красивых проявлениях, но во всех ее трудностях, невзгодах, ужасах и борьбе.

И если только после всего этого ты чувствуешь себя сильной и способной к такой борьбе, тогда иди в нее уверенным и бесповоротным шагом.

Но какие же все-таки возможности нужны, чтобы выполнить требования двух вопросов?

Нужно, во-первых, наше постоянное, неослабное, всестороннее уважение друг к другу, уважение наших взаимных достоинств и слабостей в равной мере.

Нужна, во-вторых, наша постоянная взаимная готовность идти в жизнь любым, пусть самым трудным, но избранным нами совместным путем.

Нужна взаимная и равная готовность обоих отказаться от всего, что выходит за рамки нашего союза и подрывает прочность самой его основы.

В-третьих – нужна равная и взаимная готовность обоих принести любые жертвы во имя нашего общего счастья.

Здесь уместно написать замечательные слова Ш. Руставели:

Есть три рода доказательств,

Чтобы дружбу доказать:

Горькой мучаясь разлукой,

Вечной близости желать!

Щедро все без сожаленья

Дорогому отдавать!

Угождать ему, и счастье

Для него везде искать!

Именно слова «Щедро все без сожаленья дорогому отдавать» и является четвертым условием в цепи перечисленных мной возможностей.

Есть ли налицо все эти возможности у нас? Подумай и ответь мне свои мысли по этому вопросу.

Кроме всего, нужно помнить, что если даже они и есть, то их наличие еще не означает уже действительность. Ведь возможность может остаться сама собой, если ее не претворить в действительность. А это превращение будет зависеть от нас, наших желаний, нашего умения правильно их превратить в действительность.

Инна! Прости. Я затронул слишком большой вопрос, и мне придется прервать его, не закончив свои мысли..

Нам еще нужно будет выяснить, есть ли такие возможности сейчас?

Если нет, то когда они могут быть?

Какого жизненного друга хотел бы иметь каждый из нас. И какие требования предъявил бы к нему, решаясь на этот шаг?

Нам нужно выяснить еще много других вопросов.

Вот видишь, я и нашел, чем занять время и разогнать свои неприятные мысли.

А все-таки мне не хочется, чтобы ты завтра же уехала обратно. Но если уж тебе нельзя, то делай, как можешь. А письмо это ты получишь только тогда, когда будешь уезжать, и не раньше!

Счастливого пути, кукла! Помни о том, что я здесь написал.

Борис.

13. Скоро Новый год

22 декабря 1948 года

Инночка! Здравствуй!

Прости, что мое письмо будет таким коротким. Сейчас 8.00. Я пришел в свой кабинет пораньше. В 9.00 я опять уезжаю на весь день и вернусь только к восьми вечера. И так всю неделю. Уже два дня ничего не знаю о тебе, сегодня третий день. Хотел сейчас позвонить тебе, но пришел майор и начал разговор о служебных делах. Я взял лист бумаги и начал мысленно разговаривать с тобой.

Ну, как твои дела, кукла?

Мне пришлось сейчас нарушить свой обычный распорядок. Университет совсем на эту неделю отодвинул в сторону, придется потом уже догонять, в новом 1949 году. Служебные дела еще кое-как успеваю подтягивать вечером, когда возвращаюсь домой.

Но ты не беспокойся, что я перегружен. Мне нравится это кратковременное испытание с полным напряжением моих сил и способностей. А то ведь я давно не был в таких переплетах, и всегда все шло спокойно, хорошо и легко. Сейчас мне приходится делать гораздо больше, – и ничего, пока справляюсь вполне успешно.

И когда прихожу домой, почитаю немножко и сразу засыпаю крепким здоровым сном.

Сегодня в 7.00 пришел майор и стучит ко мне. Я просыпаюсь, открываю дверь, а он говорит:

– Зачем ты проснулся? Я просто так проверить тебя пришел, а то не видел уже двое суток и соскучился.

Поговорил и ушел.

– Ложись, – говорит. – Спи еще. Но я поднялся, и вот сейчас, придя к себе в кабинет, пишу тебе обо всем этом.

Ты, наверное, удивляешься такому легкому жанру моего письма. Ведь я никогда не писал тебе таких писем. Но мне хочется отдохнуть немного от остального, и тепло, просто и легко поговорить с тобой. Сейчас уезжаю. Возвращусь вечером. Постараюсь дозвониться до тебя. Не скучай. Скоро Новый год. Будь здорова, кукла, пиши чаще. Привет твоим родителям.

С уважением и горячим приветом.

Борис.

* * *

18 декабря 1948 года.

Боренька, здравствуй!

Доехала я благополучно, только поздно приехали, в 10 часов вечера, потому что ехала-то я с двумя охотниками, а с ними разве скоро доедешь.

Как только простилась с тобой, и мы поехали, сразу пошел дождь, но он не мешал мне, т. к. соответствовал моему настроению.

Доехав до ворот, под которыми проходит 3-й трамвай, знаешь? – распечатала твое большое письмо. Эта поспешность была вызвана тем, что на улице быстро темнело, и тогда я не смогла бы прочитать его. А дожидаться, пока приеду домой, было не в моих силах.

Все, что написано в нем, я поняла, но не отвечаю в этом письме, т. к. для этого нужно много времени и более спокойная обстановка. А я сейчас тороплюсь в комендатуру по делам.

Вечером у нас будет концерт какой-то, хочу сходить. Когда вернусь – позвоню тебе.

А сейчас хочу пожелать тебе всего самого светлого, исполнения всех твоих желаний и скорейшего выздоровления от зубной боли.

С искренним уважением и сердечным приветом.

Инна.

* * *

24 декабря 1948 года

– Всякие непредсказуемые случайности,

отдельные незначительные неудачи не страшны,

когда весь основной план хорошо продуман.

Инночка, здравствуй!

Я получил сегодня твое коротенькое письмо за 18-е. Вижу, что ты недовольна своей последней поездкой в мой город. Не хочется верить, но может быть, некоторой причиной тому был и я.

Прости, я не был внимателен к тебе столько, сколько должен был оказать тебе этого внимания. Да-да, ты не возражай! Я именно должен был оказать тебе его больше. Если я не сумел этого сделать, то, конечно, в этом я виноват. Постараюсь впредь быть внимательнее, чтобы ты уезжала из нашего города с более хорошими мыслями о своем посещении, чем это было последний раз.

Ты не сердись за мои замечания, я знаю, что они справедливы.

Завтра последний день моих стажировочных занятий. Сегодня отпросился на занятия в университет. Сейчас уже 22.00. В 15.00 я звонил тебе, мне два раза вызывали Хемниц, но до тебя так и не дозвонился. Услышал только упреки твоего коммутатора о том, что ты бросаешь трубку, когда тебе звонят. То же самое сделал и я. Тем более, что ты сама называешь меня себялюбивым, хотя на самом деле у меня самолюбия не так уж много. Но даже ради простого уважения к самому себе я больше не стал тебя беспокоить.

В своем письме ты ничего не отвечаешь на мои вопросы, так как тебе нужно подумать и нужно время. Я тоже не продолжаю их, потому что не хочу забегать вперед. Буду идти рядом с тобой, постараюсь не отстать и не напоминать тебе о том, что можно ускорить шаг.

Скоро Новый год. Уже второй год, как я окончил училище и нахожусь здесь. Тебе исполняется 21 год. Для меня, вместе с тобой, новый год – двойной праздник. (Примечание: Мама родилась 1 января 1928 года)

Хочется встретить его вместе и запомнить 1949-й год как самый лучший из всех предыдущих, хотя они тоже не все были плохими.

Твое присутствие со мной рядом для меня будет лучшей гарантией того, что он будет таким. Мои пожелания я успею тебе высказать на Новый год, и на память о них, если хочешь, подарить пластинку и мой, оформленный специально ко дню твоего рождения, альбом.

А сейчас сижу, отдыхаю от сегодняшнего дня. Слушаю музыку, смотрю на тебя, вижу тебя через год, через два, три и далеко впереди. Становится приятнее, радостнее и свободнее на душе.

Хочется, чтобы ты быстрее была здесь.

Ну, до свидания, кукла. Будь здорова и приезжай на праздник.

С уважением и сердечным приветом.

Борис.

14. И пошел год 1949-й…

2 января 1949 года

Инночка!

Ну, вот я и опять беру лист бумаги и начинаю писать тебе.

Ты сейчас собираешься в кино. А мне так скучно сидеть здесь одному и думать, что еще сегодня утром мы были здесь вдвоем, и нам было так хорошо, несмотря на наши измученные бессонницей головы!

Инночка!

Наша последняя встреча сблизила нас значительно больше, чем все предыдущие. Мы, молча, высказали друг другу много нового, глубокого и большого. И как приятно было, молча, думать о том, что каждому из нас в сердце очень хотелось о многом сказать и многое выразить друг другу.

Мы не говорили, но понимали, и от этого нам было вполне хорошо.

Мы успели навестить некоторые из наших любимых мест и этим еще больше вспомнить обо всем, что между нами было в предыдущем г од у.

Сейчас мы опять, каждый по-своему, начинаем наш новый, 1949 год. Нам опять хочется верить, что он принесет нам обоим много-много радостных встреч, а может – и нечто большее.

Твои утвердительные «да, можем» дают мне право верить, что ты будешь не меньше меня стремиться ко всему, что нужно для нашего общего благополучия. Мне лично они прибавляют силы и увеличивают запас того топлива, которое нужно для продолжительного согревания моей любимой куклы, чтобы она не пищала.

Ты по телефону только сейчас сказала, что постараешься сохранить свое тепло и не зажигать им все постороннее и маловажное.

Буду ждать, надеяться и верить, что ты не пожалеешь его, когда нужно будет все тепло отдать одному, тому, кто тебя всегда согревает своим?

Мне приятно знать, что тебе бывает тепло от мыслей обо мне, и еще приятнее и радостнее ощущать на себе теплоту моих собственных мыслей о тебе и о нас обоих.

Как скучно сейчас мне одному в моей комнатке, каким безжалостно тоскливым стал этот, еще недавно бывший таким веселым, мирок. Но мне хорошо при мысли, что многие вещи и предметы трогала ты, и они вместе со мной будут помнить об этом.

Заканчивается второй день нового, 1949 года. Завтра начинается первый обычный, серый, рабочий день. А сейчас на улице пошел дождь. Он почти всегда идет, когда мы расстаемся. По-видимому, только водой нас и приходится разъединять друг от друга.

Ты скажешь – суеверие? Ну и пусть! Только знай, что во мне больше реальной веры в лучшее, а не суеверия в него…

… Желаю тебе плодотворных успехов в твоем труде, благополучия, здоровья и настоящего счастья.

С неизменным уважением и сердечным приветом. Борис.

* * *

3 января 1949 года

Боренька, здравствуй!

Прошло два дня, как я уехала от тебя, а кажется – два года. Да! Пишу тебе первое письмо в новом году. Сейчас сидела и перечитывала твой альбом, который мне очень нравится. И вообще все твои подарки для меня очень дороги. В них чувствуется твоя забота и стремление доставить мне приятное.

Спасибо тебе за все, за прием, за заботу и внимание. Извини, что я своим приездом доставила тебе много хлопот и, возможно, даже оторвала тебя от работы, заставила четыре ночи не спать…

…Боренька! А почему ты решил, что ты являешься причиной моей неудачной поездки в твой город 16 декабря 1948 года? Напрасно ты принимаешь вину на себя. Если я и была недовольна этой поездкой, то только потому, что мне мало пришлось быть с тобой. И это было не по твоей вине, и не по моей.

Я знаю, что ты в этот день сделал невозможное, не пойдя в поликлинику. Хоть ты и говоришь, что ничего невозможного не бывает, но в этом случае было именно невозможно. Мы с тобой виделись даже больше, чем я предполагала. Но для меня этого было недостаточно, и поэтому, может быть, у меня и было плохое настроение, когда я приехала домой.

Зато теперь я удовлетворена поездкой вполне. Были бы они чаще, было бы еще лучше. Знаешь, а я еще не выспалась после поездки. Сегодня опять уже 23.30, а я пишу тебе письмо. Все, глаза слипаются, больше я писать не могу.

Еще раз спасибо за все-все!

С искренним уважением и сердечным приветом. Инна

* * *

4 января 1949 года

– Между нами чужие края,

Как у нас в серо-сизом тумане.

Вспоминаешь ли ты там меня

Этим утром спокойным и ранним? –

Здравствуй, Инночка!

Ты сейчас еще только едешь домой, а я уже пишу тебе это письмо. Я сейчас спокойно пришел сюда, так как мы долго говорили с тобой по телефону, и почти все знаем друг о друге за прошедшие после праздника дни.

Кукла! Ну, почему ты говоришь, что тебе особенно вспоминаются четыре последних часа, которые мы провели после вечера. Ты их и не помнишь, потому что мы оба были как в бреду и, как измученные дети во сне, вспоминали, что нам еще рано спать и нужно еще успеть что-то сделать.

Почему ты думаешь, что было что-то лишнее в этом и нехорошее? Помни, что я отвечаю за свои слова. Ты всегда верила мне и не боялась пойти со мной в любое место и в любое время.

Можешь и впредь знать, что я прекрасно знаю и всегда сумею удержать себя в нужных рамках, в каких бы условиях мы не находились.

Мне хотелось бы спросить тебя об одном, самом большом и очень важном для меня. Но я сказал, что это будет нужно мне тогда, когда я буду знать о тебе и твоих намерениях все-все, и тогда останется уже только последнее.

Признаюсь, мне очень хочется, чтобы на этот вопрос ты могла ответить утвердительно…

… Не называя самого вопроса, я хочу спросить тебя, можешь ли ты мне сказать, что я имею основания ни в чем не сомневаться по отношению тебя, считая тебя своей настоящей и лучшей подругой?

… Я не имею причин сомневаться в этом, хотя и не собираюсь решать преждевременно и выводить свои заключения.

Сейчас буду готовиться к завтрашнему занятию, а когда лягу спать, буду думать и вспоминать о тебе.

Позволь мне пожелать тебе спокойной ночи, крепко обнять тебя перед сном и передать самый теплый сердечный привет.

Самые хорошие пожелания Агнии Владимировне и Георгию Георгиевичу. (Примечание: Это – родители мамы, мои дедушка и бабушка)

Ну, до свидания, кукла! Спи спокойно и вставай бодрой, жизнерадостной и сильной.

Борис.

15. Опять что-то не так…

Вот очередное письмо. Одно из многих. Но я обратила на него внимание потому, что несмотря на полувековое «распластанное» состояние, ясно видно, что листы были безжалостно смяты, а потом кем-то бережно разглажены и положены в общую стопку писем. Судя по содержанию – после того, как письмо было написано и мысли выплеснуты на бумагу, автор засомневался, стоит ли отправлять это письмо. Может, лучше все обсудить при личной встрече? Но потом все-таки письмо было отправлено или просто передано адресату, потому и сохранилось.

Именно потому, что кроме писем были еще ежедневные разговоры по телефону и личные встречи, иногда трудно понять, какая проблема возникла и почему такая реакция. Приходится только догадываться. Нюансов мы уже не узнаем, но общий смысл, в принципе, понятен. И я благодарна родителям, что они все-таки не уничтожили эти свидетельства становления их отношений, какими бы горькими они им тогда не казались.

10 января 1949 года

Инночка!

Сегодня вечером ты должна была бы быть здесь, и я должен был устно высказать все, о чем здесь пишу. Но так как тебя нет, я не могу и не хочу ложиться спать, не высказав всего, что думаю, то я пишу тебе с тем, чтобы ты знала о моих сегодняшних мыслях.

Мне хочется задать тебе все тот же вопрос:

– До каких пор мы будем мучить друг друга такими разговорами по телефону?

Я согласен, что иногда и мучения бывают прекрасны. Но не нужно пользоваться ими для украшения жизни, ибо ее «украшает» многие другие мучения, которые отнюдь не облегчают, а затрудняют решение всех жизненных задач.

Зачем, зачем причинять друг другу столько беспричинных мучений?

Зачем отравлять наши светлые мысли необоснованным ядом поддельного недоверия?

Зачем ослаблять друг другу силы для борьбы, причинять и делать бессонными и так слишком много занятые друг другом ночи?

Зачем чувства взаимного и обоим понятного уважения заключать в такие недостойные и внешне противоположные, совершенно не соответствующие своему содержанию формы?

Зачем, наконец, превращать в вынужденную игру то, что составляет саму жизнь и с чем так же опасно шутить, как и с самой жизнью?

Мне очень хочется посмотреть в твои глаза долго и внимательно, и еще раз, повторив все свои вопросы, спросить: – Зачем все это?

Я не хочу оправдывать своих поступков. Но почему ты, даже ты не обрываешь, а намеренно разжигаешь их, развиваешь со своей стороны, и тем вдвойне усиливаешь мучения?

Разве так неглубоки корни наших взаимоотношений, неужели так непрочна наша дружба и так близоруки наши взгляды на ее будущее, что тебе, оказывается, так просто сказать, что лучше прервать ее сейчас, чем позднее?

И не слишком ли поздно ты подумала и сказала об этом. И не слишком ли трудно для нас обоих будет выполнить это твое предложение?

Не будет ли глупым и для самой дружбы такое странное ее разрешение?

Я знаю, что ты положительно ответишь на большинство этих моих вопросов, но еще раз скажи, зачем нужно было добиваться, чтобы нам пришлось их задавать и отвечать на них друг другу?

Ты не знаешь, что в эти дни я больше, чем когда-либо искал в тебе помощи и морального сочувствия. Мне было, может быть, труднее, чем обычно. Но ты отозвалась на это так неестественно, и твое сочувствие было таким странным, что мне было не легче, а еще труднее преодолевать свои трудности.

Инна! Разве для этого мы нужны на всю жизнь друг другу? Думаю, что нет.

Я задал тебе много вопросов. Но мне хочется, чтобы ты поняла, что никогда не нужно больше повторять того, что сделало наши последние дни такими глупыми. Да-да! Может быть это грубо, но именно глупыми!

Еще, о чем бы мне хотелось тебе напомнить как другу, состоит в том, чтобы ты могла понимать разницу условий, в которых находится каждый из нас. Бесспорно, что настоящая дружба выше этих простых различий, но, тем не менее, она не стирает их, а делает понятными, а потому и превращает их как бы в одни, общие для обоих.

Короче, мне хочется заметить, что ты находишься среди своих родителей, которые тебе всегда заменят меня и облегчат все твои трудности.

Но ведь у меня родителей нет. Не только рядом, их нет вообще. Поэтому я хочу иметь в тебе сочетание всего, что я не могу найти в людях, которых у меня сейчас нет.

Помнила ли ты, когда говорила мне в таком тоне, что я не могу уйти к маме или папе и в их кругу забыть обо всем плохом?

Помнишь ли ты, что мне одному придется все это душить в себе?

Знала ли ты, наконец, что только ты могла мне помочь в эти минуты?

По-моему – нет! Не помнила, не думала, не знала.

Я ни в чем не обвиняю тебя. Ты действительно не знаешь меня настолько, чтобы читать переносный смысл каждого моего, даже переносного слова.

А как мне хотелось бы, чтобы ты все это знала! Нам в тысячу раз было бы проще и лучше обоим!

Вот я пришел с занятий и пишу тебе это письмо. Но насколько больше я думаю и больше хочу сказать тебе, чем здесь написано!

А ты ведь, кукла, ничего не думаешь и не чувствуешь, и наверное, еще обижаешься, что я тебе не позвонил.

Завтра ты будешь здесь. Не знаю, сколько времени мы сможем быть

вместе. Очень хочется, чтобы ты смогла быть здесь в субботу и воскресенье.

А сейчас я бы пожелал тебе спокойной ночи, но зная, что письмо это я отдам тебе, когда ты поедешь домой, то желаю счастливого, благополучного пути.

Хочется нежно обнять тебя на прощание и крепко пожать твои руки.

С уважением и сердечным приветом.

Борис.

А вот нашелся и мамин ответ на этот «крик души». Это первое письмо, в котором, пусть хоть в эпиграфе, прозвучало слово «люблю».

За более чем полгода их знакомства ни он, ни она ни разу не произнесли его, по крайней мере – в письмах!

* * *

14 января 1949 года

– Ради сердца и ради разума

Я пишу тебе. Ты прочти!

Я люблю тебя! Этим сказано –

Этим сказано все почти…

Боренька, здравствуй!

Сейчас ты, наверное, уже прочитал мое письмо, которое я послала тебе с папой. Кроме того, ты получил мое письмо от 4января, а теперь уже и еще больше. Но, даже находясь на расстоянии, я чувствую, что мои письма не удовлетворяют тебя.

Я знаю, что ты бы хотел читать в них совсем не то, что я пишу, а то, о чем в каждом письме спрашиваешь ты у меня. Я и сама чувствую, что пишу не так, как надо, и не все то, что думаю, а думаю я гораздо больше и о большем, чем пишу.

Ты, конечно, сам должен знать об этом, да я думаю, что уже знаешь.

Напрасно ты обиделся на меня тогда вечером и смял свое письмо. Ты меня тогда совсем, совсем не понял.

Почему ты решил, что я легко и просто отношусь к твоим словам, вопросам, замечаниям?

Я очень не хотела, чтобы ты порвал это письмо, потому что мне хотелось еще раз подумать над вопросами, которые ты мне задал Трудно ответить на твои первые вопросы, где ты спрашиваешь – зачем? А трудно потому, что каждый из нас знает, что действительно не нужно было делать и говорить по телефону того, что говорили мы.

Но когда мы говорили об этом, ни один из нас не хотел уступить другому из-за того, что небольшая обида породила упрямство, и никто не хотел признать себя виновным.

Да, я тогда многого не помнила, не думала и не знала. Я не знала, что в тебе так больно отразиться мое замечание о родителях. Мне казалось, что ты нисколько не нуждаешься в них, а порой забываешь, что они у тебя были.

И мне казалось, что мое замечание не принесет тебе никакой боли.

Теперь же я вижу, что глубоко ошибалась. Я не сознавала твоего одиночества и не думала, что своим сочувствием могла помочь тебе тогда, поэтому я и не выразила его так, как хотела. И может быть, поэтому оно и получилось таким неестественным. Я боялась показать свою слабость, над которой ты мог потом шутить.

Я все понимала совсем не так, как это было на самом деле у тебя. А ты, не понимая меня, не понимал, как тяжело было мне в те дни, как волновалась я за исход твоих неприятностей, и как тщательно старалась я скрыть свое волнение.

Не думай, что все написанное здесь исчерпывает мои мысли. Это только поверхностные наброски частичных мыслей. Хочется еще много написать, но к чему эти лишние слова, когда ты теперь и так понимаешь все, или, во всяком случае, – должен понимать.

Вспомни те вопросы, которые написаны в смятом письме, и подумай о моих ответах на них. И когда ты хорошо все продумаешь, то надеюсь, – у нас никогда не повторятся «глупые дни» Да?

Ну вот, хоть и не полностью, но ответила на твое большое письмо, а ты хотел порвать его. Зачем?

На твое письмо от 4 января я тебе ответила, когда была у тебя, и хорошо, что я не сделала этого раньше, т. к. я поняла твой основной вопрос совсем не так, как надо. И как бы непонятен был тебе мой ответ на него, если бы я написала совсем не то, о чем спрашивал ты.

Боренька! Мне очень не хотелось вчера, чтобы ты ушел со своим товарищем, но так или иначе, а нас все равно разъединили. Когда они уже перестанут это делать? Когда мы будем иметь возможность говорить столько, сколько хотим? Может быть, ты сумеешь вырваться на денек сюда?

Вот видишь, какое «огромадное» письмо получилось!

Но мне хочется не писать, а говорить с тобой, а пока этой возможности не предвидится. Будем надеяться на лучшее будущее. До свидания. Чаще звони! Жду твоих писем. С горячим сердечным приветом.

Инна.

16. «Мумия»

13 января 1949 года

– Хорошо думать о том, что

доставляет радость не только

содержанием мыслей, но и

возможностью осуществлять

воплощение этих мыслей в жизнь! –

Инночка! Здравствуй!

Знаю, что ты обиделась на меня за мой быстрый уход с «квадрата». Ты, конечно, будешь расценивать это и думать, что разговор с тобой я предпочел своему товарищу и ушел с ним.

Но я же просил тебя не обижаться и не выдумывать всевозможных ненужных мыслей. Да, по-моему, и сама ты не сторонница того, чтобы нарушать свои обещания, кому бы они ни были даны.

Сейчас он уже ушел от меня, и я сел написать тебе это первое после вчерашнего твоего отъезда письмо.

Мне вспоминается наша последняя встреча. Она была продолжением нашей новогодней. Я уже очень привык встречать тебя, и когда ты уезжаешь, мне всегда хочется думать, что ты уезжаешь совсем ненадолго, и что скоро мы опять будем вместе. Ведь на самом деле бывает как раз напротив.

Инна! Раньше я никогда не видел тебя в простой домашней обстановке, и не знал, какой ты можешь быть. Сейчас я знаю об этом, и можешь радоваться, что ты ничего не теряешь из того, что я успел узнать о тебе.

Твой ответ на мой самый большой и самый важный вопрос дополняет мое счастье, и от этого лично сама ты еще и еще раз во многом выигрываешь.

После этого ты уже не можешь говорить мне, что ты такая же, как и все другие.

Помнишь нашу беседу на скамеечке нашего маленького парка и твое «наоборот», о котором мы почему-то тогда заговорили. Я напомнил тебе, что был бы рад, если это «наоборот» было таким в самом важном вопросе по сравнению со всеми другими.

Теперь мне ясно, что и это мое желание оказалось реальностью, и тем доставило мне ту желаемую радость, о которой я говорил тогда.

Ты спросила меня в последний раз, что сделал бы я, если бы ты не смогла положительно ответить на мой вопрос. Я ответил, и еще раз хочу сказать тебе, что, во-первых, я был бы до глубины души оскорблен. А ты прекрасно понимаешь, что нельзя любить, когда оскорблено самолюбие.

Поэтому не хочу утверждать, что мне было бы легко исправить свою ошибку, но я не смог бы оставить ее в таком состоянии, потому что она всегда напоминала бы мне об ошибке в жизни. И разве не всплывает сейчас, после этого вопроса, еще ярче мое утверждение, что «Дружба любит равенство», и разве не есть самое большое равенство в том, что мы можем одинаково утвердительно ответить на такой для обоих важный вопрос?

Мне хочется, чтобы ты знала, что после всего этого я смотрю на тебя более проницательными глазами, а мои мысли о тебе становятся еще более радостными и оптимистическими.

Знай, что наша дружба с тобой доставляет мне не только счастье, но и дает право гордиться тобой и с самым большим уважением носить всегда в сердце твое имя с гордостью и достоинством.

Мне легче с этим именем побеждать трудности, преодолевать плохое, думать о хорошем – побеждать, бороться и творить! – Я доволен тем, что и ты не поддавалась мыслям других обо мне, не шла за плохими и не следовала слепо за хорошими; что ты упорно, медленно, но настойчиво сама изучала меня, и я рад, что ты знаешь меня значительно больше, чем раньше.

Ты спрашивала, а всегда ли будет так, что мы будем стремиться друг к другу? Хочу сказать, что у нас есть время проверить на себе наши чувства и мысли, и наше счастье в том, что у нас есть даже условия, чтобы провести эту проверку.

Важно и нужно, чтобы не только наши мысли друг о друге, но сама жизнь дала положительный ответ на этот вопрос, и тогда мы можем идти смело и бесповоротно. Нужно помнить, что ничто не делает дружбу такой прочной, как проверенное жизнью взаимное согласие в основных вопросах и готовность решать их в любых условиях, при любых трудностях, в самой тяжелой борьбе.

Чувство долга друг перед другом должно быть выше любых будничных жизненных требований, и сохранение этого долга, прежде всего, должно быть главным всегда и во всем без всяких исключений.

Инночка! Прости, я опять увлекся в глубокие рассуждения. Я всегда делаю это, когда остаюсь один, и если бы ты слышала и знала их все, сколько у меня их в мыслях, ты никогда не задавала бы мне вопросов, о чем я думаю.

Я так привык один в тишине думать о жизни, что часто, находясь даже с тобой, погружаюсь по привычке в эти свои мысли, и мне от этого становится вполне хорошо. А ты считаешь меня молчуном, а твои советчики тем хуже – «мумией».

Конечно, кое о чем можно разговаривать с каждой, но потому, что с тобой мне не хочется говорить «кое о чем», а хочется – о самом большом и глубоком, поэтому я часто замолкаю, и тебе, обычно, это не нравится.

Привыкни же, наконец, к этому, пока я не привыкну свои мысли в твоем присутствии излагать вслух. И, надеюсь, ты поймешь тогда, что я далеко не тот, с которым не о чем поговорить девушке.

Еще раз прости. Вот ты уже спишь, моя хорошая кукла! Ну и спи. Спокойной ночи. Будь счастлива. Желаю успехов и здоровья всей вашей семье. С искренним уважением и горячим приветом.

Борис.

* * *

19 января 1949 года

Боренька, здравствуй!

Если бы ты знал, как я возмущена сегодняшним поведением нашего коммутатора! Ведь надо же быть настолько низкими, говорить, что мой номер занят, а сами держали меня на линии, а я не имела возможности набрать номер другой станции, так как звонили вы ко мне. Я сидела и скрипела зубами от раздражения! Целый час я держала трубку около уха, чтобы услышать, когда он разъединит меня и, не теряя ни минуты позвонить тебе, но я получила эту возможность только через час (а он знал, что ты не можешь час сидеть у телефона). Но даже и тогда мне не удалось сразу дозвониться, т. к. Берлин был занят, а через другие станции ничего не было слышно.

Я не знаю, чего они думают этим добиться? И сколько это будет продолжаться? Но только я могу с уверенностью сказать, что напрасны эти попытки. Ведь не телефонные провода связывают нас! Но не могу отрицать того, что когда говоришь по телефону, даже о самых несущественных мелочах, то я чувствую себя ближе, и мне так хочется долго-долго говорить с тобой, чтобы чувствовать эту близость всегда.

Я не знаю почему, но когда я не слышу тебя, мне кажется, что я что-то потеряла, и нахожу тогда когда слышу твой голос, правда – не совсем, но хоть временно, пока говорю. Вот сегодня так хотелось поговорить – и пожалуйста! Если бы ты видел меня сейчас – ты бы рассмеялся. Ну и пусть! Я считаю свое возмущение вполне законным.

Боря, родной, прости за такое письмо! Я чувствую, что оно больше похоже на бред сумасшедшего, чем на мысли нормального человека, но я не могу! Обида душит меня! Ведь это – не единичный случай, а продолжается все время. Говоришь и каждую минуту ждешь, что тебя сейчас разъединят. Никакого терпенья уже не хватает!

Уж и так это расстояние в 250 км давит как стопудовый камень. А тут еще добавляют со всех сторон: то письма пропадают, то разъединяют, то еще что-нибудь!

Прости, но ничего путного я сегодня уже написать не смогу. Мысли сошлись в одной точке. Поэтому – до свидания (надеюсь – до скорого!)

Не сердись за скучное письмо. С уважением и горячим приветом.

Инна.

17. В разлуке

15 января 1949 года

Инночка, здравствуй!

Ну вот, еще совсем недавно мы могли говорить по телефону и слышать друг друга почти рядом. Сейчас я даже и этого не могу сделать. Сижу в гостинице этого небольшого городка и пишу тебе это письмо.

Сегодня суббота, ты обещала в этот день быть у меня. Сейчас я знаю, да и доволен, что ты не смогла приехать. А то была бы одна, а я бы здесь еще больше мучился. Но, вот сейчас мне еще раз приходится проверить себя и хочется сказать тебе, что нет, теперь уже никогда не отвыкнуть от наших счастливых встреч, и даже здесь, где трудно даже представить нас обоих вместе, мне хочется все же сделать это. Всегда хочется рядом посадить тебя и посмотреть, как это будет выглядеть…

Передал ли «квадрат» тебе мои пожелания и мою телефонограмму, что я оставил у них вчера в 8.00?

Ты не беспокойся, Инночка, я и здесь все равно с тобой. Со мной мои письма от тебя и мои постоянные спутники в любой дороге – альбомы с нашими фотографиями. Хочется верить, что эти альбомы мы всегда будем смотреть с любовью вместе во всей нашей длинной и интересной жизненной дороге. Хочется верить, что все, начавшееся с этих скромных фотографий, закончится достойно, хорошо и счастливо. От этих мыслей всегда становится приятно, грусть несколько развевается и расстояния, разделяющие нас, как бы невидимо сокращаются.

А все-таки хочется быстрее возвратиться домой – там мы гораздо ближе друг к другу. Мы всегда будем с любовью вспоминать этот хороший городок, который нас познакомил, сдружил и сделал такими. Я всегда, когда оставляю его хоть на несколько дней, переживаю это расставание, как будто расстаюсь с тобой. Так много в нем нашего общего и родного.

Завтра, хоть и выходной день, мне предстоит работа. Хочется возвратиться домой к вечеру в понедельник, чтобы успеть в университет. Не знаю, как мне удастся это сделать.

А еще больше хочется быстрее поговорить с тобой. Отсюда никак нельзя дозвониться, даже с Потсдамом связи нет..

Ну ладно, Инночка! До свидания. Привет и самые хорошие пожелания твоим родителям. А Георгия Георгиевича я опять не смог встретить.

Да, признаться, мне кажется неудобным, и я всегда немного чувствую себя стесненным, когда встречаюсь с ним даже при тебе, а без тебя – и тем более. Ну, ничего!

Крепко обнимаю тебя, желаю успехов во всем, счастья и благополучия.

С искренним уважением и самыми хорошими мыслями о тебе и нашей дружбе.

Борис.

* * *

16 января 1949 года

Инночка! Здравствуй!

Прошел выходной день. Для меня он уже давно-давно не был таким. Для меня он мучителен не потому, что мне пришлось работать, а потому что ужасно мучительно сознание невозможности поговорить сейчас с тобой!

Мне уже думается, что с тобой что-то случилось, или ты рассердилась на меня, или еще что. Не знаю, нужно ли говорить об этом, Но считаю, что друзьям можно и нужно говорить обо всем, тогда радость будет вдвойне большей, а горе – меньшим. И поэтому сейчас мне больше всего хочется, чтобы ты слышала меня.

Не пойму сам: или это просто скука, или что-то такое, что нельзя ни определить, ни назвать… Руки сами тянутся к листу бумаги, мысли блуждают кругом, но, ни на шаг не уходят дальше тебя, и не хотят, даже если это хочу сделать я.

Пытался сегодня дозвониться до Потсдама. Ничего не получилось.

Мое желание попасть в понедельник в Университет, наверное, не осуществится, так как завтра я еще не успею закончить все дела, а если и успею, то поздно к вечеру.

Сейчас думаю о том, что в клубе идут танцы, а что делаешь ты? Знаешь ли, что я сижу здесь и пишу тебе обо всем этом, или, может быть, танцуешь и не вспоминаешь обо мне? Не чувствуешь. Как я скучаю?

Раньше мне с книгой никогда не было скучно. Но вот сидел, читал, а о чем – не помню. И все ты виновница, и не думай возражать!

Твоих писем тоже давно не получал, и ничего-ничего не знаю о тебе.

Доволен только тем, что каждое новое послание не ослабляет, а еще больше укрепляет мою уверенность в том, что есть между нами – не простое увлечение, а настоящее. Большое и глубокое чувство.

От этого мне всегда становится приятно, и я убеждаюсь, что все сделанное нами для укрепления наших отношений. Сделано правильно и хорошо. Мы никогда не будем жалеть о нашей встрече на танцплощадке 23 июня 1948 года.

Ложусь спать с самыми хорошими мыслями о тебе. Хочу крепко обнять тебя на прощание, пожелать спокойного сна. Будь здорова, кукла. До свидания. Борис.

* * *

18 января 1949 года

Здравствуй, Инна!

Я рад, что снова дома, в своей обычной обстановке.

Возвратился в 19.00. Сейчас уже второй раз был на «квадрате». Мне передали, что ты ушла в кино, и что мне, собственно, звонить бесполезно.

Ну, что ж? Мне думалось, что ты тоже ждала меня, и тебе так же, как и мне, хотелось услышать мой голос и последние новости. Прости! Я не могу быть причиной того, чтобы ты нарушала свои обещания перед другими из-за меня. Смотри кино, веселись и хорошо проведи вечер.

Я постараюсь подогнать материал, который мне не пришлось слушать в университете. Так быстрее и легче пройдет мой сегодняшний, первый после этой дороги, вечер.

До свидания. Будь здорова, весела и счастлива. С искренним уважением. Борис.

* * *

27 января1949 года

Боренька, здравствуй!

Сегодня нам едва ли удастся поговорить по телефону, так как я могу говорить только шепотом (по секрету). Сегодня в 12 часов дня пришла с работы, так как очень плохо чувствовала себя, и сегодня целый день сижу дома. Стала читать, но мысли не в книге, а у тебя.

Вчера долго ждала твоего звонка, но так и не дождалась. Сама вчера не звонила, так как уже хрипела и решила подождать тебя, чтобы не напрягать горло. Даже не знаю, где я так простудилась.

Вчера получила твое письмо за 18 января, которое хоть и поздно, но обидело меня. Ну, когда ты уже выбросишь из головы ненужные мысли? Когда ты уже не будешь думать о том, чего не было, нет, да и не может быть?

К чему эти иронические пожелания, которые идут не только не от души, но даже не от разума! С какой горечью написаны они! Я не хочу сказать, что тебе было легко и хорошо, но ведь нельзя быть настолько эгоистичным, чтобы обижаться на то, что я могла поговорить с тобой не в 8 часов, а двумя часами позже. И из-за этого ты обиделся на меня.

Ты не хочешь, чтобы я нарушала обязательства перед ДРУГИМИ. Я знаю, кого ты имеешь в виду под этим словом. Но неужели до сих пор тебе не ясно, с кем я могу быть, с кем ходить, кому обещать? Наша последняя встреча, по-моему, вполне разрешила эти вопросы, но это запоздалое письмо еще раз разбудило во мне все, о чем мы уже давно договорились, и что теперь даже во сне не может сниться! Понял? Может, мне не стоило повторяться, но только тогда, когда люди всегда верят друг другу, ничего не скрывают друг от друга, тогда они могут дружить и быть счастливыми. Правда?

