Астрид Линдгрен

Солнечная Полянка (сборник)

Astrid Lindgren

Sunnanang

First published Raben & Sjogren Bokforlag,

Stockholm, Sweden

1959

Sunnanang © Text: Astrid Lindgren 1959 / Saltkrakan AB

© Брауде Л. Ю. (наследники), перевод на русский язык, 2015

© Белякова Н. К., перевод на русский язык, 2015

© Стреблова И. П., перевод на русский язык, 2015

© Салиенко Н. П., иллюстрации, 2015

© Оформление, издание на русском языке.

ООО «Издательская группа «Азбука-Аттикус», 2015

Machaon®

* * *

Солнечная Полянка

Давным-давно, в пору бед и нищеты, жили-были брат с сестрой. Остались они одни-одинёшеньки на свете. Но маленькие дети не могут жить одни, кому-то да надо их опекать. И оказались тогда Ма́ттиас и Анна с хутора Солнечная Полянка у хозяина хутора Торфяное Болото. Думаете, он взял их из жалости, потому что они сильно горевали после смерти своей матушки? Или его растрогали их глаза – ясные и добрые? Как бы не так, его привлекли их маленькие руки, верные и надёжные, от которых может быть прок. Детские руки могут хорошо работать, когда не вырезают лодочки из бересты, не мастерят дудочки и не строят шалаши на склонах холмов. Детские руки могут доить коров, чистить стойла в хлеву на Торфяном Болоте – всё могут делать детские руки, надо только держать их как можно дальше от берестяных лодочек, шалашей и всего того, к чему лежит у них душа.

– Видно, нет для меня радости на свете! – сказала Анна и заплакала.

Она сидела на скамеечке в хлеву и доила коров.

– Просто здесь, на Торфяном Болоте, все дни – серые, будто мыши-полёвки, которые бегают на скотном дворе, – постарался успокоить сестру Маттиас.

В пору бед и нищеты, когда дети ходили в школу всего несколько дней в году, зимой, – в крестьянских лачугах часто недоедали. Потому-то хозяин Торфяного Болота и считал, что им, ребятишкам, довольно и картошки, политой селёдочным рассолом, чтобы быть сытыми.

– Видно, недолго мне на свете жить! – сказала Анна. – На картошке да на рассоле мне до следующей зимы не дотянуть.

– И думать не смей! – приказал ей Маттиас. – Следующей зимой в школу пойдёшь, и тогда дни не покажутся больше серыми, как мыши-полёвки на скотном дворе.

Весной Маттиас и Анна не строили водяные колёса на ручьях и не пускали берестяные лодочки в канавах. Они доили коров, чистили воловьи стойла в хлеву, ели картошку, политую селёдочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.

– Только бы дожить до зимы и пойти в школу, – вздыхала Анна.

А как настало на Торфяном Болоте лето, Маттиас и Анна не собирали землянику и не строили шалаши на склонах холмов. Они доили коров, чистили воловьи стойла в хлеву, ели картошку, политую селёдочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.

– Только бы дожить до зимы и пойти в школу, – вздыхала Анна.

А как настала на Торфяном Болоте осень, Маттиас и Анна не играли в прятки на дворе в сумерки, не сидели под кухонным столом по вечерам, нашёптывая друг другу сказки. Нет, они доили коров, чистили воловьи стойла в хлеву, ели картошку, политую селёдочным рассолом, и частенько плакали, когда никто этого не видел.

– Только бы дожить до зимы и пойти в школу, – вздыхала Анна.

В пору бед и нищеты было так, что крестьянские дети ходили в школу только зимой. Неизвестно откуда в приход являлся учитель, селился в каком-нибудь домишке, и туда стекались со всех сторон дети – учиться читать и считать.

А хозяин Торфяного Болота называл школу «глупой выдумкой». Будь на то его воля, он, наверное, не выпустил бы детей со скотного двора. Но не тут-то было! Даже хозяин Торфяного Болота не волен был это сделать. Можно держать детей как можно дальше от берестяных лодочек, шалашей и земляничных полянок, но нельзя не пускать их в школу. Случись такое, придёт в селение пастор и скажет:

– Маттиасу и Анне нужно идти в школу!

И вот на Торфяном Болоте настала зима, выпал снег, а сугробы поднялись почти до самых окон скотного двора. Маттиас и Анна давай от радости плясать друг с другом на мрачном скотном дворе!

И Анна сказала:

– Подумать только, я дожила до зимы! Подумать только, завтра я пойду в школу!

А Маттиас как закричит:

– Эй, вы, мыши-полёвки со скотного двора! Конец теперь серым дням на Торфяном Болоте!

Вечером пришли дети на поварню, а хозяин и говорит:

– Ну ладно, так и быть, ходите в школу. Но только упаси вас Бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас Бог оставить коров недоеными!

Наступило утро. Маттиас и Анна, взявшись за руки, пошли в школу. Путь туда был долгий – в ту пору никто не заботился, далеко ли, близко ли в школу идти. Маттиас и Анна мёрзли на холодном ветру, да так, что пальцы сводило, а кончик носа краснел.

– Ой, до чего у тебя нос красный, Маттиас! – вскрикнула Анна. – Повезло тебе, сейчас ты не такой серый, как мыши-полёвки со скотного двора!

Маттиас и Анна и вправду были как мыши-полёвки: болезненно-серые лица, ветхая одежда – серый платок на плечах у Анны и серая старая сермяжная куртка у Маттиаса, что ему от хозяина Торфяного Болота досталась.

Но теперь они шли в школу, а уж там, наверно, ничего печального, ничего серого не будет, думала Анна, там, наверно, всё яркое, алое. И наверняка их ожидают одни сплошные радости с утра до вечера! Ничего, что они с Маттиасом бредут по лесной дороге, словно две маленькие мыши-полёвки, и так жестоко мёрзнут в зимнюю стужу! Это вовсе не страшно!

Только ходить в школу оказалось не так уж радостно, как думалось Маттиасу и Анне. Уже на другой день учитель хлестнул Маттиаса розгой по пальцам за то, что он не мог усидеть на месте. А как стыдно стало Маттиасу и Анне, когда пришло время завтракать! Ведь у них с собой ничего не было, кроме нескольких картофелин. Другие дети принесли хлеб со шпиком и сыром, а у Йоэля – сына бакалейщика – были даже пряники. Целый узелок с пряниками! Маттиас и Анна засмотрелись на эти пряники, глаза у них заблестели. А Йоэль сказал:

– Побирушки вы этакие, вы что, еды в глаза не видали?

Ещё пуще застыдились Маттиас и Анна, отвернулись в сторону, вздохнули и ни слова не сказали в ответ.

Нет, не избавиться им, видно, от бедной, печальной, серой жизни!

Но всякий день они упорно шли в школу, хотя снежные сугробы поджидали их на лесной дороге, а холод сводил им пальцы, и были они всего-навсего бедными сиротами, и хлеба со шпиком и сыром да пряников в глаза не видали. Но как весело было сидеть кружком вокруг очага вместе с другими детьми из селения и читать по складам! Хозяин же хутора Торфяное Болото каждый день повторял:

– Упаси вас Бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси вас Бог оставить коров недоеными!

Где уж там Маттиасу и Анне к сроку не воротиться! Мчались они лесом, словно две маленькие серые мыши-полёвки по дороге в норку, до того хозяина боялись!

Но вот однажды Анна остановилась посреди дороги, схватила брата за руку и говорит:

– Не помогла мне, Маттиас, и школа. Видно, нет мне радости на этом свете и до весны мне не дотянуть!

Только Анна вымолвила эти слова, глядь – птичка алая на дороге сидит! Такая алая на белом снегу, такая яркая-преяркая! И так звонко поёт, что снег на еловых ветках тысячами снежных звёздочек рассыпается. А звёздочки эти тихо на землю падают…

Протянула Анна руки к птичке, заплакала и сказала:

– Птичка-то алая! Глянь-ка, она алая!

Заплакал и Маттиас:

– Она, наверно, и не знает, что на свете водятся серые мыши-полёвки.

Взмахнула тут птичка алыми крылышками и полетела.

Тогда Анна схватила за руку Маттиаса и говорит:

– Если эта птичка улетит, я умру!

И, взявшись за руки, побежали брат с сестрой следом за птичкой. Словно язычок яркого пламени, трепетали крылышки птички, когда она неслась меж елей. И куда бы она ни летела, от звонкого её пения на землю тихо падали снежные звёздочки…

Вдруг птичка понеслась прямо в лесную чащу; снуёт между деревьями, а дети за ней – и всё дальше и дальше от дороги отходят. То в сугробах увязают, то о камни, что под снегом спрятались, спотыкаются, то ветки деревьев их по лицу хлещут. А глаза у Маттиаса и Анны так и горят.

И вдруг птичка исчезла.

– Если птичка не найдётся, я умру! – сказала Анна.

Стал Маттиас сестру утешать, по щеке гладить.

– Слышу я, птичка за горой поёт, – сказал он.

– А как попасть за гору? – спросила Анна.

– Через это тёмное ущелье, – ответил Маттиас.

Повёл он Анну через ущелье. И видят вдруг брат с сестрой – лежит на белом снегу в глубине ущелья блестящее алое пёрышко. Поняли дети, что они – на верном пути. Ущелье становилось всё теснее и теснее, а под конец стало таким узким, что только ребёнку впору в него протиснуться.

– Ну и щель, – сказал Маттиас, – только мы можем здесь пройти! Вот до чего мы отощали!

– Хозяин Торфяного Болота позаботился, – горько пошутила Анна.

Пройдя в узкую щель, они оказались за горой в зимнем лесу.

– Ну, теперь мы за горой, – сказала Анна. – Но где же моя алая птичка?

Маттиас прислушался.

– Птичка вон там, за этой стеной, – ответил он.

Поглядела Анна – перед ними стена, высокая-превысокая, а в стене ворота. Ворота полуоткрыты, словно кто-то недавно тут прошёл да и забыл их за собой закрыть. Кругом – снежные сугробы, мороз, стужа, а за стеной вишнёвое дерево цветущие ветви раскинуло.

– Помнишь, Маттиас, – сказала Анна, – и у нас дома на хуторе вишня была, только она и не думала зимой цвести.

Повёл Маттиас Анну в ворота.

Вдруг увидели брат с сестрой – на берёзе, покрытой мелкими зелёными кудрявыми листочками, алая птичка сидит. И они мигом поняли – тут весна: тысячи крохотных пташек поют на деревьях, ликуют, ручьи журчат, цветы весенние пестреют, на зелёной полянке дети играют. Да, да, детей вокруг видимо-невидимо.

Они дудочки мастерят и на них играют. Вот и кажется, будто скворцы весной поют. И дети такие красивые, в алых, лазоревых да белых одеждах. И кажется, будто это тоже весенние цветы в зелёной траве пестреют.

– Дети эти, наверно, и не знают, что на свете водятся серые мыши-полёвки, – печально сказала Анна и поглядела на Маттиаса.

А на нём одежда алая, да и на ней самой тоже. Нет, больше они не серые, будто мыши-полёвки на скотном дворе.

– Да, таких чудес со мной в жизни не случалось, – сказала Анна. – Куда это мы попали?

– На Солнечную Полянку, – ответили им дети; они играли рядом, на берегу ручья.

– На хуторе Солнечная Полянка мы жили раньше, до того как поселились у хозяина Торфяного Болота, – сказал Маттиас. – Только на нашей Солнечной Полянке всё иначе было.

Тут дети засмеялись и говорят:

– Наверно, то была другая Солнечная Полянка.

И позвали они Маттиаса и Анну с ними играть. Вырезал тогда Маттиас берестяную лодочку, алое же пёрышко, что птичка потеряла, Анна вместо паруса поставила. И пустили брат с сестрой лодочку в ручей. Поплыла она вперёд – самая весёлая среди других лодочек. Алый парус – пламенем горит. Смастерили Маттиас и Анна и водяное колесо: как зажужжит, как закружится оно на солнце! Чего только не делали брат с сестрой: даже босиком по мягкому песчаному дну ручья бегали.

– По душе мне мягкий песок и шелковистая травка, – сказала Анна.

И вдруг слышат они, как кто-то кричит:

– Сюда, сюда, детки мои!

Маттиас и Анна так и замерли у своего водяного колеса.

– Кто это кричит? – спросила Анна.

– Наша матушка, – ответили дети. – Она зовёт нас к себе.

– Но нас с Анной она, верно, не зовёт?! – спросил Маттиас.

– И вас тоже зовёт, – ответили дети, – она хочет, чтобы все дети к ней пришли.

– Но ведь она не наша матушка, – возразила Анна.

– Нет, и ваша тоже, – сказали дети. – Она всем детям – матушка.

Тут Маттиас и Анна пошли с другими детьми по полянке к маленькому домику, где жила матушка. Сразу видно было, что это матушка. Глаза у неё были материнские, и руки тоже – материнские. Глаза её и руки ласкали всех детей – те вокруг неё так и толпились.

Матушка испекла детям пряники и хлеб, сбила масло и сварила сыр. Дети уселись на траву и наелись досыта.

– Лучше этого я ничего в своей жизни не ела, – сказала Анна.

Тут вдруг Маттиас побледнел и говорит:

– Упаси нас Бог на хутор к сроку не воротиться! Упаси нас Бог коров оставить недоеными!

Вспомнили Маттиас и Анна, как далеко они от Торфяного Болота зашли, и заторопились в обратный путь.

Поблагодарили они за угощение, а матушка их по щеке погладила и молвила:

– Приходите скорее опять!

– Приходите скорее опять! – повторили за ней все дети.

Проводили они Маттиаса и Анну до ворот. А ворота в стене по-прежнему были приотворены.

Смотрят Маттиас и Анна, а за стеной снежные сугробы лежат.

– Почему не заперты ворота? – спросила Анна. – Ведь ветер может намести на Солнечную Полянку снег.

– Если ворота закрыть, их никогда уже больше не отворить, – ответили дети.

– Никогда? – переспросил Маттиас.

– Да, никогда больше, никогда! – повторили дети.

На берёзе, покрытой мелкими кудрявыми зелёными листочками, которые благоухали так, как благоухает берёзовая листва весной, по-прежнему сидела алая птичка. А за воротами лежал глубокий снег и темнел замёрзший, студёный зимний лес.

Тогда Маттиас взял Анну за руку, и они выбежали за ворота. И тут вдруг стало им до того холодно и голодно, что казалось, будто никогда у них ни пряников, ни кусочка хлеба во рту не было.

Алая птичка меж тем летела всё вперёд и вперёд и показывала им дорогу. Однако в зимней сумеречной мгле она не казалась им больше такой алой. И одежда детей не была больше алой: серой была шаль на плечах у Анны, серой была старая сермяжная куртка Маттиаса, что ему от хозяина Торфяного Болота досталась.

Добрались они под конец на хутор и стали скорее коров доить да воловьи стойла в хлеву чистить.

Вечером пришли дети на поварню, а хозяин и говорит им:

– Хорошо, что школа эта не на веки вечные.

Долго сидели в тот вечер Маттиас и Анна в углу тёмной поварни и всё о Солнечной Полянке вспоминали.

Так и шла своим чередом их серая, подобная мышиной жизнь на скотном дворе хозяина Торфяного Болота. Но всякий день шли они в школу, и всякий день на обратном пути их в снегу на лесной дороге поджидала алая птичка. И уводила их на Солнечную Полянку.

Они пускали там в канавах берестяные лодочки, мастерили дудочки и строили шалаши на склонах холмов. И каждый день кормила их матушка досыта.

– Не будь Солнечной Полянки, недолго бы мне оставалось на свете жить! – повторяла Анна.

Когда же вечером приходили они на поварню, хозяин говорил:

– Хорошо, что школа эта не на веки вечные. Ничего, насидитесь ещё на скотном дворе!

Глядели тогда Маттиас и Анна друг на друга, и лица их бледнели.

Но вот настал последний день: последний день школы и последний день Солнечной Полянки.

– Упаси вас Бог к сроку не вернуться! Упаси вас Бог оставить коров недоеными! – повторил в последний раз хозяин Торфяного Болота те же самые слова, что говорил и раньше.

В последний раз сидели Маттиас и Анна с детьми вокруг очага – буквы складывали. В последний раз поели они свою холодную картошку, и когда Йоэль сказал: «Побирушки вы этакие, вы что, еды в глаза не видали?» – лишь улыбнулись в ответ.

А улыбнулись они потому, что Солнечную Полянку вспомнили: скоро их там накормят досыта.

В последний раз пробежали они по лесной дороге, словно две маленькие мыши-полёвки. Стоял самый студёный за всю зиму день, дыхание белым паром струилось у детей изо рта, а пальцы рук и ног сводило от жгучего холода. Закуталась Анна поплотнее в шаль и сказала:

– Мне холодно и голодно! Никогда в жизни не было мне так худо!

Да, стужа была лютая, и дети так по алой птичке затосковали. Скорее бы она их на Солнечную Полянку отвела! А вот и птичка – алая на белом снегу. Такая яркая-преяркая!

Увидела её Анна, засмеялась от радости и сказала:

– Всё-таки доведётся мне напоследок на моей Солнечной Полянке побывать!

Близился к концу короткий зимний день, уже надвинулись сумерки, скоро наступит ночь.

Всё замерло: шумную песню сосен придушила ледяная стужа. Но в сонную тишину леса неожиданно ворвалось пение птички. Похожая на ярко-красный язычок пламени, птичка взлетела меж ветвей и запела, да так, что тысячи снежных звёздочек стали падать на землю в студёном примолкшем лесу.

А птичка всё летела и летела; Маттиас и Анна изо всех сил пробивались за ней через сугробы – не близкий был путь на Солнечную Полянку!

– Вот и конец моей жизни, – сказала Анна. – Холод погубит меня, и до Солнечной Полянки мне не добраться.

Но птичка будто звала всё вперёд и вперёд! И вот они уже у ворот. До чего знакомы им эти ворота! Кругом – снежные сугробы, а вишнёвое дерево за стеной свои цветущие ветви раскинуло. И ворота – полуоткрыты!

– Никогда ни о чём я так не тосковала, как о Солнечной Полянке, – сказала Анна.

– Но теперь ты здесь, – утешил её Маттиас, – и тебе больше не о чем тосковать!

– Да, теперь мне больше не о чем тосковать! – согласилась Анна.

Тогда Маттиас взял сестру за руку и повёл её в ворота. Он повёл её на волшебную Солнечную Полянку, где была вечная весна, где благоухали нежные берёзовые листочки, где пели и ликовали на деревьях тысячи крохотных пташек, где в весенних ручьях и канавах плавали берестяные лодочки и где на лугу стояла матушка и звала:

– Сюда, сюда, детки мои!

За спиной у них в ожидании зимней ночи застыл морозный лес. Глянула Анна через ворота на мрак и стужу.

– Почему ворота не закрыты? – дрожа спросила она.

– Ах, милая Анна, – ответил Маттиас, – если ворота закрыть, их никогда уже больше не отворить. Разве ты не помнишь?

– Да, ясное дело, помню, – отозвалась Анна. – Их никогда, никогда больше не отворить.

Маттиас и Анна глянули друг на друга и улыбнулись. А потом тихо и молча закрыли за собой ворота Солнечной Полянки.

«Звенит ли моя липа, поёт ли мой соловушка…»

Давным-давно, в пору бед и нищеты, в каждом приходе была своя богадельня. Это был дом, где под одной крышей ютились местные бедняки: разорившиеся хозяева, немощные старики, калеки и хворые, и дурачки, и сиротки, которых никто не брал на воспитание, – все они попадали в это скорбное пристанище.

В приходе Нурка тоже была богадельня, и девочка Ма́лин попала туда, когда ей было восемь лет. Папа и мама Малин умерли от чахотки, и хотя осиротевших детей обычно отдавали на воспитание, эту девочку никто не согласился взять, хотя на её содержание от прихода выдавались деньги; деньги деньгами, но, не ровён час, сиротка занесёт в дом заразу, – вот девочку и отправили в этот приют.

Дело было в начале весны, в субботу вечером, и все богадельщики глазели из окошка на дорогу, это было их единственное субботнее развлечение. Смотреть там, по правде сказать, было не на что. Проехала запоздалая телега, возвращающаяся из города; прошли мимо несколько деревенских мальчишек, отправляющихся на рыбалку, а потом показалась Малин со своим узелком; на неё все так и уставились.

«Бедняжка ты, Малин! – подумала про себя девочка, подымаясь на крыльцо. – Вот уж горе-то – жить в богадельне. Бедная Малин!»

Она отворила дверь и на пороге встретила Помпадуллу. Помпадулла была в богадельне за старшую и вела себя как начальница.

– Добро пожаловать в наш приют, – сказала Помпадулла. – Теснота у нас, видишь, такая, что дальше некуда. Да уж ладно! Ты много места не займёшь, вон какая худышка!

Малин, потупясь, молчала.

– Смотри, не вздумай тут бегать или скакать! У нас баловаться нельзя, – продолжала Помпадулла. – Это я тебе наперёд говорю.

По краям избы сидели обитатели богадельни и печально глядели на девочку.

«Кому уж тут захочется бегать и скакать, – подумала Малин. – Никому, наверно. А мне уж и подавно!»

Малин хорошо знала всех бедняков, которые жили здесь. Изо дня в день они с сумой обходили приход, выпрашивая Христа ради милостыню. Да, всех тут знала Малин. Вон сидит Страшила – такой урод, что детишки боятся его точно пугала, хотя на самом деле он – добрый и смирный человек и ни разу никого не обидел. А вот и Юкке Киис, которого Бог лишил разума, и ненасытный Ула из Юлы, которому ничего не стоит съесть в один присест десять кровяных лепёшек, вот Старичок-Летовичок на деревянной ноге и Хильда – Куриная Слепота с вечно слезящимися глазами, и Костылиха, и Милушка-Голубушка, и Анна Перкель, и самая главная из них – великая и могучая Помпадулла, которую приход назначил старостой в богадельне.