За последнее время я привыкла почти каждую неделю видеть тебя, и теперь еще тяжелее переношу разлуку. Каждое твое письмо приносит мне счастье, каждое твое слово, сказанное по телефону, прибавляет мне силы и уверенности в самое хорошее и счастливое будущее. Ведь за последнее время мы так привыкли друг к другу, стали так дороги друг другу, что я просто не представляю, как мы будем, если в дальнейшем не будет такой возможности встречаться, как было в январе.

Вот сижу сейчас и с тревогой думаю, что горло болит все больше, и я не смогу поговорить с тобой по телефону. Ну, как получится, я постараюсь произнести что-нибудь членораздельное, а потом буду слушать тебя.

Что-то я сегодня расписалась, пора кончать. Жду!

С уважением и сердечным приветом.

Инна.

18. Сердцем и разумом

Только благодаря папиной аккуратности и пунктуальности, я нашла тот эпиграф, о котором говорится в приведенном ниже письме. Папа на многих, полученных им от мамы, письмах ставил свою подпись и дату, когда он отправил ей ответ на это письмо. На письме от 14 января 1949 года стояла дата ответа – 20.01.49 г. Теперь будет понятно, о чем идет речь, поскольку это письмо есть в главе 15.

20 января 1949 года

– Можешь знать, что сумею достойно

Я любовь твою в сердце сберечь,

Пронести через бури спокойно

К грани наших волнующих встреч! –

Инночка!

Я привык читать эпиграфы твоих писем, как показатели твоего настроения и направления твоих мыслей. В твоем сегодняшнем эпиграфе я прочел гораздо больше, и мне хочется спросить или, проще, сказать самому, что его содержание выходит за рамки простого настроения.

Вместить в него ты сумела все, что хотела, и я понял тебя вполне хорошо. Эпиграф моего письма пусть будет моим ответом на твой. Но скажи, ты испытала себя, проверила? Ты говоришь это действительно сердцем и разумом?

Если да, то для меня это самое большое в жизни, и я сумею не только сберечь, но и ответить достойной взаимностью, нисколько не меньшей, чем ты. Могу сказать, что я говорю об этом, проверив себя всесторонне, и убедившись, что имею право сказать тебе эти слова сердцем и разумом, зная, что не встречу в себе разлада между мыслями и делами. Ответь на мой этот вопрос, и я с самым большим счастьем скажу, что ты достойна быть для меня не только лично другом, но и достойна заменить мне всех моих самых близких людей, которых я потерял преждевременно

Я буду счастлив, если найду в тебе воплощение всех моих самых лучших мыслей, надежд и стремлений, и смогу в конце своих писем писать тебе простые, но такие ёмкие слова – твой Борис, и видеть в конце твоих писем ко мне – твоя Инна.

Твой Борис.

* * *

30 января 1949 года

– О любви не говори – о ней все сказано.

Сердце, верное любви, молчать обязано.

Без причины не гори, учись владеть собой,

А молчать не в силах – пой!

Боренька, родной!

Сегодня уже второе письмо начинаю тебе писать. Прошло три часа, как нас разъединили. Но я не обижаюсь на них, ведь мы с тобой и так долго говорили сегодня.

Борик! Мне очень не нравится твое плохое настроение. Ну, что ты ждал в моих письмах такого особенного? Вечно тебе все что-то кажется! Ведь ты же знаешь уже все мои мысли, и я очень рада, что ты умеешь понять даже то, что не написано, а только о чем подумано мною. А теперь ты отказываешься это делать. На твое письмо я тебе уже ответила, что мой эпиграф надо понимать так, как он написан. Об этом я тебе уже писала, когда была у тебя, об этом написала в письме от 24 января, об этом же пишу и сейчас.

Какие доказательства тебе нужны к этому еще? Их и так слишком много: разве то, что я использую каждый удобный и неудобный случай, иногда – даже не считаясь со своим самолюбием и гордостью, приехать к тебе, чтобы хоть несколько часов видеть тебя, не доказывает тебе это?

Разве я имею какое-нибудь право оставаться так долго с тобой, а я это делаю! И ты думаешь, что мне все это дается легко и просто?

Что прежде, чем пойти на тот или иной шаг, я ни о чем не думаю? Почему? Думаю! И не мне объяснять тебе это.

Я слишком доверяю тебе во всем, если поступаю так, как до сих пор. Но ты пойми, что такая доверчивость с моей стороны исходит потому, что меня никогда еще никто не обманывал, и в моем присутствии никогда не было позволено ничего лишнего не только в отношении меня, но и в отношении других. Но ведь я не маленькая и понимаю, что поздно будет дуть на воду, когда обожжешься на молоке. Ведь не один ты задавал мне такой вопрос, который ты называешь самым главным.

И как хорошо, легко и свободно чувствуешь себя, когда можешь положительно ответить на него. Но кто знает, как я могла бы ответить хотя бы тебе, если бы иначе относилась к жизни, или, говоря твоими словами, была бы «как другие».

И вот, только потому, что я не хочу быть «как другие», поэтому я и не тороплюсь высказывать то, чего у меня, может быть, накопилось больше, чем у тебя.

Ты же прекрасно знаешь это, и только еще и еще раз хочешь убедиться в правоте своих мыслей. Можешь быть спокоен, твои мысли правы, я целиком их разделяю с тобой!

Получила твое письмо, вернее – твое стихотворение, которое мне очень и очень понравилось. Я сразу поняла, кто его написал, и только ради шутки спросила об этом по телефону. Ведь все, что там написано, никому не может принадлежать, кроме тебя и меня, и ни о ком нельзя больше сказать так, кроме нас.

Спасибо, родной, что ты умеешь доставлять своими письмами и стихами столько радости и счастья. Прости, но буду кончать.

Сегодня чувствую себя много хуже, чем все предыдущие дни. Время приближается к одиннадцати вечера. Теперь буду ждать твоих звонков, а может, их не будет сегодня? Нет! Не хочу верить! Ведь не можешь же ты не поговорить со мной хоть 5-10 минут! А у меня сегодня поднялась высокая температура. До сих пор была нормальная или не превышала 37,3, а сегодня выше 38. Маме уже не говорю, она и так не спит ночей и очень беспокоится за меня.

До свидания. Надеюсь, что в скором времени ты сам приедешь.

С искренним уважением и сердечным приветом. – Твоя Инна.

А вот это стихотворение, о котором шла речь в письме.

23 января 1949 года

Если мысли повсюду блуждают,

И глаза тебя ищут вокруг,

Если имя твое вырастает

Из-под этих вот пишущих рук,

Если думать не хочется больше,

Ни о чем, кроме завтрашних встреч,

Если помнится резче и дольше

Нежность ласковых девичьих плеч,

Если звуки твой голос несут,

А предметы – следы твоих рук,

Если даже немного минут

Так согрели наш узенький круг,

Если даже, когда тебя нет,

А я руки тяну все равно,

Если будто уж тысячу лет

Мы всегда были рядом, давно,

Если радость среди темноты

Освещает всегда мне мой путь,

То причина всему – ЭТО ТЫ,

Это ТЫ – ПОМНИ, ЗНАЙ, НЕ ЗАБУДЬ!

Твой Борис

19. Одна жизнь на двоих

25 января 1949 года

– Счастье неуловимо. Никогда не знаешь,

есть оно или нет. Проверить, счастлив ли ты,

можно только на окружающих! –

Здравствуй, Инночка!

Уже третий день прошел, как я проводил тебя и больше не слышу тебя и не читаю твоих писем. Как твои дела, самочувствие, мысли? Каково твое мнение о нашей последней встрече и моем письме, которое я писал тебе в дорогу?

Мне хочется верить, что мы одинаково думаем о ней, и одинаково разъехались с мыслями, что мы еще больше, чем раньше, сейчас нужны друг другу.

Не знаю, может быть, это плохо, но я не умею сближаться ради минутного увлечения. Наши отношения для меня – событие, решающее жизнь. Взять твою жизнь и отдать взамен свою. Из двух маленьких жизней сделать одну большую – вот единственная возможность, которая может разрешить наши сегодняшние отношения друг с другом.

Вместе с тем мне хочется сказать тебе, что я знаю, что ты заслуживаешь большого и настоящего счастья. Ответь мне, уверена ли ты в том, что сумеешь найти его во мне? Человек вдвойне бывает счастливее, если он знает, что своей жизнью делает счастливым другого, если всегда чувствует, что он нужен не только себе, но и другим.

Именно поэтому я и спрашиваю тебя об этом. Я здоров, благополучен и, может быть, не пойму точно, – счастлив.

До свидания, моя хорошая кукла. Привет твоим родителям.

С искренним уважением.

Твой Борис.

* * *

26 января 1949 года

– Любовь свою в каждое слово

Сегодня вложил я любя,

Очень хочется снова

Крепко обнять тебя!

Хочется сжать твои плечи,

Имя твое повторить,

Молча мечтать о встрече,

Вместе повсюду быть! –

/ Б. Орехов/

Инночка! Здравствуй, родная!

Мне очень обидно, что ты болеешь, и поэтому моим самым большим желанием будет истинно товарищеское сочувствие тебе и желание видеть тебя как можно скорее совсем здоровой…

Мне всегда портит настроение мысль, что ты сидишь там одна со своим больным горлом и скучаешь… Сейчас немки убирались в комнате и нашли твою заколку с головы. Спрашивают меня, чья, мол, эта заколка, и смеются. Ну, чья же? Твоя, конечно! Можешь не беспокоиться, она не потеряется, я ее заколол в волосы своей маленькой кукле. А она у меня более спокойная и послушная, чем большая. Не смейся, ведь я же прав?

Послезавтра уже кончается первый месяц этого года, а вместе с ним и второй месяц зимы. Впереди весна, лето. Хочется думать, что они облегчат наши встречи, а вместе с этим – и мучения для обоих.

…Каждый новый наступающий день обычно с радостью встречаешь не только потому, что он принесет что-то новое, но прежде всего потому, что он приближает нашу новую встречу…

…Сейчас иду на «квадрат» и постараюсь дозвониться к тебе. Хочется, чтобы ты была уже совсем здорова. Но если еще нет, то я всей душой желаю тебе этого.

До свидания. Крепко обнимаю тебя. С искренним уважением.

Твой Борис.

* * *

29 января 1949 года

Если писем не будет отсюда,

не печалься, надежду храня.

Я тебя никогда не забуду,

Только ты не забудь про меня! –

Боренька, здравствуй!

Ты сейчас уже, наверное, танцуешь, а я пишу тебе это письмо. Вот ты обижаешься, что я вчера не написала тебе. Ну, о чем я напишу? О том, что сижу и скучаю? Ты это знаешь.

Вчера перечитывала твои письма, начиная с 25 июня 1948 года и кончая 20 января 1949 года. На это ушло у меня несколько часов, но за то какое удовольствие я получила! Передо мной проносились картины прошлого и строились планы на будущее. Долго ждала твоих звонков, хотела сначала поговорить, потом уж написать. Но, ты так и не позвонил. И я, огорченная, легла спать. Писать не захотела.

Мне показалось, что если тебе не интересно разговаривать с больной, то тебе так же не интересно получать мои письма…

Что тебя вовсе не интересует мое самочувствие, так как ты не позвонил и не справлялся о нем. Знаю, что все это преувеличено, но человеку с повышенной температурой это простительно!

Твоих писем еще нет, жду завтра, в воскресенье. Надеюсь, оно будет счастливее, чем суббота. Хотя для меня эти дни все одинаковы. Сегодня сидела, вышивала, слушала радио. Читать не могу, болит голова, и ничего не понимаю.

Я сегодня дозвонилась до «квадрата», но мне сказали, что ты ушел куда-то с товарищем. Я поняла, что ты с Костей ушел на танцы. Стало немножко обидно, скучно, досадно, хотя сознаю, что не имею права обижаться, да и не на что.

Сейчас дома сижу одна. Родители ушли на концерт, еле уговорила их уйти, чтобы написать тебе в спокойной обстановке. Но голова разболелась еще больше, режет глаза.

Сейчас отдохну немного, полежу и буду ждать твоего звонка.

До свидания, желаю тебе всего самого хорошего и светлого.

С искренним уважением и сердечным приветом –

Инна

20. Наконец прозвучало «Люблю!»

8 февраля 1949 года

Инночка! Здравствуй, родная!

У меня сегодня так много впечатлений и мыслей о тебе, что не знаю, с чего начать.

Прежде всего хочу от души поблагодарить за исключительно теплый и внимательный прием твоих маму и папу, а тебя – за то беспокойство, которое ты взяла на себя с моим приездом. Не отрицай, что, может быть, причиной того, что ты и сейчас еще лежишь в постели, был именно я и твоя поездка на вокзал.

Я от души доволен и счастлив тем, что своим живым участием я хоть несколько развеял скуку и, может быть, этим облегчил твою болезнь.

Я верю, что твои упреки, которые ты только сейчас высказала мне по телефону, конечно, шутка, и ты прекрасно знаешь, что я с любовью провел у твоей постели эти два дня, что я пробыл у тебя. Они мне в тысячу раз дороже, чем все вечера, которые я провожу без тебя, и тыне говори, что не знаешь этого.

Ты не имеешь права, да-да, не имеешь права думать, что ты хоть чем-нибудь испортила мое настроение. Ну, вот, я приехал домой. Еще все мысли с тобой, и ни за что не хочется браться. Ко всему этому получил сегодня сразу все твои письма, в которых нашел много-много хорошего и остался очень доволен.

Прости за такую исповедь, но это – крик моего сердца, который никому не заглушить, кроме тебя, и ты теперь об этом знаешь. Ты видела, что я как ребенок боялся произнести это «страшное» слово, которое ты прочла в моем стихотворении. Не думай, что от меня его хоть когда-нибудь слышала другая девушка, и что я его произносил еще кому-либо, кроме тебя.

Ты можешь чувствовать себя вдвойне счастливой, зная, что ты слышишь это от меня, и что это достойно твоей безвинности.

– И сердцем и мыслью теперь уже можно

Сказать тебе смело – люблю!

Храни это чувство тепло, осторожно,

И знай: я его не сгублю!

С ним легче бывает мне в трудностях жизни,

С ним проще в суровой борьбе,

С ним вместе мечтаешь о нашей отчизне,

С ним радостней едешь к тебе!

С ним вместе светлее бывает в ненастье,

С ним проще дорогу найти.

С ним легче идти нам к совместному счастью,

С ним радостней в этом пути.

Оно открывает великие дали

И сил прибавляет всегда.

Оно приближает, о чем мы мечтали,

Оно сокращает года.

И жизнь вместе с ним содержательней много,

И мысли гораздо ясней,

Короче становится эта дорога,

Где только что ездил я к ней.

А в общем – здесь сказано все основное,

Что я оставлял на «поздней».

Что было повсюду лишь только со мною,

И что теперь так же и с ней.

Твой Борис

8.02.49 г., 23.00

* * *

12 февраля 1949 года

– Мне грустно и легко, печаль моя светла,

Печаль моя полна любовью,

Тобой, одним тобой… Унынья моего

Никто не мучит, не тревожит,

И сердце вновь горит и любит – оттого,

Что не любить оно не может! –

Боренька, родной, здравствуй!

Сегодня ночью, в 2 часа, вернулся папа. Я у него сразу же взяла твои письма, и как только все в доме утихло, принялась их читать, несмотря на то, что было уже 3 часа ночи.

Ты опять скажешь: – Какая невоздержанность, не могла подождать до утра!

Да, не могла! Разве можно ждать хоть минуту, когда письма находятся в руках и жгут их, а я должна чего-то ждать…

…Твое стихотворение мне очень понравилось. Когда ты читал мне его с черновика, то я ничего не поняла тогда, потому что я люблю каждое слово продумать, а ты тогда так быстро прочел, а конец вообще проглотил, а потом взял и спрятал совсем.

Много радости доставил ты мне сегодня своими письмами и стихами.

По этому случаю я даже лучше чувствую себя. Сегодня приходила врач, обещала в понедельник выписать на работу…

…Боренька! Я до сих пор переживаю, что твой приезд оказался таким неудачным. Ведь я думала, что все будет совсем иначе, что я встречу тебя совсем здоровой. А тебе пришлось сидеть около меня и смотреть на меня в таком ужасном, больном виде, да еще с такой температурой. На какого черта я тогда была похожа! Я сама себя испугалась, когда увидела себя в зеркале! А ты сидел и смотрел на это «ангиновое» чучело, да еще и… Ладно уж, не буду.

Продолжаю писать после обеда. Ну что ты дуешься, что не застал папу там? Его действительно трудно было застать – он днем на собрании был, чего я не ожидала.

Если я тебя обидела своим предположением о том, что ты испугался, то прости, я совсем не хотела этого. Я просто пошутила. И уж, конечно, не думала о том, что ты невежда, неблагодарный, эгоист и что ты там еще придумал.

Сегодня суббота. На прошлой неделе в это самое время мы с тобой вместе сидели, а вот сейчас я сижу одна с твоим портретом перед глазами, да с сегодняшними письмами в руках, да со своими мыслями о тебе. Но все это не то, и не так, как я хочу!

Вот уже опять 19.30, а ты еще не звонил. А ведь сегодня должен позвонить не позднее 20 часов, так как в 21 час вероятно пойдешь в клуб на танцы. Ведь ты уже давно не был и наверное соскучился так же, как и я.

Ой, Боренька, если бы ты знал, как хочется сходить с тобой потанцевать! Вот даже сейчас, когда ноги едва носят по комнате, а на танцы пошла бы, только была бы возможность. Ну, ничего, недельку придется подождать.

Видишь, сколько я тебе написала, за все время сразу. А ты, наверное, прочитал и сказал: – Написано много, а почитать нечего!

Ведь подумал? Скажи, что подумал?

До свидания, Боренька!

Привет тебе от мамы и папы. Передай от меня привет всем нашим друзьям.

С искренним уважением и сердечным приветом

Только твоя Инна.

21. Сто тысяч «почему?»

13 февраля 1949 года

«Если даже когда тебя нет,

А я руки тяну все равно…»

Здравствуй, Боренька!

Вечер. Ты смотришь пьесу. А я сижу и пишу тебе это письмо.

Мои ушли в кино. Я одна. Уютно шумит в углу печь, и под ее ровный тихий шум хочется думать и писать тебе.

Я даже не знаю сейчас, о чем будет это письмо. Мне только хочется поговорить с тобой. Или даже просто помолчать, но для этого надо быть вместе, чтобы чувствовать друг друга.

Сегодня такой чудесный день, хотелось пойти куда-нибудь далеко в парк или просто в поле, только вместе с тобой, одна я не хочу!

Вот мы с тобой сегодня говорили больше двух часов. Такое бывает не часто. Но скажи, для тебя этого было достаточно? Для меня – нет! Я могла бы просидеть так еще несколько часов, лишь бы знать, что на другом конце сидишь ты.

А вообще-то я не представляю, как будет дальше? Сейчас еще стоит холодная погода, дни короткие, и большую часть времени приходится проводить в помещении. Но ведь не далеко то время, когда дни станут длиннее, зацветут и зазеленеют рощи, леса, парки, поля, луга. Как будет тогда? Неужели опять будем сидеть за 250 км друг от друга и скучая только будем мечтать о том, что хорошо бы пойти или поехать куда-нибудь вместе, вместе провести выходной день, вместе сходить куда-нибудь вечером. Я уверена, что целыми днями и вечерами мне придется быть одной, а следовательно – сидеть дома.

Нет, от этих мыслей можно сойти с ума! Уж лучше и не думать.

Ты знаешь, Боря, я завидую твоему доктору, который живет рядом с тобой. А тут, чтобы увидеться, надо двое суток потерять в дороге.

Хоть бы ты в Дрезден переехал, что ли!. А в то же время мне жаль будет, если ты покинешь этот маленький, но любимый нами городок. Ведь так много хорошего связано у нас с ним!

… Ну, что ж, кажется – пора кончать это письмо, полное меланхолии.

Тебе, наверное, надоело читать, да?

Хочется скорее получить от тебя письмо потом получать их часто-часто!

До свидания, родной! Прости за содержание. Привет твоим друзьям от меня, а тебе – от моих родителей.

Желаю тебе всего самого наилучшего. Будь счастлив!

Только твоя Инна.

* * *

15 февраля 1949 года

Инночка, родная, здравствуй!

Я от души рад твоему выздоровлению и тому, что ты завтра уже пойдешь на работу. Но, смотри, кукла, будь осторожней и береги себя. А не выполнить моих пожеланий и предупреждений ты теперь уже не имеешь права, потому что ты МОЯ, хорошая кукла, и этого отрицать не можешь! Хорошо, что я выздоровел вместе с тобой. А, признаться, я уже представлял перемену наших ролей, но постарался эту «Репетицию» отодвинуть на неопределенный срок.

Ну вот, сейчас пришел домой. Слушаю радио, смотрю на тебя и представляю, что ты сейчас сидишь дома, и, может быть, делаешь то же самое, что и я.

Завтра и послезавтра у меня два полных учебных дня, и мне к ним надо еще подготовиться.

Не знаю, бывает ли у тебя так, ответь мне, я буду знать, что это естественно и правильно:

– всегда, при любой работе и в любом окружении ты всегда стоишь рядом со мной,

– среди всех людей мне выделяется твое превосходство;

– в каждом лице я стараюсь найти твое и всегда сказать, что оно лучше всех других;

– что бы ни говорил – всегда хочется произнести твое имя и думать, что ты знаешь и слышишь об этом.

Почему? Ну почему, ответь мне на мой вопрос!

Почему все кажется ненужным и лишним, что не касается тебя и нас с тобой вместе?

Почему мне не хочется ни в ком видеть достойнее тебя, не хочется даже допускать мысли об этом?

Почему дружба бывает так эгоистична, что ни о чем не хочется думать так много и ничего другое не хочется так любить, как ее?

И почему, в то же время, ничто другое так не вдохновляет и не обогащает человека, как она?

Я знаю, что если ты так же думаешь обо мне, как я – о тебе, то ты так же должна думать и о нашей дружбе, и сможешь понять и ответить на мои вопросы.

Почему становится во много раз приятнее и радостнее, когда знаешь, что у тебя все хорошо, благополучно, что ты по-прежнему помнишь обо мне, и тоже всегда желаешь и беспокоишься о том, чтобы у меня все было хорошо?

По-видимому, так бывает всегда, когда в жизни встречаются люди с одинаковыми мыслями о будущем, с одинаковыми желаниями в настоящем, и с одинаковой решимостью жертвовать друг другу все лучшее, высокое и благородное, отдать свои жизни.

Да, я соглашаюсь отбросить слова, которые ты предлагаешь отбросить: «был бы» и сказать, что я счастлив встретить тебя. Я никогда не жалел о своих жизненных ошибках, если они у меня были. Надеюсь, в тебе я не ошибусь, и моя жизнь будет достойным и заслуженным счастьем рядом с тобой.

Прости, Инночка, не скучай, не болей, не нервничай. Береги себя. Помни, что в этих словах больше, чем простое желание и предупреждение.

Привет и самые хорошие пожелания твоим родителям. Будь здорова. Разреши мне после твоего выздоровления крепко обнять тебя и горячо-горячо поцеловать.

До свидания. С искренним приветом и уважением. Твой Борис.

22. Самая лучшая встреча

16 февраля 1949 года

Здравствуй, моя хорошая кукла!

Осталось еще полчаса до начала сегодняшних занятий. Хочется поговорить с тобой. Ведь ты сегодня первый день после твоей болезни вышла на работу. Ну, как ты себя чувствуешь, Инночка? Выполняешь ли мои вчерашние пожелания?

Ты, конечно, рада, что вырвалась, наконец, на свободу, и немного забыла про меня…

Я не обижаюсь, знаю, как тебе надоело лежать и думать обо всем, а больше всего – о нас и наших встречах. Ну, ничего, по-моему, они заслуживают того, чтобы о них так много думать, вспоминать, мечтать и любить их вместе с нами и нашими отношениями.

Интересно, что наши встречи всегда скромны и просты, но вместе с тем они бесконечно теплы, ласковы и памятны.

За скромностью их форм так много богатого, интересного и выразительного содержания, что они запоминаются нам не рукопожатиями, не вокзалами и поездками, а всем тем, что они оставляют после себя. И это все, что нам всегда бывает трудно понять и назвать, мы все больше и больше любим, дорожим им и нежно бережем каждый в своем сердце.

Уже много дней прошло после моей поездки к тебе, но она до сих пор остается у меня самым ярким и радостным воспоминанием, хотя она и была несколько омрачена твоей болезнью.

И я верю, что они (наши будущие встречи) будут еще лучше, а самой лучшей из них будет, по-видимому, та встреча, после которой уже не нужно будет расставаться.

Ответь мне на вопрос: – Хочешь ли ты такой встречи?

Ведь я часто слышал от тебя, что тебе хотелось бы отменить расставания, но ты не делаешь этого, потому что без них не будет и встреч.

Но ведь если такая встреча, о которой я спрашиваю тебя, состоится, то не будет ведь больше других.

Что же делать тогда? – Научи нас, весна? Да?

Ты не боишься этого, кукла?

Ты сможешь пожертвовать множеством новых встреч ради того, чтобы отменить множество расставаний?

Мне хочется верить, что ты ответишь на все мои вопросы положительно. Только прошу, Инна, делай это не потому, что я этого хочу. Нет, не нужно. Ответь, как ты хочешь, как считаешь нужным и думаешь сама. Мне нужен твой ответ не для успокоения и облегчения моих мыслей, ты прекрасно знаешь об этом. Поэтому отвечай на него сердечно, обдуманно, не спеша, с ясным предвидением всех последствий, которые могут начаться за ним.

А сейчас прости, я ухожу на занятия по радиосвязи.

Привет и самые лучшие пожелания твоим родителям. Желаю тебе успехов во всем. До свидания, Инночка!

Искренне уважающий тебя – твой Борис!

* * *

18 февраля 1949 года

– Письмеца уж много дней

Почта не приносит.

Понимаешь, дорогой,

Сердце ласки просит! –

Боренька, здравствуй, родной!

Что же ты мне вчера не позвонил еще раз? Мне все эти дни так хочется видеть тебя, как никогда! Вот если бы ты мог прямо сейчас, сию минуту оказаться здесь, рядом со мной! А ты и не знаешь!

Вот уже третий день я работаю. Чувствую себя неважно: болит и кружится голова, еще чувствуются остатки кашля, да и вообще – общая слабость. Сказываются 3 недели лежания в постели, да еще с такой высокой температурой.

А какая чудесная погода стоит, Боренька! Ты только посмотри! Сейчас бы я с удовольствием побродила бы с тобой часа 2–3! Уж так надоело сидеть дома, что ты не можешь себе представить. А тут еще и писем нет, и по телефону говорить не дают – совсем я заскучала. Тебе, конечно, что? Ты и не думаешь об этом. Ты целиком погрузился в свои дела и думать о чем-нибудь другом у тебя нет времени.

Да, у нас новость! Вчера приехал тот телефонист, который был в отпуске. Теперь на нашем коммутаторе будет мне легче к тебе дозваниваться.

Только теперь надо как-то обходить «02», т. к. там завелся ярый наш «противник». Помнишь, мы ему когда-то посоветовали беречь нервы? Так вот он на нас теперь сердит за это, и меня, например, совсем не соединяет, а если звонишь ты, то через две минуты он уже разъединяет. Надо будет попробовать через «01»…

Боренька! Прости за такое неинтересное письмо, что-то ничего не приходит в голову. Все мысли сосредоточены на одном: на встрече с тобой, но… когда это будет? Вероятно. Не раньше середины марта.

Кончаю свое нудное письмо. Будь здоров и счастлив, пиши!

Твоя Инна.

23. Ты со мною не шути…

Я не знаю, и теперь уже никогда не узнаю, над чем так могла пошутить мама, что отец написал ей такое разгромное письмо. Скорее всего, это действительно была невинная шутка. Но маме пришлось оправдываться и «долго зализывать его раны».

Папа дома всегда был очень ранимым и обидчивым человеком, и всегда требовал к себе бережного и внимательного отношения, и сам всегда был очень внимателен к маме и к нам. Конечно, он не говорил об этом напрямую, но очень обижался, если ему казалось, что мама уделяет ему недостаточно внимания.

Зато на работе он был честным и бескомпромиссным, иногда жестким, но справедливым человеком. Его все уважали, и друзей у него было великое множество, а частые гости в нашем доме были вполне нормальным, почти будничным явлением.

23 февраля 1949 года

– Любовь лишь тогда может быть

по-настоящему большой и счастливой,

когда за ней нет никаких сожалений и

все, что делается и отдается во имя ее,

делается с самым большим желанием

и радостью! –

Инночка! Дорогая моя! Здравствуй!

Прости, может быть своим последним письмом, в котором я послал лишь одну открыточку, я обидел тебя и написал свои мысли в слишком резких и невыдержанных словах! Но я никак не мог написать тогда иначе, и знай, что причиной этому ты и наш разговор по телефону.

Я не жалуюсь, не обвиняю тебя, но не могу не сказать, что мне очень и очень больно проводить так сегодняшний праздник и вчерашний вечер, а ведь причиной всему только ты.

Не думай, что от этого я меньше люблю тебя, теперь уже поздно молчать об этом, и ты прекрасно знаешь, что это чувство родилось у меня не как у многих других, которые «умирают» с первого взгляда и сейчас же сообщают об этом.

Но именно поэтому ты должна быть осторожна, очень осторожна, а не превращать в шутку того, что не может быть ею, с чем опасно шутить так же, как с самой жизнью.

Ты знаешь, что это чувство родилось, росло и окрепло в продолжении длительного времени, что оно является результатом многочисленных связей, больших испытаний и еще больших и радостных надежд.

Ты знаешь, что все, что есть у меня хорошего, светлого и большого – воплощено только в тебе, в нашей дружбе, наших мечтах.

Ты знаешь, что каждым своим пожеланием ты прибавляешь мне сил, освещаешь мой путь, облегчаешь выполнение любого дела.

Ты знаешь, что я молча могу перенести все, что может причинить мне боль, даже самую большую, сильную и страшную.

И если я больше не могу молчать, а говорю об этом тебе, то ты должна знать, что это крик отчаяния. А ты так просто, с шуткой смотришь на это. Хотелось бы предупредить тебя, что если мы называем друг друга своими и только своими, то нужно было бы помнить о том, что наши чувства достойны большего, чем простая шутка.

Если ты согласна с этим, то мне хотелось бы сказать, что отдавая каждый себя в руки и в сердце друг другу, мы не должны жалеть ни о чем, что у нас могло быть или было раньше, пусть даже лучшее, чем сейчас.

Ни люди, ни связи, никто и ничто не должно затемнять наших светлых мыслей только об общем счастье.

Не знаю, но может быть, у тебя есть люди, которые оставляют ярче свои впечатления, чем наши скромные редкие встречи?

Тогда нужно найти в себе мужество выбрать из всего лишь одно, и это будет правильным. Пусть не я буду этим избранником, но я не хочу тебе ничего плохого при любых обстоятельствах, и еще раз повторяю, что в жизни, как в хорошем романе, ДОЛЖЕН БЫТЬ ОДИН ГЛАВНЫЙ ГЕРОЙ.

И если он выбран, то расти его заботливо и любовно, береги его ласково и нежно, помни, что его жизнь украшает твою. Поэтому не отворачивайся от него, если увидела в нем слабости, а исправляй их, а хорошему учись у него сама.

В жизни нет ничего неисправимого и невозможного. Мы растем и обогащаем себя духовно, исправляя слабости и недостатки других, и от этого мы вдвойне бываем счастливы.

Тебе может быть покажется странным и не совсем понятным такое мое письмо. Но знай, что бывает, когда самым незаметным и простым словом, безобидной шуткой, задеваешь у человека такое место в сердце, в котором переплетается так много связей, и расстраиваешь так много струн, что общая гармония превращается в хаос нагроможденных и нелепых звуков.

Тогда ему хочется плакать, лечь, думать и вспоминать все-все, пока разум не возьмет в руки и не приведет каждую струну на свое прежнее место.

Значит, играть нужно осторожно и умело, не нарушая гармонии звуков, не расстраивая общего тона мелодии.

Ну, хватит. Мой сегодняшний праздник подходит уже к концу. Я провел его так, как вообще никогда не проводил праздники, и как не хотел бы больше никогда проводить. Буду знать и помнить о 31-й годовщине Сов. Армии, о 23 февраля 1949 года.

До свидания, Инна. Разреши мне крепко обнять тебя и горячо поцеловать. Твой Борис.

* * *

26 февраля 1949 года

– Там, где цветы – всегда любовь,

И в этом нет сомнений.

Цветы бывают ярче слов

И лучше объяснений. –

Боренька! Здравствуй, дорогой!

Как ты себя чувствуешь? Как настроение? Все еще дуешься? Ну, и напрасно, если так. Из твоего вчерашнего разговора я поняла, что ты сердишься на мои шутки. Ну, скажи, пожалуйста, неужели, разговаривая с тобой, я должна говорить только о серьезных вещах, и за все время ни разу не улыбнуться, не посмеяться, не пошутить? Мне кажется, что до сих пор ты не был таким, и я знаю, что ты сам иногда не против пошутить, а тут я знала, что тебе нездоровится, и мне хотелось, чтобы ты хоть немного забыл о своих недугах и посмеялся вместе со мной. Но оказалось все наоборот, как и вообще все у меня.

Ну, что ж, надеюсь, что этот вопрос будет разрешен, и твое плохое настроение пройдет. Только напрасно ты всю жизнь собираешься помнить день 23 февраля. Если запоминать все подобные пустяки, то даже твоей головы не хватит.

23-го числа, особенно вечером, у меня было такое плохое настроение, что я не знала, куда девать себя. Совсем ничего не хотелось делать, я даже письмо в этот день тебе не написала, а только послала маленькую открытку с поздравлением. Еще днем думала сходить на танцы, но к вечеру раздумала, и даже в кино не пошла. Родители ушли, а я сидела дома, думала, что ты позвонишь, но ты не позвонил, и я уже представляла, как ты танцуешь и веселишься в клубе. Но теперь я знаю, что у тебя было такое же настроение, как и у меня, если не хуже.

А с 24 числа я вообще не могу быть спокойна, пока не узнаю точной причины. Вчера я ничего не спрашивала тебя об этом, так как ты просил не вспоминать, но ты начал сам, и мне кажется, что ты сказал бы причину, но, как говорится, на самом интересном месте нас прервали. После этого я долго не могла дозвониться, а когда дозвонилась, то ты уже ушел.

Прости, что я опять напоминаю тебе о том, что тебе неприятно вспоминать, но не говорить об этом я не могу.

Боренька! 23 числа я достала букет полевой сирени, и мне хочется, чтобы маленький кустик от нее, посланный в этом письме, был знаком моего желания улучшить твое настроение.

До свидания! Не скучай! Числа 10-го, может быть, буду в твоем городе.

Только твоя Инна.

(Примечание: засушенный кустик сирени сохранился вместе с письмом, причем – в приличном состоянии.)

24. Почему не сейчас?

Просматривая эти письма, я всегда удивлялась, почему, убедившись в искренности своих чувств уже через полгода, родители еще год тянули со свадьбой. Прочитав это письмо, я поняла и восхитилась основательностью подхода мужчины к этому серьезному шагу.

Наше поколение в этом возрасте бросалось в ЗАГС после первого поцелуя, в твердой уверенности, что родители обязаны им помочь материально, пока они не «встанут на ноги», поэтому и разводы были вполне логичным завершением этих «марш-бросков» во взрослую жизнь.

А вот как объясняет парень девушке свои намерения в середине прошлого века.

27 февраля 1949 года

Инночка! Здравствуй, родная моя!

Сегодня выходной день. Он последний в этом месяце и последний в зимний период 1949 года. Через один день наступит весна. Это будет уже вторая весна, как я приехал сюда из училища, и вообще – вторая весна, как я живу уже вполне самостоятельно.

Оборачиваясь назад, невольно вспоминаю весь прошедший год. Он был хорошим, радостным и богатым на события.

Инночка! Тебе, быть может, иногда кажется странным и даже непонятным, если я, говоря о нашем общем счастье, так далеко отодвигаю его, хотя мы оба, конечно, очень хотели бы иметь его прямо сейчас.

Ты можешь спросить и задуматься над вопросом, почему так долго, что мешает сделать это прямо сейчас?

Прости, я сам навязал тебе его, потому что мне хочется об этом поговорить.

Ты знаешь, что мне уже скоро 23 года. Люди этого возраста обычно проходят уже большую жизненную школу, причем – самостоятельной жизни, и вполне определяют направление своих дальнейших дел.

Мне не пришлось, как другим, самому бороться везде и подготовить себя ко всему, что нужно знать и иметь в моем возрасте. Из 23-х лет, которые я прожил, я 15-й год учусь, и лишь всего второй год самостоятельно работаю и устраиваю свою жизнь.

Бесспорно, что за эти 2 года, да и не два, а лишь год и 3 месяца, я не успел, да и не мог успеть сделать все, что нужно, чтобы быть во всем уверенным, чувствовать себя прочно и обеспеченно. Это не значит, конечно, что я слаб и беспомощен, что я не сумею устроить свою жизнь или не вижу перспектив в ней.

Я сравниваю себя со своими товарищами и нахожу, что я не менее, а даже более уверенно смотрю в свое будущее, хотя я моложе их и по возрасту, и по опыту самостоятельной жизни.

Мне всегда бывает приятно и радостно видеть, что я, несмотря на свою молодость, не меньше понимаю жизнь.

Но, может быть, именно потому, что я ее понимаю правильно, я и хочу ответить по-своему на поставленный вопрос.

Инна! Я знаю, что мы оба хотим всегда быть вместе. Но я хорошо представляю и знаю, какая ответственность лежит на мне.

Ведь ты очень хорошо, обеспеченно и вполне легко живешь в своей семье и не чувствуешь никаких недостатков или затруднений. Если, несмотря на все это, ты хочешь всегда быть только со мной, то это значит, что наша общая жизнь должна быть не хуже, а лучше той, какая есть у тебя сейчас.

Ты знаешь, что у меня нет семьи, и, может быть, всего того, чтобы сейчас сделать ее для тебя лучшей, чем она у тебя есть. Я могу отдать тебе свою молодость, свои смелые мысли, руки, свое горячее и любящее тебя сердце. Мы можем быть, и верю, что будем счастливыми. Но ведь для жизни этого все-таки недостаточно.

Наши мысли, мечты и стремления, даже наша любовь – это лишь отображение нашего материального бытия. Поэтому для нашего общего благополучия это не менее важно, чем общность наших желаний, готовность посвятить свои жизни друг другу.