Остановившись у порога, Малин оглядела избу, увидела всю нищету и всё убожество богадельни и поняла, что вот здесь ей придётся жить, пока она не станет взрослой, потому что маленькую её никто не возьмёт в прислуги. Сердце у неё сжалось от тоски при одной этой мысли. А как проживёшь в таком месте, где нет нисколечко радости и красоты!

У себя дома она привыкла к бедности, но там всё же были и красота, и радость. Стоит только вспомнить, как весной за окном расцветала яблоня. И рощу с ландышами. И шкаф, расписанный розанами. И большой голубой подсвечник с сальной свечой. И румяные, с пылу с жару, лепёшки, которые мама подавала на стол. И свежевымытые полы на кухне, которые по субботам посыпали мелко рубленным можжевельником. Ах, как бывало красиво и радостно дома, пока не вошла в него болезнь! А здесь, в богадельне, всё было так гадко, что впору заплакать, а за окном виднелось одно только тощее картофельное поле – ни тебе яблоньки, ни рощи с ландышами.

«Бедная Малин! – подумала о себе девочка. – Будешь ты теперь самой маленькой богаделкой в приходе Нурка. Прости-прощай, радость и красота!»

Спать её уложили в уголке на полу, и она долго не могла уснуть, слушая сопение и храп остальных обитателей. Им полагалась одна кровать на двоих, и они отсыпались после дневных трудов и странствий. Страшила – с Милушкой-Голубушкой, Костылиха – с Анной Перкель. Одна Помпадулла жила отдельно в чердачной каморке и делила постель только с клопами.

Малин проснулась, когда утро ещё только занималось, и в предрассветных сумерках увидала на обоях целые полчища клопов. Они спешили спрятаться в укромных местах, чтобы на следующую ночь снова выползти из всех щелей и трещин и вволю попить кровушки у спящих бедняков.

«На месте клопов я бы тут не осталась жить, – подумала Малин. – Наверно, клопам не нужны красота и радость. С них довольно четырёх кроватей, на которых спят восемь бедняков. А тут ещё и на полу маленькая богаделочка завелась!»

Со своего места Малин увидела, что делается под кроватями. Всё, что беднякам удавалось выклянчить, обходя приход, они рассовывали по сундучкам и мешочкам и прятали под кровать; каждый отдельно хранил свой хлеб, свой горох и крупу, свой кусочек сальца, свою горсточку кофейных зёрен и котелок со старой кофейной гущей.

Не успели старики проснуться, как тут же принялись ссориться, кому после кого ставить на огонь свой кофейник, каждому хотелось быть первым. Все толклись вокруг очага, ворчали и хныкали, но тут явилась сама Помпадулла, всех распихала и первая поставила свой котелок с треногой на огонь.

– Сперва будем пить кофе мы с моей девчушкой, – заявила Помпадулла.

За ночь Помпадулла успела поразмыслить и поняла, что вдвоём с девочкой ей проще будет собирать подаяние. Уж теперь-то народ скорее расщедрится на милостыню, постыдится небось уморить голодом невинного ребёнка! Поэтому Помпадулла ласково погладила Малин по щёчке, дала ей на завтрак чашечку кофе с корочкой хлебца, и с этой минуты Малин раз и навсегда стала девочкой Помпадуллы.

Пока пили кофе, погрустневшая Малин с тоскою поглядывала по сторонам в надежде отыскать среди окружающего убожества и нищеты хоть что-нибудь красивое, но, сколько ни искала, так ничегошеньки и не углядела.

И вот они отправились с Помпадуллой в свой первый поход по крестьянским усадьбам. Они заходили на каждый двор, и Малин просила хлебушка. Она собрала богатое подаяние, так что Помпадулла осталась довольна своей девчоночкой и в награду поделилась с ней лучшими кусочками, а после хвасталась своей удачей перед другими обитателями богадельни, у которых не было такой девочки.

Но Малин была доброй девочкой и всякому старалась услужить, как родная дочка. Бывало, Хильда – Куриная Слепота никак не может своими распухшими от работы пальцами завязать башмаки, а Малин возьмёт да и завяжет; или у Милушки-Голубушки вдруг закатится куда-нибудь клубок, а Малин найдёт и подаст; а не то ещё Юкке Киис испугается голосов, которые звучат у него в голове, – кому же ещё, как не Малин, его утешить и успокоить! И только для самой себя Малин не находила утешения: ведь она не могла жить без красоты, а в богадельне ей нечем было утешиться.

Однажды, во время своих странствий, они пришли с Помпадуллой в пасторскую усадьбу. Хозяйка подала им Христа ради хлеб, а потом позвала на кухню и налила обеим похлёбки. И случилось в тот день для Малин самое важное: нежданно-негаданно она получила утешение, потому что встретилась с красотой, по которой изнывало её сердце. Она и думать о ней не думала, когда села за кухонный стол есть похлёбку, как вдруг через приоткрытую дверь горницы до неё долетели слова – до того прекрасные, что Малин вся задрожала. В горнице кто-то читал сказку пасторским детям, и чу́дные слова сквозь щёлку донеслись до Малин. Она раньше и не знала, что слова, оказывается, тоже бывают сладостными.

Эти слова освежали ей душу, как утренняя роса освежает лужайку. Увы! Малин думала, что сохранит их в сердце и вовеки уж не забудет, но не успели они с Помпадуллой вернуться в богадельню, как всё услышанное уже бесследно изгладилось из её памяти. Запомнился ей только совсем коротенький кусочек, где были самые красивые слова, и Малин без конца повторяла их про себя наизусть:

«Звенит ли моя липа,

Поёт ли мой соловушка…»

Вот какие слова повторяла Малин, и перед их ослепительным сиянием исчезало убожество нищенского приюта.

Малин не понимала, отчего так делалось, но радовалась этому чуду.

А жизнь в приходе Нурка шла своим чередом. В тоске и вздохах, в голоде и лишениях уныло тянулись дни бедных богаделок, полные тоскливого ожидания. Но Малин знала теперь слова, которые приносили утешение её сердцу, эти слова помогали ей сносить все горести. А горестей в богадельне хватает – чего только там не навидишься, чего не наслышишься!

Бывало, сидит Милушка-Голубушка со своим клубочком, с утра до ночи она перематывает один и тот же клубок, не давая себе ни минуты отдыха, целый день она занята совершенно бесполезной работой. И вдруг вспомнит, сколько ниток за свою жизнь перемотала, сколько разных вещей из них навязала, да и заплачет тихонько. А Малин-то смотрит, видит!.. «Звенит ли моя липа, поёт ли мой соловушка…»

Или вдруг Юкке Киис испугается, потому что ему почудились какие-то голоса, и давай биться головой о стенку и просить, чтобы кто-нибудь с ним головами поменялся, а все вокруг смеются. Все, кроме Малин. «Звенит ли моя липа, поёт ли мой соловушка…»

А каково было им без свечки проводить долгие вечера! Сидят, бедняжки, в потёмках, и вспоминается им прошлая жизнь, один бормочет, другой охает и вздыхает, кто-то причитает, а Малин всё слушает… «Звенит ли моя липа, поёт ли мой соловушка…»

И вот со временем Малин поняла, что одними словами ещё не утешишься. В её душе зародилась мечта, которая не давала ей покоя ни днём ни ночью. Теперь Малин знала, чего ей надо. А надо было ей настоящего соловушку и звенящую липу, как у сказочной королевы. Эта мысль не давала ей покоя, и решила Малин посадить на картофельном поле семечко – вдруг да и вырастет из него липа!

«Вот только бы мне семечко найти! – думает Малин. – Будет у меня тогда липа, будет и соловушка, а уж как соловушка появится, тогда небось и в богадельне станет и красиво и радостно».

Как-то раз, проходя мимо чужого сада, Малин спросила у Помпадуллы:

– А где можно найти липовое семечко?

– Там, где растут липы. Да не сейчас, а по осени.

Но девочке некогда было осени ждать. Ведь соловьи весною поют и липы звенят весною, а весенние деньки быстро бегут, как вода в ручье, – были и нету, и если сейчас не найти семечка, то потом уж будет поздно.

Однажды поутру Малин проснулась раньше всех: может быть, клопы помешали спать, а может быть, её разбудило солнышко, заглянувшее в окошко богадельни. Не успела Малин со сна хорошенько причесаться, как вдруг солнечный лучик скользнул под кровать Старичка-Летовичка, и Малин увидела там что-то маленькое, жёлтенькое, кругленькое.

Это была всего лишь горошина, которая выкатилась из рваной сумы Старичка-Летовичка, но Малин подумала, отчего бы не взять горошинку вместо семечка. Как знать, может быть, на её счастье, один-единственный раз из горошинки всё-таки вырастет липа!

«Надо только верить и как следует захотеть, – подумала Малин, – тогда всё получится».

Вышла она в огород и посреди картофельного поля выкопала голыми руками ямку и посадила свою горошину, чтобы выросла из неё липа.

Малин верила в свою мечту и надеялась, что она сбудется. Она верила так горячо, так страстно мечтала! Чуть проснётся утром, ещё встать не успеет, а уж прислушивается, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоёт ли соловушка. Но сколько ни прислушивалась, в избе раздавался только храп приютских, а за окном чирикали воробьи.

Что поделаешь! Так сразу ничего не бывает. Надо верить в свою мечту и надеяться, тогда всё сбудется.

И Малин заранее радовалась тому, как красиво и хорошо станет потом в богадельне. Однажды, когда Юкке Кииса до слёз довели звучащие в его голове голоса и он принялся колотиться головой о стенку, Малин взяла да и рассказала ему, как хорошо у них скоро станет.

– Вот увидишь: как зазвенит липа да запоёт соловушка, так и голоса твои замолчат.

– Это правда? – спросил Юкке Киис.

– Правда. Надо только хорошенько захотеть и крепко верить, тогда сбудется всё, о чём мечтаешь.

Юкке Киис рад был без памяти. И он в тот же час начал верить и ждать и каждое утро прислушивался, не зазвенит ли на картофельном поле липа, не запоёт ли соловей. И однажды он возьми да расскажи Уле из Юлы о том, какая скоро наступит радость. Ула так и покатился со смеху и сказал, что ежели, мол, среди картофельного поля вырастет липа, то он её сам срубит.

– Нам нужнее картошка, – сказал Ула. – Да и не вырастет там никакая липа!

Тогда Юкке Киис со слезами прибежал к Малин и сказал:

– Послушай, правду ли говорит Ула, что нам нужна картошка, а никакая липа там не вырастет?

– Была бы вера да желание, тогда всё будет как надо, – отвечала Малин. – А когда зазвенит липа и запоёт соловушка, тогда и Ула забудет про картошку.

Но Юкке Киис никак не мог успокоиться и всё спрашивал:

– А когда зазвенит липа?

– Может быть, завтра, – ответила Малин.

В эту ночь они долго не могли уснуть. Малин верила и мечтала так горячо и так сильно, как ещё никогда и никто не мечтал и не верил; перед такой силой даже земля не может устоять, а должна расступиться, чтобы повсюду, во всех лесах и рощах, выросли липы.

Наконец девочка заснула, а когда проснулась, солнышко стояло уже высоко в небе. Малин сразу поняла: что-то произошло, потому что все богадельщики сгрудились у окошка, смотрели во все глаза и дивились. Посреди картофельного поля и в самом деле появилась липа: такое хорошенькое деревце, что лучше и пожелать нельзя. У него были нежные зелёненькие листочки, хорошенькие маленькие веточки и стройный тоненький ствол. Малин до того обрадовалась, что у неё сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Смотрите! Липа появилась!

Юкке Киис был вне себя от восторга, он совсем ошалел от радости. И даже Ула перестал хохотать и сказал:

– В Нурке случилось чудо… Смотрите! Настоящая липа!

Липа-то настоящая, да вот только она не звенела. Нисколечко. Липа молчала, и ни один листик на ней не шелохнулся. На счастье Малин, из простой горошинки взяла и выросла липа. Но, ах! Отчего же она стоит будто неживая?

Все вышли из дому и собрались на картофельном поле, все ждали, когда же зазвенит липа, когда же запоёт соловушка, как обещала Малин. Малин в отчаянии стала трясти липу. Ведь если липа не зазвенит, тогда и соловушки не будет. Малин это знала. Соловья не обманешь. Но липа молчала.

Весь день Юкке Киис просидел на крылечке, всё прислушивался и ждал, а вечером в слезах прибежал к Малин и сказал:

– Ты обещала, что липа будет звенеть! Ты говорила, что прилетит соловушка!

А Ула из Юлы уже и вовсе не верил, что липа – волшебная.

– На что мне липа, которая не звенит? – сказал он. – Завтра я её срублю. Нам нужнее картошка.

Тут Малин заплакала, потому что не знала, как быть дальше и откуда тогда взять радость и красоту для богадельни.

Все улеглись спать, никто уже не ждал, что появится соловей, все ждали только клопов. А клопы, забившись по щелям и трещинам, только и ждали своего часа.

Наконец весенняя ночь спустилась на Нурку.

Во всей богадельне только Малин не могла уснуть. И вот она встала и вышла в огород. Чистое, светлое весеннее небо простиралось над мрачной лачугой, над молчащей липой, над спящими хуторами.

Наверно, в приходе Нурка спали все, кроме Малин, но отовсюду в ночной тьме к девочке неслись живые голоса. В каждом листке и в каждом цветке, в каждом кустике и в каждом деревце так и играла жизнь, каждая травинка и каждая былинка жила и дышала. И только липа была мертва. Стоит она посреди картофельного поля – такая красивая и такая безжизненная.

Малин дотронулась рукой до деревца и вдруг почувствовала, как тяжко липе оттого, что она одна такая безмолвная и не может зазвенеть. И Малин вдруг поняла, что может вдохнуть жизнь в деревце, если не пожалеет себя и отдаст ему свою душу. Тогда оживут зелёненькие листочки и тоненькие нежные веточки, и липа от радости зазвенит, и соловьи со всего света, во всех рощах и лесах, услышат её.

«Да, тогда зазвенит моя липа, – подумала Малин. – Тогда запоёт мой соловушка, и в богадельню придут радость и красота».

И ещё она подумала: «Меня уже не будет на свете, раз я отдам свою душу. Но моя душа будет жить в липе. Всегда, пока есть жизнь на земле, я буду жить в моём прохладном зелёном доме, и весной соловьи будут петь для меня всю ночь до рассвета. Вот будет услада!»

Во всём приходе Нурка все люди спали, поэтому никто так и не узнал, что случилось на самом деле в ту давнюю весеннюю ночь в местной богадельне. Наверняка стало известно только то, что на рассвете обитателей богадельни разбудила чу́дная музыка, которая доносилась с картофельного поля. Это звенела липа и пел соловушка, и потому ко всем пришла радость. Липа звенела так упоительно и так сладостно пел соловушка, что в избушке стало красиво и люди в ней могли радоваться.

А Малин с тех пор никто больше не видал. Все очень горевали о ней и гадали, куда бы это она могла исчезнуть. Один только Юкке Киис, полоумный дурачок, говорил, что, когда липа звенит, у него в голове раздаётся один и тот же голосок, и голосок этот шепчет ему: «Это я! Малин!»

Стук-постук

Давным-давно, в пору бед и нищеты, по всей стране водились волки. И вот однажды на хутор Капелу пришёл волк и напал на овец. Проснулись утром хуторяне, глядь, а курчавые овечки и ласковые ягнятки лежат на лугу мёртвые и кругом разбрызгана кровь – всех волк загрыз, ни одной не оставил. Худшего несчастья для бедных людей невозможно и представить. Ах, как горевали, как плакали обитатели Капелы! Как проклинала вся округа кровожадного убийцу! Мужчины собрались и с ружьями, с ловчей сетью отправились на охоту, выгнали зверя из логова и поймали. Так волку и смерть пришла. Поделом ему, злодею. Не будет больше овец губить! Да только плохое это утешение: овечки пропали – назад не воротишь! Ужасное горе случилось в Капеле.

Больше всех горевали двое: дедушка да внучка Стина Мария, самый старый и самая малая из обитателей Капелы. Сели они на пригорке позади овчарни и заплакали. Сколько раз они любовались отсюда овечками, которые паслись на лужайке, и всегда всё было тихо и спокойно, никаких волков в помине не было. Всё лето каждый день дедушка и внучка приходили сюда: дед грел на солнышке старые кости, а Стина Мария строила среди камней игрушечные домики и слушала дедушкины рассказы. Дедушка много рассказывал такого, про что знают только старые люди. Про хульдру[1] – чешет хульдра золотым гребешком свои длинные волосы, а сама спину закрывает, потому что сзади она пустотелая; и про эльфов[2] рассказывал дедушка – к эльфам близко не подходи, эльф дунет на тебя, порчу наведёт; ещё рассказывал дедушка про водяного – водяной живёт в речном омуте и на арфе играет; от дедушки узнала Стина Мария про троллей – тихо бродят тролли в лесной чаще; и про подземных жителей – эти прячутся в глубоких норах, и даже имя их нельзя произносить вслух. Обо всём этом и толковали дедушка и внучка, сидя за овчарней, – старый да малый всегда друг к другу тянутся. Иной раз дедушка говорил Стине Марии заветный стих, такой же древний, как хутор Капела:

Стук-стук-постук!

Для овечек тучный луг.

Сколько было – столько есть.

Тучек на́ небе не счесть.

В такт этим словам дедушка ударял посохом о землю, а под конец подымал его над головой, чтобы Стина Мария поглядела, как в вышине пасутся тучки; поэтому, дескать, небеса хранят всех овечек и ягнят, которые живут в Капеле.

Но сегодня дедушка со Стиной Марией оба плакали, потому что нынче никак нельзя было сказать «сколько было – столько есть», овечки погибли все до единой, и небеса, хоть и пасутся на них тучки, не уберегли земных овечек и ягнят от волка.

– Кабы живы были овечки, мы бы их завтра стригли, – сказала Стина Мария.

– Да, кабы живы были овечки, – вздохнул дедушка, – мы бы их завтра стригли.

Стрижка овец была для Капелы праздником. Конечно, для овец и ягняток никакой радости в этом не было, зато радовались Стина Мария с дедушкой и все остальные обитатели хутора. Сначала на холм возле овчарни притаскивали большую бельевую лохань, потом доставали большие овечьи ножницы, которые в остальное время висели на стене в сарае, а мама Стины Марии выносила из дому нарядные красные ленты, которые она соткала своими руками, – этими лентами овцам опутывали ноги, чтобы не разбежались. Потому что овцы трусили и не хотели купаться в лохани, им не нравилось, когда их связывали и переворачивали вверх ногами, им неприятно было прикосновение холодных железных ножниц. И они совсем не желали расставаться со своей мягкой, тёплой шубой для того, чтобы обитатели Капелы могли сделать себе зимнюю одежду. Овцы отчаянно блеяли у дедушки на коленях, не понимая, зачем их стригут. Дедушка всегда сам стриг овец, никто не умел так ловко управляться с ножницами. А пока дедушка стриг, Стина Мария держала голову ягнёночка и пела ему песенку, которой выучилась у дедушки:

Ох ты мой ягнёнок,

Бедненький малыш!

Ах, бедные ягнятки! То, что с ними теперь случилось, было куда страшнее. Волчьи зубы злее, чем ножницы, а обливаться собственной кровью, конечно, гораздо хуже, чем искупаться в большой лохани.

– Никогда уж, наверно, не будет больше овечьей стрижки в Капеле, – сказала Стина Мария.

Но, как говорится, поживём – увидим…

Наступил вечер. Дедушка уже отправился спать в свою каморку, но вдруг спохватился, что забыл где-то свой посошок.

– Остался, наверно, лежать за овчарней, – сказал дедушка. – Сбегай, внученька. Да смотри поторопись, чтобы похлёбку без тебя не съели.

Дело было уже к осени, и, когда Стина Мария пустилась бегом за дедушкиным посохом, на дворе начинали сгущаться сумерки; кругом было тихо-тихо, нигде ни шороха. Странное чувство охватило девочку, ей вдруг сделалось очень страшно. Вспомнила она тут всё, что слыхала про хульдру и троллей, про эльфов и водяного и про подземных жителей. И начало ей всякое мерещиться. Скирды хлеба в поле чернели так угрюмо! Неужели это тролли? Сейчас подкрадутся неслышными шагами! Вот плавают над лугом пряди вечернего тумана. Нет! Это эльфы потихоньку слетаются всё ближе, чтобы дунуть на девочку и навести порчу. А хульдра в лесу! Не она ли затаилась среди деревьев? Так и зыркает огненными очами на девочку, которая вздумала одна бродить среди ночи! А что затевают подземные жители? Те, кого нельзя называть по имени?

Но за овчарней на пригорке, на том месте, где сидел дедушка, нашёлся его посох. Стина Мария подняла его с земли и едва почувствовала в руке гладкое дерево, как сразу перестала бояться. Присела Стина Мария на камушек и снова окинула взглядом поле и луг, лес и усадьбу. Увидала девочка, что в поле стоят скирды, из которых потом намолотят хлеб, увидала, как на лугу, колыхаясь, подымается вечерний туман, как чернеют в лесу деревья, увидала, как светятся в доме окошки, озарённые изнутри приветливым пламенем очага, и всё это – милая, родная Капела, – тут уж все страхи Стины Марии точно рукой сняло.

Даже камень, на котором сидела Стина Мария, был частью Капелы. Лисьим камнем называл его дедушка, потому что под камнем в земле была дыра. Дедушка говорил, что это лисья нора, но никто на хуторе уже не помнил, чтобы тут когда-нибудь водились лисы. Стина Мария подумала про лису, вспомнила про волка, но нисколько не испугалась. Она подняла дедушкин посох и постучала по земле, точно как дедушка. А потом взяла и сказала старинный стих, такой же старый, как хутор Капела:

Стук-стук-постук!

Для овечек тучный луг.

Сколько было – столько есть.

Тучек на небе не счесть.

И вдруг в тот же миг что-то произошло. Откуда ни возьмись, появился перед Стиной Марией маленький человечек, весь сумеречно-серый и смутный, как вечерний туман. И глаза у него были древние-предревние, как земля и камни; и голос был древний, словно журчание воды в реке или шорох ветра. Старичок заговорил так тихо, что Стина Мария еле различала его слова.