Отсюда вывод, что нужно время, чтобы стереть резкую разницу в условиях твоей жизни сейчас и в будущем, чего я еще не сделал в силу довольно короткого времени, которое я имел после окончания училища.

Было бы проще, если ты была так же, как и я, если бы мы были равны не только в наших нравственных, духовных качествах, но и в наших материальных возможностях. Но ведь ты же не будешь отрицать того, что у меня в первое время ты можешь и не найти всех тех удовольствий, которые ты имеешь дома? А я ни за что не соглашусь, чтобы тебя лишить их.

Значит, я должен для тебя их приобрести. Но ведь это не делается быстро. Для этого нужно время. Это время и есть ответ на вопрос: – Почему так долго, почему не сейчас?

Ты не думай, что это время изменит мои мысли, намерения. Напротив, оно вместе со всем еще больше проверит нас, а для меня – еще резче покажет мне мои жизненные перспективы.

Я рад и счастлив, что ты соглашаешься вместе со мной честно, как друг, идти рядом это время, чтобы потом не расставаться никогда, принеся в жертву наши радостные встречи.

Подумай серьезно обо всем, что я здесь написал, и напиши свои мысли. Согласна ли ты со мной?

А сейчас я прощаюсь. Будь здорова и счастлива. Желаю успехов твоим родным. Крепко обнимаю тебя, кукла, и горячо целую.

Всегда твой – Борис.

И ведь все свои обещания он выполнил. Несмотря на всякие трудности и жизненные коллизии, папа всегда поддерживал наш материальный достаток на уровне, достаточном для нормальной жизни. Поскольку мы все время переезжали с места на место, маме не удалось много поработать, и она занималась нами и домашним хозяйством, которое в основном приходилось вести на съемных квартирах и коммунальных кухнях еще с тремя-пятью соседями. Но мама как-то умудрялась ладить со всеми, и со временем они в большинстве своем становились друзьями, долго переписывались и приезжали к нам в гости.

Мама никогда не жаловалась, что ей приходится быть домохозяйкой, но, когда я уже училась в институте, она частенько повторяла мне:

– Только не сиди дома, обязательно иди на работу. Я посижу с твоими детьми, а ты обязательно работай! Неизвестно, как сложится твоя жизнь, какой попадется муж, но ты должна быть самостоятельной и независимой материально, чтобы чувствовать себя свободной.

Она выполнила свое обещание, вырастила мне дочь до школы, а я все время работала. И я очень благодарна ей за науку и за помощь. Потому что, когда у меня возникла ситуация развода, я не стала униженно клянчить алименты или содержание для себя, не стала рассчитывать на поддержку родителей, хотя была уверена, что в трудный момент всегда помогут, а ушла спокойно, зная, что ни я, ни моя дочь не пропадем. И не пропали!

После смерти папы мы нашли несколько сберкнижек, оформленных на мамино имя на довольно крупную сумму, которой в нормальных условиях ей бы хватило на безбедную жизнь лет на 10–15. Он понимал, что посадив маму дома, он не дал ей возможности заработать пенсию, поэтому и позаботился о ее будущем, не рассчитывая даже на нас, детей!

Но грянула перестройка, и все эти сбережения сгорели. Мама стала получать пенсию, и мы ей помогали, так что она не бедствовала. Но сам факт такой заботы о женщине, которая отдала тебе всю жизнь, – это показатель не только большой любви и заботы, но и просто человеческой порядочности

25. Мысли в унисон

6 марта 1949 года

– Я не устану ждать…

Боренька! Здравствуй, дорогой!

Мои ушли на охоту, несмотря на плохую погоду, а я сижу одна, и мне хочется поговорить с тобой, хотя мы только что говорили по телефону…

Вчера получила твое письмо за 27 февраля, где ты отвечаешь на свой же вопрос: почему так долго, почему не сейчас?

Я не хочу сказать, что я не задумывалась над этим вопросом. Думала, конечно. И пришла примерно к такому же выводу, правда, не столько углубляясь в материальную сторону этого дела.

Мне очень понравилось твое письмо, твои взгляды в нем, твои мысли и стремления. Они радуют меня тем, что ты здраво обо всем рассуждаешь и не поддаешься минутному увлечению, одностороннему желанию, а рассматриваешь ответственный поступок со всех сторон.

Не думай, что до этого письма у меня были другие мнения о тебе. Нет, я всегда думала о тебе только так, а это письмо лишь доказало и подтвердило еще раз мои мысли. И я вполне согласна с тем, что ты правильно понимаешь жизнь.

Меня совсем не пугает то, что у тебя нет семьи, и мне кажется, что ты сможешь найти ее в моей семье и не чувствовать себя в ней чужим.

А считаешь ли ты правильным, что мы должны наше общее счастье иметь прямо сейчас, даже при наличии всех условий: и материальных и семейных? По-моему – нет! Ведь мы еще очень мало были вместе, а наша настоящая жизнь вдали друг от друга – хорошее испытание для нас обоих.

И я думаю, что чем дольше мы будем так жить, тем больше мы будем дороги друг для друга, тем больше мы узнаем друг друга. Лучше пусть сейчас будет тяжелее, чтобы потом никогда, ни в чем никому из нас не раскаиваться, что мы поторопились.

А я верю в твои силы, знаю, что ты сумеешь добиться чего захочешь, и я не сомневаюсь, что мы будем счастливы, если мы не изменимся в своих отношениях друг с другом. Но я даже и думать не хочу, да и не могу, что мы можем перемениться теперь… Я скорее могу представить, как будет выглядеть полет на Луну или на Марс, чем представить себе перемену наших отношений в худшую сторону.

А поэтому мне хочется пожелать тебе, чтобы ты спокойно и уверенно шел к своей цели и сделал все, что хотел, но не успел из-за короткого срока. А я постараюсь сделать все от меня зависящее для осуществления нашего плана. И ты всегда должен чувствовать, что я иду рядом с тобой, и придет день, когда мы будем навсегда вместе.

Прости меня за некоторую несвязность письма, но ведь это же не все я тебе написала, что чувствую, что хотело бы сказать сердце. Но ты должен меня понять сам на основании написанного, как понимал меня до сих пор.

До скорого свидания. Желаю успехов во всем, здоровья, счастья.

Целую. Всегда твоя – Инна.

* * *

9 марта 1949 года

Дорогой Боренька! Здравствуй, родной мой!

7-го марта я получила сразу два твоих письма, но только сегодня отвечаю на них, вернее, на одно из них, т. к. на письмо от 23-го числа я хочу ответить тебе лично, а не письменно. Тем более, что я увижу тебя уже послезавтра.

Ой! Мне даже не верится, что я тебя увижу, так долго тянутся дни, когда ждешь встречи, а в то же время бегут так быстро! Ведь прошло уже больше месяца, как мы виделись с тобой, когда ты был у меня во время болезни. Вот и прошел день женского праздника. Для меня он был не очень хорошим и веселым. Я думала, что на людях, в обществе я немного развеселюсь, но оказалось не так. Папа удивился, что я даже на танцы не осталась, но я не могла не только танцевать, но даже смотреть на них. И причиной этого был ты! Не думай, что ты обидел меня чем-либо. Нет! Это совсем-совсем другое! И ты, я надеюсь, уже понял меня.

И вот после вечера мне особенно захотелось ответить на твое письмо от 23-го февраля лично, т. к. многое затронуло меня там, а главное то, что я чувствую, что ты еще ко многому относишься с недоверием. Я, правда, особенно не беспокоюсь, т. к. уверена, в конце концов ты убедишься в своих ошибках и никогда не повторишь их.

Спасибо за твои предупреждения, чтобы я обо всем серьезно подумала.

Мне кажется, что они излишни. Я знаю точно, что ничего не пройдет, а тем более – незаметно. Это чувство уже срослось со мной, и если вырвать его у меня, то это произойдет далеко не безболезненно. Я уже думала обо всем, а проверка моих мыслей происходит ежедневно, ежечасно, ежеминутно, даже тогда, когда я не думаю об этом.

Я не знаю, почему, но когда я получаю твои письма, то почти в каждом из них я вижу, читаю свои мысли, свои вопросы или ответы на мои вопросы, которых я никогда не задавала тебе, но сама о них думала. И ловлю себя на том, что мы не только одинаково думаем о нашей дружбе, но даже наши опасения друг за друга равны.

Если тебе кажется, что у меня это только увлечение, что это может пройти со временем, и ты написал мне об этом в последнем письме, то у меня этот вопрос встал уже давно по отношению к тебе, я только не хотела писать тебе о нем, боясь, что он будет некстати. А хотела проверить его временем, которое бы и явилось нашим лучшим судьей. Но раз ты затронул его первым, то теперь мне уже нечего скрывать.

До свиданья, Боренька! Привет тебе от мамы и папы, а от меня – твоим друзьям.

До скорой встречи. Целую. Только твоя.

Инна

26. И скучно, и грустно…

4 марта 1949 года

Инночка! Здравствуй, дорогая моя!

Сейчас собираюсь идти в университет, и перед уходом надеюсь, в конце концов, дозвониться до тебя, хотя не уверен, что поймаю тебя на каком-нибудь телефоне.

«Квадрат» мне вчера передал такие «страшные» новости, что я уже, признаться, «боюсь» и звонить-то. «Хемниц» мне вообще не дает твоего номера под различными предлогами, а «Чайка» то отвечает, что ты ушла в кино, то номер занят или еще что.

Мне уже самому становится неудобно, когда надоедаешь всем станциям по несколько раз, и в результате последняя из них отказывается набрать номер. Так было по несколько раз вот уже третий день, да и сегодня тоже. А ты, конечно, обижаешься и раздуваешь свою фантазию, как только можешь.

Почему-то сейчас у меня такое ужасно подавленное состояние – ничего не хочется делать, никуда не хочется идти, ни о чем не хочется думать. Всех хочется послать «к черту», прости за грубость, и уйти, чтобы ничего не видеть, не слышать, не чувствовать, остаться наедине со своими, хоть и не совсем приятными, мыслями. И от этого еще скучнее, тяжелее и обиднее.

Жду десятое марта. Помнишь ли ты свое обещание? Кажется, что уже очень давно мы не виделись друг с другом. Да и не только кажется, а действительно завтра уже ровно месяц, как я был у тебя.

Прости за такую, необычную для меня, меланхолию. И не поддавайся ей сама. Будь всегда бодрой, веселой, жизнерадостной и сильной.

От всей души желаю тебе здоровья, благополучия, счастья. Привет твоим родным от меня, а тебе – от Кости, доктора, Сергея и всех-всех остальных.

А сейчас – до свидания, до встречи. Приезжай, я жду тебя уже давно-давно. Крепко обнимаю и горячо целую тебя.

Твой Борис.

* * *

19 марта 1949 года

– С той поры. Как мы увиделись с тобой,

В сердце радость и надежду я ношу,

По-иному и живу я и дышу,

С той поры, как мы увиделись с тобой…

Дорогой Боренька! Здравствуй, родной мой!

Вот уже и суббота кончается, но она не принесла мне той радости, к которой я привыкла за эту замечательную неделю, которую я провела с тобой. Она до сих пор ясным солнышком светит в моей душе.

Даже самые простые будничные дни, когда ты до 9-ти был на занятиях, для меня были лучшими, чем сегодняшний. Как хочется в этот день, именно сегодня, быть с тобой. Я даже не знаю, пошла бы я на танцы, если бы была с тобой.

Мне очень хочется сейчас просто сесть рядом с тобой, и даже не видеть, а просто чувствовать, что ты сидишь рядом. Мне даже и говорить не хочется, а просто посидеть и помолчать. Вот видишь, скольких удовольствий готова лишить себя, лишь бы ты был рядом.

Я тебе говорила, когда была там, у тебя, что, может быть, я когда-нибудь пожалею о том, что нам пришлось долго быть вместе. Я пишу «долго» и тут же противоречу себе – ведь эта неделя прошла так быстро, что даже сегодняшний день, полный работы и забот, мне кажется длиннее, чем та неделя. Прости, я отвлеклась от мысли.

Так вот: я не хочу сказать, то я жалею о том, но мне теперь во много раз труднее переносить разлуку, чем это было до сих пор. Я нигде не нахожу себе места, никуда сегодня не пошла. Картины идут старые, идти на танцы – это просто преступление! Да, да! Ведь это значит просто не уважать себя (чего ты никак не одобряешь). Если бы я пошла сегодня, то, кроме лишних переживаний, я не получила бы ничего.

Если раньше, несколько привыкнув к мысли, что ты не можешь пойти со мной, что пока я должна пойти одна, я и то не получала должного удовольствия, то теперь все мысли, каждая клеточка сердца и тела помнит и чувствует тебя, и я не хочу портить себе и без того плохое настроение.

Прости меня, что я так смело пишу о своих чувствах. Но мне кажется, что прошел тот период, когда мы скрывали друг от друга свои чувства, и я думаю, что ты не будешь иронизировать над этим письмом, как ты сделал это во время моего пребывания в твоем городе, чем почти довел до слез, когда читал мое письмо, полученное в моем присутствии. Я не хотела вспоминать об этом случае, но как-то к слову пришлось.

Боренька, родной мой! Мне показалось сегодня, что ты был недоволен, что нам не дали поговорить по телефону. Мне не хочется думать, что причиной этого была я. Нас просто разъединил «Хемниц» или ты первый бросил трубку, обидевшись на то, что ко мне пришли гости?

Видишь ли, я никогда не меняю хорошее на плохое, и более интересное на менее интересное. Поэтому мне очень не хотелось, чтобы ты уходил от телефона. Меня больше тянуло поговорить с тобой, чем с теми, кто пришел. И я уверена, что если бы ты не ушел, мы с тобой могли бы еще поговорить сколько хотелось.

Я думала, что ты позвонишь мне сегодня вечером, но ты молчишь, а я никак не могу дозвониться уже целый час. Придется дождаться утра, т. к. уже 24.00, и ты, конечно, уже ушел. И от этого стало еще грустнее и тяжелее…

Как хочется, чтобы опять наступила неделя как с 11 по 17, но теперь она вряд ли наступит скоро. Если и буду там, то не больше, чем на 2 дня.

Завтра ко мне собирается приехать подруга (Неля), и, может быть, ей удастся хоть немного разогнать мою хандру. Ведь бывает же такое паршивое настроение!

Боренька! Я хочу сейчас закончить, т. к. с таким настроением лучше помолчать, чтобы не портить его другим. Да и спать хочется, ведь я еще не успела выспаться после приезда…

А все-таки мои желания сбылись – ты дозвонился ко мне, и мы, хоть и при очень плохой слышимости, но поговорили. Конечно, как я и думала, ты сидишь там и дуешься. Ну, неужели тебе не надоело мучить меня своим плохим настроением, своим молчанием, подозрением и т. п. необоснованными вещами? Не думай, что мне легче от этого. Я знаю твое отношение ко мне, ты знаешь мое отношение к тебе, и не стоит никогда портить друг другу настроение и нервы, которые нам с тобой очень пригодятся в будущем.

Спокойной ночи, любимый, может быть, скоро опять встретимся. До свидания. С самым большим уважением к тебе, крепко-крепко тебя обнимаю и целую.

Только твоя Инна.

P.S. Посылаю тебе три цветочка из того букета, с которым родители меня встречали на вокзале. Пусть они утешат тебя и скажут, что я желаю тебе всего самого хорошего, а главное – чтобы ты никогда не дулся. И когда у тебя будет плохое настроение, ты посмотри на них, они тебе улыбнутся и ты тоже, и вся грусть пройдет.

Целую. Инна.

27. После встречи…

18 марта 1949 года

Инночка! Здравствуй, любимая!

Ну, вот я пришел домой, прочитал твою открыточку, сел, осмотрелся кругом, вспомнил всю прошедшую неделю в целом и задумался: что же сказать и ответить тебе?

Я всей душой принимаю твои мысли, выраженные словами написанной песенки. Можешь не сомневаться, что твоя первая любовь будет оценена не менее сильной, глубокой и чистой моей любовью и будет составной и неотъемлемой частью нашей общей большой любви.

Я часто задумываюсь над тем, каким может быть наше будущее, и всегда при таких мыслях на первый план выходит наша любовь.

Во имя настоящей дружбы можно сделать невозможное, можно преодолеть непреодолимое, можно перенести непереносимое. У нас нет таких страшных препятствий, и наш путь гораздо более легок, что значительно облегчает осуществление наших стремлений.

Мы уже не инстинктивно, а сознательно идем нашему счастью навстречу, и даже в борьбе с незначительными препятствиями к нему, находим счастье.

Из нашей последней встречи я сделал много положительных выводов, еще более скрепляющих нашу дружбу, еще более сближающих нас самих.

Я сижу сейчас, и мне никак не хочется верить, что тебя сегодня здесь нет, что вечером, когда я приду из университета, ты не будешь уже сидеть здесь и ждать меня, что утром уже никто не будет удерживать меня, когда мне нужно будет идти на работу. А я к этому уже так привык, что мне делается горько и обидно, что ничего этого снова нет, и, по-видимому, еще не скоро будет.

Не нужно отрицать того, что далеко не у всех бывает все так, как у нас, и я, например, доволен тем, что мы не учились на чужих примерах укреплению нашей дружбы, а сами развивали ее скромно, осторожно и тепло.

Вот мне сейчас очень трудно сознавать, что тебя здесь нет и скоро еще не будет, но вместе с тем, я счастлив зная, что везде, где ты будешь, ты помнишь и думаешь обо мне, и знаешь, что и я тоже помню о тебе.

Хорошо жить на свете, когда знаешь, что о тебе думают, помнят, мечтают, и этим тоже бывают счастливы.

Я приветствую твой лозунг «Вперед к счастью!», написанный на открыточке перед отходом поезда. Пусть он будет нашим общим на всю жизнь.

А сейчас – до свидания. Крепко обнимаю и горячо целую тебя –

Всегда любящий тебя – твой Борис.

* * *

20 марта 1949 года

Инночка! Здравствуй, родная моя!

Я вчера не написал тебе, потому, во-первых, что поздно пришел, потому, во-вторых, что было паршивое настроение, и потому, наконец, что мы так глупо опять закончили наш разговор по телефону, что ничего не хотелось делать.

Сейчас уже 14.00 Я занимаюсь, и в перерыве сел написать тебе. В 11.00 пытался звонить тебе, но твой номер не отвечал не смотря на неоднократные попытки «Чайки» добраться до тебя.

Настроение немного улучшилось после того, как я перечитал твои последние письма и твою открыточку, оставленную мне на прощание.

Спасибо, родная! Ты сумела в ней сказать мне все хорошее, что так хотелось тебе высказать перед своим отъездом.

Именно они, эти твои теплые слова, ободряют меня сейчас и сглаживают неприятный осадок и после вчерашнего разговора, и после неудачных попыток сегодня позвонить к тебе.

Инночка! А какой сегодня хороший день! На улице так тепло, весело, хорошо! Мы с Костей изъездили весь город и теперь, со свежей головой и прежними мыслями о тебе, готовлюсь к завтрашнему семинару.

Очень обидно, что сейчас уже некому подойти ко мне сзади, взять за голову и перегинать ее через стул. А мне бы этого очень хотелось, хотя раньше я и старался вырваться из твоих рук.

Скажи, ну почему так нужны, так близки, так дороги все эти ласковые мелочи? Почему так хорошо, когда они окружают нас, и почему так обидно, так плохо, когда их нет? Почему?

Прости, что этими воспоминаниями я и тебя втягиваю в меланхолию. Но я думаю, что тебе не будет неприятным, если вместе со мной придется немного погрустить. Ведь вместе и грусть бывает прекрасной!

Несколько слов о вчерашнем вечере. Сначала посмотрели с Костей «Встречу на Эльбе», потом пошли на танцы, но я чувствовал себя тем четвероклассником, о котором ты вчера говорила мне по телефону.

И я ушел с танцев, чем несколько обидел Костю, так как ему хотелось остаться дольше. Вот видишь, ему достается от нас обоих не только, когда ты здесь, но не меньше и в твое отсутствие.

Я пошел продолжать занятия, а тебе всей душой желаю хорошо провести выходной день и вечер. Очень хотел бы, чтобы ты 23-го марта была здесь. Я буду ждать.

Привет и самые хорошие пожелания твоим родным. До свидания.

Горячо целую мою любимую куклу.

Твой Борис.

28. Кто такая Евгения К.?

21 марта 1949 года

Здравствуй, дорогой Боренька!

А ты мне вчера так и не позвонил, хотя очень просила тебя об этом. Должна тебе сказать, что я обиделась на тебя за это. Я знаю, что у тебя было мало времени, ты готовился к семинару, но не могу поверить, что ты не мог найти за целый день полчаса времени, чтобы дозвониться ко мне.

Вчера было воскресенье, но я никуда не ходила. Мне передали, что ко мне приезжает подруга. Я пошла на вокзал ее встречать, но она почему-то не приехала.

Погода после обеда испортилась, и мне не захотелось никуда больше вылезать. Так и просидела дома, а в одиннадцать легла спать.

Так и провела выходной.

Вспоминаю прошлый выходной, который мы с тобой почти не видели, т. к. спали оба почти до 4-з часов, но он был лучше всех выходных, которые мы провели вдали друг от друга, потому что тогда мы были вместе, а сейчас… Да что говорить!

Мне даже письма не хотелось писать. Ну, тебе-то я не написала, потому что дулась на тебя, но ведь мне надо было ответить еще на несколько писем, которые накопились за время моего пребывания у тебя. А я, как приехала – никому еще не написала ни одного письма, а тебе пишу уже третье.

Вот и сегодня опять ты пробудешь в университете до 9-ти часов, а потом не захочется идти в часть, чтобы позвонить, а я буду сидеть и ждать. И, может быть, ты когда-нибудь скажешь:

– Просто ты умела ждать, как никто другой!

Вот видишь, какие неинтересные письма у меня получаются, особенно после возвращения. Им (моим письмам), наверное, далеко до Жениных К.? Да?

Ну, хорошо, кончаю писать. До свидания, дорогой мой, пиши чаще.

Крепко тебя целую. Твоя Инна.

21 марта 1949 года

Здравствуй, моя любимая кукла!

Уже два дня не писал тебе. Сейчас хочу ответить на твое письмо и передать самое большое спасибо за твои хорошие открыточки.

Я прекрасно знаю, что в написанных тобой словах вложено много тепла, ласки и внимания ко мне. Поэтому можешь быть спокойна, что я все понял так, как ты этого хотела. Я разделяю с тобой твою грусть и сожаление от нашей разлуки, и хочу, чтобы ты знала, что я всегда делаю то же самое, что и ты. Может быть, мое участие несколько облегчит твою печаль и заслонит ее хорошими мыслями обо мне.

Я знаю, что и причиной грусти являюсь тоже я, но ведь я же могу быть как раз и причиной того, чтобы ее развеять.

Я не жалуюсь тебе, потому что я могу многое перенести молча, упрямо. Но ведь ты же прекрасно знаешь, что я обо всем думаю нисколько не меньше тебя. И это должно всегда тебе напоминать о том, что где бы ты ни была, ты всегда вместе со мной, так же, как я должен быть везде и всегда рядом с тобой.

Вот ты напоминаешь мне в своем письме о Жениных письмах. Хочется спросить, зачем ты это делаешь? Ты же знаешь, что я далеко не так близорук, чтобы ценить людей по их красивым словам, выражениям, письмам, даже по красивым мыслям. Нужно уметь ценить их по их делам, а не по лозунгам, которые они провозглашают.

У меня нет сожалений ни о чем. Я счастлив тем, что у меня всегда хватит сил с корнем вырвать из памяти все, что недостойно того, чтобы о нем помнить. Другие это делают с трудом, с большими мучениями. Я это делаю смело и всегда бываю собой доволен.

Уж кому-кому, а тебе можно было бы быть спокойной за все, тем более за то, что я могу сравнивать и ставить рядом то, что у меня есть самое лучшее и дорогое, с тем, что недостойно даже воспоминаний о нем.

Я не боялся и не боюсь сказать о недостатках твоих писем, и ты на это не обидишься. Ведь в конечном счете наши письма нужны нам лишь постольку, поскольку нужны их авторы.

Разве нам не понятны наши мысли даже в самых простых, самых скромных выражениях? Разве письмо теряет что-нибудь оттого, что оно написано просто? По-моему – нет. Письмо теряет, если в его пышных фразах нет той теплоты, которая всегда даст письму все: и красоту, и образность, и ясность, и цену.

Я люблю твои письма вместе с тобой и не разделяю их от тебя так же, как не разделяю тебя и твои мысли. Я их вместе с тобой называю нашими и знаю, что ты не будешь возражать.

Прости, я несколько увлекся характеристикой наших собственных мыслей.

Заканчивая, хочу пожелать лично тебе и твоим родным всего самого хорошего, крепко обнимаю и целую тебя,

Всегда тебя любящий – твой Борис.

Вот и появляются первые упоминания о той таинственной поездке папы в Союз, которая состоялась сразу после знакомства с мамой. Появился какой-то новый персонаж, который я сразу стала связывать с той поездкой.

Когда я листала рукописные альбомы, сделанные папой, я видела в ней фото девушки и стихи под ними. Я спрашивала у мамы – кто это? Она отвечала, что это какая-то папина знакомая или подруга детства – уже не помню, но я всегда удивлялась, что мама не выбросила этот альбом и фото, а хранила так же бережно, как и свои архивы.

Я не утруждала тогда себя особыми размышлениями по этому поводу. Оставила – значит, так надо. Это папина история жизни, возможно, она ему дорога, и тоже имеет право на бережное хранение каких-то «материальных» ценностей о ней. Девушка была не такая симпатичная, как мама, поэтому во мне не возникло чувства ревности или повышенного интереса к ней.

Но раз она упоминает в письме имя Жени К., значит, папа рассказал ей об этой девушке и их отношениях до мамы. Она была в курсе событий, ее это все-таки задевало и воспоминания об этом были не очень приятны, раз она вспомнила о ней в период мрачного расположения духа и, желая сделать папе маленькую «мстю», чисто по-женски вставила в письмо ядовитое замечание.

Но это только начало истории. Продолжение будет несколько позже.

29. Люблю, скучаю…

29 марта 1949 года

– И без тебя мне кажется,

что месяц сажей мажется,

и звезды не горят…

Боренька! Здравствуй, дорогой!

… Мне так хотелось вчера поговорить с тобой, но эта связь окончательно развинтилась, и я не могла в течение целого часа дозвониться до тебя. Вчера получила твое письмо за 18-е число. Я понимаю, как тебе было грустно и скучно остаться одному, но не думай, что мне было легче уезжать. И как я была рада, что мне опять представилась возможность в скором времени побыть с тобой. Боренька! Солнышко мое! Неужели нельзя сделать так, чтобы мы чаще виделись, ведь это сейчас так необходимо.

– Зачем так долго не встречаться,

Так можно скоро позабыть…

Невольно всплыли в памяти эти слова, хотя со второй частью я не согласна. Я не могу представить, что мы можем когда-нибудь забыть друг друга. Даже от намека на это мне становится как-то неприятно, холодно, и я стараюсь отогнать такие мысли.

И почему так бывает? Вот я. Мне очень хорошо и легко живется дома, где я пользуюсь всеобщей заботой, лаской и вниманием. Я ни в чем не знаю нужды и горя. Казалось бы – «живи не тужи», но на самом деле это не так.

Какая-то неведомая сила тянет меня за сотни километров к северу, где меня ждет еще что-то неизвестное, еще не совсем определившееся будущее. И всему причиной – какой-то, когда-то совсем незнакомый человек, который

Незаметно для меня самой, стал для меня таким дорогим и любимым, без которого я теперь не представляю своей жизни. Ты уже понял, о ком я?

Прости, что я закончу письмо на середине, но мне уже пора идти в кино.

До свидания, мой киндереночек, не скучай, чаще пиши мне письма. Крепко тебя целую, С самым большим приветом и искренним уважением.

Твоя Инна

* * *

30 марта 1949 года

– И тебя по-прежнему люблю я,

Так, что не знаешь даже сам!

Я тебя немножечко ревную

К книгам, заседаньям и друзьям…

Здравствуй, мое Солнышко!

Мне так скучно сегодня что-то! Мы с тобой вчера не поговорили, и мне кажется, что прошло уже очень много времени с тех пор, как я слышала твой голос.

Вчера смотрела «Встречу на Эльбе». Картина мне очень понравилась. А в майора Кузьмина – коменданта города, я просто влюблена. Не знаю чем именно, но мне он во многом напоминает тебя. А вот в том месте, где он сидит и учит английские слова, и среди них находит «я люблю», а потом достает фото своей любимой девушки и ставит перед собой, мне показалось, что ты вот так же сидишь, когда один, и учишь военное искусство или политэкономию, а моя фотография стоит перед тобой. Ведь у него и на столе приблизительно такое же расположение вещей, как и у тебя.

И когда я все это себе представила, то мне стало очень грустно, захотелось, чтобы ты оказался рядом, и чтобы мы вместе смотрели этот фильм.

Боренька! Вот уже опять несколько дней нет твоих писем. Я так скучаю, если даже один день их нет, а если больше – то и подавно. Сегодня моя голова набита такими мыслями, которые я боюсь тебе говорить. Когда-нибудь позже ты их, конечно, узнаешь, а сейчас еще рано.

Прости, что письмо вышло такое разбросанное, но я тороплюсь ехать в город, и мне хочется захватить его на почту.

Передавай от меня привет Косте, доктору, Сергею, Ивану и всем, кто знает меня.

А я желаю тебе здоровья и сил для предстоящих экзаменов. Крепко обнимаю и целую тебя, мой родной.

Всегда любящая тебя – твоя Инна.

30. Любовь никогда не бывает без грусти…

1 апреля 1949 года

Здравствуй, любимое мое Солнышко!

Сегодня 1 апреля, но не подумай, что это отражается в моем письме. Я учитываю, что ты получишь его позже.

Боря! Вчера получила твое письмо за 26 марта, первое после моего отъезда, в котором ты пишешь, что мои письма тебя радуют. Не думала, что мои письма заслуживают такой похвалы с твоей стороны. Правда, они написаны от души, но мне кажется, что я не умею свои мысли выражать в той форме, как хочется, и поэтому я редко довольна тем, что пишу.

Я очень люблю получать твои письма. Когда я их читаю и вижу в них твою ласку, внимание и заботу, то мне становится почти хорошо, и приходят на ум слова из песенки, которые ты очень любишь повторять:

– Любовь никогда не бывает без грусти,

Но это приятней, чем грусть без любви…

Вчера вечером мне очень хотелось поговорить с тобой, но я сама отпустила тебя домой. Я не знала, что в 11 часов уже буду дома. А заставить тебя весь вечер сидеть в кабинете зря я не хотела. Я знаю, что ты предпочитаешь вечером быть дома, и я не хотела лишать тебя этой возможности.

… Вчера я слушала очень неплохой концерт пограничного ансамбля. Может, ты тоже слышал его когда-нибудь? Я слушала его еще в школе, и всегда была довольна его программой.

Боренька! А какой сегодня день хороший! Я знаю, что ты сегодня сдаешь что-то и должен целый день готовиться. Очень хотелось бы в это время быть с тобой. И хотя я знаю, что своим присутствием отрываю тебя от подготовки, мне нравится видеть тебя занимающимся. Еще мне очень хочется в это время подойти к тебе, но я сдерживаю себя, чтобы лишний раз не отрывать тебя от дела…

Сегодня я опять целый день провожу инвентаризацию, а в обеденный перерыв села написать тебе письмо, чтобы оно уже сегодня пошло к тебе… Желаю тебе наилучших успехов в учебе…

Привет от меня всем нашим друзьям…

Крепко обнимаю и целую тебя, мой дорогой!

Всегда любящая тебя – твоя Инна.

* * *

5 апреля 1949 года

Инночка! Здравствуй, родная моя кукла!

Сижу в ожидании твоего звонка и пишу тебе это письмо.

Не знаю, удастся ли нам поговорить сегодня. Боюсь, что придется сейчас уехать в Берлин, хотя время уже скоро 20.00.

От вчерашнего нашего разговора у меня остался очень неприятный осадок, и я долго не мог заснуть.

Очень хочется опять задать тебе наш извечный вопрос:

– До каких пор мы будем мучить себя такими разговорами?

Ведь ты же прекрасно знаешь, что со мной за выходной день ничего не случилось, что я ни в чем не изменился по отношению к тебе, что я все равно помнил и всегда думал о тебе. Тогда почему же ты начинаешь выдумывать всевозможные небылицы, чтобы обидеться, упрекнуть меня, и этим сделать мне больно? Ты же всегда слышала, чувствовала и понимала, если я предупреждал тебя, что не могу больше говорить. И я тоже слышал и понимал тебя.

Ты сейчас смотришь кино, а мне так хочется протянуть к тебе руку и дотронуться до твоей руки, а потом крепко сжать ее. Как мне нравятся эти невинные проделки. Твои руки никогда не должны забывать моих.

Кукла! А наш маленький парк уже совсем зеленый. Два дня назад прошел хороший дождь, и за последние теплые дни все позеленело.

Я шел вчера на занятия, зашел на ту скамеечку, где мы сидели в наш последний вечер перед твоим отъездом, и на душе стало радостно от приятных воспоминаний. А еще больше от сознания того, что в следующий твой приезд нам предстоит посетить еще много наших памятных мест, которые мы еще не разведывали в этом году. Они обидятся, если мы оставим их без внимания.

Инночка! Твоих писем нет уже 5 дней. Не знаю, стоит ли обижаться, ты ведь говоришь, что они будут. Значит, жду, придут.

А сейчас начинаю готовиться к очередному семинару.

А тебе желаю благополучно вернуться домой, дозвониться ко мне и поговорить обо всем, о чем хочешь.

Крепко обнимаю, а еще крепче целую. Всегда любящий тебя –

твой Борис.

Лишь когда я прочитала почти половину писем, я пришла к выводу, что родители в этот предсвадебный период настолько узнали все слабые и сильные места в характерах друг друга, все болевые точки, которые лучше не трогать, чтобы не сделать больно, определили кулинарные пристрастия и познакомились с особенностями межличностных отношений в семьях их родителей, сравнили свои увлечения и определили схожесть и различие вкусов в области культуры, идейную направленность и жизненные ценности, что когда семья была создана и официально зарегистрирована, они уже были готовым, слаженным коллективом, в котором все проблемы решались легко и непринужденно, без лишних ссор и обид,

Они все это сделали и решили до свадьбы. Они научились спокойно решать все конфликты, без крика и битья посуды. Они любили и уважали друг друга, поэтому никогда не позволяли себе повышать голос до крика.

Сначала я поймала себя на мысли:

– Ну, и зануда же был мой папуля! Я бы точно быстренько от него сбежала.

И чем он маму покорил? Чуть не в каждом письме он сообщает, что снова на что-то обиделся. Просто кошмар! Ежедневные «разборки со стрельбой». А мама только и делает, что оправдывается!

Но потом я поняла, что именно это занудство дало им возможность все свои разногласия решить в «досемейной» жизни, понять друг друга, притереться постепенно, когда вместе еще не живешь, поэтому все эти проблемы не сразу сваливаются все вместе, а поступают дозировано, и справиться с ними, в таком случае, гораздо легче. Зато в последующей совместной жизни они уже были абсолютно уверены, что никакие подводные камни не омрачат их отношений. И семья получилась крепкая, радостная и счастливая.

31. Эволюция

3 апреля 1949 года

Инночка! Здравствуй, родная моя!

Сегодня выходной день, первый выходной, который мне больше, чем все предыдущие, напомнил о прошлом лете и о наших проведенных вместе днях.

Весь день мы прогуляли в парке, побывали во всех местах, которые нам так хорошо знакомы, и с которыми у нас связано так много хорошего и памятного.

Каждая дорожка, переулочек, ступенька, статуя и даже кустик заставляют вспоминать о тебе.

Катались с Костей по городу, и проехали 30 км за 39 минут. Сейчас пришел домой, и почему-то мне пришло в голову прочитать твое самое первое письмо ко мне, которое ты писала 3 октября 1948 года после своего отъезда из «моего» города.

(Значит, я все-таки правильно нашла первое письмо. Оно и было от 3 октября, и не надо было искать более ранние – их просто не было. Так, потихоньку, я нахожу ответы на некоторые вопросы.)

Я вспомнил наши предпоследний и последний дни перед твоим отъездом, парк, озеро, маленький мостик над ним, где мы высказывали наши мысли друг другу о нашем вместе проведенном лете.

Стало немного грустно, как будто тот день повторился сейчас, и ты опять уезжаешь и не знаешь, когда мы встретимся снова.

А ведь на самом деле как все по-другому сейчас. Ведь тогда так непрочны были наши отношения! Мы оба так неуверенны были, что будем такими друг для друга, как сейчас, хотя нам и очень этого хотелось. Мы оба боялись, что нам придется расстаться совсем, что мы можем вообще больше не встретиться.

А сейчас мы уже не боимся, что между нами стихийно произойдет что-либо непредвиденное. И не думаем, что нам придется расстаться навсегда.

Вот я к тебе не дозвонился сегодня. Ты ушла гулять. Я верю, что ты помнишь обо мне все равно, хотя, конечно, немного дуешься, что я молчу.

Но ты не имеешь права сомневаться в чем-либо или думать плохо обо мне.

Я уже начинаю ждать 10 апреля. И как только в выходной день приезжаешь ко мне ты, так у меня на календаре бывает 2 выходных. Интересно, правда?

Инуська! Как твои дела, жизнь, работа, самочувствие? С какими мыслями встречаешь весну? Вспоминаешь ли ты все то, о чем я написал в начале этого письма7

Прости! Я забыл поблагодарить тебя за твои подснежники, я их получил такими, как на открытке. От души самое большое и сердечное спасибо. Я принимаю их вместе с твоими пожеланиями, как знак твоего внимания и постоянной памяти обо мне.

Горячий привет тебе от всех наших друзей Гриша уже нашел здесь тебе работу на 23 апреля, ведь мы с ним вместе именинники. Так что будь готова.

А сейчас будь здорова и счастлива. До свидания.

Крепко-крепко обнимаю и целую тебя – всегда тебя любящий –

Твой Борис.

* * *

7 апреля 1949 года

Здравствуй, любимая кукла!

Вот ты обижаешься, что редко получаешь мои письма. А сама как пишешь? Вот сейчас только я проследил от твоего самого первого письма и до последнего. Какая интересная эволюция!

Сначала ты писала письма только в ответ на мои, потом ты не стала обращать внимания на это, и писала так часто, как считала это нужным сама, так же делал и я. Ты стала писать мне почти ежедневно. И прекрасно знала и знаешь, что своими частыми письмами ты всегда приносишь мне большую радость и счастье.

А теперь, значит, ты снова начинаешь писать только в ответ на мои письма, и опять реже, чем раньше.

Не знаю, чем объяснить это. Не думаю, что ты считаешь для себя унижением или оскорблением написать мне, не получив, допустим, моего письма… Тогда почему ты не стала мне писать так, как раньше?

Может быть, ты больше, чем раньше, загружена работой?

Может быть, реже стало появляться желание писать?

Может быть, не находишь мыслей, о чем написать?

А, может быть, мне не нужно было обо всем этом тебя спрашивать?

Скорее всего, ты утвердительно ответишь лишь на этот, последний вопрос. Правда же ведь, кукла?

Вот видишь, я уже заранее знаю, как ты ответишь на мои вопросы. Но все-таки, поскольку я их тебе задаю, то уж ты сама ответь мне на них.

Не считай, что я обижаюсь. Вот уже семь дней нет твоих писем, но я еще не упрекнул тебя, до сегодняшнего письма, ни разу. Я просто хочу знать, в чем дело.

Что ты дуешься на меня из-за выходного дня 3 апреля – я знаю, но не может же это продолжаться бесконечно. Инночка! Скоро уже 10-е апреля, а ты свое обещание не сдерживаешь. Мне это не нравится. Мой выходной день обещает быть далеко не таким, каким я хотел его видеть.

Правда, мне нужно будет много позаниматься к понедельнику, что, наверное, я и сделаю, если ты откажешься составить мне кампанию в прогулке по городу.

Ты обещаешь приехать в понедельник. Ну, что ж, в конечном счете важно, что ты приедешь скоро, и неважно, что это будет не воскресенье.

– Наш уголок нам никогда не тесен,

Когда мы в нем, то в нем цветет ВЕСНА! —

Это наше счастье, что наши встречи так резко способны сменять времена года, и любое из них делать Весной. Не каждому это удается.

Помни об этом. Но скажи мне и свое мнение.

А сейчас будь здорова и счастлива. Крепко обнимаю и целую. Всегда любящий тебя – твой Борис

* * *

21 апреля 1949 года

Боренька, здравствуй!

Я не знаю, почему, но мне кажется, что ты должен в субботу приехать к нам. Я так хочу этого, что ты не можешь себе представить!

Твоих писем все нет. Вернее, я жду письмо за 5-е число, с кошкой, а его все нет и нет. В своих предыдущих письмах я не ответила тебе на вопросы, которые ты задал мне, постараюсь ответить сейчас…

… В одном из своих писем ты обижаешься на меня за то, что я редко пишу тебе. Не хочу оправдываться, но я пишу более чем регулярно, и уж, конечно, чаще, чем ты! Если у меня и бывают перерывы, то не более 2-дней, и таких случаев было очень мало, и их нельзя брать как пример.

Работы у меня до сих пор было не больше, чем обычно.

Не нахожу мыслей, о чем писать? Это отчасти верно. Иногда все мысли сосредоточены на одном – скорее увидеть тебя, да не иногда, а очень часто. Но не могу же я все письмо строить на этом, а ты уж и так не одно подобное получил. Но я все равно пишу, и только иногда, когда я бываю занята чем-нибудь, то получается перерыв.

Реже стало появляться желание писать? Нет! Я пишу не для того, чтобы услышать от тебя, что ты получил мое очередное письмо. Я пишу, чтобы поделиться с тобой, поговорить, спросить. А разве похоже, что мне не хочется с тобой говорить? Разве не из-за моих желаний ты отрываешь от своего драгоценного времени целые часы, чтобы доставить мне такое удовольствие? Разве не я звоню тебе и днем и ночью, неужели я делаю это только потому, что мне интересно сидеть с трубкой в руках?

И на твой последний вопрос я действительно отвечу утвердительно, а именно:

– Зачем ты об этом спрашиваешь? Зачем ты тем самым мучаешь себя и меня? …

А все дело в почте. Я вовсе не виновата, что она собирает их по несколько штук вместе, а ты не получаешь их ежедневно.

И, наконец, ты просишь высказать меня свое мнение. Ну, конечно, я – за частые встречи. Когда знаешь, что за разлукой следом идет встреча, то на сердце делается легко, и дни ожидания уже не кажутся такими длинными, тем более, если знаешь, что и ты так же ждешь этой встречи, как и я.

Вот видишь, какое большое письмо получилось! С нетерпением буду ждать субботы, чтобы увидеть тебя, моего дорогого и любимого Борисёнка.

Заканчиваю, надо идти обедать. Мама уже неоднократно «призывает меня к порядку».

Привет всем нашим друзьям. Крепко обнимаю и горячо целую.

Только твоя Инна.

32. Простое, будничное счастье…

17 апреля 1949 года

Кукла! Здравствуй, моя любимая!

Вот я и остался опять один в своей маленькой комнатке. Совсем один, лишь со своими мыслями о тебе.

Только сейчас говорил с тобой. Рад, что ты благополучно доехала до дома и уже успела поспать. Не дуйся, что я разбудил тебя своим звонком.

Сейчас ты можешь снова продолжать свой сон, а я с любовью буду продолжать писать тебе это письмо и вместе вспоминать прошедшую неделю, мечтать о новой встрече, о будущем и о тебе.

Я пришел домой. Мне не захотелось сидеть в своем кабинете. Здесь мне приятней грустить и писать эти грустные мысли тебе.

Твои ветки распустившейся яблони, что ты поставила в прихожую около зеркала, почти все опали и все лепестки рассыпались на бархате и на полу. Я смотрю на них, и мне они символически передают настроение приходящей осени, которую ты внесла в мою комнату своим отъездом. Ведь и в этом уголке, когда в нем ты, цветет весна. А когда тебя в нем нет, то даже весной листья распустившихся яблонь в нем опадают и напоминают об осени.

Инночка!

Как я привык за прошедшую неделю к твоим детским ласкам и тем мелким, повседневным заботам обо мне, которые ты проявляла! Как нужно оно, это простое, будничное счастье!

Как правильно сказано это у Симонова:

– Нам без него не радостны удачи,

Труды скучны, победы не нужны. —

Я пытаюсь взяться за книгу, но ничего не идет в голову. В ней полно мыслей: больших, радостных, счастливых, и в то же время – грустных оттого, что предмет моих мыслей уже далеко от меня.

А ты, кукла, спишь там и еще дуешься, если я разбудил тебя, и ты, не разобравшись, кто звонит тебе, так сердито отвечала на вопросы.

…Мне только хочется попросить у тебя извинения за все, чем я мог причинить тебе мелкие неприятности, может быть, заставляя тебя делать лишнее по сравнению с твоими обязанностями.

Вместе с тем, я хочу, чтобы ты знала, что я делал это потому, что считал и считаю тебя всегда своей хорошей, ласковой и любимой куклой.

Ведь ты не обидишься за те мелкие капризы, которые были с моей стороны. Я исполню свое обещание, и можешь не сомневаться, что сумею изжить то, что тебя сердит в моем отношении к тебе и поведении.

Мне хочется также поделиться с тобой тем, что все наши соседи остались о нас самого хорошего мнения. Им так же приятно было видеть наш дружный маленький коллектив – прообраз будущего, семейного. Хочется верить, что именно таким он и будет.

Ты видишь, кукла, сколько хорошего и радостного впереди! Казалось бы, можно сидеть и улыбаться этому будущему! А все же хочется грустить и жалеть, да, жалеть, что тебя здесь опять уже нет и все, что было тронуто твоими руками, сохраняет лишь вчерашние следы твоих рук. Вот так я и скучаю, хоть ты и желала мне обратного. Но тебе, по-моему, приятней, если это так?

А сейчас прими приветы от всех моих соседей и друзей.

Будь здорова, благополучна и счастлива.

Крепко обнимаю и горячо целую тебя.

Всегда любящий тебя – твой Борис.

* * *

19 апреля 1949 года

Инночка! Здравствуй, моя родная!

Твоего письма, которое ты опустила здесь, до сих пор еще нет. Ты не позвонила до 11.00 – видно, концерт твой затянулся. Я пришел домой

И решил написать тебе о своем втором после твоего отъезда дне.

Хочется сказать, что наша последняя встреча была очень хорошей и по продолжительности, и по содержанию, и по своему значению.

Мы еще лучше узнали друг друга, наши «капризы», все-все мелочи, которые много раз могут возникнуть в нашей будущей жизни.

Приятно и радостно сознавать, что мы умеем разрешать все эти мелочи спокойно, смело и правильно. Ведь мы не меньше, а еще больше любим друг друга, хотя может быть больше увидели один в другом недостатков. Но ведь вместе с ними мы узнали и те, незаметные на первый взгляд, детали, которые создают специфическое для каждого человека обаяние.

Они дополняют основные черты и делают переход между ними плавным, мелодичным, создавая полную гармонию вполне законченного и полного образа. Именно поэтому у меня остались от нашей последней встречи самые хорошие и радостные впечатления.

Не хочу возражать, что мне легко сейчас, когда ты уехала, а я снова один. Конечно, мне очень скучно. Только ты ничего не узнаешь об этом больше того, что я тебе пишу. Ведь ты знаешь, что я терпеливый, упрямый и настойчивый. Но вместе с этими чертами, ты выигрываешь в том, что во мне хватит этих качеств для того, чтобы всегда и в любых условиях помнить и думать о тебе, любить только тебя. И если я захотел этого, то можешь быть уверена, что я сделаю все, что можно и нужно, для осуществления этого желания.

Вот ты вчера сказала мне по телефону, что не хочешь предлагать мне, чтобы я потом предлагал тебе.

Я же прекрасно понял тебя, кукла! Но ведь ты прекрасно знаешь мои намерения и принципиально ты с этим согласна. А принципиальное согласие уже не боится маленьких попутных разногласий, а принципиальных разногласий между нами давно нет и не моет быть!

Инночка!

Ты говоришь, что вполне удовлетворена сегодняшним днем, так как он был у тебя максимально загружен. А я не только удовлетворен сегодняшним днем, но даже утомлен им, потому что он был чрезмерно загружен!

Поэтому ты простишь мне, если я, пожелав тебе и твоим родителям всего хорошего и передав тебе приветы от наших друзей и соседей, лягу спать.

До свидания, кукла! Крепко обнимаю и горячо целую. –

Твой Борис.

* * *

19 апреля 1949 года

– Коммунист – он покоя не ищет нигде,

Он в кипении боя, борьбе и труде.

И ведет его цель, что сияет вдали,-

Коммунистами станут все люди земли! –

Боренька! Здравствуй, мой любимый!

Поздравляю тебя, родной, с наступающим днем твоего рождения. Желаю тебе всего самого наилучшего в жизни и работе, счастья, здоровья, благополучия.

Не сердись на меня, что в этот большой для тебя день я не смогу быть вместе с тобой. Ты знаешь, что я всей душой хочу быть всегда рядом, а в этот день тем более. Не думай, что я не еду, потому что не хочу, – ты знаешь, что я всегда использую все возможные и невозможные предлоги и причины, чтобы увидеть тебя, но если я не приезжаю, значит я не могу ничего сделать иначе, не могу изменить существующего порядка.

Напрасно ты обиделся на меня вечером, когда я была у тебя и сказала, что если собрание будет 22-го, то я приеду, а если 23-го – то нет. Так ты с такой обидой ответил мне, что не хочешь, чтобы твой день рождения совмещали с командировками производственного характера. Но пойми, как ты не прав. Я тогда ничего не сказала тебе, т. к. чувствовала, что ты не прав, и была этим немного обижена.

Я понимаю, что тебе хотелось видеть меня в этот день у себя, но нельзя же все интересы сосредоточить только на личном. Я прекрасно знаю, что ты никогда с этим не согласишься, и только после этих доводов придешь к убеждению в моей правоте, но мне хочется, чтобы ты понимал не только после таких доводов, против которых ты даже не имеешь права возразить. А даже после простых моих слов: – Я не могу!

Если ты говоришь, что не можешь приехать к нам, я же не обижаюсь на тебя так, как ты, хотя ты знаешь, что я очень хотела бы видеть тебя у себя.

Прости, Боренька, что я в письме с поздравление пишу об этом. Я так увлеклась, что только сейчас остановилась, сообразив, что сегодня об этом можно было и не писать, и не портить тебе настроение. Но ведь ты же знаешь меня: если я увлеклась чем-либо, то меня обязательно надо остановить, чтобы я не перешла границы.

Боренька! Я пожелаю тебе 23-го числа быть веселым, жизнерадостным, не скучать, а быть душой общества, которое соберется у вас в этот день. А рядом с собой поставь мою фотографию и знай, что я в этот день и мыслями и душой только с тобой.

И когда все поднимут бокалы и произнесут тост в твою честь, я мысленно сделаю это вместе со всеми твоими друзьями, и всей душой пожелаю тебе дальнейших успехов в достижении намеченных целей, здоровья – для более плодотворного осуществления твоих планов и сил для их достижения.

Мне сейчас вспомнились слова из стихотворения Симонова. Я, правда, не помню их все наизусть, но там идея такая: если он не смог прийти в новогодний вечер к ней, то чтобы она не отменяла торжества, а была одинаково внимательна ко всем его друзьям, и только тогда, когда все уйдут, она может и грустить и плакать.

Вот и я желаю тебе не отменять из-за меня торжество, а быть в этот день веселым и счастливым.

До свидания, мое солнышко, передавай привет всем своим друзьям, а Гришу поздравь от моего имени с днем рождения и пожелай ему всего самого хорошего.

Еще раз до свидания. Крепко-крепко обнимаю и целую тебя.

Всегда любящая тебя –

Твоя Инна.

33. День рождения

Я не знаю, что произошло, успел ли папа получить это мамино письмо или они поговорили по телефону, но факт остается фактом: день рождения они встретили все-таки вместе, но на маминой территории. Как говорится, если Магомет не идет к горе, то…гора поехала к Магомету! Это следует из папиного письма от 26 апреля, которое я приведу ниже.

Но вместе с этим письмом лежал совершенно облезлый выцветший конверт, на котором папиным почерком было написано следующее:

– До сих пор я считал, что я один имею право называть и считать тебя своей, и что только ты имеешь право называть меня своим.

Сейчас я убедился, что это не совсем так. На твоем столе вместе с моими открытками лежит та, о которой ты меня спрашивала, нравится ли она мне. Там написано рукой еще одного, которому тоже, значит, дано право называть тебя его ласковой Инночкой.

Если ты не понимаешь, как это обидно, горько, а, может быть, оскорбительно для меня, то от этого мне еще больнее.

Я ничего не сказал тебе, не хотел быть надутым у тебя. Но мне сейчас хочется сказать тебе, что если ты хочешь настоящего счастья, то все равно тебе придется лишить этого права одного из нас. Не пора ли уже было это сделать раньше?

Борис. 24.04.49 г.

И приписка на обороте конверта:

За твое гостеприимство и заботу я очень благодарен и тебе и твоим маме и папе. Я счастлив, что свой день рождения встретил с тобой. Борис.

Целую тебя крепко-крепко. Твой Борис.

Конверт этот, видимо, пытался кто-то из них смять и выбросить. По виду он был выстиран – может, оказался в кармане одежды и случайно попал в стирку. Но вид такой, будто его выстирали и прогладили утюгом, но замятины остались. Скорее всего, папа написал, а потом решил выбросить, а мама нашла и сохранила. Анекдот!

* * *

26 апреля 1949 года

– День рожденья, памятная дата

Счастья, обретенного в борьбе,

Нежность друга, мужество солдата,

Все, чем молодость моя богата,

Я, родная, отдаю тебе! –

Инночка! Любимая моя кукла!

Ничего, что я с опозданием пишу о дне моего рождения? Эти мои мысли не устареют раньше нас, и сказать их никогда не поздно.

Прежде всего, я хотел бы от всей души передать самое большое спасибо твоим маме и папе за все-все, а тебе – выразить свою благодарность словами этого эпиграфа.

Ты в своих письмах ко мне все сожалела, что нам не придется быть вместе в этот день. Теперь еще раз мы убедились, что дружба творит чудеса и делает возможным невозможное!

Ты пишешь, что этот день был всего единственным в моей жизни. Я счастлив, что он был таким. Пусть вся моя жизнь будет такой же хорошей, каким был этот день.

– Если хочешь сказать очень много,

Если хочешь заплакать от счастья,

Если хочешь, чтоб легкой дорога

Становилась средь бурь и ненастья,

Если рвешься к любимой как птица,

Ничего не смотря на пути,

Если хочешь при встрече добиться

Ее ласк, и любви в ней найти,

Если знаешь, что ждет тебя где-то

Та, которой так много писал,

И которой так много задето

Твоих мыслей, и чувств, и похвал,

Если веришь в нее без сомнений,

И ее называешь своей,

Если знаешь, что нет сожалений

Во всем том, что сказал ты о ней,

Если в мыслях о ней все приятно.

Как на этой открытке цветы,

То тебе-то должно быть понятно,

Что причиной являешься ТЫ!

Б. Орехов

А вот и ответ на мои размышления о «выстиранном» конверте. Он – в этом мамином письме.

* * *

24 апреля 1949 года

– В жизни, как в хорошем романе,

Должен быть один главный герой! –

Боренька! Здравствуй, родной мой!

Только что пришла с вокзала, проводив тебя, и села писать письмо. Села тут же, так как не могла ответить тебе на твою маленькую записочку, написанную на моем конверте. Я очень довольна, что она попала ко мне в руки. Но было бы еще лучше, если бы ты отдал мне ее сразу после того, как написал. И было бы совсем плохо, особенно для тебя самого, если бы ты мне ее совсем не отдал.

Ну вот, не успела начать, а уже надо заканчивать. Меня зовут обедать, т. к. сегодня в 7 часов вечера будет кино «Поезд идет на восток», цветной фильм. Ты помнишь, мы смотрели его летом с тобой, только с середины. Поэтому надо обязательно посмотреть, а время уже 5 часов.

Продолжаю писать уже после кино. Итак, о записке.

Прежде всего, мне хочется привести такие слова:

– Лучше самая тяжелая и неприятная правда, чем прекрасная ложь.

Так вот, когда я прочитала на улице у вокзала твою записку, то вместо того, чтобы обидеться, как ты думал, я рассмеялась. Самым настоящим образом рассмеялась. Ну, какой же ты глупыш, а? Сидеть целый день и скрывать свое настроение – надо иметь большую силу воли. Я хоть и заметила, что ты был чем-то недоволен, но потом подумала, что это мне просто кажется. А теперь-то мне все понятно!

Ну почему ты не спросил у меня сразу? Неужели ты думаешь, что я не сказала бы тебе правды? Да, верно, не один ты называешь меня своей. Но когда ты узнаешь – кто, что за человек подписывал эту открытку, ты сам на себя будешь смеяться.

Я прекрасно понимаю, что тебе было «обидно, горько, а, может быть, и оскорбительно» читать эту открытку, но принять твое последнее предложение, а именно – лишить этого права одного из вас – я не могу, да и не надо этого делать ни раньше, ни теперь, ни позже.

Я сейчас думаю, что это письмо ты получишь позже, чем я сама приеду к тебе и все расскажу, но на всякий случай напишу и здесь.

Дело в том, что эту открытку писал не ОН, а ОНА, т. е. моя подруга, фотографию которой я тебе показывала вчера. Вот и весь секрет. И если бы ты мне сразу сказал об этом, так сразу же и ответ бы узнал, и домой бы уехал в лучшем настроении.

Боренька! Прости, родной, но я закончу сегодня на этом и пойду спать. Время уже 24.00, а мне завтра рано вставать. А завтра я допишу и отправлю.

25.04.49 г.

Вот и понедельник. Ты уже дома теперь, Я ждала, что ты вечером позвонишь мне, но ты не позвонил, вероятно – поздно вернулся.

А мне хотелось вечером поговорить с тобой, пожелать тебе спокойной ночи и успокоить твои мысли об открытке и о «другом». Я вчера с вокзала зашла на почту, где получила твое письмо за 17-е число. А за 9-е так где-то и пропало.

Боренька! А какой хороший день (вернее – остаток дня) был, и вечер тоже. А я вечером в 21.30 вернулась из кино и никуда больше не пошла. На танцы идти одной не хотелось, а ты уехал и не захотел пойти со мной. Ну, вот, ты уже и возражаешь! Нельзя же так! Я же знаю, как тебе не хотелось!

Боренька! Вчера нас пригласили на празднование 1 мая в комендатуре. Родители сами решили, что я не буду принимать там участия. Я этому очень рада, т. к. мне будет легче проситься уехать к тебе. А то обычно начинаются разговоры, что в праздник я оставляю их одних. И что приходится сидеть и скучать. А теперь я смогу сравнительно беспрепятственно уехать в твой город.

Ведь ты же знаешь, как я скучаю, когда тебя нет со мной, а особенно, когда только что расстанешься, и еще все напоминает о твоем присутствии, а тебя нет…

Мне так хотелось подольше побыть с тобой, а теперь эти часы тянутся так мучительно долго. А когда ты был здесь, то я не успевала следить за их движением. Если бы ты был все воскресенье здесь, мы бы с тобой покатались на лодке. Наше озеро уже открыто. Правда, оно не такое большое и красивое, как в твоем городе, но покататься на нем было бы не хуже.

А теперь уже нечего и говорить и жалеть. Постараемся в следующий раз покататься.

До свидания, мой любимый, сердитый киндерёнок, надеюсь – до скорого.

Крепко-крепко обнимаю и целую тебя, родной.

Всегда любящая тебя –

ТОЛЬКО ТВОЯ

Инна

Сколько же мы тратим времени и нервов на беспочвенные переживания, выяснение отношений и бессмысленные разборки! Ну почему в отношениях двух, явно любящих друг друга, людей, столько недопонимания, столько страхов потерять друг друга? Или это только со стороны все гладко, а на самом деле – это есть необходимый процесс притирки двух совершенно разных людей?

34. Предвкушение встречи

27 апреля 1949 года

Боренька, здравствуй!

Вчера вечером нам не удалось поговорить по телефону. Но уж в этом виновата только я сама, т. к. ушла в кино. Была новая картина «Суд чести». Очень хорошая вещь. Мне понравилась. Думаю, ты не будешь на меня в обиде за то, что меня не было дома. После кино я тут же позвонила тебе, но было уже поздно, и ты ушел. Я немного почитала и легла спать.

Боренька! Как ты уехал, так скучно стало. Кажется, что в комнатах чего-то не хватает. Несмотря на то, что ты побыл всего сутки, ты стал здесь уже необходимостью. А тут еще родители уехали, так совсем пусто стало…

…Боря! Прости, что я возвращаюсь к этой теме, но мне только хочется сказать тебе: если у тебя будут какие-то неясные вопросы, сомнения или что-либо подобное – не держи это в себе. Ты подумай! Ведь скоро год, как мы узнали друг друга, так что же нам скрывать?

Не лучше ли как можно раньше освободиться от всяких сомнений? Я знаю, что ты можешь многое перенести, пережить в себе, я знаю, что ты настойчивый, упрямый и самолюбивый, и я не хочу подрывать твое самолюбие. Но зачем же делать себе во вред? Я же представляю, с какими мыслями просидел ты у меня эти сутки! И мне очень жаль тебя, что ты сам испортил себе этот день. Я совсем этого не хотела.

Так вот, давай договоримся никогда ничего не держать в себе, как бы не было тяжело спрашивать об этом. Идет?

До свидания, Боренька! Желаю тебе много сил для плодотворной работы. Крепко-крепко тебя целую.

Только твоя Инна.

* * *

29 апреля 1949 года

– Так недолго осталось до встречи,

Не опаздывай, друг дорогой! –

Боренька! Здравствуй, моя радость!

Мне еще до сих пор не верится, что уже завтра я увижу тебя. Таки хочется, чтобы скорее пробегали эти дни, вернее – этот день. Завтра в это время я буду уже в поезде. Меня огорчает только то, что ты не сможешь приехать в Берлин, встретить меня, ведь я еще ни разу одна там не ездила.

Даже не представляю, как я буду чувствовать себя эти 1,5 часа в электричке. Вчера получила от тебя письмо за 19.04, второе после моего отъезда. Спасибо тебе за него, за красивую открыточку и хорошие пожелания в ней.

…Вчера перечитала перед сном все твои письма, начиная с 29 марта. Их оказалось немного – всего 7 штук. И легла спать с мыслью, что пишешь ты довольно редко – в среднем – одно письмо в 3 дня. Придется тебе увеличить темпы минимум в 2 раза.

…Боренька! Как хочется, чтобы в праздничные дни была хорошая погода, а то что-то облака опять собираются. Сейчас пойду на почту. По моим расчетам там должно быть твое письмо. Если есть, то я оживу, и погода сразу наладится.

Знаешь, я все-таки чувствую себя немного виноватой перед родителями, что оставляю их на праздники одних. Но я же не могу не поехать к тебе. И они это знают, чувствуют, и поэтому уступают моим просьбам и отпускают к тебе.

До свидания, Боренька, надо ехать по делу в город.

До скорого-скорого свидания, привет твоим друзьям и соседям.

Крепко тебя целую.

Только твоя Инна.

* * *

29 апреля 1949 года

Кукла! Здравствуй, родная моя!

Прости, что мое письмо опять будет таким коротким. Я пишу его в обстановке постоянной суеты. Надеюсь, что за все это я найду заслуженное удовлетворение в майские праздники, если буду вместе с тобой. А сейчас только хочу, чтобы ты не обижалась за мое молчание, за то, что я, может быть, меньше уделяю внимания тебе, но ведь я от этого ничуть не меньше помню и люблю тебя.

Приезжай обязательно, если хочешь, чтобы мы встретили праздники лучше всех.

А сейчас опять бегу. Будь счастлива, родная. Крепко обнимаю и целую тебя много-много раз.

Всегда только твой – Борис.

35. Приятные воспоминания

3 мая 1949 года

Здравствуй, моя любимая кукла!

Ты сейчас давно уже дома, может быть – спишь, или еще ждешь моих звонков, а я пишу тебе это письмо.

Кончился сегодняшний день, напряженный и трудный после праздников. Но он уже прошел, и сейчас можно отдохнуть с самыми хорошими воспоминаниями и радостными мыслями о нашей новой встрече.

Какими хорошими были эти 2 дня! Мне от души радостно, что мы побывали вместе в самых разнообразных условиях, в которых раньше нам не приходилось бывать.

Мы еще лучше и ближе узнали друг друга, и от этого наши отношения только выиграли.

Мне приятно, что тебе не страшно со мной в любой обстановке, что ты не боишься положиться на меня. Со временем ты найдешь во мне еще много мелочей, которые раньше не замечала.

Может, тебе странно, что я говорю – мелочи. Но ведь без них не может быть полного представления о человеке. Образ лишь тогда становится законченным, когда каждая мелочь, деталь придает ему специфическое своеобразие и дополняют его главные черты. От одних таких мелочей образ выигрывает, от других – теряет. Но те и другие необходимы, так как сам человек и вся его жизнь – есть борьба противоположных тенденций в его характере, мыслях, делах,

Побеждают те начала, которые сильнее других, и из них-то собираются основные черты. Правда примитивное увлечение диалектикой? Прости – это тоже деталь.

Вот мне нравится, когда ты становишься совсем-совсем маленькой девочкой, изменяешь свой голос, вытягиваешь губы и по-детски смотришь, тихо мыча! Ведь это тоже детали, и от них для меня ты выигрываешь. И каждый раз, когда мы бываем вместе, мы находим друг в друге что-то новое, более близкое и родное.

Опять вспоминается картина «Поезд идет на восток» и слова: «Как же не скучно прожить 40 лет с одним человеком!». И как прав он, когда говорил, что ведь человек-то тоже не остается неизменным, он тоже растет, изменяется и делается новым.

Инночка! Мне очень хочется сказать еще тебе сейчас же, чтобы ты меньше или совсем не думала о том последнем пути, который ведет к несчастью. Я никогда не пущу тебя по нему. По тому пути пусть идут те, которые боятся трудностей, не умеют беречь в себе самое дорогое, не умеют так верить и ждать, как умеешь это ты.

А сейчас спи, кукла! Крепко обнимаю и много раз целую тебя.

Всегда тебя любящий и всегда твой – Борис.

* * *

3 мая 1949 года

Боренька! Здравствуй, родной мой!

Вот и опять мы разъехались! А как сразу стало плохо! Так не хватает чего-то, куда-то тянет…

Боренька! Родной мой! Мне хочется от всей души поблагодарить тебя за твою заботу обо мне и за хорошо проведенное время. Я осталась очень довольна всем, что получила на праздники. Даже наша полувынужденная поездка за 80 км не омрачает общего впечатления – ведь мы и там хорошо провели время, а наши дорожные приключения я до сих пор не могу вспоминать без улыбки.

Ночь. В доме напротив играет музыка, танцуют, поют, а мы тоже танцуем … около машины со спустившимся баллоном. Я представляю картину, как ты в своем праздничном костюме лежишь около машины и крутишь домкрат. А мы, твои «ярые помощники», стоим и смотрим.

Боренька! Прошедший месяц мы каждую неделю были вместе, это так меня избаловало, что я теперь не знаю, как будет дальше. Ведь не всегда будет такая возможность. А наши последние встречи говорят о том, что мы стали так необходимы друг другу, с каждым разом все ближе узнаем друг друга, и расставаться становится все труднее. И это уже гораздо больше, чем привычка!

Прости, заканчиваю и иду спать, уже очень поздно. Сейчас полежу, почитаю – может быть, ты еще позвонишь.

До свидания. Пиши чаще, передавай привет нашим друзьям.

Крепко обнимаю и целую тебя.

Только твоя Инна.

36. Разве то, что…

15 мая 1949 года

Кукла! Здравствуй, родная моя!

Ты опять, наверное, обижаешься на меня.

Ведь я вчера не дозвонился к тебе вечером. Ну, ладно, завтра мы снова будем вместе, и нам опять будет очень хорошо. Я читаю твое письмо, где ты рассказываешь о том, как мы обычно дуемся по пустякам друг на друга. И как потом, при встречах, снова смеемся, и у нас по-прежнему опять все хорошо. Тебе хочется, чтобы у нас всегда было все так же хорошо, как и сейчас.

Иннуська!

А разве ты сомневаешься в том, что это так и будет?

Разве не для того мы так долго мучаемся сейчас в одиночку и изучаем друг друга, чтобы потом, когда мы будем вместе, всё и всегда было хорошо?

Разве то, что в течение почти целого года мы не нашли друг в друге принципиальных разногласий, а все мелкие несогласия разрешали в духе единодушия, не говорит о том же?

Разве то, что наши частые встречи не отталкивают, а каждый раз сближают нас, не есть доказательство всему этому?

И разве, наконец, то, что мы любим друг друга, не есть всё, что нужно для того, чтобы у нас всегда было всё хорошо?

Я не думаю, что мои светлые волосы и меньшая, чем ты хочешь, уступчивость женским капризам, или отсутствие у тебя косичек, которые я хотел бы видеть у тебя, могут создать между нами принципиальные разногласия. Думать так, значит, нисколько не разбираться в дружбе и совсем не понимать ее интересных и важных законов.

Ты не смейся, что я философски подхожу даже к этому вопросу.

Но это мне очень помогает правильно видеть ее течение и дальнейшее развитие, с учетом всех плюсов и минусов, которые неизбежны в любом явлении, а значит, – и в дружбе, и в любви.

Хорошо, я отвлекусь от этой части письма. На последней странице хочу рассказать о событиях после твоего отъезда.

– Мои соседи – Маруся и Алик – целыми днями ходят у моих окон и ноют: «Где тетя Инна? Почему она уехала? Когда она приедет еще?»

А Алик вообще без разрешения забирается ко мне в комнату, берет твою фотографию, идет к столу и показывает мне, называя тебя: «Тетя Инна!»

Короче говоря, они очень помогают мне создавать такие вечера, какой у меня был однажды, 26 апреля.

А когда взялся чистить велосипед после прогулки, подошла другая соседка и сказала:

– Боря! Ты такой чистюля, так любишь чтобы кругом был порядок, что твоей жене придется очень трудно!

А я ей говорю:

– Что же Вы до сих пор завидовали моей будущей жене, а теперь боитесь за нее?

Она смеется и начинает мне рассказывать про нас с тобой, какими она видела нас в парке, когда мы их обогнали.

А знаешь ли ты, кукла, как мне приятно слышать от нее такие хорошие отзывы и комплименты? Она как придет ко мне, тоже соберет все твои фотографии в кучу и начинает расхваливать. А сижу и поддакиваю, и улыбаюсь и, конечно, кое в чем возражаю. Вот и сегодня я возразил ей, что моей жене придется трудно с моими привычками к идеальному порядку во всем.

Она мне начинает рассказывать, что и ее муж с молодости был таким же, и что она старается сейчас во всем поддерживать порядок и удовлетворять его привычки.

Прости! Не думай, что это намеки или пропаганда моих привычек. Ты их прекрасно знаешь, и излишне о них здесь распространяться.

А сейчас я сажусь готовиться сначала к занятиям, а потом к университету.

Тебе желаю хорошо провести вечер, не скучать и не думать ничего лишнего обо мне.

Будь здорова и счастлива, любимая, горячий привет и самые хорошие пожелания твоим родным.

Крепко обнимаю и горячо целую тебя.

Всегда тебя любящий и всегда твой – Борис.

Хочу дать пояснения к нескольким фразам, которые могут быть не совсем понятными.

Упоминание о светлых папиных волосах и маминых каштановых косичках – это намек на то, что папе всегда нравились девушки – блондинки с русыми косами, а мама после школы косы обрезала. У нее были роскошные, вьющиеся крупными локонами, каштановые волосы.

А маме всегда нравились жгучие брюнеты с голубыми глазами. Вот они и смеялись всегда над тем, что оба выбрали полные противоположности, но что всю жизнь стремились достичь идеала: папины волосы с возрастом несколько потемнели, а мама, после стресса от внезапной смерти своего папы (моего дедушки), очень быстро поседела, и стала натуральной блондинкой.

Что касается папиной любви к идеальному порядку, – она сохранилась на всю жизнь. Поэтому папа и посадил ее дома, чтобы у нее было время обеспечить ему этот порядок. Он всегда говорил, когда мама делала попытки вырваться на работу:

– Я хочу, чтобы моя жена, не как загнанная лошадь, прибегала с работы и хваталась за 10 дел сразу, чтобы кое-как приготовить дежурный ужин, проверить уроки у детей, погладить рубашку мужу, пролететь с тряпкой по квартире, подготовиться самой к работе на завтра и т. д.

Жена должна спокойно встать, проводить мужа на работу, детей – в школу, привести в порядок себя и дом, потом встретить детей, помочь с уроками и встретить мужа не загнанной, раздраженной и усталой, а веселой, спокойной и радостной. Вот на все это тебе и дается это время.

Но уж, пожалуйста, будь добра, всегда быть готовой к тому, что я могу прийти домой не один, а с кем-то из товарищей по работе. Поэтому порядок должен быть идеальный всегда, и обед должен ждать нас горячим, даже если позвоню тебе за 20 минут до прихода.

И все эти годы мама всегда была готова к любым «вводным» с его стороны. А уж про идеальный порядок и говорить нечего: если он открывал свой шкаф, а вешалки с рубашками, все до единой, не висели перпендикулярно задней стенке, то он с удивлением вопрошал, почти по сказке о трех медведях: – Кто лазил в мой шкаф и нарушил порядок?

И после этого мама гладила рубашки и вешала их на вешалки, а уж он приходил и сам убирал их в шкаф. Но маму это совсем не раздражало. Она тоже научилась философски относиться к особенностям его характера и не делала из этого трагедию. У мамы был очень ровный, «уживчивый» характер, она никогда ни с кем не конфликтовала по своей инициативе, но если была уверена в своей правоте, то твердо стояла на своем. Это касалось и их отношений с папой. И ее уважали именно за то, что по любому вопросу она имела свое мнение, которое всегда могла обосновать.

А любовь к порядку – это не плохо. По крайней мере, у папы никогда не было проблем с поисками каких-то своих вещей. Все всегда лежало на своем месте и не требовало длительных поисков. Эта черта характера, конечно, в более легкой форме, передалась и мне. Только вот дома я не сидела, и времени на наведение порядка у меня было меньше. Да и домочадцы вносили свою лепту в общий беспорядок. Но стремление все брать с того места, куда я положила – осталось. И поэтому я частенько ворчу, если что-то не обнаруживаю там, где оно должно быть.

Все таки гены – удивительная вещь!

37. Я знаю…

21 мая 1949 года

Инусенька! Здравствуй, родная моя!

В минуты отдыха между подготовкой к экзаменам хочу передать тебе мои самые хорошие пожелания на сегодняшний вечер и на завтрашний выходной день!

Я еще не знаю, как ты добралась до дома. Вчера в 22.00 тебя еще не было. Я ушел от телефона немного неспокойный за твое благополучие. Сейчас закончу материал, намеченный по плану на сегодняшний день, и пойду звонить к тебе.

К 20.00 Костя приглашал к нему на именины. Как было бы хорошо, если была бы здесь ты.

А Алик твой ходит и буквально плачет, что тебя нет. Его уже больше не интересует и мой шкаф, что меня, конечно, немало удивляет. Приходится верить, что он действительно скучает по тебе.

Прости, кукла, но на этом закончу. По-видимому, все мои письма за предстоящую семидневку будут такими короткими. Было бы хорошо, если бы их можно было считать нашей, пусть даже такой же маленькой, но радостной, а значит, и большой встречей!

Привет твоим родителям. До свидания.

Всегда тебя любящий и всегда твой – Борис.

* * *

21 мая 1949 года

Боренька! Здравствуй, родной!

Вот я держу свое слово – пишу тебе еще сегодня. Наши ушли в кино, а я села писать тебе письмо.

Погода на улице неважная, моросит мелкий, как осенью, дождь. Но, несмотря на это, где-то недалеко от нашего дома заливается соловей, и мне его очень хорошо слышно. Первый раз за три года я услышала в своем городе соловья – это сегодня. Его пение пробудило во мне много мыслей и теплых воспоминаний. Ведь первый раз в этом году мы слушали соловья с тобой под 1-е мая в парке, да и после мы слушали его с тобой вместе.

А вот сегодня я делаю это одна, и мне что-то стало так тоскливо! Ведь сегодня суббота, хотелось бы этот день побыть с тобой, но… ты сейчас сидишь далеко от меня, у Кости, отмечаешь день его рождения.