– Кончились все овечки, – бормотал он, – кончились овечки, и «стук-постук» кончился. Не будете барабанить у нас над головой. Кончились ваши овечки!

После этих слов Стина Мария поняла, что перед нею стоит один из подземных жителей. И тут ей стало так страшно, так страшно, как никогда ещё не бывало! Она не могла ни слова сказать, ни пальцем пошевелить – так и застыла, сидя на камне, и только слушала шёпот и бормотание.

– Сама говоришь: «Сколько было – столько есть!» И вот и нету у тебя овец, были да сплыли! Мы видали ночью, как их волк всех придушил. Но если ты обещаешь, что не будешь делать «стук-постук», тогда я дам тебе новых овец.

Стина Мария вся дрожала от страха, но, услышав, что ей дадут новых овец, разом перестала дрожать.

– Ты и взаправду дашь мне новых овечек?

– Дам, если сама за ними придёшь, – ответил серый человечек.

Не успела Стина Мария опомниться, как человечек снял её с Лисьего камня, будто пушинку, откатил камень в сторону, а потом подхватил девочку, и они провалились в тёмный подземный лаз, такой длинный, что, казалось, конца не будет этой дороге, она тянулась, точно долгая чёрная ночь, и Стина Мария подумала: «Вот уж никогда не видала таких лисьих нор. Верно, смерть моя пришла!»

И вот она очутилась в подземном царстве. Там, где дремлют окутанные сумраком дремучие леса, где ветер никогда не колышет ветвей, где густой туман неподвижно висит над сумрачными водами, в которые никогда не заглядывают ни солнце, ни луна, ни звёзды – там вечно царит первозданная древняя тьма, и там в глубоких пещерах и гротах живут подземные жители. Но сейчас они все повылезали из своих нор и толпою теней окружили Стину Марию.

Седой старичок, который привёл Стину Марию в подземное царство, сказал подземным жителям:

– Мы дадим ей овец – столько, сколько у неё было. А ну-ка, овцы! Сколько вас волк задрал – все идите сюда!

И тут Стина Мария услыхала, как зазвенели колокольчики. Смотрит она и видит – выходят из лесу друг за дружкой овечки и ягнятки. Только не беленькие, как в Капеле, а серые, и у каждой овцы за ушко подвешен золотой колокольчик.

– Забирай своих овец и возвращайся в Капелу, – сказал серый человечек.

И тут все подземные жители расступились, чтобы пропустить Стину Марию и её овечек. И только одна женщина не сошла с дороги. Стала и стоит перед Стиной Марией – серая, словно тень, и древняя, как земля и камни.

И вот женщина-тень берёт в руку русую косу Стины Марии и шепчет:

– Какая ты беленькая, какая светленькая! Красавица моя, солнышко! Давно я мечтала о такой девочке.

Потом женщина-тень ласково провела незримой рукой по лбу девочки, и в тот же миг Стина Мария позабыла всё, что раньше любила.

Позабыла она про солнце, про луну и звёзды, забыла голос родимой матушки, забыла имя отчее, забыла милых братцев и сестричек, забыла дедушку, который качал её на руках, – никого больше не помнила Стина Мария, вся Капела в один миг изгладилась из её памяти. Одно только и запомнила девочка, что стала она хозяйкой овечек с золотыми колокольчиками. И начала Стина Мария гонять овечек в дремучий лес на пастбище и водить на водопой к сумрачному озеру, а самого маленького ягнёночка она брала на руки и укачивала, напевая песенку:

Ох ты мой ягнёнок,

Бедненький малыш!

Эти слова девочка помнила; а когда она пела, ей почему-то казалось, что и сама она маленькая овечка, отбившаяся от дома, и тогда Стине Марии случалось всплакнуть. Но она всё про себя забыла и не знала, кто она такая на самом деле. Ночевать девочка приходила в пещеру, где жила женщина-тень; Стина Мария звала эту женщину мамой. Овечек она тоже приводила на ночь в пещеру и укладывала спать рядом с собой, ей нравилось слушать, как в темноте позвякивают их колокольчики.

Сменялись дни и ночи, проходили месяцы и годы, а Стина Мария всё пасла своих овечек в дремучем лесу, мечтала да пела песенки на берегу сумрачного озера.

А время всё шло. Безмолвная тишина царила в подземном мире. Ни звука не слышала тут Стина Мария, кроме собственного тихого пения да тонкого звона золотых колокольчиков; разве что иногда над сумрачным озером, куда она приводила на водопой своих овечек, нет-нет да вскрикнет в тумане какая-то птица.

И вот однажды сидела она в забытьи на бережку, глядела, как пьют овцы, и задумчиво черпала рукой воду. Как вдруг раздался такой грохот, что всё кругом задрожало, всколыхнулись сумрачные воды; потом послышался голос, да такой громкий, что все деревья в сумрачном лесу приклонились к земле, и на всё подземное царство раскатом прогремели старинные слова, такие же древние, как хутор Капела:

Стук-стук-постук!

Для овечек тучный луг.

Сколько было – столько есть.

Тучек на небе не счесть.

Стина Мария вздрогнула и точно проснулась.

– Слышу, дедушка! Слышу! Я здесь! – закричала она.

Тут же она всё вспомнила. Вспомнила дедушку, вспомнила голос родимой матушки, вспомнила имя отчее, вспомнила, кто она такая, и поняла, что родной дом её на хуторе Капела.

И поняла Стина Мария, что живёт она в плену у подземных жителей в том тёмном царстве, где не светят ни солнце, ни луна, ни звёзды. И вот пустилась Стина Мария бежать со всех ног, а овцы и ягнята за ней: казалось, что серая речка течёт следом за Стиной Марией по сумрачному дремучему лесу.

А подземные жители, услыхав грохот и громкий голос, повылезали из своих пещер и гротов и злобно зашептались, а глаза у них почернели от злости. Все смотрели на Стину Марию, и бормотали всё громче, и показывали пальцем на девочку. И тогда серый старичок, который привёл сюда Стину Марию, кивнул головой.

– Пускай поспит в сумрачном озере, – пробормотал он. – Не будет нам тишины и покоя, покуда её род живёт в Капеле. Пускай она поспит в сумрачном озере.

И сразу же подземные жители, словно тени, обступили Стину Марию, и схватили её, и потащили к озеру, над которым стелился густой туман.

Но тут женщина, которую Стина Мария звала своей мамой, вдруг как закричит во весь голос! Никто ещё не слыхал в подземном царстве такого крика.

– Красавица моя! – кричала женщина-тень. – Солнышко моё!

Она ворвалась в толпу и обхватила Стину Марию своими незримыми руками. Посмотрев на подземных жителей почерневшими от гнева глазами, она крикнула им срывающимся голосом:

– Только я сама, и никто другой, уложу моё дитя спать, когда настанет время!

Она подняла Стину Марию на руки и понесла к озеру, а все подземные жители стояли молча и словно чего-то ждали.

– Пойдём, красавица моя! – бормотала женщина. – Пойдём, спать пора!

Над озером клубился туман. Едва женщина вступила в него, он густою пеленою обвил её и девочку. Но Стина Мария заметила, как внизу под ногами блеснула вода, и с тоской подумала: «Ох ты мой ягнёночек, не видать тебе больше Капелы!»

Но женщина-тень, которую Стина Мария звала мамой, погладила её незримой рукой по головке и шепнула:

– Беги вслед за овечками, красавица моя!

И Стина Мария осталась совсем одна, в густом тумане не видно было ни зги, только впереди звенели золотые колокольчики, и девочка шла за ними. Колокольчики вели её сквозь мрак и туман, она шла и шла, сама не зная куда, и после долгого пути вдруг почувствовала под ногами траву, короткую, общипанную овцами травку, какая бывает на выгоне.

«Вот уж не знаю, куда я попала, – подумала Стина Мария. – Но трава тут растёт такая же, как у нас дома».

В тот же миг туман пал росою, и девочка увидала месяц. Месяц светил над хутором Капела, он как раз выглянул из-за крыши овчарни. А на Лисьем камне сидел дедушка и держал в руках свой посох.

– Где же ты так долго пропадала? – спросил дедушка. – Пойдём скорее домой, пока похлёбка не остыла!

Но тут он замолчал. Потому что увидел овец. Красивые белые овечки паслись на лугу вместе с малыми ягнятами, дедушка ясно разглядел их на лугу в свете месяца и услышал нежный звон колокольчиков.

– Вот уж правда, старость – не радость, – сказал дедушка. – У меня в ушах звенит, и я вижу овец, которых загрыз волк.

– Это не те овцы, которых волк загрыз, – сказала Стина Мария.

Тогда дедушка посмотрел ей в глаза и понял, где побывала Стина Мария. Тот, кто побывал в подземном царстве, на всю жизнь остаётся меченым. Даже если ты пробыл там ровно столько времени, сколько надо, чтобы похлёбка сварилась и месяц успел подняться над овчарней, метка всё равно останется у тебя на всю жизнь.

Дедушка поднял Стину Марию на руки и посадил её к себе на колени.

– Ох ты мой ягнёночек, – сказал дедушка. – Сколько же времени ты пропадала, бедная овечка?

– Много месяцев и много лет, – ответила Стина Мария. – И если бы ты не позвал меня, я бы там и осталась.

Но в старых дедушкиных глазах светилась радость при виде овечек. Он всех пересчитал и убедился, что их столько же, сколько сгубил волк.

– Похоже, что в Капеле всё-таки будут стричь овец, – сказал дедушка Стине Марии. – Похоже, что надо мне с вечера наточить овечьи ножницы. Если, конечно, лунные овечки – твои.

– Мои они, чьи ж ещё! – сказала Стина Мария. – Сейчас они беленькие, а были серые, когда мне их дали…

– Тсс. Молчок! – перебил дедушка.

– …дали их те, кого нельзя называть по имени, – закончила Стина Мария.

Месяц всё выше поднимался над крышей овчарни и озарил своим светом луг, на котором паслись овцы и ягнята хутора Капела. Дедушка взял свой посох и постучал по земле: «Стук-стук-постук…»

– Тсс! Молчок! – остановила его Стина Мария.

И шёпотом, дедушке на ушко, сказала стих, который был такой же древний, как сам хутор Капела:

Стук-стук-постук!

Для овечек тучный луг.

Сколько было – столько есть.

Тучек на небе не счесть.

Рыцарь Нильс из Дубовой Рощи

Давным-давно, в пору бед и нищеты, жил на маленьком хуторе, затерявшемся в глухом лесу, мальчик по имени Нильс. Хутор этот прозывался Дубовой Рощей. Таких маленьких, сереньких, бедных хуторков было в то время много. Одно богатство и было в них – малые ребятишки. Но такие, как Нильс, встречались редко. Случилось так, что он тяжко захворал, мать боялась, что он умрёт, и уложила его в постель в чистой горнице, куда по будням дети и носа сунуть не смели. Впервые в своей жизни Нильс занимал один целую кровать. Его трясло в лихорадке, голова горела, и он едва понимал, что с ним творится, однако знал, что спать одному в постели – большая роскошь. Чистая горница казалась ему настоящим раем. Штора в горнице была опущена, и в ней царили прохлада и полумрак. Стоял июнь, цвели сирень и ракитник, в распахнутое окно из сада, словно сквозь сон, до Нильса доносилось их благоухание, в лесу без устали куковала кукушка. Мать со страхом слушала это кукование, и вечером, когда воротился домой отец, она сказала помертвевшим голосом:

– Нильс покидает нас. Слышишь, кукушка кукует.