А мне пришла в голову смешная мысль – перелететь бы сейчас в твой город и неожиданно явиться на ваше торжество. Представляю, какие бы глаза были у всех вас, а особенно у тебя

Да, но это всего лишь мечты, которым не суждено сбыться!

Сейчас с нетерпением жду 27-е число. Надеюсь, что ты оправдаешь мои надежды и приедешь. Вот сижу сейчас и любуюсь на наши фотографии, сделанные 1-го мая. Особенно мне нравится, где мы с тобой вдвоем с букетом сирени. А ты вспоминаешь наши первомайские приключения?

Вчера получила два твоих письма за 7 и 8 мая. Я очень недовольна твоим настроением. Я так поняла, что причиной этому был мой второй первомай. Поэтому ты не мог спокойно работать, поэтому ты не мог спать, поэтому в голове столько нехороших мыслей.

А интересно было бы узнать эти мысли! Чувствую, что больше всех в них досталось мне, да? Вот поэтому-то я и недовольна. Неужели ты еще никак не можешь привыкнуть к нашему уговору: ничего не думать плохого друг о друге, в каких бы условиях мы не находились. Почему я не думаю об этом? Может, ты скажешь, что у меня меньше чувства? Напрасно! Скорее – больше, чем меньше. А просто я верю в то, что у тебя не может быть ничего плохого. А у тебя этой веры, по-видимому, нет, хотя и причин, чтобы ее потерять, у тебя не было. Вот это-то меня и обижает!

Ну, ничего! Когда-нибудь тебе все будет ясно, и тогда все будет хорошо.

До свидания, мой киндер дорогой.

Крепко обнимаю и горячо целую.

Всегда любящая тебя, только твоя Инна.

* * *

22 мая 1949 года

Кукла! Здравствуй, родная!

Не удивляйся моему такому почерку. Рука забинтована и не разгибается толком, поэтому ручку держу как-то боком.

Сейчас сижу, занимаюсь, думаю о тебе, и вот пишу это небольшое письмо.

Знаю, что ты сегодня нездорова, но не знаю – почему.

Знаю, что ты дуешься на меня за мою руку и вчерашний вечер, но теперь уже поздно.

Знаю, что ты хочешь, чтобы я приехал к тебе в четверг, но я, наверное, не сделаю этого, а приеду немного позднее.

Знаю, что ты ждешь моих писем и многое другое.

Вот видишь, как много я всего знаю, кукла! А ты всегда говоришь мне, что я ничего не знаю и не понимаю.

Сегодня хороший, теплый, немного пасмурный вечер. Хотелось бы после напряженных занятий провести его вместе с тобой и хорошо отдохнуть. Но мы сделаем это позднее, и не будем жалеть, что не сделали этого раньше. Ведь ты же говорила мне, что согласилась бы повторить весь прошедший год сначала, или чтобы он сейчас только начинался.

А сейчас – вперед, на линию огня, только через трудности к победе и никуда больше…

Будь здорова и счастлива, привет твоим родителям, до свидания.

Крепко обнимаю и горячо целую, всегда тебя любящий – твой Борис.

38. Несостоявшийся визит

24 мая 1949 года

Инночка! Здравствуй, моя родная!

О сегодняшнем дне я тебе уже рассказал по телефону. Сейчас вечер, идет сильный дождь, и я слышу из комнаты его шум. Хорошо в такую погоду сидеть в комнате и погрузиться в свои теплые, радостные и счастливые мысли. А ведь у нас их, кукла, очень много с тобой. И все, что есть у нас с тобой хорошего – обязательно связано с нами.

Даже то, что было когда-то давно, и мы тогда совсем еще не знали друг друга, все равно сейчас, в этих условиях, как-то обязательно носит на себя оттенок наших сегодняшних отношений.

Инна! А как мы сдружились за это последнее время! И как сейчас радостно, что мы так хорошо провели прошедшее лето, хотя и не очень много были вместе. А сейчас мысленно перебираю в памяти всю интересную эволюцию нашей дружбы, и все ее участки так ярко встают один за другим!

И все, что мы делали за прошедшее время, все было как-то правильно, честно и хорошо.

Вот я читаю твои самые первые письма ко мне после твоего отъезда. Какие они скромные, скупые! Но все равно в них чувствуется такая теплота, близость и грусть о прошедших днях, что я их понимаю очень и очень хорошо.

А ведь тогда нам было гораздо трудней, мы не знали по-настоящему наших отношений друг к другу, не знали даже своих настоящих чувств, а если и знали, то молчали об этом и боялись, чтобы не высказать их раньше времени.

Сейчас мы сказали почти все друг другу, и нам теперь во много раз легче. Мы чувствуем себя увереннее, мы оба надеемся, что никто и ничто теперь нас не отнимет друг у друга, и мы принадлежим только нам. Приятно жить на свете, когда знаешь, что о тебе всегда помнят, что ты кому-то нужен всегда и чем-то (а это – сама жизнь) обязан другому.

И невольно хочется добавить к твоим словам, что чувствовать себя сильным и способным к борьбе – это и есть счастье; еще слова, что счастье – это также и то, когда чувствуешь себя нужным для других, а в своей жизни чувствуешь необходимость участия другого.

Прости, кукла!

Я давно не писал тебе писем такого содержания. После сегодняшнего экзамена мне захотелось поговорить совсем о другом, и я дал своему мозгу и сердцу волю скупо высказать накопившееся.

А сейчас еще позанимаюсь немного и лягу спать. Тебе желаю здоровья, благополучия во всем, счастья. Самые лучшие пожелания твоим родителям. Крепко обнимаю и много раз целую тебя.

Остаюсь здоров и благополучен – всегда тебя любящий и всегда твой – Борис.

* * *

27 мая 1949 года

Инночка! Здравствуй, моя родная кукла!

Сегодня пятница, и я уже должен был быть у тебя, а я вот сижу, как всегда, в своей комнате, у себя дома, и пишу тебе это письмо.

Мне очень не хотелось бы обо всем рассказывать опять на бумаге, но, к сожалению, этого не удалось сегодня сделать. Мне никогда не было так обидно за свои самые большие неудачи, как за сегодняшнюю, – поехать к тебе.

Мне обидно не столько потому, что я не уехал, сколько потому, что так глупо могут быть безрезультатными такие большие труды, старания, приготовления.

И вот сейчас, вернувшись домой, ни за что не хочется браться.

Хотел уснуть – не спится, хотел уехать на такси на вокзал – никто не захотел поехать со мной. Прости, что я последнее время очень часто начал жаловаться тебе, но именно в последнее время у меня этих жалоб и накапливается больше, чем раньше, и именно сейчас мне хочется больше, чем всегда, увидеть тебя.

Ну, ладно, если это невозможно сегодня, будет возможно в другой раз.

Разве мало у нас впереди хороших, радостных и счастливых встреч? Ведь у нас еще вся наша жизнь впереди, так стоит ли так грустить о сегодняшней неудаче?

Сейчас снова погружаюсь в свои книги и постараюсь отвлечься от грустных мыслей. Не обижайся, я все равно при этом буду помнить и думать о тебе, о нас вместе.

А ты не грусти.

– Надо ждать, надеяться и верить,

Побеждать, бороться и любить! —

До свидания, кукла! Крепко обнимаю и целую.

Всегда только твой – Борис.

* * *

27 мая 1949 года

– Он далеко, он не услышит,

Не оценит тоски моей…-

Боренька! Здравствуй, родной мой!

Прости, что мое сегодняшнее письмо будет не таким, как обычно, каким хотел бы получить его ты. А причина тебе известна. Когда человек не достигает цели, которая уже казалась почти достигнутой – это очень нехорошо. Полнейший разброд мыслей и полная апатия заняли место бодрости, радости и энергии.

Я с трудом пишу это письмо, останавливаясь, чтобы взять себя в руки. Сегодня утром я еще на что-то надеялась, хотя и очень волновалась, т. к. не знала ничего определенно. Вчера вечером я не дождалась твоего звонка, и сама не смогла дозвониться. С тех пор я и начала волноваться. Я даже не могла вчера тебе написать, т. к. ничего не лезло в голову, кроме моих взбалмошных и тревожных мыслей о тебе, а писать об этом я не хотела.

Я все-таки надеялась на сегодняшний день, надеялась, что мы встретимся, и вот… все рухнуло! Все мечты, все надежды!

Почему-то я никогда так не переживала, никогда не чувствовала себя так плохо, как сегодня.

Утром звонила к тебе, мне сказали, что в 6 часов ты куда-то уехал. Ну, куда ты мог уехать, как не ко мне?

К часу я пришла на вокзал, но мне сказали, что поезд пришел полчаса назад, и не из Берлина, а из Ютерборга. Я подумала, что ты уже поехал к нам, и поспешила домой, но там меня ждало полное разочарование. Я уже не знала, что думать: то ли ты еще где-то блуждаешь в дороге, то ли сидишь и спокойно занимаешься дома.

Я позвонила к тебе еще раз, но дежурный сказал, что ты сдаешь экзамен. И вот только теперь, поговорив с тобой, я немного успокоилась за тебя, но зато настроение … – лучше не спрашивай! Сижу на работе одна, пишу тебе это письмо, и у меня нет никакого желания идти домой.

Как было бы хорошо, если бы мы были сейчас вместе! А теперь придется ждать недели две, пока я приеду на денек туда. Именно – на денек, и не больше.

От одной мысли, что ты у нас, я уже гораздо лучше чувствовала бы себя. Пусть бы ты сидел и занимался, пусть бы ни одного слова не сказал, но одно сознание, что мы вместе – уже было бы для меня всё!

Больше не могу писать: Завадовский (начальник) едет домой и меня захватит.

До свидания, мой любимый. Если сможешь – приезжай хоть на один денек.

Крепко-крепко тебя целую. Только твоя Инна.

39. Труды не пропали даром

29 мая 1949 года

Инночка! Здравствуй, родная моя!

Я не знаю, где ты сейчас и что делаешь. Я три раза пытался поговорить с тобой, но никак не смог застать тебя дома.

Я сегодня совсем плохо себя чувствую, а сейчас встал от нестерпимой боли во рту. Уже 23.00, выходной день прошел. Не знаю, как ты, а я провел его плохо. Мои экзамены, по-видимому, затянутся, т. к. я не смогу 31-го пойти и сдавать. Завтра поеду к врачу.

Сейчас только что играл на патефоне пластинку, которую я подарил ко дню твоего рождения. Удивительно, но сегодня она играла простой иголкой без всяких фокусов.

Перелистал альбомы, все наши фотографии, вспомнил все наши общие дни. Тогда я тебе еще говорил, что их было немного, но они были красивы.

А теперь их уже очень много, и все они очень красивы. Пусть остается всегда в силе мое пожелание, чтобы эти общие дни были еще лучше в нашем общем будущем. Ведь скоро уже год, как мы провели вместе вечер, и как много хорошего было в этом прошедшем году.

Таких дат у людей бывает очень немного. Я хочу, чтобы у нас эта дата была только одна. Мы будем всегда отмечать ее как самую хорошую страницу нашей жизни, и праздновать как самый большой и радостный праздник. Я сейчас подумал, что мне было бы намного легче, если бы ты сейчас была здесь.

Пришла Маруся, предлагает мне всевозможные порошки и таблетки и сожалеет, что нет здесь тебя. Хочет позвонить тебе по телефону, а я ей не разрешаю, чтобы не беспокоить из-за своих зубов еще и тебя.

Сколько всяких плохих и хороших мыслей возникает в голове, когда думаешь сразу обо всем и ни о чем конкретно. Вот лежу и думаю, когда же, наконец, нам не нужно будет звонить по телефону друг другу, а можно будет позвонить просто так, и это будет так хорошо.

Но кому я задаю этот вопрос? Тебе? Ты скажешь, что это от тебя не зависит. Значит, только и только от меня?

Инуська! Я знаю, что с тобой мы согласимся сделать так, как мы хотим, как нужно и как правильно. Я знаю, что ты ничего не потребуешь, если я всю жизнь буду любить тебя так, как я умею это делать, если я буду делать все, чтобы быть для тебя тем, кого ты хочешь во мне видеть и иметь.

Но я хочу, чтобы твои родители не думали, что тебе со мной плохо, а если и не так, то по крайней мере не хуже, чем с ними… Я знаю, что у советских людей экономические соображения не могут быть определяющими при заключении браков, но я знаю также и то, что мамам и папам всегда бывает больно видеть, если их дочки не бывают так же хорошо обеспечены, как они были с ними. Не думай, что я боюсь или не верю в свои возможности, чтобы сделать для тебя все, что нужно. Но ведь это – дело будущего.

Знаю, что советские люди должны жертвовать настоящим ради будущего, подчинять настоящее задачам будущего, верить и делать все, чтобы будущее было высшей ступенью по сравнению с настоящим.

Тем не менее, в большинстве людей старшего поколения живет старая истина, что великая наука – жить счастливо, состоит в том, чтобы жить только настоящим.

Не хочу думать, что так считают и твои родители, ибо я хорошо знаю их, и вполне благорасположен к ним обоим.

Я сейчас много и долго думал об этом, и у меня возник один вопрос. Да и не вопрос, а просто мысль:

– как ты права, Инуська, когда писала мне, что когда-нибудь я скажу:

– Просто ты умела ждать,

Как никто другой! —

Ты всегда тем больше внушаешь мне уважение к себе, чем увереннее говоришь, что ты не устанешь ждать. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы твое ожидание оценить самым большим счастьем для тебя, какого ты хочешь в жизни.

Ты никогда не должна сомневаться в том, что между нами все может кончиться только так, как мы хотим. Ведь в том и сила нашего слова, что оно предполагает единство наших желаний, стремлений и дел.

Надо быть только твердыми против всяких посторонних влияний и уметь подчинить теперь наши чувства сознательному контролю наших мыслей.

Я читал сейчас одну из работ Энгельса о происхождении семьи и ее будущем. Я специально прочитаю тебе, и мы вместе разберем здесь некоторые факты, когда ты будешь здесь.

Вот видишь, кукла, сколько я передумал обо всем. Ты, может быть, сейчас танцуешь и вовсе не думаешь об этом так, как делаю это я. Но я не обижаюсь. Я знаю, что ты все равно хоть немного, но помнишь и думаешь обо мне.

Ну, до свидания, родная. Привет от меня твоим родителям. Крепко обнимаю и целую – всегда только твой – Борис.

* * *

31 мая 1949 года

Инуська! Здравствуй, родная моя!

В честь завершения моих экзаменов и благополучного исхода моей болезни мне хочется сейчас, освободившись от всего этого и ложась спать, передать тебе самое большое и сердечное спасибо за твое постоянное и живое участие во всем, что приходилось переносить и делать мне за последние дни.

Твои сердечные пожелания не только помогали мне, но и обязывали к тому, чтобы все завершилось благополучно. Тебе ведь тоже знакомо чувство, когда человек сделает что-нибудь очень трудное, и понимает, что его труды не пропали даром. Приятно и радостно чувствовать, что я оправдал и твои пожелания, и свои труды, и надежды моих преподавателей.

А сейчас я распростился с Костей – он завтра уезжает в отпуск. Пора уже отдохнуть и нам. Прости, я ложусь спать. После сегодняшней операции что-то еще слабо себя чувствую. Но ты не волнуйся, завтра буду совсем здоров.

Крепко обнимаю тебя и горячо целую.

Всегда тебя любящий и всегда твой – Борис.

40. Неделя вместе

1 июня 1949 года

Боренька! Здравствуй родной мой киндер!

Если бы ты знал, как я беспокоюсь за твое здоровье! Твои вчерашние сообщения были для меня не совсем радостны. Если я была довольна тем, что ты хорошо сдал экзамены, то я совсем недовольна твоим зубом и всеми последствиями, которые посыпались за его болезнью и всеми операциями, которые тебе пришлось перенести.

То рука болела, то зуб, что-то ты совсем расклеился у меня.

Боренька! Я тебя очень прошу не запускать лечения, ты не шути с этим, и не думай, что все это пустяки. Иногда из-за пустяков люди теряют здоровье, а иногда и жизнь. Не думай, что я пугаю тебя. Просто я хочу, чтобы ты был как можно скорее совсем здоров. Пусть мои частые письма подбодрят тебя и прибавят тебе сил для борьбы со всякими недугами.

Сегодня я с нетерпением жду твоих звонков, хотя знаю, что ты только собираешься идти сдавать экзамены, а позвонишь часами четырьмя позже, но все равно я уже начинаю беспокоиться, что ты не дозвонишься, и я не смогу узнать последние новости.

Сегодня все мои мысли заняты тобой. Конечно, не только сегодня, а и всегда большую часть времени я думаю о тебе. Но сегодня голова совсем отказывается думать о чем-либо, кроме твоих дел, здоровья и экзаменов.

Если бы у меня была хоть маленькая возможность, я бы обязательно приехала к тебе, потому что, успокаивая меня, ты скрываешь свое настоящее состояние. В разговоре со мной ты пытался казаться веселым, а я чувствую, что твое настроение совсем не такое.

Родной мой! От всей души желаю тебе самого скорого выздоровления, самых хороших успехов в университете и счастья в жизни.

Опять начинаю отсчитывать дни до нашей встречи, они хоть и медленно, но продвигаются вперед. Сегодня 1 июня. А 9-го или 10-го я должна уже приехать туда. Буду надеяться, что мне никто и ничто не помешает исполнить мое желание.

За меня не беспокойся. У меня все в порядке, чувствую себя хорошо, правда от всех этих волнений за тебя заметно похудела, и еще потому, что очень скучаю по тебе…

… Ой, Боря! Написала много, а читать нечего, да? Но если бы ты знал, как мне хочется скорее увидеть тебя!

Боренька! Передай привет Марусе, Алику и всем соседям и друзьям.

Крепко тебя целую много раз. Всегда любящая тебя, твоя Инна.

* * *

7 июня 1949 года

Инусенька! Здравствуй, моя любимая!

На несколько минут пришел сейчас домой и решил написать тебе это коротенькое письмо. Был у зубного врача. Зубы мои теперь совсем здоровы, и все новые очаги болезни полностью ликвидированы. Вот видишь, я выполнил свое обещание и к твоему приезду буду совсем здоров. А ведь твой приезд совсем недалек. Еще завтра один день, и мы опять будем вместе. Скорее бы он прошел.

Я знаю, что ты будешь обо всем этом читать уже после нашей встречи, но я не огорчаюсь этому. Ведь чем дольше ты не прочитаешь этого письма, тем дольше, значит. Ты пробудешь здесь. Какая прекрасная зависимость!

Ну, извини, кукла! Заканчиваю письмо и иду на занятия. Будь здорова и счастлива, приезжай скорее ко мне. Привет твоим родителям.

Обнимаю тебя крепко-крепко и горячо целую всегда тебя любящий и всегда твой «киндерёнок».

Как я понимаю – эту неделю с 9 по 17 июня влюбленные провели вместе. И вот в это время, а именно – накануне маминого отъезда, папа все-таки решился рассказать маме то, что терзало его целый год, а он выжидал нужного момента, чтобы все рассказать и быть правильно понятым, не потерять мамину любовь, и вместе пережить эту «мелкую неприятность», как он считал. Поэтому я надеялась, что наконец-то подобралась к разгадке этой родительской тайны, которую так неожиданно узнала, но…

А пока – первое письмо после расставания.

* * *

17 июня 1949 года

Инусенька! Любимая!

Расставание с тобой никогда не было для меня так тяжело, как сегодня! Я хожу как угорелый, и мысленно ищу и ожидаю тебя.

Как сильно я привык приходить вечером с работы и видеть в комнате тебя, протягивающую ко мне навстречу свои ласковые руки. Мне очень хочется видеть тебя, чувствовать, взять к себе на колени, обхватить твою голову руками и так долго-долго смотреть в твои милые и добрые глаза.

Где ты сейчас, кукла моя родная? Я знаю, что тебе сейчас тоже нелегко, тем более, что тебе очень не хочется, чтобы я уезжал в командировку. Я постараюсь избежать этой так нежелательной для нас обоих поездки…

… Раньше мне проще удавалось разогнать свои грустные мысли, т. к. чувствовалась необходимость подготовки к экзаменам, чтения материалов и т. д. Сейчас, освободившись от всего этого, я ни за что не могу взяться. Оглядываюсь кругом и везде вижу твое присутствие. Ты есть в каждой безделушке, а главное – в моем сердце…

…Я прощаюсь и иду звонить тебе.

Крепко обнимаю и горячо целую. Твой Борис.

41. Что-то происходит…

19 июня 1949 года.

Инусенька! Здравствуй, моя любимая кукла!

Уже третий день, как ты уехала от меня. Но как здесь все хочет видеть, слышать и чувствовать тебя:

– Все о тебе здесь тоскует,

Вещи тобою живут —

Разве у Вас не бывает

В жизни подобных минут? —

Мы за эти 9 дней обошли и посетили многие места, которые нам дороги и всегда приятны. Мне теперь осталось после твоего отъезда много самых радостных и приятных воспоминаний, и, по-видимому, ими да мечтами о новой встрече я и буду заполнять все свое свободное время.

Кукла! Я знаю, что тебе нездоровится, и ты сидишь сейчас дома. Мне очень хотелось бы прийти сейчас к тебе, крепко обнять и прижаться к твоему горячему лицу, губам, глазам, чтобы тебе хоть чуть стало легче…

…Сегодня выходной день. Он какой-то серый, пасмурный, невеселый. Но нам всегда было приятно и хорошо проводить и такие дни вместе, в моей маленькой комнате, и жить только ее маленьким, но таким удобным для нас мирком. Там у нас всегда хорошая погода, даже когда мы немного дуемся друг на друга.

Как мало нужно нам с тобой: тебе всего лишь меня, а мне – только тебя, и все! Я считаю, что нам ничего не помешает осуществить это маленькое, и вместе с тем – такое большое желание, даже ТО, О ЧЕМ Я ТЕБЕ ДОЛЖЕН И НАМЕРЕВАЮСЬ ПРИ ПЕРВОЙ ЖЕ ВСТРЕЧЕ СКАЗАТЬ.

Это еще одна область наших отношений, о которой ты знаешь не все. Ты никогда не спрашивала меня об этом, я никогда сам тебе об этом не говорил. Сейчас я должен сказать тебе об этом, потому что это никому из нас не страшно, но это должно быть известно каждому из нас.

Ты не волнуйся и не думай слагать у себя разные фантастические предположения, так как я уверен, что ты никогда не дойдешь до мысли, правильно отображающей это тебе неизвестное.

Можешь верить, что я тот, которого ты хочешь и имеешь во мне, а ты та, какой я тебя знаю. Приедешь, и все будет хорошо. Но нам нужно

этот вопрос решить до 15 июля, иначе дело снова затянется надолго.

А сейчас пожелаю моей любимой и родной Инуське самого быстрого выздоровления и хорошего отдыха. Крепко-крепко обнимаю и целую.

Всегда любящий тебя – твой Борис.

* * *

21 июня 1949 года

Боренька! Здравствуй, любимый!

Твои последние сообщения окончательно выбили меня из жизненной колеи. Вчера, после нашего последнего разговора. Несмотря на поздний час, я долго не могла заснуть. Мысли – одна тревожней другой – роились у меня в голове. Невзирая на данное тебе обещание не думать ничего плохого, мои мысли были ужасны, я не могла отделаться от них.

Только под утро я заснула сном, полным кошмаров. И проснулась в результате с ужасной головной болью.

Что может быть хуже неизвестности? Может, все действительно не так страшно, как я представляю себе, но как я могу знать?

Боренька! Родной! Если бы ты знал, как мне сейчас тяжело! Если бы мог ты меня успокоить хоть чем-нибудь!

Твои слова, что все будет хорошо, я принимаю как умирающий лекарство. Они уже не успокаивают меня, т. к. я думаю, что ты говоришь так, чтобы я не спрашивала у тебя ничего больше. Сердце разрывается на части от всего происходящего.

Сейчас уже вечер второго дня. Боренька, милый, если бы ты видел меня сейчас, ты никогда не стал бы мучить меня своим молчанием. Я понимаю, что бывают вещи, о которых нельзя говорить по телефону, но ты пойми, что до нашей следующей встречи еще целых три недели. Да за это время можно будет сойти с ума! Ну, неужели нельзя сделать как-нибудь так, чтобы мы встретились раньше?

Боренька! Мне сейчас ничего не идет в голову, все мысли уперлись в одну точку. Мне кажется, что случилось что-то большое, непоправимое, которое нам обоим принесет несчастье. Я не могу остановиться на чем-либо, что подходило бы к настоящему положению, но каждое мое предположение как тяжелый молот опускается на меня.

Боря! Больше не могу, я не успокоюсь, пока не увижу тебя и не узнаю, в чем дело.

До свидания. Постарайся – до скорого. Крепко целую моего дорогого и любимого киндера

Всегда любящая тебя, всегда только твоя Инна.

В моем представлении – это по меньшей мере жестоко – так растягивать время, выдавая информацию по кусочкам, причем, не явно, а какими-то намеками, с уверениями в светлом будущем. Да еще и отчитывать девушку за то, что она мечется в догадках и сомнениях. Уж хочешь что сказать или в чем покаяться, то говори сразу, все, и глядя в глаза, а не по телефону или в письме. Ведь они только расстались. 9 дней были вместе. Неужели за это время нельзя было объясниться и выяснить все недоразумения, чтобы мама могла уехать спокойной, а не накручивать себе три недели всякие ужасы? Не понимаю!

* * *

21 июня 1949 года

Инуська! Здравствуй, родная моя!

Я почти никогда не писал тебе писем утром. Сегодня я делаю это, потому что не могу ждать вечера и сознавать, что ты мучаешься там, выдумывая и предполагая всевозможные догадки по поводу нашего вчерашнего разговора.

Инуська! Скажи, какое ты имеешь основание и право думать обо мне что-нибудь плохое и сомневаться в том, что наше взаимоуважение и доверие – это все, что нужно, чтобы мы были вполне счастливыми?

Мне очень обидно слышать от тебя слова, что до сих пор ты считала, что это действительно было так, и что сейчас ты ничего не знаешь.

Мне обидно, что ты мне. Которому верила во всем без исключения, который не сказал тебе ни одного слова неправды, сейчас перестаешь верить и сомневаешься в моем утверждении, что все-все будет хорошо.

Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ ВСЕГДА ЗНАЛА, ЧТО НИ В ЧЕМ НЕ ПОДВЕДУ ТЕБЯ, ЧТО Я ТОТ ЖЕ САМЫЙ, ВСЕЙ ДУШОЙ ЛЮБЯЩИЙ ТОЛЬКО ТЕБЯ И ВСЕГДА ТОЛЬКО ТВОЙ – Борис.

Ты пугаешься того, что мне зачем-то нужно ехать в СССР, и что-то устроить, о чем тебе пока что неизвестно? Как ты смеешь даже подумать, что я хоть что-нибудь сделаю для тебя недостойное. Я мог ничего не говорить тебе об этом, и ты бы никогда ничего не узнала. И если я все же хочу рассказать тебе обо всем, то разве это не пример того, что ты должна мне верить после этого еще больше и надеяться еще увереннее на счастливый исход нашей дружбы.

Как ты смеешь даже подумать о том, что тебе придется повторять те слова: «никому, никогда, ничего». Разве я хоть чем-нибудь заслужил их, чтобы тебе их повторять?

Мне очень обидно и даже больно видеть в тебе эту перемену. Эту неуверенность, эту боязнь. Зачем ты мучаешь себя и меня? Почему ты так боишься, хотя предстоящее тебе совсем не страшно и ни в чем не изменит никого из нас и ничего – между нами.

Прочти мои новогодние пожелания тебе, прослушай их на пластинке и со спокойной уверенностью жди нашей встречи.

Будь спокойна, здорова, благополучна и счастлива только вместе со мной.

Остаюсь по-прежнему любящий только тебя – твой Борис.

42. Тайна осталась тайной двоих…

23 июня 1949 года

Инусенька! Моя любимая кукла!

Ты сейчас уже, может быть, подъезжаешь к дому, а я сел писать тебе это письмо.

Наша вчерашняя встреча была такой короткой, что мы не успели даже высказать друг другу всего, что хотели. Знаю, что ты уехала от меня с самыми невеселыми мыслями, с плохим настроением и обидой. От этого мне еще тяжелее сейчас писать это письмо и знать, что ты сейчас где-то далеко думаешь о нашей последней встрече.

Ты мне так мало сказала обо всем, что я хотел от тебя услышать, что мне сейчас многое непонятно, и я даже теперь не знаю и не представляю твоего дальнейшего отношения ко мне. Верю только твоим словам и убеждению в том, что ничего страшного нет, и все будет очень хорошо.

Признаться, я не ожидал такого исхода. Мне все казалось проще, малозначительнее и спокойнее. Ведь все это давно прошло, да и было все так смешно, так просто, так далеко от того, что ты сейчас, я знаю, представляешь перед своими глазами.

Руководствуясь расчетами на самое худшее, люди инстинктивно всегда склонны преувеличивать неприятности, опасности, ошибки. Вместе с тем они не улавливают и не понимают того, что этим лишь усугубляют и увеличивают боль и переживания, одновременно еще больше увеличивая последствия самих неприятностей.

Инуська! Знай, что я хочу, чтобы ты ничего не придумывала больше того, что я тебе рассказал, и верила, что все это ничуть не затрагивает корней нашей дружбы и не омрачает ее счастья.

Я хочу, чтобы ты спокойно и уверенно по-прежнему смотрела в будущее и находила в себе новые силы для борьбы за выполнение своих желаний. А я сделаю все, что нужно и, можешь верить, останусь таким, каким ты меня знаешь.

Привет твоим родителям. Крепко обнимаю и горячо целую тебя Твой по-прежнему тебя всегда любящий – Борис.

* * *

24 июня 1949 года

Инусенька! Здравствуй, родная!

Я сижу сейчас на семинаре. Хотел перед уходом дозвониться к тебе, но ничего не получилось. Еще не дали ни Берлин, ни «Голубь». Вчера перед сном к тебе тоже не дозвонился, надеялся, что позвонишь ты, как приедешь домой. Ночью меня разбудил телефонный звонок, но на мои отзывы никто не откликнулся. Может быть, ты? Я не понял ничего…

Инуська! Ну, как твои дела, как возвратилась, как чувствуешь себя после этой поездки?

Зачем ты забрала с собой то, что я написал тебе для объяснения? Я же просил тебя этого не делать, и чтобы это было только между нами, а ты забрала все это с собой, и кроме тебя это могут прочитать другие.

Хочу заметить, что если ты еще не уничтожила письмо, то уничтожь немедленно и не выдумывай никаких причин, чтобы не сделать этого.

Я чувствую себя сейчас значительно легче, чем последние дни перед нашей встречей, но не так уверенно, как было раньше. Ты ничего не высказала мне определенного, ничего не посоветовала, ни в чем не помогла, ни о чем не договорилась. И мне от этого во много раз тяжелее. Ты не только не помогла мне рассеять мои неприятности, но еще больше усугубила их и уехала, оставив меня на середине пути.

Может быть, мы уясним все эти вопросы по телефону, но сейчас мы пока еще не сделали этого. Я сижу сейчас, а перед глазами стоит наша последняя встреча, твой отъезд и моя поездка в СССР. Остается лишь смело, с открытыми глазами смотреть на все события, находить в себе силы для преодоления всех трудностей, и от этого чувствовать себя лучше.

Будь здорова и счастлива, привет твоим родным. Крепко целую и обнимаю, всегда тебя любящий, – твой Борис.

* * *

25 июня 1949 года

– Лучше самая горькая правда,

чем красивая ложь! –

Боренька! Здравствуй, дорогой, по-прежнему любимый и родной!

Пишу тебе первое письмо со времени своего приезда домой. Не обижайся, что я не написала тебе сразу после своего возвращения. Я думаю, что от этого как тебе, так и мне только будет лучше.

Ты, конечно, представляешь, с каким настроением я вернулась домой. Поэтому даже на другой день мое письмо не отразило бы действительности. Это было бы письмо, отражающее мое настроение, а не реальные мысли, не действительное понимание вещей.

Расскажу все по порядку.

Ехала я домой долго, почти 13 часов, поэтому у меня было достаточно времени, чтобы подумать обо всем еще и еще раз. Я думала и одновременно еще раз перечитывала твое письмо, которое ты передал мне дома. При такой теме письма чувствовала я себя ужасно, и слезы обиды, горя и чего-то еще – не пойму точно, но, может, возвращающегося счастья, которое покинуло меня в ночь с 22 на 23 июня, душили меня.

Я думаю, ты представляешь, как мне было тяжело сидеть с твоим письмом в руках, хотя я поняла в нем все именно так, как ты хотел. Но ты пойми, что твое сообщение было для меня совершенно неожиданно. Хотя я много передумала об этом накануне, и откровенно скажу, что подобные мысли, если не совсем точные, возникали в моей голове, о чем ты мог догадаться по тем наводящим вопросам, которые я задавала тебе по телефону, но я сейчас же отбрасывала их как беспочвенные, как невозможные. И вот я читаю, что то, чего я боялась больше всего, – произошло.

Пусть – это дело поправимое, как ты говоришь, но в данное время для меня это – тяжелое испытание моих чувств, – как ранение в мышцу: оно болезненно вначале, потом заживает почти бесследно, и только шрам на поверхности напоминает об этом ранении. Вот так и твое сообщение для меня.

Возможно, что ты был прав, не говоря мне об этом раньше. Возможно, если бы ты сказал мне об этом сразу после своего возвращения из отпуска в прошлом году, мы бы не были тогда вместе.

Не думаю, что я легко восприняла бы тогда это сообщение, может быть, оно принесло мне не меньше огорчений, чем сейчас. Но, во всяком случае, я бы тогда еще не могла рассуждать так, как рассуждаю сейчас. Не могла бы понимать так, как понимаю сейчас, и вот это все и послужило бы осложнением в наших отношениях. Ведь тогда я слишком мало знала тебя, хотя – теперь уже можно сказать – ты и тогда был уже небезразличен для меня.

Но не будем предполагать, что было бы, если бы… Все хорошо, что хорошо кончается! Я тебе уже писала, что твое сообщение было тяжелым испытанием моих чувств, а теперь можешь радоваться – они с честью выдержали все испытания, хотя им достались «трудные билеты»

Я счастлива, что уверена в себе и своих чувствах сама, и смогу доказать тебе, что ты не ошибся. Что все, о чем мы говорили в течение целого года – это не наше воображение, не простое влечение, а большая, нет – огромная любовь.

Хорошо то, что мы свободны сейчас друг от друга, что ничто постороннее, кроме нашей чистой, честной любви в течение года, не связывает нас.

И если мы остаемся после всего этого вместе, то не потому, что мы ОБЯЗАНЫ остаться из-за каких-то причин, из-за каких-то непоправимых поступков, а потому что мы ХОТИМ добровольно остаться теми же только потому, что любим друг друга.

Целый год мы не переходили недозволенных границ, мы не позволяли себе ничего лишнего, и вот сейчас нам обоим только легче от этого. Кто знает, какие мысли могли родиться в твоей голове, если бы я была не та, что есть сейчас. Ведь мог бы ты подумать, что не только любовь держит меня, а что здесь еще стоит и необходимость. Теперь же ты не можешь сказать мне этого, а поэтому мы должны быть оба совершенно счастливы.

Мне хочется привести тебе несколько строк из стихов Алишера Навои:

– О! Для влюбленных много страхов есть!

Страшней всего, однако, стыд и честь:

Хоть в судорогах бейся день и ночь,

Лишилась чести – утешенья прочь!

Позора избежать ведь нелегко

Той, кто в любви заходит далеко! —

Как правильно все здесь написано! У нас с тобой нет этих страхов, и от этого мы оба только счастливы!

Вот видишь, какое большое письмо я смогла написать тебе, когда немного пришла в себя, успокоилась. А если написала бы тебе вчера, то только бы внесла сомнения в твою голову. Вчера я еще даже не понимала сама себя, ходила как потерянная, каждое воспоминание заставляло меня плакать, а делать это я не имела права. Мама, конечно, замечала перемену моего настроения, но объясняла это моей усталостью. Старается узнать другие причины, но я под разными предлогами избегаю таких разговоров.

Боря! Вот видишь, сколько я написала тебе, а сколько еще в голове, и как хочется все это высказать, и как тяжело мне, несмотря на все написанное, несмотря на мое понимание ситуации.

Ведь целый год я думала, что мы с тобой одинаковы во всем, что ты так же не связан ничем, как и я, и когда я узнала, что ошибалась, что мои мысли не совсем соответствовали действительности, мне стало очень больно и обидно. Вот почему я так восприняла твое сообщение.

Напрасно ты надеялся, что я рассмеюсь, когда прочитаю. Я могла бы это сделать только в том случае, если бы ты был безразличен для меня. Так что, как видишь, мой смех был бы не в твою пользу.

Кончаю, так как письмо и так получилось очень большое.

До свидания. Целую тебя как всегда – крепко-крепко. Всегда любящая тебя, только твоя Инна.

* * *

25 июня 1949 года

Инуська! Любимая моя!

Мы с тобой так хорошо поговорили вчера по телефону, а твои пожелания мне были такими радостными, что я чувствую себя сейчас хорошо, как всегда, и по-прежнему вижу в тебе мою хорошую, ласковую и любимую куклу. Я так и считал, что наша дружба от этого не должна ослабнуть, а напротив – должна укрепиться и стать еще счастливее. Я очень рад, что ты чувствуешь себя совсем спокойной, и можешь обо всем подумать серьезно и правильно.

Теперь ты сама можешь проверить и сказать, насколько правильно и последовательно развивались наши отношения в течение истекшего года, и насколько крепкой стала наша дружба сейчас. Наша ставка на то, что она выдержит все испытания и не порвется от этого, полностью подтвердилась.

Я рад, что все по-прежнему хорошо, и мы можем быть спокойными и уверенными друг за друга.

Я пишу это письмо на работе. Еще только 10 часов утра. Сегодня такое хорошее утро, оно напоминает мне то утро, когда я первый раз понял, что я люблю тебя и имею право пользоваться взаимной любовью.

Как хорошо любить и быть любимым, как хорошо жить, когда жизнь нужна тому, кого любишь, как хорошо трудиться для счастья, когда этим трудом доставляешь счастье любимым!

До свидания, моя родная кукла! Будь всегда-всегда счастлива.

Крепко обнимаю и горячо целую тебя. Всегда любящий тебя – твой Борис.

43. Камин горит, огнем охваченный…

26 июня 1949 года

Инуська! Здравствуй, моя любимая кукла!

Я нарушаю свое обещание и пишу-таки тебе это письмо. Но за это, надеюсь, ты не будешь меня ругать? Мы оба сидим сегодня дома, хотя сегодня выходной день и на улице хороший летний вечер.

Мы три раза принимались сегодня говорить с тобой по телефону, и почти весь выходной провели вместе. Мне не хочется ложиться спать, не написав тебе своих пожеланий на сегодняшнюю ночь и завтрашний день.

Я знаю, что ты сидишь сейчас и перебираешь мои письма к тебе. Да, в них много тепла, мыслей, надежд. В них вся моя жизнь за прошедший год, и этой жизнью я всегда буду доволен.

Инуська! Сегодня исполняется уже год, как мы знаем друг друга. Нам не больно за прожитый год, нам радостно помнить о нем так, какой он есть:

– тяжелый, но прекрасный, длинный, но такой быстрый-быстрый, и такой радостный и счастливый.

Год назад мы были никто друг для друга, сейчас мы – все один для другого. Тогда у нас у каждого были свои мысли, надежды, мечты – сейчас у нас нет их по отдельности, а все они только наши. Тогда мы были совсем чужими людьми, а сейчас мы принадлежим только друг другу. Тогда мы не знали, к чему приведет наша встреча, а сейчас мы очень быстро идем к счастливой развязке.

И ВСЕ ЭТО ЗА ПРОШЕДШИЙ ГОД, ЗА ГОД ПОСЛЕ НАШЕЙ ПЕРВОЙ ВСТРЕЧИ, ПОСЛЕ ПЕРВОГО ВАЛЬСА, ВЕЧЕРА И НОЧНОГО ПУТЕШЕСТВИЯ.

Приятно и радостно вспоминать, когда все было правильно, просто, скромно и хорошо. Еще приятнее знать, что все это было так нужно, так необходимо, так много дало нам и еще больше обещает в будущем.

Прошедший год был хорошим и счастливым не только сам по себе, он хорош тем, что создал все, что нужно для нового, настоящего и большого счастья.

Я не говорю уже о том, что нам обоим хотелось бы встретить сегодняшний день вместе. Ведь это такой большой для обоих нас праздник!

Когда мы будем совсем вместе, мы будем ежегодно отмечать три наших (помимо всех остальных) праздника. Это дни нашего рождения и день нашей первой встречи. Согласись, что мы никогда не забудем о нем, и будем ждать этого праздника с такой же радостью, как 1 января и 23 апреля.

Через час пойдет уже второй год, как мы знакомы. Разреши пожелать тебе в первый день этого второго года самых больших успехов во всем, самого большого счастья, новых сил, здоровья, благополучия и хорошей большой любви.

Пусть второй год станет годом счастливой развязки наших стремлений и нашего взаимного благополучия.

До свидания. Спокойной ночи. Целую тебя крепко-крепко. Всегда любящий тебя и всегда только твой – Борис.

* * *

27 июня 1949 года

Любимый мой Боренька! Здравствуй!

Сегодня получила твое письмо за 19 июня. Как мы и думали, они все перепутались в доге. Но это не так страшно, главное, что я все их получила.

В этом письме так же как и в письме за 21 июня, ты пишешь, что хочешь мне что-то сказать, но чтобы я не волновалась, так как после этого ничего не должно измениться в нас и наших отношениях.

Я не знаю, успокоили бы меня эти утешения или нет, если бы я уже не узнала их истинной причины, но сейчас это еще и еще раз бередит мои нервы. Ведь я успокоилась только внешне, а внутренне у меня происходит большая борьба. Я надеюсь, что выйду из этой борьбы победительницей, вернее – уже почти точно знаю, но еще мои раны зажили не вполне.

Не думай, что это притворство или красивые фразы, я не умею говорить их Я пишу и говорю только то, что подсказывает мне мое сердце и мой разум. Но даже между ними бывает иногда разлад, и вот теперь я чувствую, что они, уступая друг другу, начинают соглашаться. А их посредником, который заставляет их помириться, является мое чувство, моя любовь, которая перенесла испытания разлуки, а теперь на ее долю досталось еще большее испытание.

Скажу откровенно – я довольна собой. Я всегда имела представление об идеальной любви, я видела ее в своем изображении, но я не знала точно, так ли я сама люблю, как считаю нужным и правильным, смогу ли я пойти на лишения во имя ее, смогу ли я решить трудные вопросы, связанные с ней.

Теперь я смело могу сказать, что могу, и это доставляет мне счастье. И я буду окончательно счастлива, если узнаю, что ты понял меня и мои мечты, мои стремления не пропадут даром. Если все, о чем мы так много думали – исполнится. Хочется верить, что все это так и будет, только бы скорее прийти к этому концу, чтобы можно было облегченно вздохнуть и сказать: наконец-то!

Сегодня я последний раз прочла твое большое послание. Как и в первый раз, оно отрицательно отразилось на моем состоянии. Скажу откровенно, когда я рвала его, мне казалось, что я разрываю себя, так больно было мне. Если бы я знала точно, что оно никому никогда не Но как в том, так и в другом случае, могут сделать больно нам обоим.

А я не хочу этого, и поэтому, против своего желания, УНИЧТОЖАЮ ЕГО!

– Камин горит, огнем хваченный,

В последний раз вспыхнули слова любви,

В тяжелый час здесь мной назначенный,

Своей рукою письма я сожгла твои… —

Ты можешь не беспокоиться, никто кроме меня не читал его, никто никогда не узнает, что ты там написал.

Боря! Я кончаю письмо. Но мне очень тяжело, я просто дрожу вся от волнения. Теперь мне как никогда необходимо твое присутствие, твое участие. Когда я говорю с тобой, то кажется, что ничего не изменилось. Но стоит мне положить трубку, как тяжесть опять наваливается на меня. Твои письма тоже облегчают мое состояние, поэтому постарайся писать как можно чаще.

Я ЗА ЭТИ ШЕСТЬ ДНЕЙ ИЗВЕЛАСЬ СОВСЕМ: похудела, побледнела, нервы развинтились окончательно, часто плачу без причины. Сколько еще времени понадобится мне, чтобы окончательно успокоиться? Не знаю. Найдешь средство разогнать все поскорее – скорее пройдет. Не найдешь – тогда мне придется самой успокаивать себя, что тогда может и затянуться.

До свидания, родной! Пиши, а еще лучше – приезжай сам. До скорого свидания.

Крепко целую и обнимаю. Всегда любящая тебя, только твоя –

Инка-кукла.

44. Разгадка: правда и домыслы. Часть 1

Учитывая, что новость или сообщение, которое папа сделал маме накануне годовщины их знакомства, была сенсационной, то и реакция мамы была адекватной: и волнение, и ожидание чего-то непоправимого, и слезы рекой, и отчаяние, и собирание себя обратно буквально по кусочкам, и возвращение веры в любовь и в любимого человека.

И я бы никогда так и не узнала ничего об этой истории и, читая эти письма, изводилась от невозможности получить хоть намек на происходящее тогда между родителями, если бы не, как всегда, – его величество СЛУЧАЙ!

А дело было так…

После смерти папы мы с мамой ходили по разным инстанциям и оформляли бесчисленные документы в связи с этим событием. После всех ДЭЗов, нотариальных контор и Регистрационных палат мы, наконец, добрались до военкомата, где надо было оформить пенсию и еще какие-то погребальные выплаты.

Нам выдали бланк солидной, пунктов на 25, анкеты, и мама села его заполнять, а я встала рядом и помогала ей, если у нее возникали какие-то вопросы.

Когда дошли до пункта: состоял ли умерший в других браках? – мама остановилась с занесенной ручкой и замерла.

– Мам! Ну, пиши «нет» и продолжим! – поторопила я ее.

– Оставь меня в покое! Я сама все заполню! – как-то сердито «отшила» она меня.

Я попыталась еще раз сдвинуть ее с этого пункта, но она смотрела на листок отсутствующим взглядом, словно решала: писать или не писать.

Вдруг она решительно написала «да» и стала заполнять следующие графы.

Я пребывала в полнейшем недоумении от этого «да», и не могла дождаться, когда мы разделаемся с этим злополучным документом и выйдем на улицу.

Наконец, мы сдали документы и направились к выходу. Я нетерпеливо открыла дверь, и прямо на пороге сказала:

– А теперь «колись», мамуля! Что это еще за «да» ты написала в анкете?

– Это тебя не касается! – хотела она отделаться от меня. Но мое любопытство было слишком велико, чтобы я так легко отстала от нее:

– Нет, мамуля! Так дело не пойдет! Папу уже не вернешь, и если что-то и было, то теперь этот факт стал уже достоянием истории! А я все-таки дочь, и имею право знать хоть некоторые семейные тайны!

– Это касается только нас с папой! – снова попыталась она отвязаться от меня. Но я была настроена решительно, и отступать не собиралась.

Мы пришли домой, пообедали, а потом я подсела к ней на диван и сказала:

– А вот теперь, мамочка, я тебя очень внимательно слушаю!

. – Да нечего особенно рассказывать, – вздохнув, сказала мама, видно вспоминая это событие. – Да и давно это было, еще до нашего знакомства.

– Тем более – теперь уже вполне можно снять гриф «Сов. Секретно» с этой информации.

Мама немного помолчала, словно перебирая в памяти все события тех далеких лет, потом опять глубоко вздохнула и буквально несколькими штрихами изложила ситуацию. Конечно, я тут же забросала ее вопросами, но она очень неохотно ответила мне, и кое-что мне пришлось как-то додумывать для себя, чтобы представить всю картину.

Что получилось из нашего совместного «творчества» я сейчас и расскажу.

Во время войны в г. Белебей (Башкирия), где жил папа, расквартировывали партию эвакуированных. К ним в дом поселили женщину с дочкой Евгенией Кучеровой, папиной ровесницей или чуть моложе. Они общались как приятели, но когда папа уезжал в военное училище в Киев, Женя сказала, что будет его ждать, а он, по простоте душевной, пообещал, что женится на ней после окончания училища.

Это были почти детские, несерьезные обещания с обеих сторон, не имеющие под собой никакого фундамента. Какое-то время они обменивались письмами, потом папа понял, что она ему совсем не интересна как человек, за эти годы они ни разу не виделись, повзрослели и стали совсем другими, нежели, когда были детьми. И мысль о женитьбе на ней вовсе не вдохновляла папу. Но он решил, что все это как-то само собой утрясется.

Пролетели 4 года учебы в училище, папа получил назначение в Германию и убыл к новому месту службы, считая себя совершенно свободным человеком, выбросив из памяти все свои обещания.

Но девушка оказалась настырной, и не желала терять завидного жениха. Она написала, что раз он обещал жениться, то обязан выполнить свое обещание, чтобы не позорить ее – она всем сказала, что ждет жениха и готовится к свадьбе. В противном случае она напишет его начальству и испортит ему карьеру.

Отец сначала «встал на дыбы», но потом, по совету друзей, написал ей, что в июле приедет в отпуск и они все решат. И вот, за три дня до отпуска, папа встречает на танцплощадке маму, и понимает, что никакая Евгения ему сто лет не нужна. Но, как честный человек и джентльмен, он должен был поехать и разобраться в ситуации. Вот тогда он и передал маме ту записку, в которой просил дождаться его и все объяснить.

После окончания войны Евгения вернулась в свой Рославль, откуда они были эвакуированы. Туда и отправился наш «горе-жених». Там он нашел Евгению, которая вместе со своей мамой так напустились на него, так расписали дальнейшую судьбу Жени, над которой будет смеяться весь город (по случаю бегства жениха от невесты), что отец по молодости и доверчивости сказал им, что раз так стоит вопрос, – он женится на Евгении, но жить с ней все равно не будет, а сразу и разведется под любым предлогом. А она может потом объяснять развод своим подругам, как ей заблагорассудится.

И маму, и дочь Кучеровых это устроило. Молодые расписались на другой же день. А вот с разводом вышла заминка. Когда отец пришел за разводом, ему предложили прийти через месяц, т. е. дали месяц на примирение. Вот этого он предугадать не мог. Отпуск кончался, и в следующий раз попасть в СССР он мог только через год, в следующий отпуск.

В результате всей этой истории отец вернулся в Германию женатым человеком, но никому об этом не сказал, а тем более – маме. Он не хотел ее потерять, а она ни за что не стала бы встречаться с женатым человеком.

Поэтому целый год, до следующего отпуска, он хранил эту тайну. Но отношения с мамой перешли в такую стадию, когда молчать уже было нельзя, просто нечестно. И вот папа стал готовить ее к этому объяснению, очень боясь этой информацией разрушить их отношения, то большое чувство, которое они взращивали целый год и очень боялись потерять.

Что получилось из этого объяснения – понятно из писем.

И вот теперь папа должен был опять ехать в Рославль и оформлять развод. Никто не знал, что его там ждет, какие разборки со стрельбой…

Теперь почитаем письма этого периода, посмотрим, чем дело кончилось с этим фиктивным браком.

* * *

7 июля 1949 года

Инусичка! Здравствуй, моя родная кукла!

Сейчас получил твое хорошее, большое и теплое письмо за 29 июня.

Оно прямо противоположно твоему же письму от 27 июня. И я от души рад ему и чувствую себя вполне спокойным, уверенным и вместе с тобой счастливым.

Я разделяю с тобой твое заявление о том, что ты очень скрытна, и что нужно очень много времени, сил и труда, чтобы ты пошла на откровенность. И если ты это сделала сейчас в отношениях со мной, то от этого я чувствую себя вдвойне счастливее!

Я от души рад узнать о том, что ты по-прежнему та же моя хорошая, ласковая и любимая Инка-кукла, что ты ни в чем не изменилась в отношении ко мне, и что веришь мне так же, как самой себе.

Мне вспоминаются слова из романа Чернышевского «Что делать?»

– Любить человека – значит верить ему во всем.

А ведь чтобы заслужить такое большое доверие, нужно очень и очень многое. Что ж, я горжусь тем. Что сумел заслужить это доверие, смог заслужить твоей откровенности, наконец, самого большого в жизни – твоей чистой и большой любви!

Можешь знать, верить и помнить и ты также о том, что никто не знает меня больше, чем ты, и никому и никогда я не доверял себя всего так уверенно и спокойно, как тебе.

Можешь знать ты и о том, что я верю тебе так же, как сам себе.

Можешь и должна знать и о том, что и тебе это досталось не очень легко. Но не огорчайся, родная! Помни, что «чем трудней борьба, тем прекрасней и обаятельней победа».

Я рад твоему сегодняшнему письму, и мое ответное получилось таким же хорошим, веселым и жизнерадостным.

Теперь подумай, как просто мы можем друг другу помочь даже в разлуке чувствовать себя счастливыми.

До свидания, кукла, до послезавтрашней встречи. А сейчас я крепко целую и обнимаю тебя и жду, жду, жду…

Всей душой любящий тебя и всегда только твой – Борис.

45. Без права на ошибку

28 июня 1949 года

Инусенька! Здравствуй, моя родная кукла!

Вот уже три дня нет совсем твоих писем. Сегодня хотел поймать тебя на работе в 13.00, а ты уже убежала обедать, позвонил домой, а тебя еще нет. Так и стараешься быть где-нибудь между домом и местом работы… Вчера вечером тоже убежала от телефона.

Инуська, милая!

Прошло уже два дня второго года, как мы узнали друг друга. Теперь на вопрос – сколько времени мы знаем друг друга – мы уже можем отвечать, что второй год. Это много?

Вчера вечером я уснул с трубкой в подушке и мыслями о тебе в сердце и голове. Проснулся в половине восьмого, и к тебе позвонить, конечно, не успел. Ты не сердись на меня за это, кукла. Сегодня думаю сходить в кино, а завтра я буду на встрече с делегатом Парижской сессии Совета Министров Иностранных дел, и думаю услышать много интересного и нового…

Инусенок! Как твои дела, здоровье, мысли? Вспоминаешь ли ты наш прошедший год и наш третий большой праздник, который я в числе двух других предложил тебе ежегодно отмечать?

Так ли ты, как я, скучаешь и всегда помнишь обо мне, так ли, как я, всегда хочешь быть со мной вместе и повторить снова прошедший год, только лучше, богаче, шире?

Прости за эти воспоминания, но они так смело пришли сейчас мне в голову и так требовательно захотели быть высказанными тебе, что я не решился возражать этому.

А сейчас я заканчиваю свое письмо, и всей душой хочу пожелать тебе самых прекрасных успехов во всем.

До свидания, Инусенька! Крепко-крепко тебя обнимаю и горячо целую.

Всегда любящий тебя, только твой – Борис.

* * *

29 июня 1949 года

Боренька, родной мой, здравствуй!

Уже давно нет от тебя писем, а ты должен знать, как я скучаю без них. Хорошо, что у меня сейчас, в связи с окончанием полугодия, много работы, которая не оставляет мне много времени для личных мыслей. Сейчас как никогда мне необходимо твое присутствие. Если бы я видела тебя, то было бы совсем хорошо. А то если ты долго не звонишь, у меня в голове появляются какие-то дурные мысли, о которых прежде я не имела представления. И мне стоит больших трудов разогнать их.

Боренька! Не думай, что я изменилась в чем-нибудь. Я все такая же, всегда любящая тебя всем сердцем. Теперь это видно еще больше. Я где-то читала, что человек никогда не знает своих сил; только тогда, когда на его долю выпадают серьезные испытания, он показывает, на что способен. Вот так было и у меня. Сначала я сама не знала точно, что со мной. Потом постепенно я начала понимать, что мое чувство постепенно выливается во что-то определенное. Кажется, новая разлука все больше показывала мне, как тяжело переносить отсутствие любимого человека.

А последнее испытание, выпавшее на мою долю, окончательно определило все.

Если ты заметил, я – очень скрытный человек. Я никогда не стану говорить того, чего не надо говорить до определенного момента. Никогда не стану говорить лишнего, а тем более – неправильного. Даже мама, с которой я откровенна более, чем с кем-либо, не все знает из того, что знаю я, что я чувствую. Если только о чем-то догадывается, но уж тут я не виновата.

Так что – СЕГОДНЯ ИЛИ НИКОГДА!

Мы с тобой уже о многом говорили, но я еще никогда не говорила тебе всего так открыто, как сейчас. Суди сам как хочешь, но ведь когда-нибудь об этом все равно нужно было бы говорить.

Я тебе писала еще раньше, что если я ошибусь в тебе, то больше никогда, никому и ничему не поверю. Я повторяю эти слова еще раз и сегодня. До сих пор я уверена в своих силах, верю в счастливое будущее, а когда веришь, то обязательно победишь!

Пройдет еще немного времени, я успокоюсь окончательно с твоей помощью, и надеюсь, что больше даже тень ненастья не пройдет над нами.

До свидания. Всего полторы недели осталось до нашей встречи. Крепко обнимаю и целую моего любимого киндера, которому я верю во всем так же, как самой себе.

Всегда любящая тебя, только твоя Инна.

* * *

30 июня 1949 года

Инуська! Милая моя кукла!

Осталось 10 дней до нашей встречи. Очень хотелось бы, чтобы это было сейчас Твоих писем уже нет 4 дня, и я жду их вместе с тобой, скучаю без них, как без тебя, и дуюсь на них, когда они задерживаются, тоже, как на тебя, когда ты вместо 15.00 приходишь в 16.30, а то и позже.

Сегодня я поздно встал, но к 10-ти уже пришел в свой кабинет. Сейчас уже 18.00. Я хорошо поработал: подготовил две больших философских лекции. Пришлось перечитать много литературы и составить обстоятельные конспекты. Я уже целый месяц не занимался такой работой, и поэтому сегодня делал это с большим удовольствием.

Теперь я закончил подготовку и сел поговорить с тобой. Но тебе, наверное, некогда шутить со мной, потому что у тебя много работы, да ко всему ведь – эти бухгалтерские отчеты!

Вчера нам с тобой не дали поговорить, и я уснул обиженный и надутый. Признаюсь, на тебя я дуюсь и сейчас, что так долго нет твоих писем, и тебе за это от меня влетит.

А сейчас – будь здорова и счастлива. Передавай привет маме и папе. Крепко обнимаю и горячо целую – всегда только твой – Борис.

46. Перед поездкой в СССР

18 июля 1949 года

– Пусть тяжелы недели,

Живу мечтой о дне –

Ты в офицерской шинели

Снова придешь ко мне…

Скажешь как прежде: – Родная!

Слезы украдкой блеснут…

Разве у вас не бывает

В жизни подобных минут? –

Боренька! Родной мой!

Мое письмо сегодня отличается от других моих писем. Во-первых, несколько странно то, что я пишу тебе это письмо, а ты лежишь у меня на диване напротив.

Во-вторых, уже через несколько часов мы расстаемся на долгое время, и кто знает, когда нам удастся встретиться опять?!

Боренька! Я не хочу писать о том, как тяжела для меня эта разлука, ты видишь это сам. Я еще никогда не расставалась ни с кем с такой болью в сердце, как теперь.

Я не могу сейчас писать тебе об этом, так как уже сейчас хочется бросить в сторону перо, а самой крепко-крепко прижаться к тебе, чтобы хоть эти оставшиеся 5 часов побыть вместе с тобой, а не расстоянии двух метров друг от друга.

Два метра! А через несколько часов нас будут разделять сотни километров!

Боренька! Любимый мой!

На прощание мне хочется сказать тебе самые теплые и нежные слова, а самое главное – я хочу, чтобы ты совершенно спокойно ехал и делал свои дела. Пусть не беспокоит тебя мой отъезд в санаторий в Бад-Эльстер. Помни, что где бы я ни находилась, в каком бы обществе не была, я всегда буду думать и помнить только о тебе. Только ты для меня сейчас самое дорогое в жизни, только к тебе обращены мои мечты, и ты даже в мыслях не должен иметь сомнений и тревог за меня.

Скажу даже больше. Если, что лучше, конечно, не надо, с тобой что-либо случится, если ты под влиянием чего-либо или кого-либо изменишься, если я стану для тебя безразлична, то для меня не будет на земле жизни.

Не думай, что за этими словами кроются мысли о смерти, нет, но я хочу сказать, что я теперь уже никогда не смогу никого полюбить так, как я люблю тебя сейчас. Вот поэтому мне и хочется, чтобы ты, прочтя это письмо,

Выбросил из головы все, что не должно занимать в ней место.

До свидания, родной мой! Приезжай скорей ко мне, помни, что я жду и буду ждать тебя каждый день, каждый час, каждую минуту и даже секунду!

Крепко-крепко тебя целую и обнимаю.

Всегда твоя и только твоя

Инка-кукла.

* * *

18 июля 1949 года Хемниц

Инусенька! Кукла моя любимая!

Еще несколько часов мы сможем пробыть с тобой вместе, а потом нам придется расстаться и, может быть, сравнительно долго не видеть друг друга.

Покидая твой город, мне хочется всей душой поблагодарить тебя лично и твоих родителей за все-все хорошее, чем окружили вы все меня в эти проведенные у вас три дня.

Мне в тысячу раз тяжелее, но вместе с тем не меньше и приятнее уезжать именно отсюда, окруженным твоей лаской и заботой, твоими напутствиями и пожеланиями. Мне давно уже не приходилось уезжать так. Это было лишь, когда еще была жива моя мать, и она провожала меня в путь-дорогу.

Я счастлив, и с этим чувством уезжаю в свой путь, зная, что здесь оставляю тебя, мою любимую, хорошую, родную.

Я счастлив, что ты оказалась способной воплотить в себе ласку и внимание моей матери, ее заботу и тревогу за меня, горячую любовь и беспокойство любимой.

Поэтому я так спокойно вверяю тебе всего себя, свои мысли, чувства, свои заботы и тревоги, свою совесть, гордость и честь.

Я не сомневаюсь в том, что могу отдать в твои руки все это с самой большой надеждой и уверенностью, с полным спокойствием за искренность твоих мыслей обо мне и нас обоих.

Мне хочется вспомнить и несколько глубже понять твои вчерашние, вернее – уже сегодняшние мысли о том, что я тебе нужен прежде и больше всего как человек, без всего того, что меня окружает и что имеется даже во мне самом – как мужчине.

Напрасно ты думала, что я обижусь за эти твои объяснения, хотя ты не имела права думать, что я так представлял себе наши отношения. Я не обиделся, нет, родная. В наше время, к несчастью, еще очень много случаев, когда вещи командуют людьми, когда люди так глупо зависимы от них, когда любовь подчиняется множеству побочных выгод и тем самым теряет свою кристальную чистоту, прелесть и обаяние, которые так присущи нашей с тобой любви.

Мы можем гордиться, что почти первыми выскочили из рамок этой имевшейся раньше у людей зависимости от побочных побуждений, и нас ничто не связывает более, как наше искреннее желание – найти счастье лишь в нас самих, в жизни, настоящих людях.

Прости, если я отвлекусь несколько к своей философии и глубже рассмотрю и объясню тебе существо этой зависимости.

– В жизни всегда духовное зависит и определяется, прежде всего, материальным. Поэтому любовь, как самое сильное проявление одной из сторон нашей духовной жизни, тоже не может не определяться и определяется нашей материальной жизнью.

Ни одна здоровая мысль, чувство, а значит, и любовь никогда не возникает раньше, чем возникнут материальные условия для их осуществления. Поэтому, если мы полюбили друг друга, то нужно понимать, что это не просто слепое желание наших сердец, движение его чувств. Нет. Это гораздо глубже.

Это значит, что материальные условия для живого воплощения в жизнь нашей любви или уже имеются, или находятся в стадии становления. Ведь именно поэтому так прекрасна мысль, что дружба любит равенство.

Эта мысль выражает не только равенство взаимных чувств двух людей, это отражает, прежде всего, приближенное равенство тех материальных условий, порождением которых она является. Сама она отображает примерно одинаковое состояние культуры, идеологии людей, их взгляды на жизнь, будущее, личное и общественное.

Отсюда мысль, что в нашей любви мы не смотрим на материальное, – отпадает сама собой, даже без упоминания об этом, ибо сам факт, что мы любим друг друга, уже говорит о том, что это отображает примерное равенство во всем, которое возникло независимо от нас, а мы – лишь правильно отобразили его своими отношениями.

Но все духовное, что возникает в жизни лишь позднее и как производное после первичного, материального, возникнув, не остается пассивным, а само воздействует на породившее его материальное, и воздействуя, ускоряет рост материального.

Отсюда мое утверждение о том, что были бы мы и наша любовь, – будет все, что нужно для ее материального закрепления.

Инка-кукла!

Вот я вчера ходил вечером надутый на тебя.

Я прошу простить, что даже своим пребыванием омрачил твои несколько часов.

Но мне хочется сейчас сказать тебе, что любовь всегда несколько эгоистична, и именно в этом здоровом эгоизме ее прелесть, чистота, сила и обаяние.

Она эгоистична. Потому что не признает ничего другого между людьми, что она обязательно хочет подчинить себе все наши желания, что она не хочет признавать и всегда опровергает все другие чувства в нас, кроме самой себя.

Но ведь делая это, она, вместе с тем, очищается от всякой посторонней грязи, и тем еще больше возвышает и утверждает себя над всем остальным,

Может быть, именно поэтому мы и говорим, что ревность есть признак большой любви.

Не имея намерения признавать что-либо, кроме самой себя, отвергая все, – любовь из каждой мелочи раздувает большое и вступает в борьбу с этой мелочью с такой неконтролируемой энергией, что ее хватило бы для уничтожения действительно большого препятствия.

Вот поэтому-то нам и становится смешно всегда, когда это препятствие уничтожается и сводится из больших, придуманных нами преград, в свои совсем мирные и безвредные рамки.

Я хочу, чтобы ты понимала эту скромную философию, и простила мое вчерашнее настроение.

Через несколько часов мне предстоит длинный путь. Можешь знать и верить, что весь его я проделаю вместе с тобой, моей любимой куклой, моей ласковой и доброй Инуськой.

Я знаю. Что ты будешь скучать и грустить обо мне, тебе захочется моих ласк, моих полудетских выходок, споров и разговоров. Можешь верить, что и мне не меньше захочется твоих. Я знаю, что ты будешь беспокоиться и волноваться за все мои дела, за меня самого, за мое благополучие, хотя знаешь, что я ничего не позволю плохого.

Поверь, что и я, несмотря на всю мою веру тебе, чуть-чуть все равно буду думать и выдумывать.

Но не нужно отнимать у нас этого чувства фантазии. Оно помогает нам чаще думать о хорошем, нежели о плохом, чаще облегчает жизнь, чем омрачает, чаще заражает нас здоровым оптимизмом и двигает вперед, нежели отставанием и застоем.

Но мне хочется напомнить тебе, кукла, что для того, чтобы наша фантазия выполняла именно эти положительные задачи, нужно одно самое необходимое условие – это постоянная вера друг в друга, в нашу любовь, в наше счастье!

До свидания, моя родная. Целую тебя крепко-крепко. Отдыхай, поправляйся и жди, жди, жди…. Ты умеешь это делать.

Всегда твой, всей душой тебя любящий – Борис.

Вот так вот! Вместо нежного прощания – целая лекция по философии. Терпеть не могу философию. Там, где все ясно и понятно, после таких вот философских выкрутасов, забудешь, как говорится, зачем пришла. Поток многословия смывает все чувства и оставляет лишь раздражение о куче потерянного времени. Я понимаю, что своими высказываниями я обижаю каких-нибудь философов, но честное слово – вместо этих глубоких истин я предпочла бы еще раз услышать просто «Люблю!»

47. До встречи после разлуки…

19 июля 1949 года

20.20

Инусенька! Милая моя кукла!

Лишь сегодня я убедился, как тяжело тебе будет одной у меня в комнате, и как обидно будет видеть вместо меня коротенькую записку, еще больше лишь увеличивающую тоску.

Мой сегодняшний день был для меня самым мучительным, самым грустным и тяжелым. Больше половины его я проспал, но даже оставшиеся несколько часов тянулись целую вечность.

Еще 2 часа осталось мне сидеть в твоей комнатке, а потом мне предстоит оставить ее, и, кто знает, когда я еще увижу ее. Но странно! Как ни тяжело было мне в течение дня в ней одному, мне еще тяжелее и обиднее оставлять ее, тем более, что в ней нет тебя!

За четыре дня, проведенные в ней мною, я уже так к ней привык, как к самой тебе, и полюбил ее вместе с тобой и всеми твоими безделушками. И вот теперь мне предстоит оставить все это и сменить этот теплый, ласковый уют на дорожный вагон, вокзальный зал или – в лучшем случае – гостиницу.

Инуська! А как мне понятно сейчас, что и ты сидишь вот так же у меня и думаешь, а может быть, и пишешь об этом дне.

Я прочитал твое письмо, что ты написала мне на прощанье. Прости, что я это сделал, не уехав еще отсюда. Но ведь с тобой мы все равно уже не увидимся до моего отъезда. Я верю всему, что ты сумела объяснить мне в этом письме. Моим ответом будет выражение твердой уверенности в том, что мне в тысячу раз будет легче в моем длинном и трудном пути с твоими ласками, заботами, твоей большой любовью.

Я постараюсь быть спокойным за тебя, а ты будь спокойна за мое благополучие в дороге и за благополучие наших отношений. Ты просишь меня остаться здесь до твоего приезда. Не делай этого, родная! Нам нисколько не будет легче от этого. Я сейчас уезжаю, и осталось уже несколько минут до моего ухода от вас. Приезжай завтра, не грусти, собирайся в санаторий и хорошо-хорошо отдыхай.

Пиши мне по адресу: Смоленская обл. г. Рославль. До востребования.

Я буду тебе часто-часто писать и коротко сообщать тебе о своих делах.

А сейчас еще раз спасибо тебе, родная, твоим папе и маме за все-все.

До свидания, до встречи после разлуки. Будь здорова и счастлива.

На прощание обнимаю тебя крепко-крепко и много раз целую, всегда всей душой тебя любящий и всегда только твой – Борис.

* * *

19 июля 1949 года

Боренька! Любимый мой, родной!

Если бы ты знал, как мне плохо сейчас! Только что кончила говорить с тобой по телефону, убрала со стола и вот пишу тебе.

Как тяжело сидеть одной в комнате и знать, что ты не придешь, не скажешь ласковых слов…

Когда я зашла в комнату, то на меня пахнуло нежилым воздухом, от которого уже мне стало плохо, т. к. этот запах дал мне почувствовать, что ты не придешь. Стала читать письмо, оставленное мне, и к горлу подступил комок, а из глаз потекли слезы. Хорошо, что никого нет, и никто не помешает мне хотя бы поплакать. А сама я не стыжусь их, ведь это слезы любви, счастья и радости, и в то же время – слезы тоски и горя…

Ведь я привыкла всегда быть в этой комнате с тобой, а сегодня я сижу здесь одна и знаю, что где-то за 250 км отсюда ты тоже сидишь и скучаешь. Нет, ты сейчас уже едешь на вокзал, чтобы не опоздать на поезд. Как бы мне хотелось пойти сейчас с тобой на вокзал и крепко поцеловать тебя на прощание, а не говорить своих пожеланий по телефону.

Боренька! Родной мой! Прочла написанное и осталась не очень довольна, потому что это письмо не отражает моего настоящего состояния, а прошлые две ночи, проведенные без сна, дают о себе знать: мысли почти не слушаются меня.

Спасибо тебе за все то, что ты написал мне на прощание. Все эти письма помогут мне перенести все невзгоды, боль разлуки, все самое наихудшее, что встало передо мной вместе с твоим отъездом в СССР. Мне хочется, чтобы твой отъезд остался уже позади, чтобы я не провожала, а встречала тебя. Конечно, когда-нибудь, отъезд будет позади Поезжай и будь спокоен за все. Никогда не думай ничего плохого, а когда вернешься, то сразу звони, чтобы я об этом сразу узнала.

До свидания, родной мой, любимый. Крепко тебя обнимаю и горячо целую. Только твоя Инка-кукла.

48. В Рославль

22 июля 1949 года

г. Брест

Инуська! Здравствуй, родная моя!

Ну вот, я уже в СССР. Весь прошедший день шел сильный дождь. Он намеренно старался развести нас в разные стороны. Я смотрел в окно и вспоминал наши последние дни. Какие они были хорошие!

Я весь этот период буду помнить о них, как о последних днях, которые мы так хорошо провели перед моим отъездом…

Каждая мелочь напоминает мне о тебе, и этим еще больше дополняет мое состояние, которое полностью посвящено моими мыслями о тебе.

Со мной сейчас ваша кепочка, которую так заботливо вручила мне НАША мама; я привез сюда ваши пирожки, я умываюсь подаренным тобой мылом, чищу зубы привезенной тобой пастой, разгадываю кроссворды и пишу в них твоим карандашом, который я, без твоего разрешения, взял у тебя на столе. Я даже подворотнички подшиваю твоими нитками и смазываю лицо твоим кремом поле бритья.

Вот видишь, кукла, сколько всего твоего едет со мной, и не дает мне ни минуты отвлечься от мыслей о тебе. Ты старательно сама все это сделала, и твои старания увенчались полным успехом.

Я сейчас уже в СССР, где мы еще никогда не были вместе с тобой, но поверь, что здесь ты для меня почему-то еще дороже, еще ближе, родней и нужней.

Свои дорожные впечатления я опишу тебе позднее. Когда приеду на место, а сейчас ограничусь лишь общим замечанием о том, что все эти впечатления еще больше вселили в меня мысль, что чем быстрее мы будем вместе, тем лучше и спокойнее для нас самих. Почему – я расскажу, когда приеду в Рославль и смогу написать тебе первое после дороги, большое письмо.

Это же письмо пусть будет моим первым приветом тебе и твоим родителям с нашей любимой родины, от всех наших советских людей.

Инусечка! Из Франкфурта я три раза дозванивался до Хемница, но он всегда вызвал вместо твоего номера – немецкий, и я так и уехал, не попрощавшись с тобой. А сейчас ты уже уехала в санаторий.

Знаю, что тебе тоже было трудно, грустно и обидно. Но впереди у нас самая долгожданная, самая заслуженная, а потому – самая радостная встреча. С мыслями о ней нам легче будет провести это время.

Не грусти, не скучай и не беспокойся обо мне и помни, что я теперь уже чуть-чуть всегда беспокоюсь о тебе. Ну, оставайся, моя милая кукла, а я еду дальше.

Желаю тебе успехов во всем. Здоровья и сил для ожидания нашей встречи. Целую тебя крепко-крепко. По-прежнему всей душой лишь одну тебя любящий и всегда только твой – Борис.

* * *

24 июля 1949 года, г. Рославль

Инусенька! Здравствуй, моя любимая кукла!

Ну, вот я и приехал и устроился на новом месте.

Расскажу тебе все по порядку, хотя это очень долго и неинтересно. Приехал я в Рославль в 1час25 минут ночи с 23 на 24 июля. Как и следовало ожидать, меня, конечно, никто не встретил, и мне пришлось одному блуждать сначала по вокзалу, а потом – по городу.

Мои опасения об отсутствии гостиницы в городе оказались излишними. Я отыскал гостиницу, но к несчастью там не оказалось мест. Помогло мое дипломатическое искусство. После длительных рассуждений и убеждений мне, наконец, удалось дежурную заставить отыскать мне одно свободное место по соседству с занятой уже койкой. Отдельных номеров здесь нет, чего мне, конечно, не понравилось. Утром я проводил своего соседа и упросил начальника отдать всю эту комнату в мое распоряжение. Сейчас я ее и оплачиваю и занимаю один, а потому – расположился как дома.

В 11.00 я переправил сюда свой чемодан с вокзала и теперь весь здесь.

Доехал благополучно, хотя и не так хорошо, как думал, судя по разговорам ранее ездивших. Всю дорогу помнил, думал и сейчас думаю о твоем отъезде.

Ну, а теперь коротко о моих «служебных делах».

Только заранее предупреждаю, что не буду распространяться, а сообщу в общих чертах.

– Ввиду того, что лица, которые мне были нужны, не изъявили желания встретить меня, мне пришлось коротенькой записочкой через посыльных оповестить их о моем приезде и предложить встретиться в моей гостинице. Через час я получил ответную информацию с высокомерным заявлением и отказом сделать это, и с предложением прийти самому к месту, куда я командирован. Бесспорно, мне пришлось пойти самому,

Идейное единогласие было достигнуто, конечно, нелегко и непросто. Обо всех подробностях расскажу, когда приеду. Будет и смешное, и серьезное.

Казалось бы – осталась лишь другая сторона, организационная. Но как уладить ее за самый короткий срок? Как мне хочется быстрее все сделать и от всего этого заслуженно отдохнуть с тобой, моя хорошая, любимая, родная.