Ведь в те времена считали: если кукушка кукует рядом с домом – быть в доме покойнику. Никогда ещё не куковала кукушка прямо на хуторе, да ещё так громко и неистово, как в тот июньский день. Младшие братишки и сестрёнки, стоя у закрытой двери в горницу, печально говорили:

– Слышишь кукушку? Наш братик скоро умрёт.

Но Нильс ничего об этом не знал. Он лежал в жару и с трудом мог открыть глаза. Но иногда, слегка приподнимая веки, он видел сквозь ресницы чудо: перед ним – штора, а за ней – великолепный дворец.

Штора, купленная на аукционе в городской усадьбе, была единственной ценностью на этом бедном хуторе. Эту штору, на радость и удивление детям, повесили на окно в горнице. На шторе был выткан рыцарский замок с зубчатыми стенами и высокими башнями. Ничего прекраснее этого замка хуторские ребятишки в своей жизни не видели. «Кто же может жить в таком замке? – спрашивали они Нильса. – И как он называется?» Ведь Нильс, старший брат, должен был всё знать. Но Нильс этого не знал, а теперь он так сильно захворал, что сёстрам и братьям, верно, не придётся больше его ни о чём спрашивать.

Вечером семнадцатого июня Нильс остался один в доме. Отец ещё не вернулся с работы, мать доила на выгоне корову, братья и сёстры пошли в лес поглядеть, поспевает ли земляника. Нильс лежал один в горнице в полузабытьи. Он не знал, что было семнадцатое июня и что земля вокруг зелёная-презелёная, что на большом дубе возле дома кукует кукушка. Она-то и разбудила его. Нильс открыл глаза, чтобы ещё раз взглянуть на замок на шторе. Замок стоял на зелёном острове посреди синего озера, вздымая свои зубцы и башни к синему небу. От этой синевы в горнице было прохладно и темно, и потому здесь так хорошо спалось. Нильс снова задремал… Ветерок слегка колыхал штору, и замок дрожал…

О, тёмный замок, полный тайн, чьи флаги развеваются под ветром на твоих башнях? Кто живёт в твоих покоях? Кто танцует в твоих залах под звуки скрипки и флейты? Кто этот узник, что сидит в западной башне, которому суждено умереть завтра утром на рассвете?

Смотри-ка, он просунул тонкую королевскую руку сквозь решётку башенной бойницы и машет – зовёт на помощь. Ведь он молод и ему так не хочется покидать белый свет. «Послушай, Нильс из Дубовой Рощи, послушай! Неужто ты, королевский оруженосец, забыл своего господина?»

Нет, рыцарь Нильс ничего не забыл.

Он знает: часы бегут и он должен спасти своего короля. Скоро, ах как скоро будет уже поздно. Ведь сегодня семнадцатое июня, и, прежде чем взойдёт солнце, короля лишат жизни. Кукушка про это знает.

Она сидит на дубе во дворе замка и неистово кукует, она знает, что кому-то там суждено умереть.

Но на берегу синего озера, в камышах, спрятана лодка. Не робей, молодой король, твой оруженосец спешит к тебе. Вот на зелёные берега и тихое озеро опускается лёгкий сумрак июньской ночи. Медленно скользит лодка по зеркальной глади, неслышно опускаются вёсла в воду, чтобы не разбудить стражу. Ночь полна опасностей, а судьба королевства в руках гребца. Ещё медленнее, ещё тише, ещё ближе… О, мрачный замок, ты царишь на зелёном острове и бросаешь такую зловещую тень на воду, но знай же, что к тебе приближается тот, кто не ведает страха: рыцарь Нильс из Дубовой Рощи, запомни это имя, ведь в его руках судьба королевства! Может быть, чьи-то глаза вглядываются в ночной сумрак и видят, как светится копна его белых волос. Если тебе дорога жизнь, рыцарь Нильс, плыви скорее в тень замка, спрячься в темноте, причаль прямо под окном темницы, где сидит король, и жди… Слышишь, вокруг тишина – только волны бьются о нетёсаные каменные стены, а больше не раздаётся ни звука.

Но вот узник бросает из башни письмо. Оно летит белоснежным голубем и падает в лодку. На письме написано кровью:

«Рыцарю Нильсу из Дубовой Рощи!

Мы, Магнус, Божьей милостью законный король сего королевства, лишились по милости родича Нашего герцога мира и покоя. Да будет тебе ведомо, готовит он Нам нынешней ночью страшный конец. И посему спеши немедля Нам на помощь. Как помочь Нам, поразмысли сам, однако не мешкай, ибо Мы пребываем в сильном страхе за Нашу жизнь.

Писано в замке Вильдгавель в ночь июня семнадцатого.

Магнус Рекс[3]».

Рыцарь Нильс кинжалом царапает себе руку и пишет алой кровью письмо своему господину. Потом он натягивает тетиву, и стрела его летит молнией к узнику в башне и несёт ему утешительную весть:

«Мужайся, король Магнус! Жизнь моя принадлежит тебе одному, и я с радостью отдам её, чтобы спасти своего короля. Да будет со мной удача».

Да будет с тобой удача, рыцарь Нильс! Если бы ты был столь же быстр и твёрд, как стрела, и мог лететь, как она, то без труда пришёл бы на помощь королю. Но как проникнуть оруженосцу в темницу короля в эту последнюю ночь его жизни? Разве не грозил герцог казнить страшной смертью всякого, кто осмелится приблизиться к замку до рассвета? Ворота заперты, и подвесной мост поднят, двести вооружённых стражников караулят этой ночью замок Вильдгавель.

А герцог танцует в рыцарском зале, ему не до сна. Светла июньская ночь, и тому, кто задумал злодейство, не уснуть. Поскорее бы настало утро, ведь на рассвете король лишится жизни и в королевстве не станет короля. Кому, как не герцогу, знать, кто ближе всех стоит к трону? Ах, как нетерпеливо он ждёт рассвета, но до той поры он хочет танцевать. Веселее играйте, скрипка, флейта и свирель, веселей пляшите, юные девицы, ножки у вас маленькие и быстрые. Герцог хочет танцевать и веселиться. Но тому, кто творит зло, нет ни мира, ни покоя, страх грызёт его, словно червь кору. Король пленён и заперт в башне, но у него есть верные люди, – может, тысяча всадников уже скачет сейчас к замку Вильдгавель. В страхе обрывает он танец, идёт к окну, вслушивается и вглядывается в ночь. Что это: стук копыт или бряцание вражеских копий и мечей? Нет, это всего лишь скальд, бродячий музыкант, он бредёт по берегу озера меж дубов и бренчит на лютне, песня его, звонкая, как птичья песнь, летит над узким проливом Вильдгавельсунд:

Королевская конница скачет.

Я дорогой лесною бреду.

Как печально кукушечка плачет,

Предвещая кому-то беду.

Королевская конница скачет…

Герцог бледнеет.

– Поди-ка сюда, музыкант, расскажи, какую это конницу ты видел нынче ночью!

– Ах, милостивый господин, слова бедного певца сыплются как горох, кто их разберёт. Дозволь мне идти с миром дальше и играть на лютне. Ночь так прекрасна, озеро спокойно, цветы цветут, и кукушечка кукует. Поверь мне, земляника поспевает, я сам видел этой ночью в лесу.

– Да знаешь ли ты, певец, – гневается герцог, – что в замке Вильдгавель есть подземелье, где музыкант поспеет скорее, чем земляника в лесу, а когда он созреет, то расскажет всё, о чём его спрашивают?

– Ах, милостивый господин, я хотел бы тебе поведать обо всём, да только крепостные ворота заперты, а мост поднят, и ни единой душе не пробраться в замок Вильдгавель.

Герцог угрюмо кивает.

– Правда твоя, музыкант, но для тебя я велю опустить мост и открыть ворота. Входи же, дружок, мне надобно знать, кто это скачет в лесу нынче ночью.

Вот заскрипели цепи: «Книрк-кнарк», подъёмный мост опускается, дубовые ворота отворяются. Бродячий музыкант перебирает струны лютни, звучит печальная песенка. Бедняга музыкант одет в лохмотья, но белая копна его волос светится в полумраке. Подумать только, он входит в замок Вильдгавель один-одинёшенек… Да будет с тобой удача, рыцарь Нильс. Запахни свои лохмотья поплотнее, чтобы не виднелось сквозь них золотое шитьё, опусти глаза, сгорбись, прикинься дурачком, помни: ты не в своём уме и сам не знаешь, что говоришь.

– О, милостивый господин, там их целые тысячи, я точно знаю. Правда, не более сотни, это точно. Все они ехали на лошадях, а лошади били копытами. Хотя иные сидели верхом на волах, а кто и на свинье. У каждого было по мечу и копью, а у многих одни лишь мётлы. Они везли лестницы – штурмовать замок Вильдгавель – и корыта, чтобы переправиться через пролив Вильдгавельсунд. Право слово, милостивый господин, земляника скоро поспеет, я сам видел ночью в лесу.

Речь музыканта привела в бешенство и напугала герцога. Подумать только, является вдруг бродячий музыкант, совсем ещё юнец, и поёт песенку про то, что он видел королевских конников в лесу. Сеять страх в его чёрной душе всё равно что бросать зёрна на вспаханную землю. Из таких зёрен в душе герцога вырастают дремучие кусты страха, ведь тот, кто творит зло, не знает ни мира, ни покоя.

В замке поднимается суматоха. Всем быть настороже! Приготовить пращи[4]! Встать у бойниц! Укрепить охрану подъёмного моста в десять раз! Того и гляди, начнётся штурм, коли в словах музыканта есть хоть крупица правды. А как же быть с узником в западной башне? Приказал ли герцог усилить охрану? Ведь у темницы короля стоит один-единственный стражник – Монс Секира, верный пёс герцога.

Нет, охрану в западной башне герцог усиливать не станет, ведь он замышляет собственноручно лишить короля жизни, если замок попытаются взять штурмом. Хотя злодею охота, чтобы узник прожил до рассвета, как порешил совет, которому герцог велел приговорить короля к смертной казни. Герцог знает лишь одно: живым королю из западной башни нынче ночью не выбраться. Но тот, кто творит зло, хочет сделать это тайно. Пусть Монс Секира один караулит узника, этот страж будет нем, как каменные стены, его дело лишь не давать лазутчику пробраться во дворец Вильдгавель!

Ни одному лазутчику? А знаешь ли ты, могущественный герцог, что один из них уже в стенах замка? Ты заботишься о том, чтобы твои лучники и метатели камней были наготове, а о светловолосом бродячем музыканте позабыл! Этот бедняга забился в угол, сел на пол и грызёт жадно цыплячью ножку, он придурковат и никак не возьмёт в толк, отчего среди ночи поднялся такой переполох. Видно, у него полно насекомых, он то и дело чешется и разглядывает свои лохмотья. Поглядите-ка, кого это он поймал, неужто блоху? Нет, бродяга точно спятил: бросает блох в пивную кружку. Но кому какое дело до этого дурня? Даже собакам, что лежат у очага, безразлично, что он делает, куда идёт. А ему вдруг втемяшилось в дурацкую голову пойти к Монсу Секире и угостить его пивком. Он неслышно выходит в дверь, неуклюже карабкается по замковым лестницам, но кружку с пивом держит крепко, а повстречается ему кто-нибудь, музыкант улыбается кротко… мол, приказ герцога, несу пиво Монсу Секире!