Инночка! Расставил на столе все твои безделушки, разложил письма, поставил твою маленькую фотокарточку «с цыпами» и даже большой букет живых хороших цветов. И мой уголок и здесь стал уже уютный, теплый, как и там, дома. У меня стоят две койки, одна свободная.

– Кукла! Иди ко мне, нам не будет тесно. Я знаю, что ты не захочешь…

Ты сейчас уже в санатории, отдыхаешь, загораешь, танцуешь. И бесспорно, чуть-чуть думаешь обо мне.

Но не забывай, кукла, что я тоже чуть-чуть волнуюсь за тебя, хотя твое письмо, написанное мне на прощание, так уверенно требует выбросить из головы все сомнения.

Признайся, ведь и ты немного беспокоишься и все чуть-чуть преувеличиваешь, не правда ли?

Ну, хорошо, родная моя! Отдыхай, поправляйся и жди, жди, жди меня. Привет и самые хорошие пожелания НАШИМ папе и маме. (Ты разрешила мне называть их нашими, и я называю их так, лишь когда с тобой).

Обо мне не беспокойся. До свидания и скорой встречи

Целую и обнимаю тебя крепко-крепко. Всегда только твой – Борис.

49. Упрямый дипломат

27 Июля 1949 года. Г. Рославль

Инусичка! Милая моя! Здравствуй!

Ну, вот и прошел еще один день.

… Придется сказать, что он был, по-видимому, предпоследним днем моей подготовительной работы. Но ведь это еще только подготовительной, а сколько еще ее основной!

Ты только не волнуйся, родная, и не беспокойся за меня, положись на своего упрямого дипломата. Правда, мои расчеты на упрощение моих дел провалились. Но это не должно ни пугать, ни огорчать как меня, так и тебя. Ведь ты же знаешь, что я решительный и настойчивый, и на полдороги не остановлюсь.

А ведь ты не знаешь, сколько мне пришлось выдержать идейной борьбы, и нужно сказать, что это было далеко не последним и немаловажным вопросом. Я расскажу тебе обо всех деталях, когда приеду.

Надеюсь, с тобой ничего не случится плохого, и мы встретимся так же тепло, как расстались.

Инка! Милая! Ты беспокоилась, что я могу здесь измениться под влиянием новых людей, условий! Если бы ты знала, как это все не так, как ясно передо мной всегда встаешь ты, любимая, далекая, родная!

Страшно скучаю и жду твоих писем. Но когда они еще успеют прийти ко мне. Хочется побывать в своей комнатке и прочесть твою записочку, которую ты оставила у меня на столе.

А сейчас пока я читаю твое письмо, написанное мне тобой на прощание, и его смелые заявления всегда радуют и успокаивают меня.

Инусенька! Любимая! Ну, пиши же скорей! Как ты отдыхаешь, поправляешься, думаешь о нашей встрече?

Передай мои самые хорошие пожелания маме и папе. Будь благополучна и счастлива. Крепко обнимаю и целую тебя. Всегда всей душой тебя лишь одну любящий и всегда только твой – Борька-киндерёнок.

* * *

29 июня 1949 года. Г. Рославль

Инночка! Здравствуй, любимая!

Я очень ждал сегодня твоего первого письма, но оно не пришло, и поэтому мне сейчас как-то обидно за это…

…Мои основные дела затягиваются, отчего у меня немного неспокойное состояние, но я еще не теряю веры в благополучное их разрешение. Только очень не хочется так бестолково проводить здесь дни и думать о том, как хорошо можно было бы провести их вместе. Ют этих мыслей становится неприятно и обидно, а обижаться приходится только на самого себя.

Тогда я беру в руки настольное зеркало с твоим портретиком, ложусь на диван и, глядя на тебя, вспоминаю и представляю тебя сейчас, жду и предугадываю нашу встречу.

Инка! Ты не думай, что я выдумываю что-нибудь лишнее про тебя. Мне почему-то никогда это не приходит в голову. Я вспоминаю тебя, какой ты была в месяцы нашего первого знакомства и знаю, как осторожна ты была со мной, и как мало вольностей позволяла при обращении..

Не думаю, чтобы за месяц ты могла с кем-нибудь сдружиться больше, чем со мной за прошедший год. А потом – я ведь каждый день беспокою тебя своими письмами и не даю тебе отрываться надолго от мыслей обо мне.

И знай, что я пишу тебе ежедневно не только потому, что мне самому необходимо поговорить с тобой и что нужно успокоить тебя, но и потому, что я все-таки чуть-чуть волнуюсь за, и поэтому стараюсь как можно чаще поворачивать твои мысли в нашу общую сторону.

Мне будет в тысячу раз легче и спокойнее, когда я получу твое первое письмо. Ведь ты обещала мне писать очень часто, поэтому я имею право надеяться, что буду получать их каждый день. А как мне хочется увидеть эти скромные листочки, написанные некрасивым, но таким знакомым и дорогим мне почерком.

(Это надо же! Еще и критиковать взялся! Почерк ему не нравится, видите ли! Ревнивец несчастный и самовлюбленный пингвин! Шутка!)

Как мне хочется в конце твоих писем снова видеть самые теплые и самые дорогие слова и подпись: – всегда твоя и только твоя Инка-кукла! –

В них для меня так много ласки, тепла и любви, в них столько прекрасных пожеланий твоих и заботы обо мне, в них так много надежд и счастья! Мне с ними всегда хорошо, приятно и радостно, и я жду, жду и жду их давно.

Пиши чаще, быстрее, больше. Отдыхай хорошо и спокойно, не волнуйся за меня. Со мной все будет хорошо, и я всегда останусь твоим любимым киндеренком.

Привет твоим родным. Крепко обнимаю тебя и горячо целую много раз.

Всегда всем сердцем любящий тебя и всегда только твой – Борис.

18.25. г. Рославль

50. Далеко от тебя…

Любимой Иннусичке 31 июля 1949года. От Бориса

– Прекрасны мысли о тебе, родная!

И легок слог, и радостен мой стих

к тебе! –

Далеко от тебя, в незнакомом тебе городишке,

Среди новых людей, ежедневных сует и тревог,

Здесь, у тихой реки, на обложке захваченной книжки,

Я писал, вспоминал и мечтал о тебе, сколько мог.

Я один здесь. Лишь ветер срывает листочки,

Да река вот со мною. Ведь ты же ко мне не придешь?

Я с любовью пишу эти буквы, слова, эти строчки.

Да и ты их, я знаю, ведь тоже с любовью прочтешь.

Мои письма ты любишь ведь вместе со мною,

Ты их ждешь и скучаешь, когда они долго в пути.

Ты счастлива, когда они вместе с тобою,

С ними легче тебе и мечтать, и любить, и идти.

В моих письмах ты видишь меня как живого,

В них и нежность, и ласка, и счастье, и радость, и смех.

В них так много любви, оптимизма такого большого,

Что не только для нас, но мне кажется – хватит для всех.

И сейчас я сижу, может быть, мне и очень обидно,

Мне так скучно, так грустно, так хочется видеть, любя.

И дорог к нашей встрече сейчас пока, кукла, не видно,

И как хочется ласк твоих, шалостей женских, тебя!

Но не время для грусти, тоски и печали.

Знаю я, ты давно и всегда ждешь с любовью меня.

И хоть много причин, от которых другие скучали б,

Мы не будем скучать, свои чувства и мысли склоняя.

Будем верить, что все-таки скоро откроют

Семафоры на встречных путях, впереди,

И для наших экспрессов когда-то ведь все же устроят

Радость встречи и счастье стоянки в пути.

А сейчас я хочу, чтоб была ты успешной повсюду,

Хорошо отдыхала, надеялась, встречи ждала.

Чтоб всю ласку свою и всю женскую нежность свою бы

Ты сумела сберечь и при встрече бы мне отдала!

Всегда-всегда горячо тебя любящий и всегда только твой – Борис.

Г. Рославль. 12.00. 31 июля 49 г.

51. Такая долгая неизвестность

22 июля 1949 года

Боренька! Здравствуй, мой любимый!

Как и обещала, пишу тебе первое письмо из Бад-Эльстера. Я вот только что устроилась и сразу пишу. Сестра, у которой я попросила чернил, даже удивилась, что я не успела приехать, а уже пишу…

…В санаторий я приехала только сегодня в 4 часа дня, т. к. вчера и сегодня до 12 часов я никак не могла получить свой аттестат.

Устроилась я хорошо, в комнате с одной женщиной. Очень чистенько, есть все необходимое, так что в этом отношении можешь обо мне не беспокоиться.

А вот твоя судьба меня очень и очень беспокоит: где ты, как устроился, есть ли там хоть гостиница? Если бы ты там устроился хотя бы с половинным удобством, чем я, я уже была бы спокойна.

Сейчас ты, наверное, едешь, или уже сидишь в Бресте. Как бы мне хотелось, чтобы ты был сейчас со мной!

Боренька! Не успела я выйти из машины, как встретила одну знакомую, с которой мы были вместе в эвакуации в Казахстане. Она отдыхает здесь всей семьей: с мужем и двумя хорошенькими мальчиками. Старшего из них я видела еще грудным, а младшего узнала только сегодня. Встреча была очень неожиданной. Мы не виделись с 1942 года, а теперь встретились. Теперь мне не будет так скучно.

Что-то я все о себе, а о тебе еще ничего не спросила.

Хотя я надеюсь, что ты сам мне обо всем напишешь… Пиши обо всех мелочах своей жизни – мне все интересно.

Как продвигается твое дело, и какие у него перспективы? Как встретился с Женей, что она тебе сказала, как реагировала на встречу? Знает ли она что-либо обо мне? Меня интересует каждая мелочь, ты сам понимаешь это, поэтому не будешь ничего скрывать от меня.

Как мы и договорились – писать буду тебе как можно чаще…

* * *

23 июля 1949 года

Боренька! Родной мой!

Уже второй день нахожусь здесь, а от скуки не нахожу себе места, хотя и скучать еще было некогда. Скучаю оттого, что нет со мной тебя…

…Сегодня зашла к своим знакомым и повозилась с их Витькой такой хорошенький мальчик – просто прелесть! Ему только 1 год и 7 месяцев, но он уже все понимает и даже разговаривает.

Ну, вот! Ты уже начинаешь улыбаться, знаю я тебя! Ты бы сам не отходил от него, если бы видел. Он даже интереснее Алика, хотя тот старше. Ладно, больше не буду об этом.

Борька, милый! Приезжай скорее, пока я здесь не зачахла совсем. Хоть бы скорее письмо получить от тебя – и то бы легче было, а сейчас трудно, ой, как трудно! …

* * *

24 июля 1949 года

– И подруга далекая

Парню весточку шлет,

что любовь ее девичья

Никогда не умрет.

Все, что было задумано, –

Все исполнится в срок.

Не погаснет без времени

Золотой огонек… –

Боренька! Родной мой!

Вот и выходной день подходит к концу. Я завершаю его письмом к тебе, мой любимый! Если бы ты знал, сколько я думаю о тебе все эти дни!

Как хочу получить письмо от тебя, поговорить по телефону, но пока это невозможно…

…Вчера была на танцах, но настроение было такое плохое, что я ушла раньше конца их. Танцевала, а сама думала о тебе, а потом так что-то стало обидно, – я и ушла, наговорив партнеру на прощание нелестных комплиментов, от которых вполне можно было бы воздержаться. Но что жалеть о том, что уже сделано.

Сегодня после завтрака ездили на экскурсию в центр Европы. Сделали несколько фотоснимков – приедешь и посмотришь сам…

Борик! А какие перспективы в отношении срока возвращения? Как продвигаются дела? Пиши, не томи меня неизвестностью!…

* * *

27 июля 1949 года

Боренька! Родной мой!

Здравствуй, мое солнышко!

Вот уже девятый день не вижу тебя, а кажется, что прошло 100 лет. Разговаривала с мамой по телефону, она сказала, что твоих писем еще нет. Не знаю почему, может, не успели дойти?

…Сегодня первый день была на процедурах: принимала минеральные ванны с хвойным экстрактом. В понедельник ходила загорать. Пролежала на топчанчике 2 часа и сожгла всю спину так, что теперь ничего не могу надеть…

Не беспокойся обо мне и не думай ни о чем плохом, а главное – постарайся поскорее приехать назад…

* * *

29 июля 1949 года

Дорогой Боренька! Здравствуй!

Сколько я еще могу ждать твоих писем? Если бы я хоть могла знать, что они лежат дома, мне было бы легче. Но я звонила домой, и мама сказала, что твоих писем еще нет. Как я скучаю!

…Сегодня целый день опять мучили меня мои мысли, и было такое паршивое настроение – хоть плачь. Почему-то встали в памяти твое большое письмо с объяснением всего, твои альбомы с фотографиями и надписями, а тут еще я так долго ничего не знаю о тебе…

Между прочим, у нас здесь в столовой есть официантка, очень похожая на Ж. К. Если ты не скажешь, что это ее отражение, то, во всяком случае, ее сестра – обязательно. Так вот, я как посмотрю на нее, так и вспоминаю обо всем, обо всем…

Хоть бы уж скорее пришло от тебя письмо, а то я, не дождавшись твоего приезда, просто сойду с ума!

* * *

30 июля 1949 года

Боренька! Киндер мой любимый!

…Сегодня разговаривала с мамой. Она сказала, что от тебя из Бреста есть письмо, и завтра они привезут его мне, они собираются приехать навестить меня. Как я рада, что уже начала получать твои письма! Теперь, если ты сдержишь свое слово, я буду получать их очень часто.

А ты получаешь мои письма? Вот это письмо я посылаю последний раз на Рославль, а остальные буду посылать на п/п.

…Сегодня после обеда прочитала (уже в который раз) твои прежние письма. Среди них были и те, что ты писал после памятной ночи 22 июня.

Почему-то опять все переживала с такой же силой, как и тогда, когда ты мне только сказал обо всем. Я даже сама на себя сердилась за это. Ведь я же знаю и верю, что все будет хорошо, и ничто не помешает нам дождаться радостной встречи. Но когда же она будет?

Ах, как я хочу скорее получить твои письма! Ведь только ими я и живу теперь!

До свидания, мой любимый киндер! Не беспокойся за меня. Верь и знай, что я выполняю все твои пожелания так, как хочется тебе.

Желаю тебе быстрее закончить свои дела и возвратиться сюда. Крепко обнимаю и горячо целую тебя много-много раз.

Всегда и только твоя – Инка-кукла.

Пиши, пиши, пиши…

52. Маленькие победы и большие надежды

2 августа 1949 года. г. Рославль

– Мы с тобой прошли дорог немало,

Наша жизнь открыта и ясна,

Наша дружба крепла и мужала,

Вместе с нами – счастье и весна! –

Инусенька! Родная моя!

Как мне хочется поделиться с тобой своей радостью: твой маленький дипломат сумел управиться со своими делами так быстро, как вообще невозможно, да и нельзя было ожидать. Вчера я закончил их полностью, и осталось лишь подождать из Смоленска документов. На это уйдет, пожалуй, самое большое – пятидневка, и потом я могу с успехом возвратиться к тебе.

Срок моей командировки до 24 августа Надеюсь сэкономить недели две. И начать свой отпуск еще вместе с тобой.

Я вполне здоров, если не считать мои капризные зубы, которые я и здесь хожу лечить каждый день. Культурная программа у меня даже выше моих ожиданий: вчера смотрел «Женитьбу Белугина», сегодня пойду на «Марусю Богуславскую», а завтра идет какой-то иностранный фильм «Флория-тоска».

(Я даже названий таких никогда не слышала!)

Вот только с твоими письмами все обстоит у меня ниже моих ожиданий, а во всем остальном – выше. Сейчас пойду на почту, и берегись, кукла, если опять не будет твоего письма!

Инка! Милая! А как хочется быстрее вернуться и поехать к тебе! Хочется, чтобы ты прямо сейчас знала, что у меня все хорошо, и я уже на пути к возвращению….

…Оставайся с самыми хорошими мыслями обо мне, и после получения этого письма жди и встречай самого адресата.

Будь здорова, спокойна и счастлива. Крепко обнимаю и много-много раз целую тебя, мою хорошую, родную куклу.

Всегда лишь одну тебя любящий и всегда только твой – Борис.

* * *

2 августа 1949 года. г. Рославль

Инуська! Любимая!

Я уже написал и отправил тебе сегодня одно письмо. В нем я сказал тебе, что все мои дела идут успешно, выше моих ожиданий и что только с твоими письмами – ниже их.

А теперь я спешу исправиться и от всей души передать тебе самое большое спасибо за три твоих письма, которые я сейчас получил на почте.

Инка! Я так рад им! Как я их много и долго ждал! Как мне хорошо сейчас сидеть и перечитывать их уже не знаю – в который раз!

Мне радостно видеть твое беспокойство обо мне. Теперь ты уже знаешь, что у меня все хорошо, и не будешь так беспокоиться обо мне.

Наши общие планы относительно моего приезда к тебе, по-видимому, сбудутся вскоре после получения тобой этого письма. А, может быть, и раньше. За твое хорошее лечение я очень рад, а за твою хандру тебе влетит от меня, так и знай!

К моему возвращению, а оно не за горами, ты должна поправиться до 57 кг в весе. Приеду – сам буду делать тебе не только общий, но и всесторонний осмотр. Имей в виду1

Еще раз спасибо за письма. Больше их не пиши, скоро встретимся. Крепко обнимаю и целую много раз. Всегда любящий лишь одну тебя и всегда только твой – Борис.

* * *

1 августа 1949 года

– Как я люблю

Глубину твоих ласковых глаз,

Как я хочу

К ним прижаться сейчас губами… –

Боренька! Здравствуй, мое солнышко, моя радость!

Вчера я не написала тебе письма, т. к. приезжали мои родители, и я целый день провела с ними, а вечером смотрела фильм «Сталинградская битва».

Вернулась уже в первом часу и сразу легла спать. Но как я была счастлива, что наконец-то держала в руках твои первые письма! Ты должен понимать меня, мое одиночество, мое желание поскорее получить от тебя весточку, мое волнение за твои дела, за благополучную дорогу, за все-все!

Твои письма влили в меня силы. Я совсем ожила с их получением. Я еще раз получила подтверждение моих пожеланий, узнала, что ты так же, как и я, скучаешь обо мне, помнишь меня… Что тебе доставляет удовольствие пользоваться моими вещами, которые я дала тебе в дорогу. Разве все это не должно меня радовать?

Очень хочется, Борик, получить твое письмо с места. В нем ты обещал описать свои дорожные впечатления. Жаль, что ты безрезультатно пытался дозвониться ко мне перед отъездом. Но ты все равно не застал бы меня, так как я вернулась из твоего города только в 2 часа ночи, а ты в это время был уже далеко в пути.

А я так скучаю здесь без телефона! Вернее, не без телефона, их здесь хватает, а без возможности поговорить с тобой, узнать о твоих делах, так. Как мы делали это раньше.

Я чувствую себя хорошо, не волнуйся! Вчера утром взвешивалась. За 8 дней я поправилась на 1,9 кг, так что можешь поздравить меня, значит мое лечение идет мне на пользу.

Сейчас уже первый час ночи, буду спать. А ты не скучай, не беспокойся за меня. Помни, что все твои пожелания исполнятся, и все у нас будет хорошо…

* * *

2 августа 1949 года

– … Тайна дум моих глубока,

Как туман, что вдали встает,

Грудь мою съедает тоска,

Вкруг – простор серебряных вод…-

(М. Ауэзов. «Абай»)

Боренька! Любимый мой!

Очень жду твоих писем уже сюда, но их все нет. Ты чувствуешь, как я скучаю здесь, т. к. каждый день пишу и пишу тебе письма, независимо от того, получаю твои или нет…

… Мне кажется, что мы очень давно не видели друг друга, а на самом деле – только 15 дней. А разве это мало?…

* * *

4 августа 1949 года

Боренька! Любимый мой!

До конца твоей поездки еще 29 дней, а я уже начинаю ждать твоего возвращения. Я еще не читала твоих писем с места, но знаю, что два письма от тебя за 25 и 26 июля лежат дома, поэтому я пока не знаю твоих планов на будущее. Но мне почему-то кажется, что ты должен уже скоро приехать.

Неужели мое сердце обманывает меня? Я уже не пишу тебе писем «до востребования», а пишу на твою п/п.

Не хочу думать ничего плохого, хотя иногда лезет в голову всякая ерунда. Верю, что мы скоро встретимся. Твоих писем что-то опять нет. Не хочу верить, что у тебя что-то случилось, просто они задержались где-то в дороге.

– А сердце болит и болит у меня,

Как будто с ним год не видалась! —

* * *

8 августа 1949 года

Боренька! Любимый мой!

Сегодня родители привезли мне целых пять твоих писем! Только что кончила их читать. А ты боялся, что я только через месяц их получу, а мне их каждую неделю регулярно доставляют.

… Сейчас буду вторично перечитывать твои письма и попутно отвечать или спрашивать….

… Я уже больше не пишу о том, как я хочу поскорее увидеть тебя. А твое письмо за 29.07 заставило меня призадуматься, т. к. в нем ты сообщаешь, что твои дела затягиваются, и даже ты начинаешь беспокоиться за благополучный исход. А в письме за 30.07 – вообще ни одного слова о делах.

Еще раз перечитала все твои письма, а душа осталась неспокойной.

У меня для отдыха осталась одна неделя. 16-го вечером я уже уеду домой. Обидно, что отпуск прошел не так, как хотелось. А потом опять начнется работа, опять эти редкие, долгожданные встречи… И кто знает, когда нам приведется встретится теперь…

За меня не беспокойся, и помни, что ни при каких обстоятельствах я не позволю себе ничего лишнего. О некоторых эпизодах я напишу тебе завтра. А сейчас – спокойной ночи! …

0 час. 52 мин. 09.08.49 г.

53. Жизнь продолжается

Здесь в письмах просматривается двухнедельный перерыв, который, видимо, соответствовал возвращению папы из Рославля и совместному отдыху сначала с мамой в санатории в Бад-Эльстере, а вторую неделю – дома у мамы. Значит, им все-таки удалось отдохнуть вместе, и все подробности поездки они обсудили наедине, так что и это останется их тайной.

Следующие письма датированы уже концом августа.

23 августа 1949 года

Инусенька! Родная моя кукла!

Вот и прошел наш отпуск, за который мы так беспокоились и переживали. Снова остались позади уже не только моя командировка, но и наша встреча после нее, и все проведенные вместе дни. Впереди опять расставание и снова ожидание новой встречи.

Оставляя свой дом, я уезжаю с самыми хорошими мыслями о нем и всей вашей семье. Мне хочется от всего сердца поблагодарить нашу дорогую мамашу за ее заботу обо мне, за внимание, за родительскую ласку и то бережное отношение к нам обоим, которым она окружала нас все эти дни.

Мне немножко неудобно. Что мы так мало были с ней вместе и этим, конечно, обижали и ее и папашу. Но они простят нас и поймут. Ведь нам всегда хотелось быть только вдвоем.

Мы так привыкли за эти дни быть вместе, что теперь нам еще труднее будет пережить разлуку. В облегчение этого мне хочется сказать, что это будут уже последние разлуки перед нашим общим счастьем. Пережить их поможет наша уверенность друг в друге, наша большая любовь.

Я знаю, родная, что тебе будет очень больно читать эти строчки и думать, что меня здесь уже нет, и что придя домой с работы, тебе уже не удастся помучить своего киндеренка. Мне нисколько не легче твоего… Надо в горестях окрепнуть, словно каменный утес.

Не грусти, не мучай себя. Не беспокойся о нашей дружбе, не думай ничего лишнего. Все будет хорошо.

А я буду вспоминать наш общий отдых, Бад-Эльстер, твою семью, тебя и все наше.

Уезжаю. Всегда только твой – Борис.

9.30, г. Хемниц

P.S. Нашу маму я полюбил как свою родную, и буду счастлив, если обрету право беспокоиться о ней так же, как она умеет это делать по отношению ко всем нам и ко мне.

С папой мне никогда не приходилось ни о чем разговаривать близко, поэтому прости, если я скажу, что мое последнее пребывание совсем мало сблизило меня с ним.

Б. Орехов.

* * *

23 августа 1849 года

Боренька! Родной мой!

Прошло только 2 часа, как ты уехал, а я уже места себе не могу найти.

Проводив тебя, я зашла к себе в комнату, где уже сидела мама. Передо мной встала картина нашего прощания, вспомнились дни, проведенные в этой комнате вместе с тобой, и стало так грустно… захотелось броситься на диван, уткнуться в подушку и все-все мысли и чувства направить к тебе…

А тут мама говорит:

– Ну, теперь тебе бежать уже некуда. Осталась с тобой только одна я.

Казалось, она не сказала ничего особенного. Может быть, это были даже слова утешения, но почему-то они явились толчком для моих нервов, которые не выдержали дальнейшего напряжения, и я расплакалась, уткнувшись в ее плечо. А ее последующие уговоры произвели обратное действие. Сейчас я уже успокоилась немного, рабочий день кончается, а как будет дома – не знаю. Когда ты сел в машину, мне так захотелось обнять тебя, нет, даже не обнять, а задушить, а ты сидел и не чувствовал, что твоя жизнь висела на волоске, и только потому, что шофер слишком быстро тронул машину, ты остался жив!

Да-да! Не смейся! Ведь ты не чувствуешь и того, что мне хочется как ребенку расплакаться, когда у него отнимают любимую куклу или игрушку.

…Сейчас мне уже хочется узнать, как ты доехал до дома? Кто и как встретил там тебя?

…Знай, что я всегда помню и люблю тебя. Всегда только твоя – кукла Инка.

* * *

24 августа 1949 года

Инусичка! Здравствуй, родная моя!

Вот я снова один сижу дома… Только сейчас, когда я далеко от тебя, я понял, как хорошо нам было вместе.

Я снова перечитываю все твои письма и записочки, которые ты оставила у меня на столе, в календаре, на открыточках.

Ты спрашивала меня, какое число в календаре будет таким счастливым, что на нем будет написано: приехал из СССР?

А какую радостную страничку должен открыть теперь я, где будет написано: приехала Инна?

Мне бы хотелось, чтобы это было как можно скорее. Инка! Ты знаешь, как ты нужна мне прямо сейчас, как мне хочется обнять тебя крепко-крепко и никогда больше не отпускать от себя.

Завтра начинается мой первый рабочий день. Дел накопилось очень много, придется порядком поработать. А тут еще переселяться думаю, просто не успеть никак! Да и газет уже не читал толком столько дней. Придется за вечер все просмотреть и подготовиться ко всем вопросам, которыми обязательно засыпят меня завтра же мои воспитанники, которые очень соскучились и рады моему возвращению.

Сейчас жду папу с А. И., но их почему-то нет и нет. Признаться, он всегда избегает посещения моей квартиры, а если и делает это, то без особого желания, и этим обижает меня. Ты напомни ему об этом…

Вот сейчас бы передал с папой тебе это письмо, и оно уже завтра было бы у тебя. Но он все не едет. Ругай его за это.

Передавай самый горячий привет Агнии Владимировне и поцелуй ее по моей просьбе в знак моего уважения к ней и благодарности за ее заботу….

Мне кажется, мой дед просто элементарно ревновал свою дочь к будущему зятю. И дело не в его личности конкретно. Просто любой мужчина, который оказался бы рядом с его дочерью, вызывал бы в нем аналогичные чувства.

А бабушка, интуитивно чувствуя, что с этим мужчиной ее дочь будет счастлива, всячески приветствовала их отношения и ублажала будущего зятя, как могла. Вот и вся «химия»!

* * *

24 августа 1949 года

Боренька! Здравствуй, мой родной!

Ну, вот и началось то, чего я так боялась. А ты еще больше усугубляешь это. Ты не позвонил и не сообщил о своем прибытии. А я уже придумывала всевозможные случаи и, конечно, очень волновалась…

…Скорее, скорее звони! Не заставляй меня волноваться, а то я еще больше похудею и не выполню твоих пожеланий….

* * *

26 августа 1949 года

Инусенька! Милая!

Я очень рад твоему возможному приезду в это воскресенье, потому что уже очень соскучился, и еще потому, что мы решили бы те вопросы, которые требуют нашего совместного обсуждения.

Я сейчас начинаю подтягивать свои дела к нормальному виду. На это требуется немало времени. Ведь меня замещал не папа, как тебя, а дядя, которому было не очень важно, какими будут последствия его действий..

Но это я поправлю. А потом будет видно, что делать дальше. Об этом поговорим позже и решим вместе…

54. Последние дни лета

26 августа 1949 года

Инусенька! Здравствуй, родная моя!

Вот и закончился выходной день. Сегодня мы разговаривали с тобой свыше 4-х часов, и все-таки этого очень мало. Только положишь трубку – и снова хочется позвонить и поговорить еще и еще.

А сколько мы сегодня наговорили друг другу! И хорошего, и сердитого. Несколько раз изменяли друг другу настроение и, наконец, простились совсем помирившимися и спокойными.

Сейчас я только что пришел с ужина. Первый раз после нашего дли-

тельного разговора по телефону, у меня появился аппетит.

Но идти никуда не хочется, не тянет почему-то. Раньше ведь ни одного выходного дня я не высиживал дома. А теперь стал таким одомашенным, что даже и не замечаю, что мне нужно куда-то идти. А ведь все это сделала ты, кукла! Пожалуй, спасибо, это полезно для нас обоих…

* * *

30 августа 1949 года

Здравствуй, моя родная кукла!

Сейчас утро. В ожидании начала занятий я пишу тебе это письмо.

Вчера я перебрался на новую квартиру, и сегодня провел первую ночь на новом месте. Об удобствах и недостатках писать здесь не буду, приедешь и посмотришь все сама. И чем скорее, тем лучше.

Я сегодня весь день буду занят, а вечером придется доделывать все недостатки вчерашнего дня. А их еще очень много, и многое нужно еще передвигать и переставить, чтобы добиться требуемой моему вкусу симметрии. Но это все постепенно…

Уезжаю на занятия через 2 часа. До свидания, до встречи.

Всегда только твой – Борис.

* * *

30 августа 1949 года

Боренька! Родной мой!

Поздравляю тебя с новосельем. Желаю тебе хорошо устроиться, чтобы после работы ты мог хорошо отдохнуть в уютной квартире. Очень хочется посмотреть, как у тебя там теперь, да я думаю, что не хуже, чем на старой квартире. С нетерпением буду ждать того дня, когда смогу посмотреть все своими глазами.

Мне так хотелось приехать к тебе вчера, Лично поздравить с переездом, и если можно, то и помочь во всем. Хотя у тебя там, наверное, помощников и без меня хватало.

…У меня вчера был праздник – получила твое письмо за 24 число. Теперь надеюсь получать их часто-часто, если только ты их так будешь писать…

Я вполне согласна с тобой, что одной никуда не хочется ходить. И не потому, что не хочется смотреть ту или иную вещь, а потому, что боюсь пропустить твой звонок, чего не смогу себе простить…

До свидания, любимый. Не скучай, не сердись, будь всегда веселым и жизнерадостным. Ты же знаешь, что я люблю, когда у тебя хорошее настроение…

* * *

31 августа 1949 года

Боренька! Солнышко мое!

Сегодня опять нет твоих писем, а я-то ждала сразу два! Я говорю на почте, что в таком случае завтра будет три, а они смеются и говорят, что завтра будет не три, а четыре: три – откуда ждете, а четвертое – от нас.

Конечно, им хорошо говорить, а мне каково? Ведь я же сказала тебе вчера, что если не получу сегодня письма, то умру! Так что, можно начинать?

Ладно, уж, подожду до завтра, а то боюсь, что ты меня задушишь за это прежде, чем я успею умереть.

Сегодня отправляю папу в Берлин на ревизию. Как мне хотелось поехать с ним к тебе, но до выходного еще далеко, а до встречи еще дальше. Мне не терпится посмотреть твое новое жилище. Ты рассказываешь мне по телефону о том, как ты стараешься, чтобы у тебя там было уютно и удобно. И мне очень любопытно, как ты там устраиваешься.

… Дни стали какие-то серые, скучные, время тянется долго, а разлуки стали еще длиннее.

Днем пишу тебе письма, а вечером жду твоих звонков или звоню сама, а потом – спать. Так и проходят дни томительного ожидания…

55. Неожиданные новости

2 сентября 1949 года

Инусенька! Здравствуй, родная!

Вчера мы с тобой так и не поговорили толком. Я вчера советовался с тобой по поводу поступления в 10-й класс для повторения материала. Сегодня я побеседовал с одним товарищем, который учился в прошлом году в 9-м классе. Он говорит, что это очень трудное дело и занимает очень много времени, так что ему приходилось заниматься ежедневно до 2-х часов ночи, и не иметь ни одного свободного вечера, даже в выходные дни.

Меня это не пугает. Напротив, меня больше пугает, когда я, ложась спать, вижу и чувствую, что в течение истекшего дня я очень мало работал сам с собой. Поэтому, несмотря на все эти трудности, я решил поступить и повторить материал. Я все-таки не отказываюсь от своих намерений поступить в академию.

Пусть это будет несколько позже, чем я хотел, но подготовку к этому, чем раньше я начну, тем лучше я сумею подготовиться. Надеюсь, что с твоей стороны я найду только дружескую поддержку и одобрение..

Конечно, ты будешь обижаться, что я мало времени смогу уделять тебе, и тебе со мной вечерами будет скучно. Не пугайся, кукла, я сам твоего же возраста, и не меньше твоего люблю повеселиться

Постараемся вместе распределить наше время так, чтобы хватило для всего. При умении делать правильное распределение, свободное время всегда можно найти.

Инка! Прости, но хочется передать один номерок, которым меня сейчас оторвали от этого письма.

Заходит ко мне сейчас завхоз и спрашивает:

– Я составляю заявки на детские молочные карточки. Так не нужно ли включить туда и вас?

Он, конечно, имел в виду нас с тобой, а дальше разбирайся сама.

Считаю, что я поступил правильно, отказавшись от такого предложения.

Кукла! Осталось всего 6 дней до нашей встречи. Кажется, я никогда не ждал тебя с таким нетерпением, как сейчас.

А как ты живешь, работаешь, отдыхаешь, поправляешься и ждешь нашей встречи?

Или опять кое-как, кое-что? Не сердись, я шучу!

Заканчиваю. Привет и самые хорошие пожелания маме и папе.

Остаюсь всегда всей душой только тебя любящий и всегда только твой – Борис.

* * *

4 сентября 1949 года

Инусичка! Родная моя кукла!

Какая ты сегодня надутая и обиженная! Ну почему ты так рассердилась, что я вчера не дозвонился до тебя? Ведь ты же не знаешь, что я звонил, и сам очень хотел с тобой поделиться впечатлениями от вчерашнего вечера.

Ты спрашиваешь, чего бы я хотел сейчас больше всего. Больше всего я хотел бы, чтобы ты сейчас появилась здесь, рядом со мной, и я смог бы задушить тебя, потом снова возвратить к жизни, потом опять задушить. И так до тех пор, пока ты не выбросишь, все до последней, лишние мысли обо мне из своей головы..

Ты сейчас ушла обедать, а я сел писать тебе это письмо. Ты мне тоже еще не писала сегодня. Но зато мы сегодня успели уже три раза поговорить по телефону.

И вот только прекратили разговор, а мне уже хочется, чтобы ты быстрее покушала и позвонила мне. Может быть, мама действительно права, когда говорила, что мы скоро «подохнем» от нашей любви? Вот, даже поесть друг другу не даем!

Инка! Родная! Ну, приезжай же быстрее и посмотри хоть на меня.

Ну, хорошо, так и быть, обедай быстрее и звони мне, пока мое терпение не лопнуло.

Не сердись, поправляйся, не скучай. И приезжай скорее!

…Твой киндерёнок

* * *

1 сентября 1949 года

Боренька! Здравствуй, любимый мой киндер!

Сегодня получила от тебя два письма, и ты не можешь себе представить, как я обрадовалась им! А я уже собиралась умирать.

В письмах ты пишешь, что тебе надо посоветоваться со мной о своих делах и потом решать. По твоим намекам я немного догадываюсь, что тебя не удовлетворяет место работы – конечно, не географически. Об этом поговорим, когда я приеду..

Хорошо, что мы еще имеем возможность хоть редко, но все же видеться. А если бы и мне было так же трудно приехать к тебе, что тогда? Мне кажется, что мы от тоски превратились бы в скелеты…

…Боренька! Ты не беспокойся о том, что я не посмотрела выбранные тобой комнаты. Я вполне полагаюсь на твой вкус и не думаю, что мне не понравится твой выбор.

…Борик! Я ничуть не обижаюсь на тебя и твоих соседок, что они приглашали тебя на танцы. Я только чуть-чуть завидую им, их возможности видеть тебя каждый день, танцевать с тобой, разговаривать, звонить по прямому телефону и т. д. Даже твоим воспитанникам завидую, с которыми ты проводишь все дни. Вот видишь, какая я дурная! Надеюсь, что ты не будешь за это обижаться на меня…

… Всегда твоя – Инна

Папины письма содержат больше информации, раскрывающей какие-то моменты их отношений или его карьеры, жизненных интересов, помогают понять тот путь, который они прошли до свадьбы.

Мамины письма, особенно последних месяцев, в основном представляют собой ответы на его вопросы, море слез и стонов по поводу несостоявшихся телефонных звонков, неполучения писем, и отсутствия любимого рядом как такового. «Скучаю, люблю, не могу дождаться встречи, никуда одной не хочется идти, в выходные настроение падает до нуля, умираю от тоски, третий день от тебя нет писем, хочу быть рядом, а не на телефоне, весь вечер ждала твоего звонка, а ты не позвонил…» – вот примерное содержание большинства ее писем.

Поэтому я цитирую папины письма чаще и подробнее, чем мамины. Ну что разумного может сказать влюбленная девчонка, если нет какого-то серьезного повода или не случилось чего-то, из ряда вон выходящего.

И заключительные строки прощания и приветов на полстраницы тоже стала опускать: времени на текст уходит много, а информации ноль!

Может, я не права: надо каждое письмо цитировать полностью, но, мне кажется, это вряд ли что-то добавит к портретам моих родителей.

56. Кажется становится теплее

13 сентября 1949 года

Инусичка! Здравствуй, моя любимая кнопка!

Узнал, что через час ко мне может заехать Никодим (шофер дедушкин), и привезет твое письмо. Спешу за оставшееся время написать тебе хоть коротко о днях, прошедших со времени твоего отъезда.

Мои новые комнаты теперь уже тоже знакомы с тобой… После твоего вчерашнего отъезда они совсем опустели. Как будто вместе с собой ты увезла из них и уют, и теплоту и радость тех больших ожиданий, которых так много было перед нашей встречей.

Мне вспоминается наше последнее утро перед твоим отъездом.

Инка, родная, милая, дурная и любимая кукла! Как хорошо было нам вместе! Радует только, что это будет потом всегда, но не радует, что этого нет сейчас.

Вот ты сказала мне вчера по телефону о вашем домашнем «заговоре», и я мало чего понял о нем. Мало поняла и ты меня о моих намерениях изменить место моей службы. Я был бы очень рад, если бы ты мне обо всем написала подробно в том письме, которое привезет Никодим. А сам я, пользуюсь тем, что это письмо не будет читать военная цензура, кратко сообщу тебе о своих намерениях.

– Ты знаешь, что должность, которую я сейчас занимаю, является для меня незаконной, так как я не политработник, а строевой командир.

Поэтому моим начальникам приходится маскировать меня всеми возможными мерами: писать обо мне в документах одно, а работу давать по-другому. Мне лично это не нравится тем, что со временем это может послужить препятствием к моему продвижению по службе, так как обо мне настоящего писать нельзя, а по должности, которая положена для меня по штату, я не работаю. Поэтому я и решил изменить место службы с тем, чтобы быть законным политработником и на деле, и на бумаге.

Ты вчера мне сказала, что не так уж важно, что это несколько затормозит мое продвижение. В этом ты не права, и ты убедишься, когда при встрече я тебе все объясню.

Сделать это все можно, но тогда мне придется изменить место работы. Этого мне не очень хочется не только потому, что я не люблю переездов, а и потому, что я кое-что теряю в смысле возможности подготовиться в академию. Но все это пока еще не срочно. Я могу остаться здесь по крайней мере до марта месяца, а потом будет видно.

Относительно твоих хозяйственных дел я пока ничего не сообщу, потому что не знаю, чем я для них могу быть полезен. Узнаю, тогда будет видно…

…Борис.

* * *

16 сентября 1949 года

Инуська! Кнопка моя любимая!

Вчера мы наверное впервые нормально поговорили по телефону и простились толком и без помех.

Сегодня я ходил с рапортом в среднюю школу, но меня пока не принимают, так как мои документы отражают полное среднее образование. Мне предложили подождать начала занятий, а потом, если останутся свободные места, то мне могут разрешить такую роскошь.

Оттуда я прошел в клуб, и намерен теперь ходить учиться толком играть на пианино.

А относительно иностранного языка, меня убеждают учить английский, а не немецкий. Если смотреть на их будущность, то, разумеется, первый понадобится больше. Но сейчас курсы пока не организованы, и я не изучаю ни того, ни другого, а пользуюсь своим родным, – русским.

Всю неделю никуда не вылезал из дома, и нет на это совершенно никакого желания. Завтра суббота, но я дежурю, да и не жалею об этом.

Буду читать, писать, играть на пианино, и если ты будешь дома, то разговаривать с тобой…

…Борис.

* * *

16 сентября 1949 года

Боренька! Родной мой!

…Я еще ни в одном письме не написала тебе о своих впечатлениях о твоей квартире, хотя и говорила тебе при встрече.

Мне все очень понравилось у тебя, а особенно то, что все это сделано твоими руками. Мне было приятно чувствовать, что в каждую вещь ты вкладывал все свое старание, умение, и когда делал это, то хоть чуть-чуть думал обо мне, и хотел, чтобы мне все это тоже понравилось. Так?

Ты даже не представляешь, как хорошо я чувствовала себя в этой квартире!

Во много раз лучше, чем в старой.

…А советовать тебе что-то относительно работы пока не берусь. Вот встретимся, поговорим, могут возникнуть еще вопросы, которые надо будет обсудить. Тогда и решим. Тем более, что время пока терпит…

…Твоя Инка-кукла.

* * *

18 сентября 1949 года

Инуська! Здравствуй, моя любимая кнопка!

…Сегодня ты сказала мне, что сама не знаешь, когда мы будем вместе.

Я думаю, что когда захотим! А ты скажешь, что мы этого хотим давно. Но ведь мы же ни о чем серьезно еще не договорились, поэтому мои замечания на открытке выражают мое предложение сделать это в твой праздник.

Конечно, до него еще сравнительно долго, да и есть ли смысл дальше так мучить друг друга. Ты вот подумай сама, потом мы сделаем это вместе, и уже потом решим, чтобы знать, что маме ответить. Понятно, кукла?

…Борис.

* * *

24 сентября 1949 года

Инусичка! Здравствуй, моя любимая кнопка!

Сегодня получил твое письмо за 18 сентября, в котором ты напоминаешь мне об одном выражении у Энгельса, которого боишься и не любишь. И ты еще спрашиваешь меня, можешь ли ты надеяться, что я буду лучшим из всех тех, о которых там говорится? Хорошо. Если ты хочешь слышать это от меня, я еще раз скажу тебе утвердительно: да, можешь!

Вот сейчас мы говорили с тобой по телефону, и я чувствую, что ты обижаешься на меня, ты даже считаешь, что имеешь право сомневаться в том, что мы будем вместе тогда, когда захотим. Ведь нам ничто не может помешать сделать это хоть сейчас. Так как же ты можешь думать о том, что может быть поздно, и что ты можешь уехать в СССР?

Кажется, мы вместе согласились, что ты никуда не спешишь, да притом даже и не очень-то смело идешь на этот шаг, в боязни уйти от мамы и остаться одной только со мной и нашей жизнью. Не так ли, Инусенька?

Если же это ты хочешь сделать сейчас, я нисколько не возражаю, и сделаю это всегда так, как будет лучше, и как нужно нам, чтобы выполнить каждому свои обязанности.

Обо всех деталях этого сложного вопроса нужно договориться лично, при встрече. А то ведь мы с тобой ничего не знаем, как и что мы должны сделать, чтобы все было хорошо…

… Я ведь тоже совсем измучился за последнее время, и ты не смотри на мой веселый вид, в нем скрыта лихорадочная боль и сверхчеловеческое напряжение, чтобы сохранить ее незаметной. А ты думаешь, что мне все так просто, легко и хорошо. Не дуйся, кнопка!

Не скучай. Я еще раз повторяю, что я всегда только твой и только тебя всегда любящий – Борисёнок.

57. А что дальше?

25 сентября 1949 года

Инуська! Здравствуй, родная моя!

Сегодня я получил все твои письма. Я и не сомневался, что все они придут ко мне рано или поздно. Если бы ты знала, как я им рад!

…Как мне приятно слышать от тебя, что тебе все понравилось у меня, и что мне не нужно ломать голову, чтобы думать о каких-либо перестановках.

Я рад, что ты все-таки чувствовала мою заботу и заметила, что я все делал, зная, что это нужно нам обоим, и чтобы все это понравилось не только мне, но прежде всего – тебе. Я готов встретить тебя хоть сейчас. Приезжай! Я давно жду тебя и скучаю, когда тебя нет.

Ты говоришь, что мы привыкли советоваться друг с другом в самых больших и в самых маленьких делах. Ну, а как же еще можно, Инуська! Ведь мы же должны делать общее дело, так разве можно делать его несогласованно? Это все вполне естественно, правильно и закономерно. Было бы странно, если этого бы не было…

…Инка! Милая! Мне хочется кричать от счастья, хочется кружиться с тобой, а потом держать на руках долго-долго. Я знаю, ты не любишь говорить мне «до свидания». Но совсем скоро мы сможем сказать друг другу «ЗДРАВСТВУЙ» – и сохранить его таким большим и радостным навсегда!

* * *

2 октября 1949 года

Инуська! Здравствуй, моя родная!

Ты сейчас в Лейпциге, наверное, стоишь на том высоком памятнике и смотришь в мою сторону. А помнишь ты нашу Бельведеру? Ведь на ней тоже очень хорошо!

Вчера вечером мы с тобой очень хорошо поговорили, и лег спать спокойным. Сейчас уже 12.00. Я отправил своих «питомцев2 на футбольный матч, а сам думаю сходить домой, а потом заняться музыкой. Сегодня нужно было идти на теоретические занятия, но я не смог, был занят.

Инка! Милая! А какой сегодня хороший день! Чувствую я себя совсем хорошо. Причиной этому прежде всего ты. Ты приучишь меня к тому, что я всю жизнь буду знать лишь тебя одну, и только от тебя быть всегда удовлетворенным и здоровым морально и физически. Можешь радоваться, что ты это уже сумела сделать, и теперь это нужно только поддерживать.

…Верю, что и всегда, когда мы будем вместе, мы будем счастливыми и радостными. Так будет всю нашу жизнь, и в наших руках сделать ее такой прекрасной, о какой мы мечтали и какой представляем себе ее. А пока мы должны быть благодарными изобретателю телефонной связи, которая так облегчает нашу разлуку, а также благодарить всех, кто изобрел бумагу, научил нас писать, читать, – короче – нашу Родину, которая сделала нас такими.

Инка! Вот приеду к тебе и задушу прямо на пороге, а потом на руках принесу в твою комнату и утоплю в твоих подушках, одеялах, перинах. Ты будешь у меня вместе с пушинками, пушинка к пушинке, а потом пушинка к Инке – и пойдет у вас веселая игра. А я буду сидеть и улыбаться. Понятно, кнопка? А сейчас, конечно, ты меня не боишься и только смеешься, читая это письмо…

…Твой Борис.

* * *

5 октября 1949 года

Дорогой мой Борисенок!

Ты думаешь, что я сейчас нахожусь в Лейпциге или еду оттуда домой? Так вот: ни то и не другое. Я туда и не ездила.

Со вчерашнего вечера у нас на работе идет такая суета, что не знаешь, за что приниматься, и это не смотря на субботу…

…В моих личных делах новости каждый день, и в то же время нет ничего определенного, но эта «неопределенщина» здорово раздражает.

Сначала я беспокоилась, волновалась, а потом махнула рукой – будь что будет, а от моих волнений все равно никакого толку.

(Интересно, о чем это они?)

Эх ты, киндер! Ничего-то ты не понял! Мне хотелось, чтобы ты приехал 15 октября не только потому, что я хочу видеть тебя, но и потому, что мне хочется, чтобы ты приехал сюда, и мы, наконец, сказали бы все моим маме и папе.

А то сегодня папа уже говорит, что он без меня никуда не поедет, и спрашивал мое согласие. Конечно, я согласия не дала, а сказала, что посмотрим позже, а сейчас я ничего еще не знаю. Вот так и живем…

…Вчера я получила твое письмо за 28-е число. Ты пишешь, что нам обоим надо подумать о том, о чем мы говорили ночью, когда я была у тебя.

Ну, как же еще думать, когда я и так все время думаю, только у меня все это получается все равно по-детски, и мне кажется, что не надо ни о чем задумываться, а когда захотим сделать, то все придет само собой. Весь вопрос состоит только в одном – место, где мы будем это делать. А об этом мы подумаем вместе с тобой.

Но прежде, чем решать этот вопрос, мы должны сначала сказать об этом маме и папе, и я думаю, что мы скажем, когда ты приедешь к нам. Ведь я сама еще ничего не говорила, и они ничего не знают точно, кроме своих предположений. А ведь так не годится, верно?

Вот о том, как мы скажем, ты и подумай! А то я даже не представляю, с чего начинать. Иногда мне кажется, что это очень просто, а иногда наоборот, представляет собой необыкновенную трудность. А как ты думаешь? Ты пойми, что о том, о чем говоришь ты, нужно думать не только нам одним, а и им тоже.

Пускай у них тоже поболит голова, как это сделать. А мне, в конце концов, кажется, что все это будет выглядеть проще, чем мы об этом сейчас думаем.

…Твоя Инна.

* * *

6 октября 1949 года

Дорогой мой Боренька!

…Любимый! Мы так давно не говорили с тобой по телефону, что я пришла с обеда и сразу стала звонить тебе…

…Прошел год и 6 дней, как я уехала из твоего города. Кажется, что это было вчера, а сколько изменений произошло с тех пор! И мы с тобой «постарели» на один год. Ведь тогда мы были как две пушинки. Стоило подуть легкому ветерку, как мы могли разлететься в разные стороны и никогда не увидеть больше друг друга. А теперь мы как два, рядом сидящих, кустика. Хотя нас и разделяет определенное расстояние, но корни, правда – невидимые – под землей, с каждым днем все сближаются, и недалек тот день, когда они окончательно переплетутся, и тогда никакие силы природы не смогут распутать их, разве только – безжалостно разорвать или разрубить, принеся нетерпимую боль как тому, так и другому кустику!

Не смейся! Это действительно так!

…Твоя Инна.

* * *

12 октября 1949 года

Дорогой мой Борисенок!

…В этот приезд мне особенно не хотелось уезжать и оставлять тебя одного, т. к. ты был не совсем здоров, и мне хотелось хоть чем-нибудь улучшить твое самочувствие.

…Приехала домой, а мне мама давай чинить допрос, когда я уеду, когда ты за мной приедешь? Пришлось сказать ей чуть-чуть близкое к действительности. Она – в слезы. Ну и пошло! Никак не могла уговорить ее, я и так, и сяк, а она – никак. Говорит, что у нее без меня все пропало, нет никакой цели в жизни и т. д.

Я смеюсь, говорю, что я не умираю, чего же ты плачешь? А она говорит: – Так-то так, но все-таки мне очень тяжело».

И меня не хочет обидеть, и удержать не может, и расстаться не хочет. И смех, и горе!

…Инна.

* * *

14 октября 1949 года

…Инуська! А почему ты вчера мне говорила, что ты поедешь в Мо-скву7 Ведь ты же прекрасно знаешь, что никуда ты от меня не уедешь, а все-таки говоришь, чтобы еще раз помучить меня?

…Сейчас, прямо с утра, позанимался музыкой и остался доволен, что я не бросил ее. А относительно того, на чем мне лучше учиться музыке, я уже подумал хорошо и решил, что лучше развивать и совершенствовать приобретенные навыки, нежели начинать совсем другие. Я никогда не стремился быть музыкантом, а дома, для тебя, я смогу сыграть на том, что будет у нас. Вот так, Иннушка моя любимая!

…Твой Борис.

Из рассказов родителей я помню, что когда папа поступил в академию, и мы переехали в Ленинград, то при подъеме вещей на 5-й этаж дома на Мойке пианино не смогли поднять в квартиру – оно не проходило по лестнице на поворотах. И его опять снесли вниз и тут же продали. Подробностей не знаю. Но я почему-то всегда считала, что пианино покупалось для меня, чтобы чадо приобщалось к культуре и искусству.

Инструмент был немецкий, хороший и красивый. И мама очень сожалела, что мы его лишились.

Но я никогда не слышала, чтобы папа играл на каком-либо инструменте. Может, в первые годы, где-нибудь в гостях или в Доме офицеров, где было пианино или рояль, он и играл, но меня там не было в силу маленького возраста. А когда меня уже стали брать в гости, я ни разу не слышала, чтобы папа пел или играл. Не думаю, что я не запомнила бы хоть один такой эпизод, если бы он был.

Я тоже всегда хотела научиться играть именно на пианино. Но частые переезды и съемные квартиры не позволили иметь инструмент, а потом уже и поздно было. А может, мне не хватило папиной настойчивости и целеустремленности, чтобы пойти учиться уже взрослой тетей. Так мечта и осталась мечтой…

58. Наконец-то свершилось!

16 октября 1949 года

…Инуська! Сегодня я много занимался музыкой. Думал, что я отстал, пока не был на занятиях. А оказалось, что я еще знаю больше остальных слушателей. Удивляюсь сам своим музыкальным «талантам». Но заниматься надо постоянно. А это утомительно, тем более сейчас, когда еще ничего интересного, кроме нот и гамм не знаю и не умею играть.

А ты говоришь, что таланты рождаются. Нет, они воспитываются. И в тебе их тоже не меньше, чем в любом другом, и ты поверь мне, прими как аксиому, без доказательств…

Твой Борис.

* * *

22 октября 1949 года

…Инусичка! Осталась, может быть, всего неделя до нашей встречи и до нашего заявления маме и папе о нашем большом и важном решении. Ждешь ли ты этого дня и думаешь ли ты о том, что с ним в нашей жизни прибавится еще один праздник?

… Твой Борис.

* * *

23 октября 1949 года

Здравствуй, кнопка!

… В прошлом году в это время я в первый раз собрался приехать к тебе домой. Ведь ты не знаешь, какого труда мне стоила эта поездка. Я много думал, хорошо ли будет, что я приеду к тебе домой, как посмотрят на это твои родители? И все-таки поехал, и хорошо сделал!

…твой Борис.

* * *

25 октября 1949 года

Дорогой мой Борисенок!

Совсем неожиданно я буду завтра в твоем городе. И ты доволен или нет моим неожиданным приездом?

…Мама ждет твоего приезда, хочет видеть тебя, и в то же время боится, что с твоим приездом произойдут изменения, которых она боится и старается отодвинуть на задний план. Ты же ей сказал, что когда приедешь, то заберешь меня, вот она и думает, что в эту субботу все и свершится.

…Твоя Инна.

* * *

26 октября 1949 года

Инусичка, здравствуй!

…До нашей встречи остается всего 10 часов. Они пройдут быстро, и мы опять будем вместе.

Инусенька! Мы вчера изложили друг другу наши последние предупреждения, которые мы должны знать и иметь в виду всю жизнь.

Мне не страшны твои предупреждения, и ты можешь быть совершенно спокойна за то, что я не только не буду препятствовать тебе в выполнении этого долга перед мамой и папой, а считаю его и своим собственным долгом, которого я не имею с тех пор, как начал самостоятельную жизнь. Иметь желание и силы беспокоиться о маме и папе и заслужить их родительскую благодарность за эту заботу, я считаю вместе с тобой важным условием нашего семейного счастья.

А что касается второго (?), то это не так важно, и ты сама прекрасно знаешь, что это разрешается проще всего.

За твою готовность к любым изменениям места и условий нашей жизни, а также за твое желание всегда быть только со мной, я от души рад. Я в этом никогда не сомневался, и всегда видел в тебе серьезную советскую девушку, понимающую жизнь такой, какая она есть, а ее назначение таким, каково оно есть в нашей партийной, комсомольской, советской, наконец, нашей общечеловеческой совести.

…Никто из нас не сомневается в нашем умении правильно построить нашу здоровую, советскую семью и с честью выполнить те большие задачи, которые на нее возложены советским государством.

…Твой Борис.

* * *

3 ноября 1949 года

Иннусичка! Здравствуй, родная!

Как я рад, что на вопрос по телефону «Как твои дела» – ты первый раз ответила, что у тебя все хорошо. Ведь я же знаю, с чем связана такая оценка твоих дел, и мне от этого радостно и приятно.

Ты только подумай, Инка, что раньше мы ждали только наших встреч, и помнили о том, что вместе с ними предстоит новое расставание и опять новое ожидание следующей встречи.

Теперь мы будем ждать такой большой и продолжительной встречи, с которой нет уже мыслей о расставании, и которая несет в себе только радость.

…Твой Борис.

* * *

12 ноября 1949 года

Инусичка! Здравствуй!

… Впереди у нас длинная и трудная жизненная дорога. Не нужно тешить себя иллюзиями, что к нас никогда не будет никаких противоречий. Напротив, они будут, и если мы хотим настоящую, прочную семью, мы должны уметь правильно, открыто и смело вскрывать наши недостатки, исправлять их и этим еще больше укреплять семью.

Мы должны построить нашу семью так, чтобы не было такого разлада, чтобы ее повседневное, будничное течение было таким же прекрасным, каким мы представляли его в наших мечтах.

… Борис.

* * *

26 ноября 1949 года

Борик! Родной!

…Сегодня звонила бухгалтеру, который должен принимать мои дела, но он уехал в твой город по своим личным делам. Я знаю, что он не хочет здесь оставаться, и если ему удастся отказаться, то меня могут задержать на неопределенное время, хотя я и думать не хочу о таком варианте развития событий.

…Твоя Инна.

* * *

28 ноября 1949 года

…только что состоялся разговор, который немного воскресил мои надежды на осуществление наших планов. Правда, ничего точно начальник мне не сказал, но, по крайней мере, не упоминает больше о годовом балансе, а это уже прогресс. А новый бухгалтер даже обнадежил меня, пообещав отпустить меня даже числа 12, при условии сдачи баланса 9-го декабря.

Постараюсь сделать всю основную работу к годовому отчету, чтобы ему не страшно было взяться за новую работу.

…Твоя Инна.

* * *

29 ноября1949 года

Я уже жду ре дождусь, когда наступит 10е число, хотя мне надо попасть туда еще раньше, чтобы к 10-му закончить все дела и приехать сюда для расчета. Но время летит так быстро, что я боюсь не успеть сделать всю намеченную работу, но я постараюсь. Ведь каждое сделанное дело приближает день нашей встречи, и при этом – последней встречи. Встречи навсегда!

…Твоя Инка-кукла.

59. Перед свадьбой

3 декабря 1949 года

Иннусичка! Здравствуй, моя любимая кнопка!

Беспредельно рад твоему сегодняшнему письму с хорошей открыточкой и большой нежностью и теплотой.

Хочу ободрить тебя и сказать, что ничто не помешает нам осуществить наши планы полностью и в срок. Конечно, это не означает, что все придет само собой и что вовсе не нужно наше настойчивое вмешательство.

Я не думаю, что твои начальники, среди которых ты имеешь свой авторитет, набрались смелости отказать в такой важной для твоей жизни просьбе, как эта – последняя.

А сейчас жду нашей предстоящей встречи. Приготовления как-то не знаю, с чего начать и чем кончить. Думаю, что еще рано. Да, пожалуй, так оно и есть. Еще обсудим с тобой, а потом уже приступим к практическому осуществлению…

– Твой Борис.

* * *

6 декабря 1949 года

Иннусичка!

Вот и прошли последние праздники, которые были последними перед нашей встречей. Все последующие праздники мы должны встречать уже теперь только вместе. Впереди у нас еще много общих праздников. И я надеюсь, что они будут гораздо лучше, чем все предыдущие!

– Твой Борис

* * *

2 декабря 1949 года

Дорогой мой киндер!

…В нашем отделении сейчас так много работы, как никогда. Боюсь, что я здесь окажусь очень необходимой, и меня не захотят отпустить, или отпустят с условием, что я приеду помочь им, если понадобится. Во всяком случае, я до сих пор чувствую себя как челнок в бурю, т. к. до сих пор я не имею утвердительного «да» от своего начальника, и не могу ничего добиться, т. к. на все мои вопросы он отвечает мне шутками, или молчанием, или настолько неопределенно, что трудно понять, что он имеет в виду. Но я пока не теряю надежды. – Твоя Инна.

* * *

4 декабря 1949 года

Дорогой мой Борисенок!

… Я уже не дождусь 8-го числа, когда я снова увижу тебя. Хотя знаю, что мне будет даже мало оставшихся дней для того, чтобы успеть подготовить все дела. Работы столько, что придется работать и все выходные. Но это даже хорошо – время пролетит быстрее.

– Твоя Инна.

А дальше, видимо шли приготовления к свадьбе. Как все было – не знаю. У меня сохранились только несколько фотографий, запечатлевших свадебное застолье.

По рассказам мамы знаю, что в день свадьбы папа привез ей целый грузовик живых и искусственных цветов в корзинах. И это в декабре, в самый холод.

Корзины искусственных бархатных анютиных глазок, незабудок и бордовых роз еще долго стояли у нас в комнате, когда мы жили уже в Ленинграде. Они были так искусно сделаны, что все, кто видел их впервые, были твердо уверены, что они живые. И очень удивлялись, когда узнавали правду.

Свадьбу отмечали несколько дней, с родителями, друзьями и подругами, со всем папиным взводом и мамиными сослуживцами и начальниками. Было очень хорошо и весело, только новоиспеченная теща периодически принималась плакать на плече у зятя и заклинала его не обижать ее девочку и не увозить слишком далеко. Зять честно обещал постараться.

Так родилась новая семья, которая через год, 22 декабря 1950 года, стала и моей.

Сейчас в папке осталось всего 2 письма: за 22 и 26 декабря, которые, наверное, тоже стоит озвучить.

22 декабря 1949 года

Боренька, любимый мой!

Вот уже два дня не вижу тебя. Мне эту разлуку переносить почему-то еще тяжелее, чем раньше, хотя вроде ничего не изменилось, по внешнему виду, в нашей жизни. Мы, как и раньше, повидались, побыли вместе, и разъехались. Но когда вдумаешься глубже, то становится очень тяжело. Сейчас у нас такой период, когда особенно хочется быть вместе, а кроме того, со всех сторон удивленные и сожалеющие вздохи слышишь, разговоры, вопросы: – Да почему, да отчего, да разве так можно, да ведь вам очень трудно? А тут и без них кошки на душе скребут!

Узнала, что завтра должна выехать к тебе и очень обрадовалась, а когда вспомнила, что в воскресенье тебя не будет дома, то стало очень обидно за такое стечение обстоятельств… Чего боялась, то и случилось.

Я была бы много спокойнее, если бы знала, что после этого нам никогда в жизни не надо будет расставаться, но кто знает, что ждет нас впереди? Надо всегда ко всему быть готовой.

Хорошо то, что нам не надо беспокоиться друг за друга, так как мы уверены, что во время разлуки ни тот, ни другой не наделает глупостей. Да?

Ничего, что 2–3 недели мы будем не вместе, ведь у нас полуторагодовалый стаж, и разлука не должна нас пугать. Пусть боятся разлуки те, кто любит не так, как мы. А любовь в разлуке, что искра на ветру: слабую искру ветер задувает, а сильную – раздувает.

Сегодня в 19 час. пришла с работы и начала собирать все в путь-дорогу. Время потратила много, но всего еще не сделала. Придется прихватить и завтрашний день, хотя нет, не придется, т. к. завтра меня здесь не будет.

Прости, я заканчиваю. Время уже час ночи и я оч. хочу спать

Да, Борик! Сегодня я первый день на работе расписывалась новой фамилией. Иногда, конечно, забывала, и по старой привычке ставила Т…(Трофимова), но вовремя спохватывалась и исправлялась. Ты и не знаешь, киндер, с каким удовольствием я это делала!

Спокойной ночи, дорогой! Желаю тебе здоровья, сил, бодрости, успехов в работе и всего самого хорошего. Крепко обнимаю и много раз целую. Всегда любящая тебя и всегда только твоя ЖЕНА

– Инна Орехова.

* * *

26 декабря 1949 года

Дорогой Борисеночек!

Завтра папа едет в твой город, и я хочу передать тебе это письмо с описанием последних двух дней.

Приехали мы в третьем часу ночи, т. к. в 40 км от твоего города мы попали в полосу густого тумана, и около ста км ехали со скоростью 10–20 км. Открыли боковое окно, и Никодим смотрел в одну сторону, а я – в другую, чтобы не налететь на стоящую впереди машину. Но добрались благополучно.

Утром проспала до 11 часов. Папа ушел на охоту, а мы с мамой пошли в магазин, но они все были закрыты, и мы быстро вернулись домой.

Дома стали наряжать елку, которую мама купила накануне. Елка очень неважная, пришлось много потрудиться, прежде чем привели ее в должный вид. Я покололась и поцарапала все руки, но зато елочка получилась замечательная.

Часов в пять из отделения позвонил папа, чтобы я пришла его встретить и принесла ему пальто. Пришлось отложить украшения и ехать к нему. Он убил трех зайцев и куропатку, так что ему и нести их было тяжело. После обеда я закончила украшать елку уже одна, т. к. мама даже посмотреть не могла – так устала за день с хоз. делами.

Весь день думала о тебе, очень интересовали меня результаты выборов. Я чуть-чуть волновалась, хотя и не сомневалась в твоем успехе. (Выборы на должность секретаря комсомольской организации танкоремонтного завода).

Судя по интонации голоса, ты доволен своим переводом, а значит – и я тоже, тем более, что ты мне сообщил о возможности для меня работать и там.

Очень хочется узнать все подробности твоей поездки. О своем приезде к тебе на Новый год еще ничего определенного сказать не могу Да еще простуда прицепилась! Еще не хватало на Новый год свалиться в постель.

Хорошо, что ты позвонил сегодня все-таки, хоть и слышно было плохо, и поговорили мало

… До свидания, мое солнышко, детусенька моя родная! Крепко обнимаю и горячо целую. Всегда любящая тебя и всегда только твоя жинка

– Инуська-кукла. Орехова.

Вот и подошла эта история к своему завершающему и вполне логическому концу. Судя по тому, что в декабре написано всего 5–6 писем, да и то коротких и «ни о чем», народ вплотную занялся подготовкой к свадьбе и последующей новой, самостоятельной жизни.

Мама собралась увольняться с работы и переезжать к месту службы мужа в самый неподходящий для бухгалтера момент – по себе знаю: накануне составления годового баланса. Редкий специалист перейдет на новую работу в это время, т. к. делать годовой баланс, не зная чужих нюансов, – очень непростая задача.

И я вполне понимаю маминого начальника, который до последнего дня не был уверен, что сможет отпустить ее. Но вопрос все-таки был как-то решен, раз свадьба состоялась.

Папа завершал свои рабочие дела и, по-моему, как мог – оттягивал начало подготовки к свадьбе, и ждал маму, чтобы с ее помощью и поддержкой решить все эти, не свойственные ему, проблемы.

Как я поняла, к 8-10 декабря мама планировала уже приехать к папе и немедленно включиться в подготовку к свадьбе, которая была назначена на 16 декабря 1949 года.

Как там все это происходило – письменных источников я не нашла. Скорее всего – их и не было. Просто отпала необходимость в письмах и телефонных звонках. Они были уже вместе и общались без посредников.

А сохранить для потомков хоть какие-нибудь дневниковые записи они не догадались. Впрочем, им это было не нужно, а потомков еще и в проекте не было. И потом, им и в голову не могло прийти, что спустя 65 лет эти самые потомки заинтересуются их отношениями, да еще и выставят их на всеобщее обозрение и общественный суд.

Да-а! Простите меня, мама-папа, что я без разрешения вынесла вашу личную переписку на эти страницы.

Но ваши отношения так поразили меня, показались мне такими красивыми, возвышенными и чистыми, такими необычными для нашего времени и многими почти забытые, что я решила попробовать привлечь к этим письмам внимание молодых людей, ваших ровесников, чахнущих за компьютерами и говорящих на каком-то птичьем языке, заменивших все понятия любви, верности, нежности и заботы – на виртуальную переписку на клавиатуре, беспорядочный и безответственный секс, «пробные» и «гостевые» браки. И это в лучшем случае! А то и – на однополые! Парные бальные танцы сменились какими-то дикими плясками; нежные, лирические песни – ревом диких бизонов под шум Ниагарского водопада. Сатира и юмор не поднимаются выше пояса, а наркоманы колются и бросают использованные шприцы прямо на территории детского сада.

И мне захотелось, чтобы они хоть на минутку оторвались от всего этого, подняли глаза от компьютеров и оглянулись по сторонам, сняли наушники и прислушались к пению соловья, вышли на улицу и с замиранием сердца посмотрели на стройную девушку с длинной косой и томиком Ахматовой в руках.

Может, еще не все потеряно? Может, все еще будет? Может, все это где-то и есть, живет себе спокойно и счастливо и не высовывается – вот это самое, простое человеческое счастье, и настоящая бескорыстная любовь, которая НАВСЕГДА?

Очень хочется верить!

Послесловие

60. Разгадка: правда и домыслы. Часть 2

Наступила весна 1953 года. Мне пошел уже третий год, и жили мы в славном городе Ленинграде, в большой коммуналке на Мойке. Папа учился в Военно-политической Академии им. Фрунзе, и мы с ним по вечерам изучали собрание сочинений В.И. Ленина, потому что моя кровать стояла впритык к столу, где папа писал свои конспекты, а я смотрела его книги, рисовала его остро отточенными карандашами на всех бумажках, которые успевала стащить у него со стола. Когда мама пыталась меня занять игрушками, я серьезно заявляла папиным тоном:

– Не мешай! Мы работаем! – вот так и работали.

Так вот, в это славную весеннюю пору, папа получил письмо из ЗАГСа незабвенного города Рославля, в котором сообщалось, что брак между моими родителями расторгнут по суду, а восстановлен прежний, с Евгенией Кучеровой, в связи с тем, что у нее от этого брака в апреле 1950 года родилась дочь Лариса, которой исполнилось 3 года. В связи с этим отцу ребенка надлежит до совершеннолетия дочери выплачивать ей алименты в размере 25 % от зарплаты или вернуться в семью.

Я не стала терзать маму расспросами о подробностях и нюансах этого документа, но представила, какую разборку со стрельбой устроила она отцу в связи с «вновь открывшимися обстоятельствами»!

Пришлось папе опять ехать в Рославль восстанавливать историческую справедливость. Уж не знаю, как там все было, что было и чего не было – раньше ведь генетической экспертизы не делали – но мудрая Евгения сумела как-то опять надавить на отца так, что он не стал разбираться, чей это ребенок, и согласился платить алименты, только чтобы вернуть все свои браки в прежнее состояние.

В результате все оставшиеся 15 лет он платил алименты, а это немалая сумма с офицерской зарплаты! Девочку он никогда не видел, но какие-то знакомые говорили, что она очень на него похожа. Правда, в 3 года трудно определить, на кого похож ребенок. Моей внучке уже восьмой год, а я до сих пор не могу понять, на кого она похожа. Так, на всех понемножку

Но папе хватило этого подтверждения, чтобы признать ее. Значит, что-то все-таки было….

Так что это – еще одна тайна, которую родители унесли с собой.

Но вполне вероятно, что где-то на Смоленщине живет моя сводная сестра Лариса. Вот такие новости свалились на мою голову на шестом десятке лет в связи с этим маминым «интервью»! Просто детектив какой-то!

А я-то всегда удивлялась, почему мама всегда так экономна в деньгах, покупке вещей для себя и для нас с братом? Она хорошо шила (в Ленинграде она окончила трехгодичные курсы кройки и шитья), и многие вещи у нас были сшиты ее руками. Она и меня научила кроить и шить, что очень пригодилось мне в жизни в те времена, когда в магазинах было пусто.

А оказывается, – четверть зарплаты уходила на алименты! Но я никогда не слышала никаких разговоров между родителями на эту тему, или упреков с маминой стороны.

Это было, конечно, совершенно удивительное повествование! Я заворожено слушала мамин рассказ, и когда она закончила его, я только и сумела произнести:

– Ну, вы даете!

Это сколько лет надо было молчать и все переваривать в себе! Думать все время, чей там ребенок? По срокам – точно через 9 месяцев родился после последнего визита отца в Рославль. Но ребенок родился, и по моим представлениям, вся идиллия родительских отношений должна была рухнуть, или, по крайней мере, здорово зашататься.

Но какая же это была любовь, что даже такие потрясения не сумели разрушить семью, а мы даже не догадывались обо всех этих катаклизмах, и всегда были уверены, что наши родители жили в любви и согласии с первой встречи и до наших дней. Это просто удивительно!

Я попыталась представить себя на месте мамы: я бы, наверное ушла от такого мужа, или грызла бы его всю жизнь, а она все «завернула в тряпочку», пережила, и до конца жизни была уверена, что лучше ее Бори никого нет И 52 года хранила в себе эту семейную тайну, ни словом, ни поступком не выдав нам своих переживаний! А они, наверняка, были, да еще какие!

Просто – Зоя Космодемьянская!

После ухода в отставку папа работал в отделе школ Германии. Коллектив там был чисто женский. Папа всегда был обаятелен, женщины его обожали и окружали заботой и вниманием. Но я никогда не видела, чтобы у мамы возникала ревность по отношению к ним. Они часто были у них в гостях, приезжали потом уже и в Москве. Мама всегда была приветлива с ними, и они стали просто друзьями дома.

Неужели они оба помнили свою юношескую клятву – никогда не допускать ничего такого по отношению к другим, что могло бы нанести вред их любви, их семье?

До сих пор не перестаю удивляться, до чего же умна была моя мама!

И семью она сохранила не скандалами, угрозами и разборками, а своей женской мудростью, терпением и великой любовью к папе!

Да! Мне до нее далеко! Чего только не вытерпит женщина ради любви… Хотя – далеко не всякая женщина, а только вот такая, особенная!

Вот ведь как бывает: пообещаешь под горячую руку, не подумав, жениться, а потом чуть вся жизнь под откос не полетела! Если бы не мамина любовь, – еще неизвестно, как бы закончилась вся эта история.

Может, все было не совсем так, ведь многие подробности мне не известны, не буду брать грех на душу. Но написала так, как запомнила.

Вот теперь – всё!

Content

Лана Невская
История одной любви

1. Танцплощадка

2. Первые письма

3. Только письма

4. Развитие отношений

5. Немного философии

6. Визит к родителям

7. Первые 5 лет

8. Мелкие недоразумения

9. Мысли о главном

10. Обида

11. Еще раз про любовь

12. Серьезные вопросы

13. Скоро Новый год

14. И пошел год 1949-й…

15. Опять что-то не так…

16. «Мумия»

17. В разлуке

18. Сердцем и разумом

19. Одна жизнь на двоих

20. Наконец прозвучало «Люблю!»

21. Сто тысяч «почему?»

22. Самая лучшая встреча

23. Ты со мною не шути…

24. Почему не сейчас?

25. Мысли в унисон

26. И скучно, и грустно…

27. После встречи…

28. Кто такая Евгения К.?

29. Люблю, скучаю…

30. Любовь никогда не бывает без грусти…

31. Эволюция

32. Простое, будничное счастье…

33. День рождения

34. Предвкушение встречи

35. Приятные воспоминания

36. Разве то, что…

37. Я знаю…

38. Несостоявшийся визит

39. Труды не пропали даром

40. Неделя вместе

41. Что-то происходит…

42. Тайна осталась тайной двоих…

43. Камин горит, огнем охваченный…

44. Разгадка: правда и домыслы. Часть 1

45. Без права на ошибку

46. Перед поездкой в СССР

47. До встречи после разлуки…

48. В Рославль

49. Упрямый дипломат

50. Далеко от тебя…

51. Такая долгая неизвестность

52. Маленькие победы и большие надежды

53. Жизнь продолжается

54. Последние дни лета

55. Неожиданные новости

56. Кажется становится теплее

57. А что дальше?

58. Наконец-то свершилось!

59. Перед свадьбой

Послесловие 60. Разгадка: правда и домыслы. Часть 2