Монс – здоровенный бык. Ему нипочём и десять кружек. А тут приходится стоять всю ночь напролёт у королевской темницы, и в горле так пересохло, что терпеть нет мочи. И вдруг откуда ни возьмись – пиво, да ещё и подают ему кружку бережно, обходительно.

– Ишь какой белоголовый! Ты откуда взялся? Я тебя прежде в замке не видал.

Белоголовый кротко улыбается, видно, придурковат.

– Герцог посылает тебе пиво. А я не пролил ни единой капельки. Не раз спотыкался и чуть не свалился, а кружку держал крепко, вот какой я молодец.

Монс Секира жадно подносит кружку ко рту. Ну и пиво, хорошо промочил горло. Довольный, треплет он музыканта за белые вихры.

– Хороши волосы, чистый лён, как у короля. Можно подумать, что вы – братья. Однако тебе надобно благодарить Бога, что этот бедняга – не твой брат, иначе и тебе пришлось бы вскорости сложить голову.

Больше Монс Секира ничего не скажет этой ночью. Он шлёпается на пол, как мешок с мукой, и тут же засыпает, – видно, та «блошка», которую музыкант бросил в пиво, принесла пользу.

А теперь, рыцарь Нильс, не плошай! Торопись, торопись, ищи ключ, пошарь у Монса в карманах и за поясом. Вот вдалеке слышатся шаги… Неужто идёт кто-то? Торопись, не то будет поздно, бери ключ, открывай скрипучую дверь, быстрей подымайся по лестнице в темницу короля, быстрей… а теперь медленнее! Теперь тише! Входи к королю! Вот он перед тобой! Как долго он ждал, как долго печалился. Он стоит у бойницы, бледный и жалкий, глаза большие и скорбные, волосы светлые и пушистые. Увидев своего оруженосца, он принимается молча лить слёзы.

– Рыцарь Нильс, дорогой ты мой. Всё же есть у меня друг на свете.

Два долгих года сидел король Магнус в этой мрачной темнице, щёки его поблекли и взгляд потух.

– Всё пропало, рыцарь Нильс, – говорит он, – настал мой смертный час. Останешься ли ты со мной до конца, до самого страшного испытания?

– Ах, ваше величество, не надо отчаиваться. Бежим отсюда! Да побыстрее!

Но Магнус испуганно качает головой.

– Куда нам бежать, рыцарь? Ворота заперты, мост поднят, а людей герцога повсюду полным-полно, словно пчёл в улье. Ни одна живая душа отсюда не выберется. Всё кончено, настал мой смертный час.

Видно, королю Магнусу ничего не известно про тайный ход, о котором знает Нильс. Ведь он в детстве играл в этом мрачном и страшном замке. Его матушка была в ту пору придворной дамой фру Эббы, тётки короля, матери герцога. Эта знатная и жестокая госпожа заправляла в замке всем, покуда сын её воевал в чужих краях. Нильс тогда был маленьким непослушным сорванцом, и однажды фру Эбба велела посадить его в наказание в восточную башню. Теперь она в том раскается. Ведь у мальчишки руки так и чешутся, ему надо всё знать, всё потрогать! Вот он и нащупал потайную кнопку, открывающую потайную дверь в потайной ход, что проложен под Вильдгавельсундом и ведёт прямо в лес.

Видишь, король Магнус, ещё не всё потеряно. Однако не мешкай, торопись, если жизнь тебе дорога! Ночь на исходе, а как взойдёт солнце над зелёным лесом и синим озером, тебя не станет. Таково решение герцога. Глянь-ка, толстопузые господа в пышных одеждах уже собираются во дворе, палач наточил меч и ждёт тебя. Сейчас в башню придёт досточтимый святой отец – исповедать беднягу перед смертью. Подумать только, что будет, если он увидит Монса Секиру, лежащего на полу. Священник завопит, и его крик эхом разнесётся по всему замку. Тогда бежать будет поздно. Не медли, король Магнус, торопись, коли жизнь тебе дорога. Путь будет труден и опасен, придётся петлять по длинным ходам и коридорам через весь замок к восточной башне, а повсюду расставлены караульные. Но не падай духом, Нильс тебе поможет!

– Торопись же, король Магнус, снимай красный бархатный наряд, облачайся в лохмотья. Коли нам не повезёт, встретим стражей, они подумают, что это я – король, а ты – музыкант. Они схватят меня, и, покуда опомнятся, ты успеешь убежать. Поймают воробья, а король-орёл вырвется на свободу.

Но король печально качает головой:

– А что будет после с тобой, мой любезный друг? Что сделает с тобой герцог, узнав, что ты помог мне бежать?

Нильс смотрит в глаза королю:

– Я спасу тебя, если даже это будет стоить мне жизни.

Медлить нельзя. Быстрей переодевайся, король, спускайся вниз по лестнице, где лежит и стонет во сне Монс Секира. Вот он слегка шевелит руками и ногами, словно хочет проснуться. Нет, спи сладко, Монс, так крепко ты ещё никогда не спал! Ты, простой тюремный страж, не знаешь, какой чести удостоился, не видел, как сам король переступил через твоё налитое пивом брюхо! Властитель королевства бежит, спасаясь от смерти.

Вот на дворе зазвучали трубы, забили барабаны, послышались восторженные голоса собравшихся.

Выходит герцог, и всё смолкает.

Он ликует при мысли о том, что этим самым утром на этом крепостном дворе он под глухие удары барабанов впишет кровью своё имя в книгу истории.

Но тут из западной башни раздаётся пронзительный и страшный крик:

– Узник исчез! Король бежал!

О, злые вести! Мертвенная бледность покрывает лицо герцога, он холодеет и дрожит всем телом. Охваченный дикой яростью, он кричит:

– Обыскать замок, каждый уголок, каждую залу, каждую лестницу и башню! Поймать короля, живого или мёртвого!

Слышишь, как бьёт колокол тревоги, как по лестницам замка стучат подбитые железом сапоги, как кричат герцогские кнехты, вышедшие на охоту за королевской ланью, которая бежит, спасая свою жизнь:

– Где бы он ни был, он от нас не уйдёт! Глянь-ка, вон там мелькнула его белая голова! Вон там показался его красный кафтан! Ага, он юркнул в восточную башню. Ну и хитрец, хлопнул дверью у меня перед самым носом, да только сейчас мы топором да копьём выманим оттуда нашего премиленького короля!

Тот знатный господин, что повелел построить замок на берегу протоки, имел, видно, лисьи повадки. Как лис роет много ходов из своей норы, так и этот господин велел вырыть потайной ход под Вильдгавельсундом, чтобы спастись на случай битвы и осады. Про этот потайной ход не ведала тогда, кроме него, ни одна живая душа, и тайну эту он унёс в могилу.

А умер он двести лет тому назад. Как хорошо, что на земле есть любопытные мальчишки, которым надо всё потрогать! Как хорошо, что Нильса в детстве заперли однажды в восточную башню!

Однако сможет ли он теперь найти потайную кнопку?

Торопись, Нильс, ведь дверь уже трещит под ударами топора, а Магнус с каждым ударом становится всё бледнее. Король не был в детстве озорным и любопытным и не находил потайных кнопок. Холодный пот выступает у него на лбу, покуда его оруженосец ощупывает на деревянной обшивке стены все кнопки и бляшки. Король не верит, что Нильс отыщет ту заветную кнопку, которая может им помочь. Магнус слышит, как эхо разносит удары топора. И страшны слова герцога:

– Схватить короля живым или мёртвым…

Тут король бледнеет как полотно. Ах, как не хочется умирать ему в расцвете лет! Но он не верит в удачу:

– Да полно же тебе, рыцарь Нильс, не ищи больше. Всё пропало, не жить мне более на свете.

Но руки мальчика не могут забыть то, что нашли однажды. И вот дверь медленно отворяется, указывая им путь к свободе.

Рыцарь Нильс хватает короля за руку:

– Бежим, король Магнус, бежим скорей, не бойся, что там темно!

В подземелье холодно и сыро, вода из Вильдгавельсунда сочится тоненькими струйками меж скользких камней. Не поскользнись, король, теперь каждая секунда дороже золота твоей короны. Слышишь яростный крик за твоей спиной? Это злодей герцог увидал, что добыча ускользнула из его когтей. Сейчас он стоит в башне и не может понять, куда делся король. Злость пробкой сидит у него в горле, он, того и гляди, лопнет от неё. Вдруг он замечает приоткрытую дверь. Это что ещё такое? Потайной ход, о котором он раньше не ведал? Будь ты неладен, прапрадед, сохранивший эту тайну от всех родичей! Но герцог и не думает сдаваться:

– Стражу ко мне! Все бегом в темноту, он там! Схватите его, рвите на части, вытащите на свет Божий! Отыщите живым или мёртвым! А вы, мои лучники, седлайте быстрых коней, опускайте мост, скачите в лес! Потайной ход, верно, ведёт туда, отыщите выход из него. А коли увидите, что король Магнус бежит меж деревьями, пустите стрелу ему в спину. Поймать его, найти живым или мёртвым!

Ласково плещут и переливаются под лучами утреннего солнышка волны Вильдгавельсунда. Резвятся в воде рыбёшки, им весело, ведь они не знают, что глубоко под ними пытается спастись от верной смерти король Магнус.

Рыцарь Нильс, рыцарь Нильс, не спеши! Король долго сидел в темнице и сильно ослабел. Он тяжело дышит, того и гляди, упадёт, потайной ход тёмен и длинен. А позади он слышит стук подкованных сапог, стук этот всё громче, шаги всё ближе.

Король Магнус бледнеет, лицо его белее полотна, о, как не хочется умирать ему в расцвете лет! Но он не верит в удачу:

– Хватит с меня, рыцарь Нильс, не пойду дальше. Пришёл мой смертный час.

– Не бойся, король! Прячься быстрее в расселину, стой тихо в темноте, затаи дыхание и жди! Вот они нагоняют нас, люди герцога, слепые звери. Мчатся, будто свиньи по дубовой роще за желудями, не глядя по сторонам, туда, куда повёрнуты их тупые рыла. Сейчас они мчатся туда, где мерцает слабый свет в конце потайного хода. По дурости своей они решили, что король уже выбрался на свет Божий, на белый свет, которого по воле герцога ему больше не видать. Они несутся туда со всех ног.

Король Магнус стоит, спрятавшись за большим камнем, и слышит, как стучат кованные железом сапоги, сердце его бешено колотится. Страшно одному в темноте, но ты не один, король, с тобой верный друг. Он стоит во мраке рядом, ты не видишь, но слышишь его дыхание и чувствуешь его руку на своём плече.

– Погоди здесь ещё немного, король, люди герцога снуют повсюду, кони у них быстрые как ветер. Но я спрятал поблизости двух лошадей, здесь, в кустах, пойду приведу их!

Два долгих года сидел король в темнице… Какое счастье снова оседлать коня и скакать под зелёными кронами дубов! До чего же прохладно и светло июньское утро! Вокруг тишина, лишь птицы поют, шмели жужжат. На цветах и травах блестят росинки. Вот скачут король Магнус и его оруженосец. Их пушистые светлые волосы блестят на солнце.

Пришпорь коня, король Магнус, гони его во всю прыть, торопись поспеть в Высокий замок. Там ты укроешься надёжно, там собралась вся королевская конница. Они увидят, что король на свободе, и пойдут за ним в бой. Тогда трепещи, злой тиран, коварный герцог, близится твой последний час!

Ах, король Магнус, рано ты ликуешь! Слышишь стук копыт о землю? Страшнее этих звуков тебе ничего слышать не доводилось. То мчатся герцогские лучники на быстрых как ветер конях, пустят они тебе в сердце острые стрелы, и станешь свободен.

Король Магнус бледнеет, лицо его белее полотна, о, как не хочется умирать ему в расцвете лет!

– Довольно с меня, рыцарь Нильс, не поеду дальше. Всё пропало, настал мой смертный час!

Но рыцарь Нильс твёрдой рукой хватает королевского коня за уздечку.

– В этой скале есть пещера, укроемся в ней!

Пещера эта была в скале с незапамятных времён, ещё с тех пор, когда земля была молодой и людей на ней не было. Тогда-то и повалились эти тяжёлые валуны друг на друга, и появилась здесь пещера с высокими каменными стенами. С тех самых пор была она безымянной, но с этого дня стала называться Королевской пещерой. Год пролетит за годом, и всё, что случилось здесь, позабудется, но пещера вечно будет зваться Королевской. Мальчишки станут часто играть здесь в весёлые игры, в прятки и называть это место Королевской пещерой, не зная, что когда-то давным-давно ранним июньским утром здесь прятался король со своим оруженосцем.

А сейчас король Магнус стоит в пещере, и сердце у него сильно колотится. Тяжело ему прятаться, словно зверю лесному, но ты не один, Магнус, у тебя есть друг. Он стоит рядом с тобой во мраке, ты не видишь его, но слышишь, как он дышит, чувствуешь его сильную руку на своём плече.

– Кажется, мы с тобой провели их. Подождём немного и поскачем дальше. Через час поспеем в Высокий замок.

Не успел он сказать это, как из леса донеслось громкое ржание, а королевский конь заржал в ответ. Вот так может несмышлёная животина предать своего хозяина.

Ах, какая беда, вот в лесу послышались громкие голоса:

– Скорее, скорее сюда, в пещеру! Здесь только что ржал конь, сейчас мы вытащим отсюда короля!

Король Магнус бледнеет, лицо его белее полотна, о, как не хочется умирать ему в расцвете лет!

– Довольно с меня, рыцарь Нильс, не поеду дальше. Всё кончено, настал мой смертный час! Там, у входа в пещеру, караулит меня злосчастная моя судьба.

Рыцарь Нильс утешает короля:

– Твоя судьба, король Магнус, править королевством, а моя – спасти своего короля.

Но король Магнус печально качает головой:

– Ах, рыцарь Нильс, ты честно служил мне, только всё понапрасну, – видно, суждено мне умереть. Прощай же, мой самый верный друг на земле!

Рыцарь Нильс отвечает:

– Я с радостью спасу своего короля. Да будет со мной удача! Прощай, король Магнус, мы более не свидимся с тобой, вспоминай же меня иногда, когда будешь править королевством.

Пятеро лучников нетерпеливо поджидают короля у входа в пещеру. Радостно и жестоко горят их глаза. Герцог обещал набитый золотом кошелёк тому, кто вернёт короля в темницу.

– Ясное дело, король прячется в пещере. Сейчас его выманим оттуда!

Поглядите-ка, он сам выходит из этой норы и ведёт коня под уздцы, а конь его громко ржёт. До чего же красив король, копна его белых волос так и светится на солнце, красный бархатный камзол поистрепался, однако всякому видно, что это королевская одежда.

Радуйтесь, лучники, вот ваш узник, хватайте его. Что ж вы смутились и уставились в землю?

Нелегко поднять руку на короля, да и глядит он на них так смело и отважно. Но вот он протягивает вперёд руки:

– Вяжите меня, везите в замок Вильдгавель, – видно, родичу моему герцогу не терпится со мной повстречаться.

Чему быть, того не миновать. Стыд и срам всему королевству принёс злодейский замысел герцога, и он будет за это в ответе.

Шлите к нему гонца с вестью, что родич его схвачен, пусть палач наточит меч поострее! Ведь меч прождал понапрасну целых два часа, покуда король скрывался от палача. Поглядите, вот едет пленник обратно в герцогский замок, он сидит в седле со связанными руками прямо и спокойно… А вокруг в лесу до того красиво! Он слышит, как поют птицы, как жужжат шмели, слышит в последний раз. Он видит, как искрятся росинки на цветах и травах, как блестят и плещутся волны Вильдгавельсунда. Ах, видит он всю эту красоту в последний раз! Вот уже опускается со страшным скрипом замковый мост, открываются тяжёлые дубовые ворота, узник въезжает во двор замка Вильдгавель.

А где же прячется герцог, отчего не встречает он своего любезного родича? Герцог занемог и лежит в постели за тяжёлым пологом. Хоть и болен герцог, а обрадовался вести, что король пойман. Герцог тут же повелел палачу быть наготове, а советникам своим – собраться во дворе. Одно лишь печалит его, что сам он, сломленный недугом, лежит в постели в тот час, когда ему суждено начертать кровью своё имя в книге истории.

Ах, как нетерпеливо он ждал этого часа, хоть бы скорее он настал. Песок в песочных часах сыплется так медленно, и на дворе всё тихо. Ах, как тяжко герцогу ждать, но тот, кто творит зло, не ведает всю жизнь ни сна, ни покоя.

Наконец-то на дворе затрубили трубы, забили барабаны. Дождался герцог заветного часа. Тело его колотит озноб, но он должен встать и подойти к окну. В последний раз хочет он взглянуть на родича своего – короля Магнуса.

Он видит залитый солнцем двор, расфранчённых толстопузых советников, видит своих кнехтов с поднятыми копьями, они выстроились вокруг красного ковра, а на ковре стоит кто-то… ну конечно, это его родич король Магнус. Ах, эта светлая копна золотистых волос, как она сияет на солнце! На глазах у него чёрная повязка, а руки связаны!

«Как же он дрожит сейчас, мой любезный родич, король Магнус, как страшно ему потерять свою молодую жизнь!»

Нет, тот, кто стоит сейчас на красном ковре, не боится потерять свою молодую жизнь за друга.

Кукушка кукует на дубе во дворе, а глухой стук барабанов смолкает.

Мужайся, рыцарь Нильс, будь сильным и храбрым до конца.

Меч падает, и в тот же самый миг из леса доносится звук боевой трубы. Как страшно разносится он над лесом и озером, как страшно вторит ему эхо в горах! Слышишь стук копыт, ржание коней, слышишь бряцание копий и мечей? То скачут королевские конники, колышутся перья на шлемах, блестят доспехи на солнце. Берегись, коварный герцог, готовься к битве! Со страхом смотрит герцог на королевское войско, он хохочет, и хохот его страшен:

– Опоздали, люди добрые, опоздали, нет больше короля Магнуса. Поворачивайте коней да скачите домой. Теперь я король этого королевства.

Едва он успел вымолвить эти слова, как увидел такое, от чего у него кровь застыла в жилах.

«Святая сила, кто это едет впереди всех на белом как снег жеребце? Чьи это волосы светятся золотой шапочкой на солнце? У кого такие печальные глаза? Неужто он воротился с того света, неужто передо мною привидение?»

Нет, вероломный герцог, перед тобой родич твой, король Магнус, жив и невредим. Трепещи же, чёрная душа, моли небеса о прощении!

Жестокой была битва в то кровавое июньское утро, когда пал замок Вильдгавель, и герцога постигла кара. Стрелы летят так густо, что небо потемнело, к крепостным стенам приставляют осадные лестницы, разгорячённые кони плывут через пролив. Звонит осадный колокол, вот замок загорелся, дым закрыл солнце. Герцог умирает со стрелой в груди… Так окончил жизнь этот жестокий злодей!

Замок должен исчезнуть до захода солнца. Его разберут камень за камнем и сровняют с землёй. О, мрачный замок, пришёл наконец твой час! Исчезни с этого зелёного холма!

Но вот бой окончен, и всё затихло. Король Магнус стоит, роняя слёзы, на том месте, где рыцарь Нильс отдал свою молодую жизнь за жизнь короля. Вокруг столпились рыцари, одолевшие врага. Плача, король говорит им:

– Рыцарь Нильс из Дубовой Рощи. Запомните навсегда это имя! В его руках была судьба королевства! Ему мы обязаны всем!

Жил-был мальчик на лесном хуторе. Мальчика звали Нильсом, а хутор прозывался Дубовой Рощей. Случилось так, что мальчик тяжело заболел. Семнадцатого июня под вечер его оставили в доме одного. Ему стало совсем плохо, и, когда мать вернулась с выгона, где доила корову, он лежал в забытьи. Мать решила, что он умрёт и никогда больше не увидит восход солнца и цветущую землю. Всю ночь он метался в бреду. Но ранним утром восемнадцатого июня он открыл глаза, совсем здоровый. То-то счастья было в бедном домишке! Мать, отец, младшие братья и сёстры столпились у его постели в чистой горнице, радуясь, что он жив. Мать подняла штору и впустила в горницу утреннее солнце. Братишки и сестрёнки принялись потчевать Нильса свежей земляникой, они нарвали её в лесу и нанизали на соломинку, радуясь тому, что Нильс живой и может съесть первые земляничинки.

– Мы нашли их на пригорке подле Королевской пещеры, – рассказали они. – А теперь возьмём лодку и поплывём на Вильдгавельхольмен поглядеть, может, и там ягода поспела. Помнишь, Нильс, сколько её было на острове прошлым летом?

– Ничего Нильс не помнит, – сказала мать, – ведь он так сильно хворал.

Окно было распахнуто, и в горницу струились ароматы и звуки лета, стоял июнь, вокруг хутора цвели сирень и ракитник. И опять без устали куковала кукушка. Но теперь её плач доносился издалека, она куковала где-то по другую сторону озера, на острове Вильдгавельхольмен.

Сноски

1

Хульдра – персонаж шведских сказок, лесная ведьма, красивая и коварная, с полой спиной (Здесь и далее прим. пер.).

2

Эльфы – персонажи скандинавских сказок, маленькие существа с крылышками, живут в лесах.

3

Рекс – король (лат.).

4

Праща – метательный снаряд, наподобие большой рогатки.

Content

Астрид Линдгрен
Солнечная Полянка (сборник)

Солнечная Полянка

«Звенит ли моя липа, поёт ли мой соловушка…»

Стук-постук

Рыцарь Нильс из Дубовой Рощи

Сноски